Суэлк М. — Дело доблести. Канадцы в испанской гражданской войне 1936-1939 — 2016

Дело доблести.
Канадцы в испанской гражданской войне 1936-1939
Марк Суэлк

Перевод с английского Воротников В. В.

Содержание
Испанские группы и организации xi i
Введение ~ Запутанная паутина лоялистов 1
Пролог ~ Горько-сладкое прощание 9
Первая ~ Солидарность13
13 LINK \l "bookmark7" \o "Current Document" 14Вторая ~ Дело всего прогрессивного человечества 3515
Третья ~ Жестокие и необратимые решения 51
13 LINK \l "bookmark9" \o "Current Document" 14Четвертая ~ Кровь Испании 6715
Пятая ~ Первые павшие 89
Шестая13 LINK \l "bookmark11" \o "Current Document" 14 ~ За дело 10915
13 LINK \l "bookmark12" \o "Current Document" 14Седьмая ~ Преданность 13315
Восьмая ~ Дверь ангелов 151
Девятая ~ Рождение и крещение167
13 LINK \l "bookmark13" \o "Current Document" 14Десятая ~ Последствия 19315
13 LINK \l "bookmark14" \o "Current Document" 14Одиннадцатая ~ Замороженный ад 20515
13 LINK \l "bookmark15" \o "Current Document" 14Двенадцатая ~ Отступления 22115
Тринадцатая ~ Предательства 239
Четырнадцатая ~ Последняя ставка 249
Пятнадцатая ~ Флаги не вьются 265
Эпилог ~ Кампания столетия 283
Библиография13 LINK \l "bookmark19" \o "Current Document" 14 ~ 28515
Индекс13 LINK \l "bookmark20" \o "Current Document" 14 ~ 29115

Выражения признательности

Пока я собирал материал для этой книги, мне помогал штат работников библиотек и архивов Канады, Болдвиновского отделения Metropolitan Toronto Reference Library (MTRL), которым я благодарен, благодарен также канадской радиовещательной корпорации, радиоархиву в Торонто (особая благодарность Дебби Линдсли), специальному коллекционному департамента университета Британской Колумбии, Ванкуверской публичной библиотеке (VPL), университету Виктории и архивам Британской Колумбии и службы записей в Виктории.
В 1964 и 1965 исследователь канадской радиовещательной корпорации Мак Рейнолдс совершил поездки по Канаде для интервьюирования канадских добровольцев испанской гражданской войны. Эти интервью сохранились в радио архиве CBC. Маккиндли обратил мое внимание на них для этой книги. Мирон Момрик, тогда работник отдела рукописей библиотеки архивов Канады, поделился своими знаниями и представлениями о мотивации, этническом составе и судьбе волонтеров. Иоланта Сайс разрешила использовать личные записи Хейзен Сайс, а Дж. Вендел Маклеод дал разрешение на использование личной коллекции документов о докторе Нормане Бетюне.
Я должен также поблагодарить Совет Канады по финансированию за их программу Грант на короткий срок и отделение Службы культуры Британской Колумбии за грант.
Книги всегда требуют длинного пути от начала до завершения. Во время этого путешествия я получал от Фрэнсис Бекхаусис советы, неколебимую поддержку и искреннюю дружбу.
IX

Испанские группы и организации
Анархо-синдикалисты: союз анархистов формально известный как Confederaciуn Nacional del Trabajo (CNT).
Карлисты: крайне консервативная антилиберальная католическая группа. Имя взято от дона Карлоса, чьи претензии на трон в начале 19-го столетия создали движение. Философски тяготели к верованиям Томаса Торквемады, первого испанского великого инквизитора.
Confederaciуn Nacional del Trabajo (CNT): союз анархистов, вокруг которого сплотилось большинство городских испанских анархистов. [Профсоюз созданный анархистами – прим. перев.]
Фашисты: общее обозначение для всех сторонников Франко.
Federaciуn Anarquista Iberica (FAJ): воинственная федерация анархистских групп, действующих совместно и часто включающая членов CNT.
Лоялисты: те, кто остался лояльным правительству Народного фронта.
Монархисты: присоединившиеся к Франко.
Националисты: те, кто лоялен к фашистам.
Националы: те, кто лоялен в Народному фронту.
Partido Nacionalista Vasco (PNV): басская националистическая партия, профранкистская.
Partido Obrero de Unificacion Marxista (POUM): диссидентская коммунистическая партия, принимавшая троцкизм.
Народная армия: армия, сформированная для защиты республиканского правительства.
Народный Фронт: Демократически избранная коалиция, сформировавшая республиканское правительство.
Республиканцы: название сторонников Народного фронта.
Рекете: милиция Карлистов, воевавшая на стороне Франко.
Роялисты: сторонники Франко.
Испанская коммунистическая партия: испанское название Partido Comunista de Espanхl. Официально признана Коминтерном в Советском Союзе и поддерживалась Канадской коммунистической партией.
Uniуn General de Trabajadores (UGT): Социалистический профсоюз, поддерживавший Народный фронт. [Профсоюз, созданный Социалистической партией – прим. Перев.]
XI

ВВЕДЕНИЕ
Запутанные сети привязанностей
В Куинс парке в Торонто между величественным монументом Уильяму Лайону Маккензи, мятежнику, который инспирировал и руководил обреченным восстанием в Верхней Канаде в 1837 году, и узким проездом по которому машину могут проехать к законодательному органу Онтарио, лежит огромный ржаво-белый валун. Густой кустарник скрывает его от глаз случайных прохожих. Это было вскоре после полуночи в звездную ночь 1995 года, когда я первый раз посетил этот валун, который является монументом в память канадцев, которые боролись за испанскую республику в кровавой гражданской войне, которая бушевал с июля 1936 по первые месяцы 1939. Случайные тонкие лучи света, брошенные уличными лампами и мерцаниями звезд, заставляли вкрапления минералов в валуне блестеть и мягко мерцать.
Сидя скрестив ноги на траве около камня, я читал надпись на мемориальной доске, сделанную национальным советом по историческим местам и памятникам: «Несмотря на противодействие их правительства, более 1500 канадских добровольцев сражались вместе с республиканскими войсками. Они смело сражались за свои идеалы и понесли тяжелые потери в главных сражениях».
Камень был привезен в Канаду канадскими ветеранами испанской гражданской войны. Они нашли его в начале 1990-х на
1
поле боя около Гандесы в провинции Арагон. Здесь многие мужчины и женщины, которые добровольцами вступили в интернациональные бригады, погибли в тщетной попытке защитить демократию против фашизма во время войны, которая оказалась генеральной репетицией Второй Мировой войны.
Никто не знает точного числа канадцев, которые уехали в Испанию между 1936 и 1939 годами. Наиболее точные вычисления дает цифру около 16 сотен, несколько больше чем написано на мемориале. Почти половина добровольцев никогда не вернулась, так и оставшись в мелких могилах торопливо вырытых в испанской земле.
В течение нескольких дней я проводил много часов в архивах радио CBC, слушая голоса нескольких ветеранов, переживших войну. Я слушал их невероятные военные истории и думал, что может быть, я теперь понимаю, по каким причинам они отправились на войну другого народа. Их голоса эхом отзывались в моих мыслях.
Мир шестьдесят лет назад сильно отличался от последних лет двадцатого века. Так же как и люди. В 1930-х Канада, как и большинство стран развитого мира, испытывала муки Великой депрессии. Каждый восьмой канадец получал федеральную помощь. Неисчислимое количество бездомных переходило с места на место в поисках любой работы. Провинции района прерий подверглись жесточайшей засухе, их плодородные поля превратились в район пыльных бурь.
Жизнь во времена отчаяния подвигла многих канадцев на поиски новых дорог, которые приведут к лучшему будущему. Кроме исхоженных дорог консерватизма и либерализма, которые оказались неспособны вывести из хаоса депрессии, появилось два новых драматически различных пути. В Канаде, как одной из наиболее индустриальных наций, многие решили попробовать один или другой.
Одним из путей был фашизм, другим коммунизм. Поэт антифашист, новеллист и учитель, Александр Майтланд Стефен идентифицировал одиннадцать фашистских организаций, действовавших в Канаде в середине 30-х. Некоторые, как Канадский союз фашистов, были откровенны в рекламировании своих верований. Другие, как Чалифокский рабочий клуб, созданный в Монреале, старались замаскировать свои связи с мировым фашистским движением. Но члены Чалифокса показали свои истинные
2
цвета, когда они поддержали кандидата на пост олдермена, чьей платформой было вешать «социалистов и евреев на каждом столбе в городе».
В отличие от Германии, Италии и других стран, где правые диктаторы приходили к власти, большинство канадцев оказались невосприимчивы к призывам сирен фашизма. Значительно большее число канадцев дрейфовало влево к мерцающей надежде, предлагаемой социализмом и коммунизмом. Большинство социалистов нашло прибежище в Кооперативной общественной федерации (CCF), а коммунисты в Коммунистической партии Канады, которая имела прямую связь с международным Коминтерном, находившимся в Советском союзе.
На пике в конце 1930-х, компартия имела только двадцать тысяч членов с партбилетами. Такое малое число официальных членов едва ли удивительно, учитывая, что большую часть своей ранней истории партия действовала вопреки законам пытавшимся подавить левые элементы. В то время как фашистам фактически была предоставлена свобода действий, коммунисты столкнулись с законом о закрытии помещений или разделом 98 криминального кодекса Канады, который устанавливал наказание за вовлечение в «незаконные ассоциации». Интересно, что различные фашистские организации оказались, в основном, не затронуты этим законом, а несколько лидеров компартии были арестованы и посажены в тюрьмы, а сама партия вынуждены была действовать в подполье.
Вследствие таких правительственных репрессий многие канадцы предпочитали держать в тайне любые коммунистические симпатии. Несколько раз в год, особенно на демонстрациях первого мая в главных городах, было очевидно, что тысячи канадцев верят, что коммунизм дает лучшую надежду многострадальным нациям. Каждый Первомай улицы в центре были переполнены тысячами людей марширующими под международными коммунистическими красными флагами.
Сегодня, зная, что в то время как эти канадцы маршировали под коммунистическими знаменами, Иосиф Сталин казнил и отправил в заключение миллионы советских граждан, трудно не считать их наивными, плохо информированными или обманутыми. Но наше нынешнее историческое знание может обмануть наше понимание прошлого. Понять, почему люди действовали так, а не иначе, можно лучше всего принимая их точку зрения, чтобы лучше понять их мотивацию, веру и желания.
3
Многие канадцы, которые уехали в Испанию, называли себя коммунистами и может показаться странным, что они решили воевать за демократию. Но в 1930-х еще не было ясно, что коммунизм будет антидемократической силой. Диктатура пролетариата Маркса воспринималась многими как максимально демократический идеал и в Испании эта цель должна была реализоваться.
Так же, правда и то, что большинство канадцев отправившихся в Испанию были больше антифашистами, чем кем-либо еще. Они искренне верили, что Испания была первым полем битвы в неизбежной мировой войне между мировым фашистским движением и остальными политическими силами. В этом убеждении они правильно предвидели приближающиеся мировые события. Если бы демократические правительства действовали с такой же проницательностью, возможно Вторая мировая война была бы предотвращена и миллионы жизней спасены.
Канадцы, отправившиеся в Испанию, не знали, конечно, что мировая война неизбежно последует, если республика падет. Фактически, принимая во внимание сложность испанской политики, их понимание сил, действующих в Испании, часто было весьма запутанным. Даже когда они добирались до Испании, попытка разобраться в различных политических партиях и движениях была нелегкой задачей, которую предприняли немногие.
В общем, они знали, что в 1931 г. король Альфонсо XIII отправился в изгнание, монархия закончилась. Республика (вторая) была провозглашена. Затем последовала волна реформ, нацеленная на уменьшение власти крупных собственников земли, военных и римско-католической церкви. Эти реформы перераспределили национальное богатство и значительно улучшили жизнь среднего испанца за счет этого триумвирата, который традиционно владел львиной долей богатства Испании.
Члены этих трех групп были, конечно, недовольны республикой. Они готовились и волновались, искали любой удобный случай разрушить демократический процесс.
Однако республика двигалась влево, так как левые партии и движения получали все большую часть политической власти через сотрудничество, а не соперничество. На всеобщих выборах в феврале 1936 г. Левые партии пришли как организованный Народный фронт и завоевали значительное большинство в 267 депутатов против 132 у правых партий. Центристские партии были практически стерты с политической карты.
4
Коалиции, в лучшем случае, всегда неустойчивы. Созданное из четырех партий, от умеренных социалистов до коммунистов, правительство Народного фронта часто имело несогласия внутри себя не меньшие, чем с правыми оппозиционными партиями.
Реформы, однако, прогрессировали, быстро продвигая Испанию от почти феодального государства к современной нации. Уровень грамотности поднимался, сельскохозяйственные коллективы перераспределяли землю крестьянам, союзы были созданы во всех отраслях индустрии и, казалось, правительство полно решимости сделать Испанию лучшим местом для обычных людей.
В июле 1936 г., однако, Народный фронт и испанская демократия попали под угрозу, когда испанская армия попыталась совершить государственный переворот. Военная хунта организовала переворот и собиралась захватить контроль над всей Испанией за несколько дней, но просчиталась. Испанская гражданская война началась.
Существовало две очевидных противных стороны фашисты против Народного фронта, но это было несколько размазано тенденцией обеих сторон присваивать себе разные названия. Фашисты называли себя националистами, роялистами или монархистами. Сторонники Народного фронта назывались красными, республиканцами или лоялистами. Обе стороны считали себя представителями законного правительства.
Внутри Народного фронта находились сторонники политических идеологий и движений не знакомых большинству североамериканцев. Наиболее трудными для понимания канадских добровольцев были испанские анархисты, которые были вдохновлены русским аристократом Михаилом Бакуниным. Бакунин однажды написал: «Я хочу, чтобы массы человечества были действительно освобождены от всех властей и от всех героев настоящих и будущих». Как большинство анархистов, испанские были противниками частной собственности и сторонниками коллективной, которая управлялась бы скорее свободными союзами методом консенсуса, чем любой формой государственной иерархии. По приблизительным подсчетам в 1936 1,5 миллиона испанцев были анархистами или сочувствующими. Столица Каталонии Барселона была цитаделью анархистов.
Подгруппами и иногда ответвлениями анархистов были анархо-синдикалисты. Syndicaliste это французское название профсоюзов. Анархо-синдикалистское движение было профсоюзным крылом анархистского движения, но оно так же включало многих среднего и ниже среднего класса городских рабочих и торговцев. Следовательно, большинство городских анархистов были анархо-синдикалистами. Сельские и городские анархисты разделяли одни и те же базовые цели создания
5
бесклассового общества свободного от любого догматического кредо или иерархической властной структуры. Их оппозиция организованной власти ставила анархистов далеко от коммунистов, так же как и от фашистов.
Сильно критиковалась коммунистами советского типа и, в общем, симпатизировавшая, хотя иногда и враждебная анархистам Partido Obrero de Unificaciуn Marxista (POUM). Эта небольшая политическая партия смешивала философию русского коммуниста Льва Троцкого с элементами анархизма. ПОУМ чрезвычайно защищала призыв Троцкого к перманентной революции на международном фронте в порядке достижения мирового бесклассового государства. Троцкий и его политические идеи были анафемой в середине 30-х годов для советской коммунистической партии, Коминтерна и большинства крупнейших коммунистических партий (включая коммунистическую партию Канады). Вскоре Народный фронт объявит ПОУМ врагом республики и начнет ее подавлять.
По мере продолжения войны испанская коммунистическая партия становилась все более близкой и все более подконтрольной Советскому союзу. Так как большая часть оружия, жизненно необходимого республике, поступала из Советского Союза, вскоре испанская коммунистическая партия в Народном фронте вышла на передний план в политическом и военном отношении. Партия вскоре перешла к подавлению анархистов, ПОУМ и других групп посредством чисток, напоминающих те, что происходили в Советском союзе. Большинство бойцов интернациональных бригад вступило в испанскую коммунистическую партию, и бригады вообще были руководимы коммунистической партией.
Большинство канадских добровольцев больше концентрировались на ведении войны, чем на различиях политических групп, действовавших на республиканской стороне. Как и большинство других, они часто были озадачены и встревожены усиливавшейся в Народном фронте тенденцией, по мере продолжения войны, участвовать во внутренней конкуренции и конфликтах, вместо объединения и сосредоточения на борьбе с франкистским фашизмом.
Но Народный фронт был браком по расчету и единство, которое так хорошо действовало в начале войны, было в значительной мере иллюзорным. По мере ухудшения ситуации внутри страны и на поле боя, союз трещал и, наконец, развалился.
6
То, что республика была обречена с самого начала из-за отказа западных демократий, в частности Британии, Франции и Соединенных штатов, поддержать ее борьбу против Франко, теперь уже стало вопросом истории. Фашистские же нации поддерживали Франко, и он получил все необходимое, чтобы, в конце концов, уничтожить республику. Фашистам потребовалось три года, чтобы подавить приверженность большинства испанцев к неоперившейся демократии и их решимость ее защищать.
То же самое можно сказать о бойцах интернациональных бригад. Сорок две тысячи солдат понесли тяжелые потери. Как и у канадцев, обычным для интернационального контингента к концу войны была потеря половины своих членов. Один этот факт опровергает последующие утверждения, что добровольцы были не более чем наемники. Интернационалисты сражались и очень часто погибали за дело, которое они твердо верили, стоит защищать. В этой книге я предпринял попытку рассказать о канадских волонтерах так, что бы современный читатель понял, почему столь многие отправились сражаться на чужой земле, несмотря на противодействие их собственного правительства. Я думаю так же погрузить читателя в самую сердцевину их опыта, используя их записи и звукозаписи, чтобы воссоздать войну которую они пережили.
Эта книга не относится к художественной литературе. Это требует определенного стилистического соглашения, которое позволит сосредоточиться на ограниченной точке зрения непосредственного участника событий. В этом смысле форма напоминает технику художественной литературы. Фундаментальной задачей исторической литературы является направление читателя, через ограниченную точку зрения и тщательное исследование, прямо в исторически связанные события. Это происходит не только в описательных терминах, но и, что более важно, помещая читателя в умах участников, которые пережили эти события. Читатель тогда отчетливо понимает побуждения, верования и эмоции, которые в психологическом отношении и интеллектуально влияли на исторических участников, чтобы они сделать то, что сделали.
Необходимо отметить, что литература non-fiction в прямом смысле не вымышленная. Детали, окружающие персонажей, действия, которые они предприняли и мысли, которые они имели, взяты как можно более точно из исторических источников. Если небо описывается как голубое в день конкретного боя, значит
7
исторические источники говорят, что это было так.
Ограничением не художественной литературы является то, что автор не может вставить свои мысли в книгу. Там не должно быть место всемогущей иронии, критицизму и другим комментариям, которые так часто встречаются в современных работах о прошлых событиях.
Иногда может показаться, что участники событий удивительно наивны или доктринеры в своих эмоциях и верования и для писателя заманчиво указать на это. Но делать так, значит отрицать влияние времени и законность личного отношения тех, кто в событиях участвовал.
Решение использовать принципы документальной литературы для рассказа истории канадцев в испанской гражданской войне, было сделано осенней ночью в Торонто, когда я сидел перед монументом ветеранам в Куинс парке. Мне казалось, что ветеранам войны в Испании было, больше чем другим ветеранам, отказано рассказать о том, что они испытали. Эта книга попытка дать их истории голос.
8
ПРОЛОГ

Горьковато-сладкое прощание.

Канадцы шли по цветам. Казалось каждый мужчина, женщина и ребенок в толпе, через которую маршировали канадские добровольцы из XV-й интернациональной бригады, имели неистощимый запас цветов, которые они бросали. Как мягкий снег из сверкающих красных, белых, розовых и желтых цветов опускались они на плечи и береты, спадая вниз по их изношенной униформе и падая на глубокий ковер под их поношенные и рваные ботинки.
Вдоль обсаженной сикоморами ел Диагонал широкой улицы проходящей в сердце Барселоны они маршировали по восемь человек вряд. Перед и позади небольшой группы канадцев, около двухсот человек, шагали добровольцы из всех национальных батальонов, из которых состояли интернациональные бригады. Всего маршировали две тысячи бойцов. Они были всего лишь частью сорока двух тысяч интернационалистов, которые с начала испанской гражданской войны 17 июля 1936 г., сражались за испанскую демократию. 29 октября 1938 г., однако, для прощального парада смогли собраться только две тысячи.
Для некоторых канадцев это был первый раз, когда они могли маршировать как часть легендарного батальона Маккензи-Папино,
9
чаще называвшегося Мак-Папс. Хотя многие канадцы дома думали о Мак-Папс, как их части, в него всегда входили канадцы, американцы, несколько кубинцев, по нескольку представителей других национальностей и много испанцев. Со своей стороны примерно тысяча шестьсот канадцев служили в американском, британском, немецком, украинском, чешском, французском и других интернациональных батальонах и регулярных испанских батальонах. Сегодня, однако, в первый и последний раз канадцы маршировали как одно целое.
Интернационалисты маршировали к массивной трибуне выстроенной на Пласа де ла Глори. Испанский почетный караул стоял по стойке смирно на каждой стороне ел Диагонал. Над головами, как стая шумных воронов, кружили маленькие истребители русского производства, гарантируя, что парад не смогут побеспокоить фашистские бомбардировщики.
Позади линии солдат народ Барселоны напирал тысячами. Они толпились на балконах домов, на крышах, дюжинами усеивали каждое дерево.
Как и многие солдаты, канадский доброволец Уильям Бичинг был переполнен эмоциями. Это было пение, которое ударило его и тронуло его сердце. «Интернационал» гимн народных фронтов всего мира радостно звучал из каждого рта.
Фино-канадец Карл Сиванен никогда не видел столько людей. Их пение и крики «Вива!» звучали громче, чем артиллерийский огонь, который он выносил в течение месяцев жестоких сражений. Но это не были враждебные крики. Это, как он думал, были звуки человеческой любви. И это любовь направила всех этих людей, которые прибыли из отдаленных стран воевать в этой ужасной войне.
Толпа не была намерена держаться в стороне от своих храбрых иностранных соотечественников. Люди двинулись вперед, и солдаты расступились, не желая использовать силу для поддержания чего-то такого не испанского как дисциплинированные ряды. Сиванен, Бичинг, все интернационалисты, были окружены толпой, и она потащила их вперед. Потрясающе красивые женщины с карими горящими глазами целовали его щеки, обнимали и только с большой неохотой передавали вперед в руки других равно красивых женщин. Люди собрали солдат и маршировали рука к руке
10
с ними по направлению к трибуне. Когда интернационалисты достигли трибуны, они были уже совершенно перемешаны с барселонцами.
Земляк Сиванена, фино-канадец Джон Кейтаанрант видел слезы в глазах женщин. Он слушал, как они снова поют Интернационал ломающимися от волнения голосами. «Это их боевая песня», подумал он. На мгновение он позволил себе наивную, пылкую надежду, что решимость и вызов, звучащие в этой песне, могут трансформироваться в праведную силу, которая сможет остановить фашистские армии Франко и спасти Республику даже сейчас. Кейтаанрант запел песню, как и другие канадцы
На трибуне премьер республики доктор Хуан Негрин и члены его кабинета призывали народ к тишине. Постепенно тишина установилась, нарушаемая только летающими сверху самолетами. Др. Негрин заговорил. Он говорил мягко с осторожной формальностью. Он рассказал, почему правительство вывело интернационалистов из боев, когда потребности республики так велики. Он объяснил решение послать их домой, даже если они не просили этого. Он сообщил о надежде правительства, что это приведет Франко к выводу многотысячных немецких и итальянских войск, воюющих на фашистской стороне.
Если немцы и итальянцы уйдут, сказал он, война опять будет чисто испанским делом. Испанцы могут еще испытать триумф, республика может быть спасена и демократия сохранена.
Интернационалисты старались скрыть свой скептицизм. Слушая его слова, Сиванен и Бичинг чувствовали горькую соль неудачи. Др. Негрин говорил со смелостью и решимостью, но он предлагал только причудливые слова. Правда была более простой и суровой. La causa, дело, сражаясь за которое столь многие товарищи погибли, было проиграно. В лучшем случае республика сможет продержаться еще несколько месяцев. Затем по El Diagonal протопают сапоги фашистских войск генерала Франсиско Франко, Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Они будут глумиться над тем, что на их вызов мировым демократиям те ответили принесением Испании в жертву политике умиротворения.
Когда лидер испанской коммунистической партии и духовный свет республиканской Испании Долорес Ибарури «Пассионария»
11
подошла к микрофону Сиванен почувствовал слезы на своих щеках и постарался отбросить эти горькие мысли. Он больше не плакал один. Казалось, плакали все. Твердых мужчин больше не было. Ее слова к женщинам Испании сжали его сердце и вызвали образы тех более чем восьмисот товарищей-канадцев, которые пали за годы сражений.
Матери! Женщины!.. Когда пройдут годы и залечатся мало-помалу раны войны, когда настоящее свободы, мира и благополучия развеет воспоминание о скорбных и кровавых днях прошлого, когда чувство вражды начнет смягчаться и все испанцы в равной степени почувствуют гордость за свою свободную родину, поведайте, расскажите вашим детям о людях. Расскажите им, как, преодолевая моря и горы, границы, ощетинившиеся штыками, преследуемые бешеными псами, жаждавшими вонзить в них свои клыки, эти люди пришли на нашу родину, подобно рыцарям крестоносцам свободы, бороться и умирать за свободу. Они оставили все свою любовь, свою страну, свое будущее отцов, матерей, жен, братьев, сестер и детей и они пришли и сказали нам: «Мы здесь, ваше дело, это наше дело, дело всего прогрессивного человечества». Сегодня интербригадовцы уходят от нас. Но многие тысячи их остаются. Саваном им будет земля Испании, волнующая память о них в сердцах всех испанцев.
Бойцам интернациональных бригад она сказала, «Вы можете гордиться собой: вы история, вы легенда, вы героический пример солидарности и всеобъемлющего духа демократии. Вы восстали против низости и приспособленчества тех, кто дает толкование демократическим принципам, вперивши взгляд в свои сейфы, сундуки или биржевые акции, стремясь уберечь их от опасности. Мы не забудем вас! И когда зазеленеет оливковая ветвь мира, сплетенная с победными лаврами, возвращайтесь к нам! Те из вас, кто лишился родины, обретут ее у нас, те, у кого нет друзей, найдут их. И всех, всех вас встретят тут любовь и благодарность испанского народа, который всегда будет с восторгом повторять: Да здравствуют герои интернациональных бригад!»
А вокруг интербригадовцев народ Барселоны снова запел Интернационал, песню, которую в 1938 пели миллионы по всему миру. В Канаде десятки тысяч знали эти слова. Они пели их в залах союзов, в ночлежках, в церковных подвалах и на политических митингах. Они пели их и верили. Они верили будущему, которое обещала песня человечеству. Они верили, что люди могут стать свободными все люди везде. Стоя в угасающем свете испанской осени, Бичинг все еще верил. Так же как верил он в осенний день в 1936 г., когда он принял судьбоносное решение отправиться в Испанию и бороться за республику.
12
Первая ~ Солидарность
Фашистский мятеж в Испании против фракционной пятилетней демократии начался 16 июля 1936 в испанской колонии Марокко. На следующий день восстание распространилось через Гибралтарский пролив на саму Испанию. В этот день Билл Бичинг впервые прочитал о мятеже. В регинской газете Лидер-Пост сообщалось, что в Испании несколько генералов предприняли попытку военного переворота. Перестрелки произошли в андалузском порту Севилья и Марокко объявлено на военном положении.
С тех пор как Народный фронт победил на всеобщих выборах 16 февраля 1936 г., Бичинг тщательно следил за испанскими новостями. Правительственные программы широкой аграрной реформы, крестьянского освобождения, национализации банков и введение всеобщего образования, все вдохновляло Бичинга верить, что такие внушающие надежду инициативы могут прийти и в Канаду.
Если в стране сотни лет страдавшей от подавления может установиться и функционировать процветающая, прогрессивна и демократическая республика, тогда все возможно. А не могла бы Канада провести изменения такие же радикальные и до сей поры немыслимые? Бичинг считал, что нужда в переменах очень острая и срочная, как и в Испании. Вот уже несколько лет длится великая депрессия. Все, что канадское федеральное и провинциальные правительства могут предложить,
13
были бессильная писанина, в то время как богатые капиталисты преуспевали, а надежда нации и ее молодежь обескровливалась в бедствиях лагерей помощи и массовой безработице.
Да, Испания была надеждой. И теперь эта надежда была поставлена под угрозу фашистскими бандитами. Он хотел действовать; как-то помочь предотвратить трагедию, которая могла случиться, если республика будет уничтожена.
Но что он мог сделать? Бичинг был ремонтником в Western Butchers Supply Company, которая сама была агентом International Business Machines. Он ремонтировал и обслуживал весы в Регине и окрестных фермерских городках. Кроме того он был секретарем Саскачеванского первого рабочего союза и членом Коммунистической партии Канады с партийным билетом. Как он мог видеть ни его работа, ни профсоюзная или политическая деятельность не предлагали много удобных случаев для помощи испанской демократии.
* * *
18 июля 1936г. была суббота. В Торонто влажность была такой, что пот сочился из любой поры. Джозеф Барух Салсберг был в здании коммунистической партии на Аделаида стрит, к западу от залива. В качестве партийного организатора среди профсоюзов Онтарио Салсберг готовил речь, которую он должен был произнести перед рабочим митингом в Гамильтоне. Жара делала подготовку речи медленным и утомительным процессом. Он был готов бросить ее и дождаться прохладного вечера, когда радио объявило, что испанское правительство оказалось на грани свержения из-за военного мятежа. Весь остальной день, куда бы он ни пошел Салсберг держался поближе к радио, лихорадочно следя за событиями.
Каждое следующее сообщение было хуже предыдущего. Военный гарнизон Мадрида восстал. Армейские части вступили в столкновения с наспех организованной гражданской милицией. Сообщения из Барселоны были более запутанными. Некоторые сообщали, что там идут бои, другие, что улицы спокойны и преобладает мир. Почти все Марокко было в руках мятежных генералов. Но кто были эти генералы? Кто поддерживал их? Поддержит ли их большинство армии? Или произойдет раскол, когда часть армии поддержит генералов, а другие правительство? Все новости были
14
противоречивыми и сомнительными. Сидя рядом с радио в Торонто было невозможно составить ясную картину событий.
Одна вещь, однако, была кристально ясна. «Это», сказал он работнику партийного офиса, «решительный поворотный пункт в Европе, а, следовательно, в мире. Установление фашистского режима в Испании усилит фашистские силы в сердце Европы и поставит под угрозу то, что еще осталось от демократии в Европе. Не сделайте в этом ошибку».*
Салсберг думал, что он утверждает очевидные вещи. В августе 1934 г. Адольф Гитлер стал диктатором Германии. С тех пор нацисты занялись созданием того, что было, вероятно, наиболее мощной военной машиной в мире. Диктатор Бенито Муссолини правил Италией почти одиннадцать лет. В 1935 году Муссолини бросил свою огромную армию на Абиссинию, а Лига наций не сделала ничего, чтобы обуздать вторжение. Если Испания падет, европейский континент будет реконфигурирован в фашистский треугольник. Испания и Италия будут противоположными точками в основании треугольника, а Германия станет вершиной треугольника. Европа встретится с фашистским триумвиратом.
Было уже слишком поздно останавливать подъем германского или итальянского фашизма. Только победа демократии в Испании сможет предотвратить фашистское доминирование в Европе. Неудача в Испании, был уверен Салсберг, гарантирует сползание Европы в войну, которую европейские демократии так отчаянно старались предотвратить, проводя политику умиротворения. Эту войну демократии могут проиграть, открыв путь фашистским триумфам по всему миру.
Сон Салсберга в эту ночь был очень тревожным. Утренние новости из Испании были плохими. Улицы Барселоны были усыпаны мертвыми, убитыми в продолжительных уличных боях. Мятежные солдаты, называвшие себя националистами, старались победить анархистские, синдикалистские, социалистические и коммунистические милиции, поспешившие на защиту республики. Милиции были вооружены мешаниной из разного оружия, начиная от дробовиков и дубин и кончая пулеметами и артиллерийскими орудиями, захваченными на военных складах. Здание Телефоники, где находился главный центр коммуникаций провинции Каталония, было фокусом, вокруг которого велась борьба.
________
* Все цитаты взяты из письменных или магнитофонных записей, сделанных цитированными персонами. Источники указаны в библиографии.
15
В Мадриде мужчины, женщины и даже дети наскоро блокировали главные проезды баррикадами из дорожных булыжников, перевернутых машин, мебели, дверей сорванных с петель. Укрываясь за этими ненадежными укрытиями, люди встречали наступающие вооруженные пулеметами войска градом камней, бутылок и булыжников из мостовых. Замечательно, что победил народ. Мятежные солдаты отступили и в некоторых местах сдавались милиционерам и солдатам, оставшимся верными республике.
Двигаясь в машине из Торонто вдоль берега озера Онтарио по направлению к Гамильтону, Салсберг слушал репортажи по радио. Это опять был непереносимо жаркий день. В Испании обычные люди рабочие, крестьяне, студенты сражались и погибали. Эти люди были похожи на тех, к которым он собирался обратиться.
Он должен был говорить в индустриальном центре провинции в городе сталелитейных и чугунолитейных заводов. В городе, который лежал под почти постоянными облаками черного дыма. Рабочая сила Гамильтона состояла из рабочих-эмигрантов из Соединенного королевства, Италии и Польши, увеличившейся с начала 1920-х годов за счет беженцев из центральной Европы и балтийских стран. Многие из этих людей испытали

В 1936 г. попытка фашистов захватить Мадрид была отражена тысячами горожан, которые организовались в милиции и заняли баррикады во всем городе.
16
угнетение в своих собственных странах. Здесь, в Канаде, посреди непрекращающейся депрессии, они вновь страдали.
Когда Салсберг въехал в пригород Гамильтона, он увидел параллели между тем, что рабочие должны сделать здесь и тем, что делалось в Испании. Сегодня, решил он, местные дела подождут. Вместо этого Салсберг будет говорить об Испании. Он будет говорить о том, что канадцы должны показать солидарность с испанским народом в их борьбе против фашизма. Сальберг будет призывать на митинге поддержать общее дело антифашизма.
Он так и сделал. Салсберг стоял на подиуме в Маркет сквеа, за его спиной находилось здание городского муниципалитета Гамильтона. Он смотрел на тысячи собравшихся на митинг мужчин, женщин и детей. Стоя на солнцепеке, Салсберг призывал создать организацию для поддержки испанского народа. Он предлагал отбросить мелкие политические разногласия и сосредоточить усилия на посылке помощи правительству Народного фронта Испании. Когда он закончил, люди аплодировали. Так случилось, что Салсберг был, вероятно, первым в Канаде, кто публично говорил об испанской гражданской войне. Хотя эта мысль была ему приятна, Салсберг был встревожен тем, что не имел никаких идей, как превратить слова в действия.
* * *
Джеймс Уолш мало заботился о словах. Без надежно рассчитанного курса действий все высокие речи и идеи не значат ничего. Как раз это отсутствие целеустремленных акций привело Уолша в Оушен Фолс в Британской Колумбии. Джеймс «Ред» Уолш тридцати трех лет был рабочим организатором всю свою рабочую жизнь. Он был ветераном Рабочего союза лагерей помощи и движения. На пути в Оттаву. И союз, и движение были весьма активны в борьбе за права рабочих, но в середине 1936 г. было очень мало надежды, что действия простых канадцев могут привести к какому либо улучшению условий их жизни. Капиталисты, правительство и полиция так эффективно усилили давление на крышку репрессий, что никто ничего не мог поделать. Поэтому Уолш отправился в Оушен Фолс, скорее зарабатывать, чем организовывать. И 18 июля 1936 г. Уолш был глубоко обеспокоен новостями, приходящими из Испании, но сомневался, что хоть кто-нибудь
17
в Канаде смог бы помочь испанским братьям сопротивляться фашистам.
Он работал на Пасифик Миллс варф загружал и разгружал грузовые суда и его жизнь была значительно лучше, чем в лагере помощи. Уолш зарабатывал 50 центов в день, вместо 20 центов пособия в лагере. Имея заработок в пятьдесят центов в день, рабочий мог купить все, что ему нужно. Рабочая рубашка стоила пятьдесят центов, рабочие брюки семьдесят пять, питание в модном ресторане двадцать центов. Правда, в Оушен Фолс не было модных ресторанов.
Уолш с трудом мог поверить в Оушен Фолс. Это была квинтэссенция города компании. Даже на электрических лампочках был логотип компании. Рабочие получали свою одежду, пищу и другое необходимое в магазинах компании. Большинство жило в домах компании. Здесь не было профсоюза и очень небольшой шанс его организовать.
Но Уолш здесь был не для организации. Он приехал работать, и был до сих пор поражен, что Пасифик Милс действительно наняла его. Очевидно, они почему-то не проверили его прошлое. Без сомнения это было результатом того, как он получил работу в Оушен Фолс. В действительности это его друг получил предложение этой работы, но посчитал, что место слишком изолированное, и нет возможности взять с собой жену и детей. Поэтому он предложил Уолшу занять его место. В это время Уолш жил в ванкуверской ночлежке. Он жил на 3,05 доллара пособия в неделю и на ту сдачу, которую он мог выпросить у прохожих на улицах Хастингса и Кордовы. [Здесь нам придется поверить автору на слово, потому, что хорошая зарплата в 50 центов в день как раз и даст 3 доллара в неделю, которых настолько мало, что он вынужден просить милостыню. Можно было бы подумать, что 50 центов хорошо, потому, что в магазинах компании все дешево, но он пишет об обеде в ресторане, которых у компании там не было. - прим. перев.] Уолш был в черном списке с марша на Оттаву летом 1935 г. Штамп на его документах запрещал ему вход в лагеря помощи. Единственной причиной запрета кому-либо доступа в лагеря помощи была его известность как рабочего организатора или коммуниста или того и другого. Когда он вышел из лодки в Оушен Фолз, Уолш опасался, что диспетчер компании захочет взглянуть на его бумаги. Наличие штампа могло бы привести к его немедленной отправке на следующей лодке обратно.
Хотя Уолш получил прозвище Ред за цвет своих волос, многие считали, что это из-за его политических взглядов. Им можно простить ошибочное впечатление. Среди его вещей был спрятан партийный билет коммунистической партии, и он всегда вовремя платил пять центов партийных взносов в месяц. Он был также организатором
18
союза рабочих лагерей помощи, пока мог там находиться. Уолш мог бы организовать союз и в Оушен Фолз. Но там не было условий для организации. Зарплата была слишком хороша, хороши и условия, а даже произнесение слова «союз» вело к немедленному увольнению. Как и все городки компаний, Оушен Фолз имел целый выводок шпионов, которые помогали компании отследить появление представителей профсоюзов. Уолш был доволен работой и собирался, в конце концов, вернуться обратно в Ванкувер с деньгами, достаточными, что бы прожить некоторое время без пособия. Трудно было удержаться и не начать говорить о союзе, во время перерыва, или обеда или в пивной за стаканом пива.
Уолш был профсоюзным организатором с восемнадцати лет, начав как сталелитейщик. Он передвигался взад и вперед по восточному морскому побережью строил высотные дома и мосты через реки. Выросший в Бронксе, Уолш имел акцент, как если бы он жевал гравий во время разговора.
Со времени приезда в Канаду в марте 1934 г., Уолш работал как организатор Рабочего союза лагерей помощи. Союз не платил зарплаты и очень незначительно компенсировал затраты, но он мог предложить, может быть, единственную надежду одинокому человеку, старающемуся выжить в пораженной депрессией Канаде. Лагеря были немногим лучше, чем тюрьмы где, в обмен на пособие в двадцать центов в день и жесткую постель в лачуге, интернированные должны были строить дороги при помощи кирок, лопат и тачек. Хотя федеральному правительству нравилось говорить, что вход в лагеря был добровольным, отказ от добровольной отправки в лагерь приводил к отказу от пособия по безработице. Выбор был между лагерями и жизнью бродяги. После нескольких месяцев переездов в поездах и выпрашивания работы или еды, лагеря начинали выглядеть лучше. Таким образом, альтернатива между лагерем и бродяжничеством приводила к чередованию от одного типа существования к другому, поскольку реальность одного бледнела перед мрачной перспективой другого.
В конце концов, и лагеря и бродяжничество, все надоело. Уолш и другие напряженно работали в лагерях, пытаясь организовать союз. Но он начинал сомневаться есть ли в этом какой-либо прок. Страна умирала. Юное поколение гнило в лагерях. Все, что премьер-министр Ричард Бедфорд «чертов» Беннет смог придумать, как выход из депрессии
19
были лагеря. Здесь не было денег для программы публичных работ, какие были начаты в США в 1933 г. под знаменем Нового курса.
К марту 1935 г. было более двухсот лагерей, скрытых во внутренней части провинции Британская Колумбия. Лагеря управлялись Департаментом национальной обороны. Они содержали около двух тысяч человек, которые становились все более сердитыми и беспокойными. Для решения какой тип действий предпринять союз собрал конференцию в Камлупс. Делегаты ускользнули из лагерей, чтобы присутствовать там. Все согласились, что условия становятся хуже и пора что-то сделать или они проведут остаток своей жизни в застое лагерей. Они решили призвать к забастовке в апреле. Боевым кличем должны стать работа и зарплата. Если они пойдут вместе, Беннет должен услышать.
После митинга, Уолш отправился в Принстон. Там были лагеря в районе Каскадных гор и люди там должны были строить дорогу Хоуп-Принстон. Уолш нанял маленькую лачугу в городе. Избегая ареста, что случилось с предыдущим организатором, Уолш скрывался в лачуге. Ночью организаторы из лагеря пробрались в город для встречи. Некотором пришлось проехать 115 километров в кузове грузовика, чтобы присутствовать.
За пять дней до забастовки Уолш покинул свою лачугу и направился
(VPL 8834)

Во всей Канаде молодое поколение гнило в лагерях помощи единственном ответе правительства на ужасную безработицу, случившуюся по причине Великой депрессии.
20
в лагерь. Он выдавал себя за изыскателя, и у него даже была изыскательская лицензия. Передвигаясь то на грузовиках, то пешком, Уолш достиг верхнего лагеря за день до назначенного дня забастовки. Он пробрался в лагерь и спал на свободной кровати.
На следующий день он приказал людям выступать. Они реквизировали два лагерных грузовика, нагрузили их до краев своими вещами и продуктами и отправились в них в Принстон. Это заняло два дня и к ним присоединялись люди из других лагерей. Ко времени прибытия в Принстон их было 450 человек. Принстон был шахтерский городок, переполненный барами и борделями. Уолш послал пикеты к обоим типам учреждений, что бы держать людей подальше от них. Им нужна была организация, а не пьяная толпа. Люди расположились на ночлег в Легион холл. До прихода грузовых поездов прошло два дня.
Местная газета назвала всех лидеров забастовки коммунистами. Хотя редактор был прав относительно Уолша, тот пришел в его офис и угрожал надеть редактору его здание на уши, если тот не напечатает опровержение. На следующий день газета напечатала неубедительно сформулированное опровержение, которое Уолш читал в товарном поезде по дороге в Ванкувер.
Со всей провинции товарняки катились в Ванкувер и в них прибывали забастовщики. Около пятнадцати сотен из двух тысяч, находившихся в лагерях присоединились к забастовке. Они маршировали, они проводили демонстрации, они были уверены, что отцы города знали, что они здесь. Они провели незаконный день сбора помощи, послав две тысячи человек на улицы, которые трясли жестяными банками и собрали 5000 долларов у прохожих. Деньги пошли на покупку продуктов и оплату укрытия. Они занимали Ванкуверский музей, проводили митинги в универмагах Спенсера и Вудворта. Затем они попытались провести митинг в универмаге компании
Хадсонс Бэй. Дела пошли хуже, когда около сотни полицейских с дубинками попытались выгнать забастовщиков. Митинг превратился в кровавое сражение на Виктория сквер. Ванкуверская полиция была усилена конной и провинциальной полицией. После этого столкновения тлело осторожное перемирие между полицией и забастовщиками.
Стало ясно, что после двух месяцев забастовка медленно выдыхается. Примерно две сотни забастовщиков уже
21
оставили город на попутных товарняках. Остальные устали и пали духом. Они были в Ванкувере, правительство в Оттаве. Если кто и должен был выслушать безработных, то это должны быть политики в Оттаве, которые должны выслушать и действовать.
Это был Стэн Лоу, который пришел с этим предложением. Парень из молодежной коммунистической лиги, выдвинул его на встрече в центральном стачечном комитете, который собрался в Авеню театре. Артур «Слим» Эванс был председателем. Присутствовали Рональд Ливерседж, Стюард «Падди» О’Нейл, Уолш и большинство других организаторов. Эванс был одним из лидеров забастовки, который, как и генеральный секретарь канадской коммунистической партии Тим Бак до него, был посажен в тюрьму по известному параграфу 98, который позволял правительству приравнять любую рабочую организационную активность к мятежному заговору.
«Товарищи, мы должны быть воинственными!», сказал он, ударяя кулаком по ладони другой руки. Заявления было встречено громким хохотом. Один из присутствующих спросил, «А что же ты думаешь, мы делали с тех пор, как началась забастовка? Эванс пожал плечами. «Нужно поднять ставку», ответил он, «или признать поражение».
Тогда встал молодой Лоу. «Я думаю, что Ванкувер исчерпан», сказал он, «но я не думаю, что наша борьба закончена. Все время с тех пор как были основаны рабские лагеря, мы старались
(VPL 8811)

Забастовка, организованная союзом рабочих лагерей помощи, опустошила лагеря и собрала тысячи человек в Ванкувере, но после нескольких месяцев маршей и демонстраций, она продолжала игнорироваться равнодушным федеральным правительством.
22
добраться до людей управляющих лагерями. Наш старый лозунг требование переговоров с федеральным правительством. Они не придут к нам, поэтому говорю я, мы должны отправиться в Оттаву обсудить работу и зарплату с федеральным кабинетом». Сперва они просто уставились на него, удивленные его нахальством. Тишина висела в комнате до тех пор, пока Эванс спокойно не повторил свое движение. Уолш усмехнулся, представив, как две тысячи рваных бродяг появятся на парламентском холме и заставят политиков слушать свои требования.
Они не беспокоились много об организации и планировании. За пару дней все было сделано. Первая группа была примерно в количестве восьмисот человек. Они отправились пешком на Гор стрит, где останавливались товарные составы Канадской тихоокеанской железной дороги, они вскарабкались на крыши грузовых вагонов в 10:30 3 июня 1935 г. Уолш был среди них. Две другие группы загрузились на разные товарные поезда на следующий день. Когда последний из этих поездов выехал из Ванкувера, почти пятнадцать сотен людей ехало в Оттаву. При каждой отправке несколько сотен ванкуверцев приходили поприветствовать участников марша [Trekkers – треккеров – прим. перев.] на их пути. Люди были одеты в том, что могли достать. У многих мелом на рукавах было написано «На Оттаву».
Когда поезд тронулся, Уолш весьма скептически оценивал исход предприятия. Сидя на крыше вагона обдуваемый холодным ветром, он предполагал, что к моменту прибытия в Камлупс большинство парней исчезнет. Было холодно, мало еды и теплой одежды. Но когда они прибыли в Камлупс, вместо людей, выпрыгивающих из поезда, оказалась масса людей ожидающих поезд, что бы забраться на него. Организаторы марша
(LAC C24834)

3 и 4 июня пятнадцать сотен человек покинули Ванкувер на на крышах вагонов, направляющихся в Оттаву. Марш на Оттаву начался.
23
использовали время и заранее и послали передовые группы, чтобы известить местные сообщества о прибытии сотен голодных людей, нуждающихся в пище.
Через Роджер Пасс из Ревелсток в Голден проехали ночью. Они ехали через высокие горы и через тоннель Конаунт в чернильной темноте. Все ужасно беспокоились о его протяженности. Они боялись, что не смогут дышать в восьмикилометровом тоннеле. Хотя дым от паровоза клубился в толстом удушающем облаке, так что один человек говорил, что он напомнил ему о газовой атаке в Великую войну, они проехали через тоннель безопасно.
В четыре утра поезд прибыл в Голден. Уолш так закоченел от холода, что когда спустился с крыши вагона, почти упал на гравий рядом с путями. Кое-как шатаясь, он, вместе с другими добрался до небольшого парка рядом с железной дорогой. Там в предрассветной полутьме Уолш увидел группу людей и почувствовал приятный запах. Его взгляд упал на женщину, стоящую рядом с баком на ножках под которым горели дрова. В баке кипело мясо, которое она помешивал палкой длиной в ярд. Женщину звали миссис Сорли и она попросила Уолша выстроить его людей в очередь. «Вон там несколько столов. Мы дадим им горячую еду», сказала она.
Так продолжалось до самой Регины. Везде, где они останавливались, все больше людей присоединялось к ним, городские жители шли к ним с продуктами, одеждой и всем, что могло помочь людям выжить в путешествии. Три тысячи человек ожидали в Виннепеге. Организаторы прикинули, что их будет пятьдесят тысяч, когда они достигнут Оттавы. Для треккеров Регина была только одной из остановок на пути Парламентскому холму.
Но Беннет приказал полиции остановить марш в Регине. Беннет не желал встречаться лицом к лицу с пятидесятью тысячами треккеров в Оттаве. Не собирался он и позволять двадцати пяти сотням треккеров с запада соединиться с тремя тысячами, ожидавшими в Виннепеге. Когда треккеры прибыли в Регину они обнаружили, что городская полиция была значительно усилена КККП [Королевская Канадская конная полиция]. Отправление грузовых поездов на восток из Регины было запрещено. Без товарных поездов марш был остановлен.
24
Треккеры отказывались признать поражение. Они поселились в выставочном зале и вскоре пятьсот человек пришли из близлежащего лагеря Дандарн и присоединились к ним. Появился так же небольшой повод для оптимизма. Беннет согласился принять делегацию от треккеров в Оттаве. Хотя организаторы не доверяли Беннету, они должны были принять приглашение. Переговоры были тем, чего они хотели и теперь Беннет предложил встречу.
Правительство согласилось обеспечить помощь треккерам в Регине до возвращения делегации. Восемь человек сели на пассажирский поезд и отправились в Оттаву. Эванс был главой, делегатами были Падди О’Нейл, «Док» Савейдж, Питер Нельсон, Едвард Мартин, Майк МакКаули, Джон Косгров и Ред Уолш. (Из них Уолш, О’Нейл, Савейдж и Нельсон поедут в Испанию, так же как и больше четырехсот треккеров).
Переговоры состоялись в субботу 22 июня в 11:30 в кабинете премьер-министра в Восточном блоке. Присутствовали восемь делегатов, Беннет и одиннадцать министров его кабинета. Пол был покрыт красным ковром. Беннет расположился в центре большого стола, отполированного до блеска. Его секретарь Х. Оливер сидел в конце стола с листами и карандашом наготове. Министры сидели по бокам Беннета. Уолш и другие делегаты сидели напротив политиканов. Снаружи толпились репортеры и маунти [Mounties – маунти это чины Королевской канадской конной полиции политическая полиция – прим. перев.]
Беннет был во фраке с галстуком в горошек. У воротника его рубашки были небольшие крылья, которые очень забавляли Уолша. Он был уверен, что одежда премьер-министра была так накрахмалена, что заскрипела бы, если бы он двинулся. Уолш был одет в комбинезон. Никто не предложил делегатам костюм и галстук, что бы на встрече рабочие могли выглядеть лучше, но Уолш и другие наверняка бы отказались. Эванс так же был в комбинезоне, а его нижнее белье выглядывало из-под рукавов и на горле. Делегаты сидели на переговорах как кучка бродяг, но они были непреклонны.
Беннет спросил каждого откуда он родом. «Ирландия» отвели Уолш. Это было неправдой, но Уолш не беспокоился о том, что сказал. Если это имело значение, его предки прибыли из Голуэй.
Встреча проходила напряженно. Эванс заявил о требованиях забастовщиков как можно короче. Беннет запугивал, упрекал, высмеивал и подвергал гонениям. Коммунизм, говорил, он не будет терпим. «Агитаторы проникли в лагеря, агитаторы представляют форму
25
правления, которая не будет терпима в Канаде, агитаторы представляют коммунизм, который будет вытоптан в этой стране с помощь народа Канады».
Беннет сделал это заявление и продолжил свои обвинения, делегаты отвечали не менее остро. Встреча закончилась ничем, никто не уступил ничего.
На обратном пути Уолшу бросился в глаза угол комнаты, где тяжелые шторы закрывали окно. Там из-под штор торчала пара больших черных начищенных полицейских ботинок. Он прикинул, был ли там маунти чтобы слушать или Беннет был так напуган, что опасался, как бы представители красных орд не перепрыгнули через стол и не начали рабочую революцию захватом премьер-министра.
Воскресным вечером Эванс выступал на митинге в театре Риалто в Оттаве и затем делегаты сели на поезд в Регину. На обратном пути они останавливались в Садбури, Порт Артуре, Форт Уильямсе, Виннипеге и Брандоне. В Виннипеге к ним присоединился Тим Бак. Эванс и Бак выступали перед огромной толпой около депо. В 7:00 26 июня Уолш и остальные вернулись в Регину. Уолш узнал, что теперь в городе размещено 350 маунти. Следующий день был днем растущего беспокойства, по мере того, как комитет решал, что делать дальше. Было предложено перевести треккеров в Виннипег колонной машин, но предложение было неосуществимо, так как полиция дала понять, что не позволит колонне выехать из Регины.
Утро 1 июля было жарким и напряженным. Полиция была везде. Полиция Регины в синей форме и шлемах, «бобби» укрывалась в тени на углах улиц. Уолш нервничал. Никто не знал, что замышляет полиция, особенно маунти, но было очевидно, что что-то случиться.
В этот вечер митинг должен был состояться на Маркет Сквеа, одном из главных публичных мест города. Первый раз Эванс публично расскажет о встрече с Беннетом. В юго-западном углу площади стояли здания полиции и пожарной службы. На площадь выехала машина с громкоговорителями. Из-за жары и упадка боевого духа только около трехсот треккеров пришли с территории выставки, где они жили со времени прибытия в Регину. На митинг пришло около двенадцати сотен жителей Регины, многие с семьями.
26
Уолш пошел в Центр безработных за два квартала от Маркет Сквеа написать пресс релиз. Поэтому он пропустил начало беспорядков.
Эванс был на грузовике с Джорджем Блеком, Джерри Винтерсом (чье настоящее имя было Теллер и чей брат Люсьен также присутствовал) и Джоном Тутхилом из регинского гражданского чрезвычайного комитета. Прозвучало несколько кратких вступительных сообщений и затем Винтерс сделал просьбу о сборе помощи. Он все еще говорил когда в середине толпы раздался свист. Затем группа полицейских из конной полиции бросилась на грузовик и схватила Блека и Эванса буквально на лету, когда они попытались спрыгнуть в толпу. Внезапно полиция оказалась везде и начала хватать людей.
Двери полицейского гаража распахнулись и оттуда выскочили люди с бейсбольными битами. Подъехали несколько фургонов и оттуда выскочили еще полицейские. Они были обуты в сапоги до колен, одеты в бриджи и коричневые куртки, у них были кольты .45 в кобурах, стальные шлемы и они размахивали дубинками длиной в 21 дюйм. Маунти выстроились в линию и двинулись на толпу.
Мужчины начали звать женщин, подхватывать детей и побежали с площади, но многие остались. Группа из примерно равных частей жителей Регины и треккеров, начала хватать камни и все что попадалось под руки и бросать в приближавшуюся линию полицейских. Как раз в момент, когда полиция и толпа столкнулись лицом к лицу, кто-то сообщил в Зал безработных, что полиция напала на митинг. Уолш выскочил на улицу и бросился на площадь. Она была полна пыли, дыма от газовых гранат, которые полицейские бросали в толпу. Улица была усыпана битым стеклом. Уолш увидел людей подбиравших гранаты и бросавших их обратно в полицейских. Люди бежали во всех направлениях, полицейские тоже бежали. Уолшу показалось, что все бежали, но никто не думал, куда он бежит.
Организовать их. Вот что было первой мыслью Уолша. Он запрыгнул на мусорный бак, стоявший у стены и начал кричать, что бы все отступали на территорию выставки. Кто-то из оказавшихся рядом с ним начали кричать, что по ним стреляют. Уолш слышал, нечто похожее на выстрелы, но не мог поверить, что полиция может стрелять по гражданским.
27
Глядя расширенными глазами на человека внизу, Уолш сказал: «Это не оружие, если они и стреляют, то это холостые». В это мгновение бетонная стена над его головой раскололась, и пыль попала ему на шею. На него снизошло, что единственной вещью способной расщепить стену над его головой были пули.
Уолш поднял крышку мусорного бака и забрался внутрь. Когда крошки бетона перестали падать, он выбрался наружу и присоединился к остальным в отходе, который продолжался четыре часа. Беспорядки закончились к полуночи, когда толпа была окончательно рассеяна. Уолш и другие треккеры вернулись в выставочный центр.
Утром Уолш проснулся и увидел на крыше башни, стоявшей через дорогу маунти с винтовками и пулеметами. Другие маунти с винтовками с примкнутыми штыками патрулировали периметр выставочного комплекса. Они были в шлемах и выглядели как будто на войне.
Уолш узнал, что около 250 человек арестованы. По меньшей мере двадцать человек были в больнице с огнестрельными ранами и пулями полиции был убит полицейский в штатском из Регины. Ходили настойчивые слухи, что были и другие убитые из числа треккеров, чьи тела были тайно похоронены полицией. Уолш, после того, как видел стрельбу полиции по толпе, считал, что слухи могут быть правдой.
Никто не знал всех треккеров, они приходили и уходили
(Архивы Саскачеванского совета R-B17I-1)

1 июля полиция Регины и Королевская канадская конная полиция атаковали митинг на Маркет сквеа и жестоко уничтожили все надежды треккеров на достижение своей цели в Оттаве.
28
и уходили по своей воле. Любой мог исчезнуть без следа.
Беспорядки положили конец маршу. Было понятно, что после кровавых событий предыдущего дня правительство не остановится ни перед чем, чтобы предотвратить марш на Оттаву. Теперь организаторы должны были постараться сохранить людей вместе. Это означало отступление в Ванкувер, где они имели сильную общественную поддержку.
Делегация встретилась с саскачеванским премьером Джеймсом Гардинером и попросила два поезда и достаточное количество продуктов, что бы отправить людей в Ванкувер. Гардинер согласился, и федеральное правительство действовало в том же направлении. Премьер-министр Беннет решил попробовать гамбит для уменьшения силы организации. Он предложил бесплатные билеты любому для поездки на восток, вплоть до Галифакса. Некоторые приняли предложение, но большинство выбрали Ванкувер.
Они выехали через несколько дней. Все время пока они были в Регине, полиция продолжала аресты. Они задержали почти сто человек. Эванс, Джон Косгров и Джордж Блек были арестованы и обвинены согласно параграфу 98 за, среди прочего, подстрекательство к мятежу. Но обвинения не имели оснований и через некоторое время все они были освобождены. Уолш слышал, что был выдан ордер и на его арест, но он ускользнул от полиции, проскочив на первый из двух поездов в Ванкувер.
В Ванкувере обстановка была мрачная. Портовые грузчики проводили длинную, ожесточенную забастовку. Жители города не могли прокормить треккеров, грузчиков и себя. Большинство треккеров с горечью вернулись в лагеря, а Союз рабочих лагерей помощи поддерживал среди них организацию, работая над отставкой правительства на предстоящих федеральных выборах и использовал пассивное сопротивление, чтобы вынудить лагерную администрацию к улучшению условий.
Беннет уступил свой пост 23 октября 1935 г. Уильяму Лайону Маккензи Кингу, который вел свою избирательную кампанию под лозунгом «Кинг или хаос». Либеральное правительство Кинга изменило название лагерей на публичные рабочие лагеря с небольшим улучшением платы и условий. Это немного помогло, но как мог видеть Уолш, хаос был победителем. Депрессия нарастала, постепенно подавляя у всех моральный дух.
Уолш, в конце концов, попал в Оушен Фолс где занимался перевозкой и упаковкой, временно отдалившись от союза, организации и депрессии.
29
Но достаточно скоро мир снова ворвался в его жизнь. Когда Уолш услышал новости о военном мятеже в Испании, он сел и написал в офис Союза рабочих лагерей помощи на Кордова стрит 52Ѕ, запрашивая информацию о планах союза или коммунистической партии по помощи испанским братьям. Ясно, что фашистская угроза в Испании требовала чрезвычайной демонстрации международной солидарности рабочего класса против фашизма. Если было что-нибудь, что он мог сделать, Уолш мог бросить работу в Оушен Фолс и отправиться на новый фронт.
* * *
Ни малейшее дыхание ветра не касалось вод Бискайского залива в ранний вечер 19 июля. Это был прекрасный летний вечер и с палубы старого испанского грузового парохода, глядя на широкое устье реки Нервион, Билл Уильямсон мог видеть медленно надвигающиеся огни Португалете. Примерно в шестнадцати километра от порта были видны огни Бильбао.
Уильямсон едва мог поверить, что он был в шаге от присоединения к борьбе за сохранение испанской демократии. Большой, костлявый двадцатидевятилетний Уильямсон только три дня назад прочел о военном мятеже и решил немедленно поехать в Испанию.
Он был в Англии на пути, как он планировал, который должен был привести его в Советский Союз. Там он надеялся найти Сергей Эйзенштейна или его блистательного оператора Эдуарда Тиссэ, чей фильм «Потемкин» вызвал у Уильямсона восхищение кинематографией, и попроситься к ним в ученики. Уильямсон конечно никогда не встречался ни с Эйзенштейном, ни с Тиссэ, но горячо верил, что люди создавшие фильм, рассказывавший история людей боровшихся за создание рабочего рая не отвернуться от него.
Уильямсон не был пустоголовым мечтателем. Он считал свой карьерный план весьма разумным и считал себя способным его осуществить. Шестнадцать лет он жил самостоятельно в весьма жестком мире. Попав в сиротский приют Виннипег Ист Килдонан, Уильямсон был
30
взят оттуда своей тетей. Когда ему исполнилось тринадцать, он ушел от нее, понимая, что женщина больше не может поддерживать его
Переезжая взад и вперед по Канаде, Уильямсон перепробовал все мыслимые работы. В Маритайме, Квебек, севернее Онтарио и на острове Ванкувер он работал дровосеком. Он работал на железной дороге, был палубным матросом на грузовых судах на Великих озерах, убирал урожай пшеницы на фермах в прерии, был ковбоем на ранчо Альберты, воздвигал стальные конструкции в зданиях в южном Онтарио, был грузчиком и водителем грузовика.
Когда он был на Западе, Уильямсон встречал некоторых прежних воблис (Wobblies) «Индустриальных рабочих мира», людей которые все еще мечтали организовать один большой союз. Там он был вовлечен в рабочее движение. Несколько лет спустя Уильямсон вступил в коммунистическую партию и помог организовать первую для судовых работников Индустриальную лигу и затем Рабочий индустриальный союз лесорубов. Так как депрессия усиливалась, Уильямсон сам оказался безработным, тратящим впустую время в лагерях помощи. Вскоре он организовал там Союз рабочих лагерей помощи. Затем он отправился в марш на Оттаву и попал на кровавые беспорядки в Регине.
После этого Уильямсон не видел пользы возвращаться в Ванкувер и продолжать борьбу в лагерях, поэтому он взял предложенный билет на восток до Виннипега. В Виннипеге еще были многие из трех тысяч человек, собиравшихся присоединиться к треккерам. Уильямсон присоединился к тем из них, кто решил организовать новый малый марш на Оттаву. Несколько сотен человек отправились в Кенору по железной дороге, но их число уменьшалось на каждой остановке и скоро стало ясно, что дух первого марша иссяк. Уильямсон сел на другой грузовой состав и отправился в Галифакс.
Там он встретил Эдди Сармана организатора молодежной коммунистической лиги. Сарман только что вернулся после двух лет проведенных в Советском Союзе, где он был рабочим. Он так рассказывал о жизни в рабочем государстве, что Уильямсон решил посмотреть сам. Когда он туда попадет, думал Уильямсон, появится возможность найти Эйзенштейна и Тиссэ.
Получить работу на судне, идущем в Англию было первым и самым легким шагом в Советский Союз. Он пересек Атлантику как палубный матрос на норвежском грузовом судне в январе 1936 г. В Англии, однако, поиск работы на судне, идущем в Советский Союз, оказалось упражнением в неудачах.
31
Уильясон все еще искал возможность уехать, когда прочитал о фашистском мятеже. Импульсивно он решил, что Советский Союз может подождать и отправился в Кардиф в бристольском канале, так там находилось несколько испанских судов, на которых шла забастовка. Уильямсон искал испанский забастовочный комитет торговых судов и нашел их в последний момент 17 июля – через день после попытки начала фашистского переворота. Руководитель стачечного комитета сказал Уильямсону, что моряки прекратили забастовку и идут домой с утренним приливом. Он не смог предложить ему никакой работы, но сказал, что моряки закроют глаза на любого зайца.
Этим же вечером когда грузчики закончили загрузку судна, Уильямсон проскользнул на борт. Он пробрался в бункер и зарылся в уголь. Вскоре после полуночи он почувствовал, что судно двинулось. Уильямсон плыл в Испанию.
Когда судно уже было далеко в море Уильямсон сам сдался капитану, который решил, что нет причины, по которой канадцу можно запретить воевать за испанскую республику, если он хочет. Он получил койку и свободу передвижения. Это значило, что когда судно прибыло в Португалету который был латинским портом еще во времена галерников-рабов Уильямсон мог находиться на верху, вместо того, что бы скрываться в угольном бункере. То, что он видел, напоминало ему сцену из любимого «Потемкина» где броненосец в порту ожидала горячая встреча. На двух километровом молу, защищающем внутренний порт, собралась огромная масса людей.
Когда судно приблизилось к брекватеру, капитан приказал поднять огромный республиканский флаг на главной мачте. Он проверял, на чьей стороне город, прежде чем войти в порт. Толпа, которая молча смотрела на приближающееся судно, разразилась громкими приветствиями и криками. Люди начали размахивать над головами республиканскими флагами как безумные. Капитан приказал судну войти в порт.
Как только они пришвартовались, капитан быстро передал своего безбилетника комитету местной милиции. Уильямсон объяснил комитету, что он прибыл в Испанию присоединиться к их борьбе против фашизма. Его слова комитет встретил горячим приветствием, некоторые бросились обнимать его. Ему сказали, что он может свободно отправиться в Бильбао и назначили “Joven Comunista” из милиции по имени Долорес, которая
32
кое-как говорила по-английски, его гидом. Уильямсон немного говорил по-испански, поэтому они могли объясняться очень хорошо.
Они вместе шли по городу, который преобразился в борьбе против фашизма. Гудящие клаксонами легковушки и грузовики разъезжали по улицам. Каждый автомобиль нес флаг сине-красно-желтый флаг республики или красно-черный таких анархистских групп, как Федерация анархистов Иберии (ФАИ) или Confederaciуn Nacional del Trabajo (CNT). Но больше всего встречались, однако, красные флаги Советского Союза с серпом и молотом, которые поднимало рабочее движение по всему миру, как свое знамя. Каждое здание было покрыто флагами. Иногда здание носило республиканские цвета или анархистские, но везде он видел здания, утопавшие в море красного. Он и Долорес забрели на Плаза Майор, где масса народа танцевала под музыку, раздававшуюся из громкоговорителей. Время от времени люди обращались к толпе, убеждая их объединиться на защиту республики.
Это было воскресенье, день радости, как Долрес объяснила Уильямсону. Фиеста и танцы были запланированы и они продолжались,
(LAC PA194602)

Долорес (слева) молодая коммунистка из милиции взяла Билла Уильямсона первого канадского добровольца в борьбе за испанскую республику под свое крыло и они быстро стали друзьями. Два месяца спустя после того, как была сделана эта фотография, Долорес погибла в бою.
33
что бы не пытались сделать фашисты. Толпа в значительной мере состояла из мужчин и женщин из милиции. Некоторые были одеты в голубые комбинезоны, известные как моно, но большинство можно было опознать как милиционеров только по красным повязкам с серпом и молотом или буквами UGT, CNT или JSU. Эти буквы ничего не говорили Уильямсону, и попытки Долорес объяснить различие одной группы от другой только запутывали его. Было интересно смотреть на людей. Многие имели за плечами винтовки или дробовики. Даже женщины-милиционеры, одетые в светлую летнюю одежду и туфли на высоких каблуках не снимали свои винтовки и ружья во время танцев.
Армия в Бильбао, объяснила Долорес Уильямсону, осталась верна республике. Что бы гарантировать, что так и останется, правительство приказало открыть арсеналы и оружейные магазина и дать оружие народу.
Поздно вечером Уильямсон и молодая женщина вернулись в местный дворец, реквизированный командованием милиции и использовавшийся в качестве регионального генерального штаба. В главном вестибюле огромный антикварный стол был уставлен полудюжиной непрерывно звонивших телефонов. Ружья и винтовки стояли во всех углах. Долорес указала Уильямсону спальню наверху, где большая кровать с шелковыми простынями под балдахином занимала центр комнаты. Она сказала Уильямсону, что он может спать здесь.
Так как он практически не спал сорок восемь часов, Уильмсона не нужно было долго просить. Хотя все еще взволнованный тем, что ему удалось увидеть за несколько часов в Испании, он счастливый вскарабкался на кровать. Снаружи машины продолжали сигналить, внизу телефоны звенели, и никто не брал трубки. Уильямсон закрыл глаза и скользнул в сон, чувствуя своеобразное удовольствие от уверенности, что он был первым канадцем, прибывшим в Испанию бороться за то, что уже стало известно всему миру как Дело.
34
Вторая ~ Дело всего прогрессивного человечества

Через несколько дней, после выступления в поддержку испанского республиканского правительства на Гамильтонском митинге Джозеф Салсберг понял, что простые канадцы поддерживают Дело. Пока линии фронтов в Испании вырисовались все яснее, организации, через которые симпатизирующие канадцы могли послать деньги испанскому правительству начали развиваться.
То, что война в Испании была борьбой демократических сил против фашизма, игнорировалось большинством северо-американской основной прессы, но Салсберг знал, что этот факт осознавался обычными людьми. В то время как американские газеты Херста изображали сторонников Народного фронта как поджигателей католических церквей, убийц священников, насильников монашек и грабителей малого бизнеса, было очевидно, что немногие люди были обмануты этими репортажами. Истории появлявшиеся в таких канадских изданиях как Macleans и Le Devoir были наполнены такими же новостями.
Как Салсберг сказал бы любому, кто хотел слушать, мятежники стараются свергнуть свободно избранное испанское правительство Народного фронта под руководством генерала Франсиско Франко потенциального тирана. Военные силы, которыми он командует, оснащены и вооружены
35
нацистской Германией и Италией Муссолини. Есть неопровержимые доказательства появления специальных итальянских и германских военных сил в Испании. Фашистская Португалия посылает свои армейские части на поддержку Франко. Даже так называемые национальные войска Франко состояли больше из наемников-марокканцев, чем из испанцев.
Учитывая международный характер сил Франко, для Салсберга было очевидно, что испанский народ борется не только против националистов, но так же и против мощного международного фашистского движения которое стремилось распространить эту отвратительную идеологию по всему миру. Следовательно, война в Испании не была домашним делом это была международная война демократии против фашизма.
Если Лига Наций не признавала этого и не пришла немедленно на помощь Испании, это была ее слепота. Если Британия и Франция выбрали защиту немедленного эмбарго поставок гуманитарной и военной помощи республике, то это был их стыд. И если правительство Маккензи Кинга послушно следовало британскому примеру в поддержке этого эмбарго, это был его позор
Возможно, мировые демократические правительства желали позволить Испанской республики исчезнуть, но их граждане, очевидно, придерживались другого мнения. Это было очевидно в Канаде, так же как и везде. В большинстве Канадских крупных городов люди встречались в лейбор темплс, церквях и частных домах обсудить ход войны в Испании. Большинство митингов было организовано Канадской лигой против войны и фашизма.
Со времени ее создания 6 октября 1934 в Оддфеллоу холл в Торонто, Лига стала главным канадским антифашистским голосом. Салсберг восхищался тем, как Лига объединяла людей прогрессивного социального спектра. Всего 211 организаций было вовлечено в Лигу. Членами ее были 337000 канадцев. Среди членов организации были Кооперативная федерация содружества (CCF); Отраслевой и трудовой конгресс; Всеканадский конгресс труда; Федерация католических рабочих Канады; Лига отставников; такие союзы, как Международный союз рабочих-меховщиков, Местный союз индустрии иглы, Амальгама работников выпускающих одежду и Союз автомобильных рабочих; Палаты образования Торонто и Эдмонтона; Рабочая партия Канады. Отсутствует в списке
36
организаций Коммунистическая партия Канады, которая была вынуждена уйти в подполье из-за федерального законодательства в 1931, во время этого периода действовавшей под прикрытием имени Рабочей партии Канады. (Среди делегатов на учредительной конференции были канадцы, которые станут известными людьми в будущем. Двое из них были поэтесса Dorothy Livesay и интеллектуал Stanley Ryerson. Livesay получит две премии Генерал-губернатора в 1940-х и станет одной из наиболее уважаемых женщин-писательниц в 1960 и 1970-х. Ryerson станет лидером Коммунистической партии и автором различных «народных историй» опубликованных в 1960-х. Там присутствовал также Эдвард Сесил Смит, который будет командовать батальоном Маккензи-Папино в Испании. Он представлял Прогрессивный Артс Клуб и на первом канадском конгрессе против фашизма и сказал: «Интеллектуалы страдают так же как и рабочие при капитализме и художники и писатели должны проституировать свое искусство, чтобы заработать на жизнь»).
Несмотря на формальное отсутствие Коммунистической партии в списке организаций-основателей, организаторы лиги подчеркнуто приняли пожелание успехов от Тима Бака. Генеральный секретарь коммунистической партии прислал свое сообщение из камеры Кингстонской тюрьмы, где он отбывал пятилетний срок, после того, как он был осужден по 98 статье. В 1932, Бак и еще семь человек связанных с коммунистической партией были осуждены и отправлены в тюрьму в течении месяцев после того, как парламент наделил премьер-министра Р.Б. Беннета властью использовать Relief Act для подавления коммунистической партии и других левых организаций. Беннет потребовал этой власти, чтобы он мог установить «мир, порядок и хорошее правительство». Статья 98 действовала до 1936, когда она была отменена и коммунистическая партия снова могла действовать более или менее открыто.
Салсберг яростно отрицал, что народ Канады когда либо поддерживал репрессии против коммунистической партии. Решительные протесты против тюремного заключения Бака показали лживость утверждений Беннета, что его действия были легитимизированы публичным консенсусом. Наконец, не в силах игнорировать общественное мнение Беннет приказал условно-досрочно освободить Бака, и он вышел на волю 24 ноября 1934. Восемь дней спустя в Марл Лиф Гарден в Торонто толпа из семнадцати тысяч человек собралась на арене
37
приветствовать возращение Бака домой. Другие восемь тысяч стояли снаружи на холоде зимней ночи, выражая свою поддержку. Позади ораторской трибуны находился огромный портрет советского лидера Иосифа Сталина. Хотя этот и другие признаки открыто идентифицировали митинг как коммунистический, полиция стояла в отдалении, и событие прошло мирно.
В отношениях Салсберга с Баком возникла трещина в 1920-х из-за, как он чувствовал, инспирированного лидерами партии дрейфа к культу личности, догме подрывавшей советскую партию. Становилось все труднее сохранять народное движение перед лицом разрастающихся слухов о тирании Сталина в Советском Союзе. Но Салсберг был осторожен и перед лицом нынешнего фашистского кризиса никогда открыто не критиковал лидера партии. Втайне он думал, что Бак, как и Сталин, был виновен в том, что развитию движения партии и угнетенных классов он предпочел строительство собственного «культа личности». Но сделать такую критику публичной, значить создать внутреннее разногласие, которое может только ослабить партийную солидарности и дисциплину, поэтому Салсберг сохранял молчание.
Солидарность и дисциплина были практически необходимы теперь для гальванизации канадской поддержки испанской республики. Поощряемая
(LAC PA124370)

Семнадцать тысяч жителей Торонто заполнили Марпл Лиф Гарденс, чтобы отметить освобождение лидера канадской коммунистической партии Тима Бака из тюрьмы. Другие восемь тысяч стояли снаружи на зимнем холоде, выражая свою поддержку.
38
Коммунистической партией и CCF, Канадская лига против войны и фашизма
создала организацию, посвященную исключительно поддержке испанской республики Канадский комитет помощи испанской демократии. Священник Объединенной церкви Бен Спенс, которой был также известным членом CCF Онтарио, был выбран первым председателем комитета. Секретарем был член коммунистической партии Норман Фрид. Вице-председателями был Бим Бак и лидер CCF Грехем Спри. Хотя CCF и коммунистическая партия были точками опоры комитета, он считал, что его членами являются все организации основавшие Лигу.
Несмотря на различие политических взглядов представленных в комитете, Бак, А.А. Маклеод и Салсбер были убеждены, что он будет играть двойную роль. Связанный с Испанией комитет будет, конечно первым делом обеспечивать поддержку республике. Не менее важно, он будет служить средством рекрутирования людей в коммунистическую партию. Таким образом, близко работая с членами CCF в комитете, лидеры коммунистов покажут компартию как динамичную, направляющую силу в деле поддержки канадцами Народного фронта в Испании. Для этого коммунистический центральный комитет, который определял партийную стратегию, предписал А.А. Маклеоду все свое время посвятить испанским делам.
Одним из первых канадцев, вернувшихся из Испании после начала войны был Билл Каштан. Он прямиком направился на Аделаида стрит и сделал сообщение коммунистическому центральному комитету. Каштан считал, что ему очень повезло оказаться в правильном месте в правильное время. В июле, когда началась война, он был одним из семнадцати молодых канадцев, участвовавших во всемирном конгрессе молодежных организаций, спонсируемых Лигой Наций в Женеве. Конгресс был посвящен объединению «молодого поколения мира против угрозы фашизма и войны, являющейся результатом появления фашизма в Германии». Каштан присутствовал как представитель молодежной коммунистической лиги.
На конференции присутствовали также делегаты испанских коммунистов. Группа этих делегатов обратилась к Каштану с предложением вернуться с ними в Испанию, как часть миссии по выяснению фактов. Польщенный и заинтригованный, Каштан немедленно согласился. К нему присоединились двое канадцев Рой Девис и Маргарет Крандол.
39
В стремительном визите трое посетили Мадрид, Барселону и Валенсию. Они встречались с молодыми представителями каждого города, обсуждали с ними войну в Испании. Они также ознакомились со многими программами Народного фронта, такими как борьба с неграмотностью среди крестьян, развитие аграрных кооперативов и формирование индустриальных коллективов в городах.
Несколько дней спустя молодые канадцы поймали скоростной пароход домой из Гавра. После рассказа о своей поездке партийным лидерам Каштан предпринял поездку через всю Канаду с чтением лекций. Он призывал каждого поддержать испанский народ и требовать от канадского правительства официально признать и помочь испанской республике.
* * *

Первые двадцать четыре часа в Испании оставили у Билла Уильмсона решимость, даже больше чем всегда, сделать все, что он может для поражения франкистского фашизма. Утром 20 июля его гид-милисианос Долорес повела его на встречу с местным секретарем коммунистической партии. Хотя секретарь тепло приветствовал Уильямсона, он также задал вопрос зачем канадец приехал.
Уильямсон ответил, что он хочет сражаться вместе с испанскими товарищами против фашистов. Охотившийся всю жизнь, Уильямсон поторопился сообщить, что умеет хорошо обращаться с винтовками и дробовиками. «Я первоклассный снайпер», закончил он.
Скептичный секретарь повел Уильямсона в тир в подвале партийного штаба. Уильямсон взял старый карабин, посмотрел, заряжен ли он, проверил прицел и методично, одну за одной, всадил все пули в цель. Весьма впечатленный секретарь записал его в колонну милиции, готовой к выступлению на фронт. Уильямсон был счастлив услышать, что и его юная подруга Долорес тоже в этой колонне.
Колонна «Сталин», таково было имя этой колонны, выступила на следующий день из Бильбао в Сан Себастьян, популярный курорт, расположенный в самом сердце территории Басков. Уильямсон подумал, что милиция, вооруженная разнообразными винтовками и охотничьими ружьями, была славной, но несколько разношерстной силой. Многие милисианос
40
были женщинами, некоторые из них маршировали на войну в длинных платьях и туфлях на высоких каблуках. Колонна была плохо оснащенной, но моральный дух был непревзойденный. Во время марша солдаты милиции пели патриотические песни. Рядом с Долорес Уильямсон счастливо и к большому развлечению своих товарищей присоединял свой корявый испанский к общей песне.
Со своей стороны испанцы боролись с произношением Уильямсона. Долорес первая начала звать его Хуан Вилла и остальные скоро приняли прозвище. Некоторые думали, что это слишком длинно и называли его вместо этого Панчо. Уильямсону больше нравилось Хуан Вилла.
Во время долгого марша по пыльным дорогам, Долорес и другие рассказали Уильямсону о цели их похода на Сан Себастьян. 19 июля два полковника по именам Карраско и Валлеспин организовали мятеж в армейском гарнизоне. Казармы Лойолы за городом были в их руках, так же как и отель Мария Кристина и Гран казино клуб. Отель удерживался группой правых активистов, клуб восставшей гражданской гвардией [La guardia civil - гражданская гвардия, испанская жандармерия, большая ее часть перешла на сторону мятежников - прим. перев.]. Казармы были в руках армии, которая имела, по крайней мере, две пушки. Хотя сильное подкрепление из центра оружейного производства в Эйбаре усилило Сан Себастьянских сторонников республики, они не
(LAC PA195505)

Одетые в разнообразную одежду и обувь, включая и туфли на высоком каблуке, а также комбинезоны моно, женщины из анархистского движения присоединились к милиции в Бильбао и отправились на войну. Многие погибли в боях.
41
могли преодолеть оборону опорных пунктов мятежников. Милиция, однако, успешно окружила мятежников, но один из полковников, Валлеспин, успел бежать из города. По слухам он находился в провинции Наварра, которая из-за промонархического и католического, карлистского населения была бастионом мятежников. Колонна «Сталин» шла к северо-востоку от Бильбао помочь местной милиции разбить силы мятежников, осажденные в Сан Себастьяне.
Марш занял у колонны два дня. После прибытия они немедленно вступили в бой в уличный бой, в котором милиция и мятежники стреляли друг в друга из-за наспех воздвигнутых баррикад. Когда стрельба на минуту затихала, начинался равно горячий обмен пропагандистскими призывами и предложениями перейти на противоположную сторону. Через пару дней многие солдаты из казарм начали покидать свои позиции и сдаваться милиции, всякий раз, когда их офицеры поворачивались к ним спиной. Большинство перебежчиков были солдатами, служившими по призыву, которые до службы были сторонниками республики. Поэтому они показывали вид, что стреляют и выполняют приказы, в то время как ожидали удобной возможности бежать.
Мятежники в Сан Себастьяне сдались 28 июля, но к этому времени большая часть милиции уже маршировала на юг к городу Витория. Так как Витория находилась во внутренней части страны от Бильбао, у Уильямсона было чувство хода по кругу. Но это был марш с целью. Он уверенно ожидал, что силы мятежников в Витория будут так же легко сокрушены, как в Сан Себастьяне. Это казалось тем вероятнее, что колонна шедшая на Виторию была, по меньшей мере, вдвое больше, чем когда она вышла из Бильбао. Что бы отразить ее новую форму и получить поддержку многих басков не коммунистов, название было изменено со «Сталин» на «Пересагуа» [Perezagua - Пересагуа - деятель баскского рабочего движения - прим. перев.].
Витория была столицей баскской провинции Алава. В отличие от Сан Себастьяна, где мятежники сумели захватить только несколько опорных пунктов до того как их контратаковали верные республике силы, здесь, как говорили, весь город был в руках мятежников. Местная оппозиция не выступила, так как баскская партия Partido Nacionalista Vasco (PNV) призвала население подчиниться военным силам во избежание братского кровопролития. Обращение
42
было успешным и народное сопротивление, сокрушившее мятеж в Барселоне, Сан Себастьяне, Бильбао и Мадриде не смогло материлизоваться в Витория.
Когда колонна начала встречать все более сильное сопротивление по мере приближения к Витории, Уильямсон понял как мало славы на войне. Становилось ясно, что если в милиции были люди, готовые умереть за республику, были и такие испанцы, которые были готовы с такой же решимостью умереть за дело националистов. Не успела колонна дойти до окраин Витории, как был получен приказ об отмене атаки. Милиция форсированным маршем двинулась снова на север, направляясь на этот раз, к горам, окружающим древний баскский город Толоса. С востока приближалась колонна националистов в три тысячи человек для восстановления контроля над Толосой. Кто владеет горным городом, тот имеет важный стратегический пункт для борьбы за господство в западной баскской провинции.
Как только милиция закончила окапываться на позициях на дороге около Толосы, фашистская колонна начала атаку. Одиннадцать дней республиканцы отчаянно сражались, пытаясь удержать Толосу против превосходящего по численности противника. Но 11 августа, отчаянно нуждаясь в боеприпасах и понеся большие потери, они получили приказ отступить. Шесть дней спустя милиция теперь изодранный и окровавленный остаток того, чем она была устало спотыкаясь, вошла в Сан Себастьян. Они были посланы в Плайя де ла Конча для отдыха.
В первый день Уильямсон и его товарищи с радостью валялись на песке и впитывали солнце. На второй день, однако, их укрепляющий загар был драматически прерван, когда показались четыре крейсера и открыли огонь по Сан Себастьяну. Один из милисианос, раньше служивший в военно-морском флоте, рассмотрел корабли в бинокль и сказал, что это «Эспана», «Альмиранте», «Сервера» и «Веласко». [«Эспана» это устаревший линкор, впоследствии потопленный республиканцами, «Альмиранте» и «Сервера» это один крейсер «Альмиранте Сервера», а «Веласко» это эсминец. - прим. перев.]. Он также утверждал, что орудийные вспышки на краю горизонта идут из корабля, очень похожего на немецкий карманный линкор. Он был, однако, очень далеко и невозможно было определить, какой это из нацистских кораблей присоединился к обстрелу. Снаряды падали по всему городу и около пляжа и Уильямсон и другие поспешили в укрытие.
Им повезло, и они быстро укрылись в подвалах. Потери среди гражданских были сравнительно невелики четверо убитых и тридцать восемь раненых. Корабли вернулись на следующий день и на следующий.
43
На третий день бомбардировки Сан Себастьяна к кораблям присоединились самолеты, которые с тех пор совершали свои рейды ежедневно. Хотя Уильямсон знал, что поддержка испанских кораблей немецким линкором в обстреле маловероятна, но никаких сомнений не было в том, что бомбардировочные рейды были работой иностранных фашистов. Он ясно видел итальянские опознавательные знаки на самолетах.
25 августа колонна милиции Уильямсона, восстановленная до своего первоначального размера за счет новых солдат, двинулась со своего места «отдыха» в Сан Себастьяне на наскоро построенную оборонительную линию около города Ируна. Три тысячи республиканцев окопались на линии. Они противостояли только двум тысячам фашистов, но враг имел сильную артиллерийскую поддержку. Казалось, каждое фашистское орудие в Испании было направлено против них. Фашисты также использовали легкие танки с пулеметами и небольшое количество бронемашин. Все фашистская бронетехника имела надпись мелом Viva Espaсa на бортах.
Республиканцы встретили фашистов без артиллерии, с небольшим количеством пулеметов для которых было мало патронов. Их винтовки были старые, большинство были выпущены задолго до Великой войны.
Под ослепительным голубым небом, первый день боев открылся ожесточенным артиллерийским обстрелом республиканских позиций. Затем последовала сильная атака пехоты, поддержанная танками и бронемашинами. Когда фашисты подошли ближе, милиция покинула свои позиции, пропустив фашистов в пустой карман, который создало их отступление. Пока фашисты осваивались на новой территории, милиция их контратаковала с примкнутыми штыками. Ожесточенная рукопашная схватка продолжалась, пока фашисты не отступили в беспорядке.
На следующий день тот же самый сценарий повторился, под тем же горячим солнцем с тем же результатом. Фактически каждый день с 26 августа по 2 сентября продолжалось одно и то же. Но милиция медленно уступала территорию, так как потери росли, а снабжение иссякало. 2 сентября с позиций высоко в горах Уильмсон увидел длинную линию беженцев, тянувшихся от Ируна к французской границе. Они шли по дороге к Международному мосту в Хендайе. Люди шли пешком, ехали на машинах и лошадях в
44
(LAC PA194603)

За несколько недель войны в Испании Билл Уильямсон (в центре) стал закаленным ветераном нескольких кровавых сражений против фашистов Франко.
креслах с колесиками. Они взяли с собой сельскохозяйственных и домашних животных и удивительный ассортимент мебели и картин.
Когда беженцы ушли, и Ирун стал виртуальным городом-призраком, фашисты пошли в новое наступление 3 сентября. Милиция встретила фашистов, имея в своих рядах не более пятнадцати сотен бойцов. И теперь республиканцы уже не превосходили численностью. Сражение было так близко к границе, что большие группы французских граждан собравшихся на границе, могли видеть бой.
К концу дня милиция отступила через город в беспорядке. Это отступление перешло в бегство, так как каждый старался избежать сближающихся клещей фашистского наступления. Большинство бежало во Францию, но милиция Уильямсона проскользнула на запад по направлению Сан Себастьяна, оставаясь настоящим боевым подразделением. Когда милиция отходила из пылающих руин Ируна, она вынесла с собой тела своих павших товарищей. Среди них было и тело Долорес, первого испанского друга Уильямсона и ближайшего товарища по оружию.
В Сан Себастьяне милиция присоединилась к другим республиканским силам в выковывании, того, что лидеры называли Irъn Ring [в прямом переводе ирунское кольцо, но видимо это опечатка или описка так как явно имеется в виду Iron ring т.е. железное кольцо, поскольку речь идет о выковывании, а город Ирун уже пал. Укрепления с названием «Железное кольцо» действительно существовали. - прим. перев.] Но это кольцо было построено из человеческой плоти; не было ни железа, ни стали. Милиция
45
не имела танков и мало артиллерии, чтобы противостоять фашистской броне. Более того, республиканские силы в провинциях в Бискайском заливе были отрезаны от остальной республиканской Испании глубоким клином националистов, который в самом узком месте был шириной около 250 километров. Единственными путями снабжения оставались корабли и самолеты, что было практически невозможно.
Когда он достиг Сан Себастьяна и попал на позиции внутри Irъn Ring, Уильямсон увидел, что сражение за город было безнадежным. Уступая в численности, с нехваткой артиллерии, постоянно подвергаясь бомбежке, отчаянно нуждаясь в боеприпасах, республиканцы едва ли могли продержаться долго. Десять дней спустя милиция снова отступила, оставив Сан Себастьян без единого выстрела. Они отошли в Бильбао. Почти два месяца спустя, после того дня, когда Уильямсон начал марш на восток с такими радужными надеждами, он вернулся после поражения в начальную точку.
Но отдыха не было. Уцелевшие немедленно начали реорганизацию и восстановление своих рядов, готовясь к новой кампании. После недель отступления они собирались наступать. К удивлению Уильямсона, его товарищи быстро сбросили плащ поражения в угоду блистательной броне потенциальной победы. Вскоре и он был заражен бациллой оптимизма. Часть его энтузиазма была вызвана назначением в пулеметную команду. В этот раз он шел в бой с достаточной огневой мощью, что бы нанести реальный вред фашистам. Может быть, предстоящие бои даже станут поворотным пунктом.
* * *
Хотя августовская Мировая мирная конференция в Брюсселе была организована для поддержания мира во всем мире, все говорили о войне войне в Испании, если быть точным. Тим Бак проводил все больше дней и ночей в неформальных дискуссиях с делегатом от испанской коммунистической партии Хосе «Пепе» Диасом, генеральным секретарем испанской коммунистической партии, который уговаривал Бака съездить в Испанию после конференции, вместо немедленного возвращения в Канаду. Долорес Ибаррури (известная в Испании и в мире как Пассионария) и член французской коммунистической партии Андре Марти так же давили на него.
46
Бак согласился. Конференция была организована британским лордом Сесилем Четвосом, одиним из основных создателей договора о создании Лиги Наций в 1919 и выдающимся сторонником всеобщего мира. Были большие надежды, что конференция станет сигналом по изменению позиции Лиги Наций по отношению к фашистской агрессии. Но скоро стало очевидным, что ни шестнадцать членов канадской делегации, ни другие пять тысяч делегатов не смогут достичь многого речами и резолюциями. Прямо за бельгийской границей нацистская армия перевооружалась пугающими темпами, итальянцы грелись в лучах славы завоевателей Абиссинии, а призывы с конференции таких дипломатов, как лорд Четвос к Лиге Наций по проведения акций для сдерживания наращивания мышц фашистов, игнорировались.
Так почему бы не съездить в Испанию и не посмотреть самим, что там происходит. Бак, который слышал месяц назад рассказ Билла Каштана, был заинтригован шансом увидеть, чем в действительности может быть нарождающееся народное правительство. Он, кроме всего прочего, посвятил большую часть своей взрослой жизни созданию такой реальности в Канаде. Он был вовлечен в левую политику почти со дня прибытия в Канаду из Британии в 1910 в возрасте девятнадцати лет. Хотя он зарабатывал себе на жизнь как машинист, Бак провел так же много времени живя и дыша политикой, работая в ней за плату. В 1921 он и еще несколько человек собрались в маленьком сарае около Гулф и создали Коммунистическую партию Канады. Бак стал главным архитектором ее профсоюзной политики. В 1929 он был избран генеральным секретарем партии, пост, который он сохранял продолжительное время.
Когда конференция закончилась, Бак и его товарищ, канадский делегат коммунист А.А. Маклеод, приняли приглашение поехать в Испанию. Коммунистические делегаты из нескольких других стран также присоединились к поездке. Первой остановкой группы был Мадрид, где они посетили фронт около города. Бак был впечатлен всем, что он увидел. Больше всего из увиденного его удивило, что борьба в Испании против фашизма не была исключительно делом коммунистов. Казалось, что обычные испанцы, несмотря на их членство в различных организациях или политические симпатии, были полны решимости подавить восстание мятежных фашистских сил. Бак видел крестьян, стоявших плечом к плечу в траншеях вокруг
47
(LAC PA195506)

Тим Бак (крайний слева) был крепко связан с управляемым советами международным коммунистическим движением. Фотография сделана во время восьмого пленума Коминтерна в 1927. Бак и Эрл Браудер, генеральный секретарь Американской коммунистической партии (крайний справа) будут способствовать отправке волонтеров из Канады и США в интернациональные бригады в Испанию.
Мадрида вместе с мелкой буржуазией, кадровыми военными и университетскими преподавателями. Он также стал свидетелем бомбардировки итальянскими самолетами Мадрида.
Диас, Ибаррури и Мани организовали Баку встречу с президентом республики Мануэлем Асаньей и премьер-министром Хосе Хиралем. Оба подчеркнули важность для внешнего мира понять международное значение борьбы Испании. Несколько дней спустя в потоке обвинений и контробвинений в некомпетенции Хираль ушел в отставку. Бак понял, как трудно для правительства сохранять шаткий альянс из либералов, социалистов, анархистов, троцкистов, коммунистов и других для объединенных действий. Народный фронт твердо стоял против фашизма, но имел массу мелких трещинок в самом основании, которые могли в любой момент стать крупными трещинами.
Во время посещения колонны Вильяверде-Ентривиас, которая находилась в окопах в окрестностях Мадрида под командованием Энрике Листера, он получил приглашение от Хосе Диаса принять участие во встрече в городе Аранхуесе к югу от Мадрида. Были приглашены многие люди, представлявшие иностранные организации
48
в стране. Целью встречи, как сказал Диас, было изучение путей и средств увеличения иностранной помощи республике. Было совершенно очевидно, что если республика не получит значительной иностранной помощи, у фашистов появится хороший шанс победить используя преимущества в военной техники и численности.
Хотя Советский Союз начал поставлять большое количество снаряжения в Испанию, оно было значительно меньше, чем Германия и Италия поставляли Франко. Фашистов также поддерживали элитные германские бронетанковые и воздушные части и целые дивизии итальянской армии. Даже в то время, когда проходила встреча, Муссолини выступал по радио со зловещими угрозами. Об Испании диктатор говорил: «...Я поднимаю большую оливковую ветвь. Эта оливковая ветвь поднимается из огромного леса; это лес из восьми миллионов штыков, хорошо заточенных». Не собирался ли Муссолини ввести всю итальянскую армию? Хотя это была, вероятно, игра на публику, которую так любил Муссолини, но это все же было тревожно. Сможет ли Республика противостоять итальянским войскам уже размещенным в Испании?
Диас предложил увеличить интернациональные силы из добровольцев. Уже, сказал он, многие иностранцы воюют в испанских частях. Большинство служат в маленьких подразделениях, организованных по национальному признаку и связанных с Quinto Regimento (пятым полком) коммунистической партии Испании. Многие из этих добровольцев воюют рядом с испанцами с начала боев в Барселоне. Это были спортсмены, прибывшие на народную олимпиаду, которая должна была стать символической альтернативой тем левым спортсменам, которые отказались ехать на официальную олимпиаду, которая проходила этим летом в Германии, в Берлине. Другие, особенно итальянцы и немцы, прибыли в Испанию, чтобы присоединится к борьбе, которая как они надеялись, будет первым шагом по дороге к поражению фашистских правительств, управлявших их собственными странами.
Конференция быстро одобрила организацию интернациональных добровольцев как независимое образование, вместо того, чтобы распределять их по существующим частям. Новые добровольческие части будут называться интернациональными бригадами. Бригады будут созданы вокруг ядра из иностранных добровольцев, служащих в пятом полку. Их численность оптимистично предполагалась максимально от двадцати до двадцати пяти тысяч человек.
Когда Бака спросили, сколько может быть канадских добровольцев, Бак подумал и предположил, что их будет, возможно,
49
человек 250. Диас и остальные были впечатлены. Если в каждой стране, представленной на встрече, будет столько же добровольцев, в процентном отношении к населению, как в Канаде, будущие силу будут, в самом деле очень эффективными. Бак молча надеялся, что сможет доставить обещанное число.
После встречи Диас, Ибаррури и Мани отправились в Париж и затем в Москву, начать организацию бригад на мировом уровне. Бак и Маклеод также поехали в Париж, где они задержались на несколько дней, наблюдая развитие внутри коммунистической партии Франции. Бак написал также листовку озаглавленную «Защита демократии в Испании, сообщение Тима Бака с фронта», для распространения ее в Канаде после своего возвращения. Затем они вдвоем сели на судно до Нью-Йорка в Гавре. Из Нью-Йорка они поездом добрались до Торонто. На пограничном переходе Блек Рок к ним обратился репортер из «Торонто дейли стар», который сообщил, что Испания стала главной новостью в Канаде. Бак был поражен. Несмотря на работу, которую проводил Каштан и Комитет помощи Испанской демократии, он полагал, что немногие в Канаде знают или хотят знать об этом.
Бак дал репортеры эксклюзивное интервью о своем пребывании в Испании, потому что «Дейли стар» была одной немногих больших газет в Канаде с либеральной, а не глубоко консервативной репутацией. Он хотел, чтобы начальный всплеск публичности был как можно более благоприятным и обширным, и это казалось ему лучшим путем для достижения результата.
Он затем встретился с центральным комитетом коммунистической партии в Торонто и сообщил им о необходимости организации добровольческих сил. Они немедленно поддержали план. Несколько дней спустя партия собрала митинг в Торонто на Мутуал Стрит Арена. Зал был полон. После того, как Бак закончил выступление, к нему стали подходить люди и спрашивать о добровольцах. Хотя он вернулся в Канаду меньше недели назад, Бак мог видеть, что кампания организации добровольцев началась и развивается. Единственным вопросом оставался, кто отправится первым?
50
Третья ~ Жестокие и необратимые решения
Должен ли он ехать в Испанию? Холодным монреальским вечером в начале октября сорокашестилетний доктор Норман Бетюн мучился этим вопросом. Днем его посетил представитель Комитета помощи испанской демократии в госпитале Священного сердца, где Бетюн занимал пост главного грудного хирурга. Комитет, сказал этот представитель, посылает медицинское подразделение в Мадрид, столицу Испании. Хеннинг Соренсон, молодой датчанин-канадец уже там, изучает, как туда добраться команде. Подразделению жизненно необходимо руководство разностороннего и талантливого хирурга. Не возьмется ли Бетюн за эту работу?
Бетюн, конечно же, должен понимать, что он не будет получать зарплату подразделение будет состоять только из добровольцев.
То, что комитет выбрал его из всех канадских врачей, не удивило Бетюна. Он был кроме всего прочего доктор-ренегат, который защищал социализированную медицинскую помощь. В апреле 1936 Бетюн ошеломил канадских медиков, отправив в Монреальское медико-хирургическое общество документ озаглавленный «Уберите прибыль из медицины».
«Двадцать пять лет назад позорно было называться социалистом», обращался Бетюн к членам общества, «Сегодня
51
нелепо не быть им». Он утверждал, что Канада должна создать медицинскую систему, которая возьмет лучшее из унифицированного здравоохранения Советского Союза.
Летом 1935, присутствуя на Международном психологическом конгрессе в Ленинграде, Бетюн лично ознакомился с работой советской медицинской системы. Он посетил больницы и санатории, внимательно изучая, как Советы лечат туберкулез. Бетюн был сильно впечатлен. Начав с руин оставшихся после революции 1917-1922, советское правительство создало наиболее современную систему здравоохранения в мире систему, где все получали одинаковую медицинскую помощь независимо от индивидуальных финансовых средств.
Доказательством силы системы является сокращение туберкулеза в Советском Союзе на пятьдесят процентов. Как один из лидирующих канадских экспертов по лечению туберкулеза, Бетюн был удивлен, как много лечебных и диагностических процедур, которые он безуспешно пропагандировал в Канаде, стали совершенно обычными в советской медицине. Санатории были наиболее продвинутыми в медицинской технологии и обеспечении комфорта пациентов, чем что-либо подобное дома.
В Монреале Бетюн выступил 20 декабря 1935 перед Монреальским медико-хирургическим обществом с рассказом о своих впечатлениях о советском здравоохранении. Он отметил, что общественное мнение в Канаде считает, что советское правительство представляет угрозу закону, порядку и демократическим правительствам мира. Канада не имеет формальных связей с Советским Союзом, так как канадское правительство считает, что советское правительство нелегально свергло Царя. Такое положение Бетюн назвал нелепым и непростительным. Случившееся в Советском Союзе было формированием правительства и общества, отражающим надежны и чаяния русского народа. И, да, для выполнения воли народа в России было необходимо пролить кровь.
Он сравнил русскую революцию с рождение ребенка. Россия, сказал Бетюн, переживала роды, и все нерусские находили отвратительной и ужасной советскую систему, которая напоминала кровавый беспорядок, сопровождающий любое рождение.
52
В этом беспорядке... который оскорбляет глаза и отворачивает носы этих робких девственниц мужского и женского пола, страдающих фригидной стерильностью своих душ, которым не хватает воображения увидеть за кровью значение рождения. Создание никогда не было благородным жестом. Оно грубо, насильственно и революционно. Но для тех, храбрых сердцем, которые верят в неограниченное будущее человека, его божественную судьбу, которая лежит в его собственных руках и творится по его воле, Россия представляет сегодня наиболее волнующее зрелище эволюционного и героического духа человека, который проявился на Земле со времен Реформации.
Выразив публично свою новую политическую веру, Бетюн последовал за словами делом и вступил в коммунистическую партию Канады.
Его обращение к коммунизму было также мотивировано событиями в Канаде, как и его пребыванием в Советском Союзе. В марте 1935, он оказался случайным свидетелем атаки полиции на мирных демонстрантов. Когда полиция двинулась на толпу из нескольких тысяч демонстрантов в глаза Бетюну бросился белый баннер со словами: «Молоко для наших детей! Хлеб для наших жен! Работа, а не очередь за бесплатным супом!». Затем разразился сущий ад, когда полиция ворвалась в толпу. Схватив свою медицинскую сумку из машины, Бетюн бросился на помощь, так как многие демонстранты получили ранения от полицейских дубинок и копыт их коней.
На следующий день после полицейской атаки Бетюн пришел в Монреальскую ассоциацию безработных и предложил обеспечить бесплатную медицинскую помощь тем, кто беден и болен. С этого времени Бетюн без устали трудился в монреальских трущобах. Он также открыл Монреальскую детскую художественную школу в своем доме. Это был первый такой проект в Канаде, школа принимала только детей из трущоб. Бетюн оплачивал школьные издержки из своего кармана. Когда он посещал места где эти дети жили, его чаще звали «Товарищ Бетюн», вместо обычного «Доктор Бетюн». «Это почетный титул», записывал он в свой дневник, «Я чувствую, что вступил на новую дорогу. Куда она приведет?»
Была ли Испания следующей остановкой на этой новой дороге? Полученное предложение совпало с его собственным растущим интересом
53
к испанскому конфликту. Только несколькими неделями ранее он начал собирать информацию об Испанской войне. Каждый день он просматривал газеты в поисках новостей. Бетюн испытывал глубокое отвращение от фашистских воздушных налетов на Мадрид. Эти беспорядочные атаки против гражданского населения, думал он, были явным примером того, как далеко может пойти международный фашизм для достижения мирового господства. «Они начали в Германии в Японии, теперь в Испании и они открыто выступают везде. Если мы не остановим их в Испании, пока мы еще можем, они превратят весь мир в бойню», говорил он друзьям.
В то время как он обдумывал решение, ехать ли в Испанию, его дом все еще носил следы нападения канадских фашистов. Пару недель назад, вернувшись домой, Бетюн нашел свой дом разгромленным. Мебель была сломана, его самодельная коллекция скульптурных голов вся разбита, а детские рисунки помяты, порваны и разбросаны по полу. На стене каждой комнаты свежая краска стекала с нарисованных свастик.
Прибывшая полиция глубокомысленно предположила, что у него есть личные враги и отбыла. Они игнорировали его требование допросить некоторых самозваных фашистских легионеров, которые действовали как хулиганы для Национал-социально-христианской партии Адриена Арканда. Их полно болталось по улицам, одетых в полувоенные голубые форменные рубашки. Они собирались в залах, где стены были увешаны флагами со свастикой, послушать антисемитские и антисоциалистические речи Арканда.
По всему Монреалю они систематические громили еврейские магазины и нападали на митинги левых. Если безработные пытались провести демонстрацию, монреальская полиция всегда была тут как тут, готовая применить дубинки и свои тяжелые ботинки, но если маршировали фашисты, они стояли рядом и кивали одобрительно. Насколько Бетюн мог видеть правительство Квебека и полиция были в одной постели с фашистами. То же было, вероятно, и с федеральным правительством.
Если фашисты победят в Испании, это еще больше ободрит канадских фашистов.
Фашизм это безумие, думал он, и безумие распространяющееся слишком быстро. Не было ли обязанностью всех здоровых людей везде бороться с этой болезнью?
Мог ли он делать это наиболее эффективно в Испании? Таким был вопрос.
54
Бетюн записал для себя, когда он обдумывал решение. «Я должен решить поеду ли я в Испанию. Я удивлен, польщен и озадачен. Тот ли я человек? Готов ли я? Вчерашний ответ подготовка к сегодняшнему вопросу. И завтра что? Времена требуют от нас жестоких и необратимых решений!»
Наконец, в самые темные ночные часы, Бетюн решился. Он едет.
После того, как решение было принято, Бетюн написал письма об отставке со своих различных медицинских постов. Затем он написал завещание и оставил инструкцию, о том что до тех пор пока художественная школа не сможет получить государственное финансирование, она будет получать деньги из его средств. Он отправил сообщение комитету, что он может отправиться в Испанию через три недели.
Последним, что он написал в эту ночь была короткая поэма, озаглавленная «Красная луна над Испанией».

И эта же самая бледная луна вечером,
Которая поднимается так спокойно ясно и высоко,
Зеркало нашего бледного и обеспокоенного взгляда,
Поднимается в холодное канадское небо.

Над потрясенными вершинами испанских гор
Прошлой ночью поднималась низко неистовая и красная
Отражая на своем щите
Забрызганные кровью лица мертвых.

К этому бледному диску мы поднимаем наши сжатые кулаки
И обращаем к безымянным мертвым наши клятвы:
«Товарищи, которые сражались за свободу и будущий мир,
Которые погибли за нас мы будем помнить вас»

* * *
Огонь! Так Уильям Крем видел это, огонь, бушующий в его голове зажигательное пламя идей. Ему было двадцать два года, молодой канадец в Испании. Здесь в Барселоне, Крем был уверен, что живет на кануне политического тысячелетия, которое со славой изменит мир.
55
Крем прибыл в Испанию в октябре после первых пяти дней в Брюсселе проведенных на международной конференции левых групп. Эти группы откололись от поддерживаемой Советами коммунистической партии и основных социалистических партий, потому что старые партии были застывшими, твердыми, коррумпированными, равно не способными к воображению, как и их капиталистические предшественники. В Брюсселе дискуссия была сфокусирована на поддержании левой чистоты. Дебаты велись вокруг проблем, как реализовать в политических и социальных акциях идеальное видения бесклассового общества, в котором люди будут истинно равны. Дискуссии были жаркими, но разочаровывающе безрезультатными.
Это отсутствие результатов привело Крема к поездке в Испанию. В Испании, как он думал, Народный фронт действует делает, то, что делегаты только обсуждали.
Следующая конференция, после Брюссельской, планировалась в Барселоне, что помогло Крему увериться, что его решение было правильным.
Крем импровизировал. Ездить взад вперед между Канадой и Европой на эти конференции было за пределами его личных средств и средств безденежной организации, к которой он принадлежал. Трудности принадлежности к крайне левой части спектра, печально отметил Крем, означали добровольную изоляцию. Собирать деньги для Лиги революционной рабочей партии, которая откололась от слишком консервативных троцкистов, которые в свою очередь откололись от коммунистической партии, было очень трудно. Вступив в лигу, Крем продвинулся влево так далеко, как это только было возможно в Канаде.
Он был вовлечен в коммунистическую политику в университете, где покров депрессии висел так же тяжело над головами студентов, как и над остальной частью нации. Депрессия, как чувствовал Крем, деморализовала канадцев до мозга костей. В университете студенты обдумывали пользу получения образования. Зачем учиться, если невозможно найти работу и нет причин надеяться, что депрессия когда-нибудь кончится? Депрессия ударила, наконец, и прямо по Крему, когда его родители не смогли больше платить за университет, и он вынужден был уйти. Крем нашел нишу для себя, как редко оплачиваемый журналист, пишущий для различных левых изданий. Он писал о левой идеологии, инертности федерального правительства в
56
борьбе с депрессией и об усиливающемся международном фашистском движении. Фашизм глубоко печалил Крема. В Италии, Германии и даже на улицах Торонто маршировали фашисты. Хотя Крем не был практикующим иудеем, ему было трудно не учитывать свое еврейское расовое происхождение и не думать, когда он станет целью для нападения фашистов.
С восточного горизонта, занятого Советским Союзом, однако, засиял многообещающий розовый рассвет свет коммунизма сверкающий и ослепляющий в своем блеске. Крем видел свет и верил. Он грелся в лучах левой политики. Вскоре, однако, он отошел от коммунистической партии. Она была слишком предана Советскому Союзу, а Крем узнал о Гулаге, кровавых чистках огромного количества людей обвиненных в антисталинизме и преследованиях и репрессиях против Льва Троцкого и его последователей.
Крем восхищался троцкистами. Они верили, что коммунизм победит как экономическая система, когда будет применена ко всему миру. Из этого следовала необходимость перманентной интернациональной революции до победы во всем мире.
Сталинская концепция преобразования Советского Союза в международную силу, вместо распространения пламени революции по всему миру, казалась ошибочной. Эта стратегия, казалось, просто создавала другой тоталитарный режим, хотя и отличавшийся по имени, но зеркально похожий на фашистские государства в Германии и Италии.
Когда было объявлено о брюссельской конференции, члены лиги решили, что зилот и журналист Крем должен быть их единственным делегатом. Партийное руководство покопалось в своем операционном бюджете в несколько сотен долларов и нашло для Крема пятьдесят долларов для билета на грузовом судне до Гавра. Крем и молодой американец из родственной партии совершили путешествие вместе.
Американец вернулся в Северную Америку через несколько дней, после того, как они прибыли в Испанию. Крем, убежденный, что он является свидетелем развертывания значительной главы в мировой истории, не согласился с молодым человеком, что он тоже должен вернуться домой. Провинция Каталония и ее столица Барселона были центром испанского анархизма. Прогуливаясь по улицам города, Крем думал,
57
что находится в гуще лирических событий похожих на весну, где происходило то, о чем радикалы едва ли смели мечтать. В Барселоне не было депрессии, болезни капитализма, казалось, были вылечены. Не было никаких свидетельств тирании советского стиля коммунистов или нацистского стиля фашистов. В воздухе, как аромат цветов весной, витала надежда на настоящую рабочую демократию, достигающую полного расцвета. Для Крема это было поистине волшебно.
Городская промышленность вся управлялась рабочими спонтанно организованными анархистскими кооперативами Высокий белый небоскреб телефонной станции, ключевой пункт борьбы между анархистами и фашистами в июле, управлялся анархистами. Отряды анархистской милиции ежедневно отправлялись на фронт, мужчины и женщины плечом к плечу маршировали на войну. Городские автобусы были раскрашены в анархистские цвета красный и черный. В парикмахерских бастионе анархистских организаций плакаты решительно оповещали, что парикмахеры больше не рабы, но равны своим клиентам. Большинство людей на улицах были одеты в моно, голубой комбинезон, который был униформой анархистской солидарности. Больше не видно было деловых костюмов. Действительно, надеть его означало рисковать своей жизнью. Буржуазии больше не видно было в Барселоне, так же как и священников, дворян и изящно одетых любовниц богачей. Даже проституток убеждали оставить их профессию и отказаться от продажи своих тел за деньги. Крема притягивала философия анархистов и, особенно, Partido Obrero de Unificaciуn Marxista (Объединенная рабочая марксистская партия), широко известная под акронимом POUM (ПОУМ). Одним из основателей ПОУМ был Андреас Нин, которые некоторое время был личным секретарем Троцкого. Несмотря на эту связь с Троцким, Крем скоро понял, что ПОУМ не была по сути троцкистской. Она, однако, защищала перманентную социалистическую революцию и диктатуру пролетариата, которая включала все человечество и таким образом после триумфальной победы должна привести к окончательной форме демократии, поскольку просвещенное население определит свою собственную политическую и социальную судьбу. Как эти философские идеалы осуществятся на практике ПОУМисты и Троцкий намекали очень неопределенно. Учитывая преобразование советской модели в жесткую сталинскую диктатуру, путь к пролетарской демократии изобиловал рискованными поворотными пунктами. Тем не менее
58
Крем все еще верил, что любой интеллигентный прогрессивный мыслитель должен принять эти идеалы.
Насчитывавшая около тридцати тысяч членов ПОУМ была очень мала по сравнению с большими анархо-синдикалистскими партиями, такими как Confederaciуn Nacional del Trabajo (Национальная федерация труда) (CNT), которая доминировала в каталонской политике. Небольшие размеры ПОУМ привлекли Крема. Будучи интернационалистами, лидеры партии приветствовали Крема в партийных рядах и дали ему возможность делать нужную работу.
Он готовил радиопередачи и статьи для ПОУМистских англоязычных публикаций, которые редактировал американский социалист по имения Чарльз Хор. Крем также посылал статьи домой в небольшие левые издания.
Несколько не испанцев, работавших в ПОУМ, были поселены вместе в большом особняке, который ПОУМ экспроприировал у богатого немца. Среди них были американец, грек и албанец. Никто не получал зарплаты. Крем и другие иностранные ПОУМисты, пользовались кафетерием в управляемом ПОУМ отеле. В Барселоне осенью 1936 деньги не имели большого значения. Крем всегда имел достаточно еды, вино было превосходно, у него была одежда, место для отдыха и цель. Что значили деньги в этом новом обществе?
* * *
Ганс Ибинг хорошо знал, что такое жить без денег. Это знание давало ему силу работать двенадцать часов в день шесть дней в неделю, каждую неделю за двадцать центов в час. Ибинг считал себя счастливым, так как имел работу и даже если он ее ненавидел, он редко жаловался. Вместо этого он рано вставал, задолго до рассвета, шел к своему автомобилю и отправлялся в доставочный тур по улицам Виннипега. Торговец, который его нанял, ожидал пунктуальности, поэтому Ибинг взял за правило приходить раньше. За пределами виннипегской биржи труда стояла большая очередь безработных, которые были бы рады занять его место, если бы он не делал свою работу хорошо. В конце 1936 года утра были холодны, снег падал на улицы и темнота, казалось, висела над городом часами, прежде чем рассвет освещал дни Ибинга.
Депрессия висела над Канадой, но этот покров давил
59
менее удушающе, чем висевший над его родной Германией. Родившийся в Рейнланде в 1908, Ибинг прибыл в Канаду в 1930 в возрасте двадцати двух лет. Он был двойным аутсайдером в Германии, как протестант в католическом регионе и как парень известный как социалист, из-за отца. По обеим причинам у него бывали серьезные столкновения на школьном дворе. В конце Великой войны стало еще хуже, когда политическая деятельность отца привела его к аресту французскими оккупационными силами. Французы выгнали семью из дома и выслали из Рейнланда в не оккупированную Германию.
Этот опыт дал Ибингу чувство глубокой симпатии к неудачникам. Их было легко отождествить со своими товарищами. Бедность и страдания в Германии 1920-х годов оставили Ибинга ошеломленным необъятностью нищеты, отчаяния и деградации людей. Из плодородной почвы трагического страдания Германии выросло зло фашизма. Ибинг видел коричневорубашечников в действии и думал, «это порождение дегенерации, ничего хорошего из этого не выйдет». В 1930, с болью в сердце от безнадежного окружения в Германии, Ибинг эмигрировал в Канаду. Он невольно проскочил под проволокой в последний момент. Указ премьер-министра Беннета в августе остановил всю дальнейшую эмиграция в страну.
После содержания в Иммиграционном центре в Галифаксе в течение нескольких дней, когда он и его товарищи-пассажиры на корабле подвергались расспросам об их политических убеждениях и принадлежностях, Ибинг был освобожден. Сотрудник иммиграционного центра сказал, что его отправили бы обратно в Германию, если бы корабль не отправился в Германию до получения указа.
Из Галифакса Ибинг отправился на запад в Манитобу, работал сначала в команде комбайна, до того, как нашел работу водителя грузовика в Виннипеге. Получив эту работу, он поселился в немецком районе и познакомился с другими немецкими рабочими, которые посоветовали ему вступить в Немецкую рабочую и фермерскую лигу. Из этой околосоциалистической организации Ибинг продвинулся дальше влево в своей политической ориентации и, наконец, вступил в Коммунистическую партию.
К концу 1936 Ибинг был ветераном-коммунистом, который, как он шутливо говорил друзьям, только недавно перестал быть «святее самого Папы» в своих левых верованиях. Но его антифашистская позиция была
6o
твердой, а его обеспокоенность судьбой Испании возрастала ежедневно. Когда он услышал, что комитет помощи испанской демократии ищет волонтеров для службы в новой прореспубликанской интернациональной бригаде, он понял, что должен поехать. Республику «должен поддерживать каждый честный антифашист», говорил он своим немецким друзьям, «и это значит, что и я тоже».
Решение принято, Ибинг пошел к своему работодателю и отдал ему ключи от грузовика, сказав ему кратко, что он увольняется. В Виннипегском отделении коммунистической партии он потребовал помощи для отъезда в Испанию. Работник отделения согласился сделать приготовления. Ибинг отправился домой и стал ждать.
* * *
Двадцатилетний Томас Бекет также решил, что он доложен ехать в Испанию. Молодой председатель Бедфорд паркового отделения Кооперативного избирательного молодежного движения федерации Содружества округа Эглинтон, верил, что если фашизм не будет затоптан в Испании, он скоро придет в Канаду. На самом деле Бекет чувствовал, что во многих отношениях Канада уже фашистское государство.
У Бекета был небольшой блокнот, в котором он записывал случайные мысли и впечатления, которые обычно принимали политический облик. С тех пор, как он стал мыслить, депрессия была здесь, становясь с каждым годом все более ужасной и угрожающей.
В своем блокноте Бекет размышлял над вопросом «как буржуазия выходит из кризиса». Он определил, что есть семь стратегий, которым буржуазные политики исторически следовали. Кроме этого не было ничего, что буржуазия могла бы сделать для разрешения экономического или социального кризиса и, в то же время, для защиты своего привилегированного статуса.
Решения буржуазных правительств влекло за собой уничтожение избыточных предметов потребления, поиск иностранных рынков, понижение цен, истощение накоплений рабочих, открытие новых колоний и территорий для эксплуатации, разработка новых машин и технологий или развязывание войны. В прошлом все эти стратегии были использованы, часто в форме комбинаций, чтобы избежать экономического кризиса. Бекет верил, что Великая война была, в конечном счете, последним шагом в противодействии наступавшей депрессии, и мир погрузился в катастрофическую войну.
61
(LAC PA194600)

Двадцатиоднолетний Томас Бекет верил, что не было ничего лучшего, что он мог бы сделать, чем поехать в Испанию и вступить в интернациональные бригады.
Сегодня, однако, кризис не уменьшается, несмотря на максимальные усилия буржуазии. «Это не циклический кризис», писал он, «но всеобщий капиталистический кризис». Нет никаких осуществимых средств, посредством которых капитализм мог бы избежать этой уникальной депрессии, кроме, может быть, войны. Бекет не был уверен, что опция «война» еще не используется
В самом деле, разве не было вторжения в Абиссинию и других небольших войн в 1920 и 1930-е, но была ли степень войн достаточной для того, чтобы машина индустрии двинулась вновь? Возможно, Испания была необходимой войной или, что более похоже, война в Испании должна стать началом большего пожарища сравнимого с Великой войной по объему, способному запустить гигантскую капиталистическую машину и заставить ее двигаться снова. Чем больше Бекет рассматривал этот вопрос, тем больше становилась для него вероятность использования этого пути для сохранения буржуазией своего привилегированного положения.
Проблемой оставалось решение, как остановить триумф капитализма, скрывающегося за испанскими фашистами. Демонстрации здесь, в Канаде, давали небольшой эффект. После срыва марша на Оттаву (Ottawa Trek). Бекет присоединился к сотням молодых людей из Онтарио в походе на Оттаву и демонстрации перед зданием парламента. Они требовали реформ, требовали изменений, которых до этого безуспешно искали треккеры.
62
Они были проигнорированы, даже полицией, которая не пыталась разогнать митинг. В конце концов, молодежь мирно разошлась по домам, как подобает добрым канадцам, какими они в большинстве и были.
Бекет отправлялся в Оттаву наполненный энтузиазмом. В его блокноте читаем: Город политической болтовни и потрясающих обещаний увидит что-то невиданное с 1837-38 годов, когда Уильям Лайон Маккензи выступил и боролся против паразитов того времени. Это будет голос энергичной требовательной молодежи, которая хочет не обещаний, а действий. Этот голос молодежи послужит началом энергичного молодежного движения, которое в глубине души не удовлетворено тем, что дегенератский капитализм предлагает молодежи и требует перемен... Капитализм принес страдания людям, молодым и старым. И против капитализма будет вестись борьба, постоянно растущая и усиливающаяся.
После провала демонстраций оптимизм Бекета уменьшился. Он вернулся в свой пригород в Торонто и продолжил бесконечный процесс организации CCF. Но ему все больше казалось, что от молодого человека, который хочет вызвать реальные социальные изменения, требуется нечто большее. Теперь возможность сделать что-то более важное, чем организация, казалось, была под рукой. Появился призыв ехать добровольцами сражаться за Испанию.
Бекет не мог придумать ничего лучшего, поэтому он стал добровольцем. Со всей Канады добровольцы выступали вперед. Никто не ожидал так много добровольцев. Такие люди как Тим Бак, А.А. Маклеон, Джозеф Салсберг и методист Салем Бланд, как говорили, были преисполнены благоговейным страхом от энтузиазма, вызванного их призывом к оружию.
* * *
С утра 18 июля 1936, когда Лайонел Эдвардс впервые прочел о фашистском восстании в Испании, война преследовала его. Мало что еще занимало его ум. Эдвардс, бухгалтер по профессии, был безработным и поэтому имел много времени на раздумья. Для Эдвардса было совершенно очевидно, что во время депрессии обучение имеет гораздо меньшее значения, чем связи. Хотя он и родился в Альберте и был знаком со многими людьми Эдвардс, очевидно двигался в худшую часть социальной страты Калгари.
Эдвардсу казалось смешным, что Канада, столь богатая натуральными ресурсами, может иметь 1,3 миллиона из своих 11,5 миллионов граждан на пособии. Как можно терпеть тот факт, что один из девяти канадцев живет на пособие? Почему правительство позволяет это? Почему достойные люди капиталисты или христиане допускают это. Было ужасно видеть столько людей в нужде и то, что остальных это не волнует. Эдвардса это волновало. Он отчаянно желал помочь переменам. Но Оттава трек был разгромлен. Присоединившись к треку в Калгари, Эдвард был в Регине, когда полиция использовала дубинки и оружие. Он считал, что шанс на мирные перемены в Канаде закончился в этот день на Маркет Сквеа в Регине. После 1 июля 1935 стало очевидным, что правительство будет подавлять людей используя все средства, включая полицейское насилие.
Если Эдвардс не мог ничего сделать для перемен в Канаде, это было не так для Испании. Судьба мира лежала там на чашке весов. Проходили недели, война разгоралась, фашисты приближались к Мадриду, Эдвардс следил за новостями с испуганным восхищением.
Как-то он прочел репортаж о Эмиле Клебере, австрийце, который утверждал, что он является натурализованным канадцем, и который был назван «защитником Мадрида». В историях о Клебере всегда повторялось утверждение, что Мадрид будет «могилой фашизма». Клебер командовал подразделением, называвшимся XI-й интернациональной бригадой. Бригада, организованная в три батальона общей численностью в девятнадцать сотен человек, промаршировала по Мадриду в решающий момент 8 ноября, когда город мог быть вот-вот раздавлен фашистским джаггернаутом. Клебер бросил XI-ю бригаду, состоящую из немцев, французов, бельгийцев, поляков и британских волонтеров, в бой. Когда бои внутри зданий и скверов красивого и знаменитого университетского городка перешли в рукопашные схватки, Клебер ответил на просьбу о подкреплении посылкой краткого приказа из одного слова: «Сопротивляйтесь К». XI-я сопротивлялась. К рассвету 9 июля [видимо в тексте опечатка, так как речь идет о ноябрьских боях в Мадриде - прим. перев.]
64
в одной из рот под командованием Клебера, осталось в живых только шесть человек, но она удержала свои позиции.
XI-я интернациональная бригад понесла большие потери в боях: девятьсот человек из ее состава были убиты или ранены. Соседняя XV-я интернациональная бригада уменьшилась в численности с пятнадцати сотен до восьми. Интернационалисты увидели свой первый бой и понесли славные потери. Или так казалось молодому парню в Калгари. Эдвардс читал о боях интернационалистов в Мадриде и отчаянно хотел быть на их стороне, не обращая внимания на риск. Будучи бухгалтером, он мог точно рассчитать риски. Принимая во внимание уровень потерь в мадридских боях, шансов у добровольца вернуться в Канаду невредимым было мало.
Но большой риск не поколебал решимость Эдвардса присоединиться к антифашистскому оплоту, который прогрессивное человечество создавало в Испании. Его решение поехать в Испанию не было целиком политическим. Эдвардс признавался себе, что война обещала приключения, возможности, даже романтику. Это был, в конечном счете, шанс действовать, сделать что-то решающее, а не остаться в Калгари, надеясь на окончание депрессии и получение работы.
Решив ехать в Испанию, первым делом Эдвардс должен был получить паспорт. К концу года драгоценный документ был в его руках, но он был озадачен тем, как присоединится к группе канадских добровольцев, которая по слухам организовывалась.
Эдвардс не был членом коммунистической партии и не имел связи с левым движением в Калгари. Он все еще раздумывал, как установить контакт с подходящими политическими элементами, когда услышал, что три известных испанцев совершали тур по Канаде в пользу республики. Это были Изабелла Паленсия, делегат Лиги Наций и посол в Швеции Марселино Доминго, бывший министр образования и лидер Левой республиканской партии Испании и отец Луис Сарасола, католический священник, ученый и историк. Калгари был одной из последних остановок.
Делегация встретилась со многими проблемами во время тура по восточной Канаде. На первом же выступлении в Монреале они столкнулись с яростным гневом канадских фашистов. Первоначально запланировано было выступление в Монт Рояль Арена, но испанская делегация и их хозяева из Комитета помощи испанской демократии были блокированы
65
перед входом в здание ордами фашистов в синих рубашках. Члены Национал социалистической христианской партии были поддержаны студентами из городского франко-канадского университета и колледжей, которые отозвались на ядовитые декреты, выпущенные франко-канадскими клириками и напечатанными в Le Devoir и L'Action Nationale. Клирики обвиняли республиканцев в совершении злодеяний против католической церкви в Испании. Видя фашистов и группы студентов, скопившихся у арены, провинциальное и муниципальные правительства незамедлительно отменили разрешение испанской делегации на выступление.
Комитет ответил перенесением митинга в здание студенческого союза Макгил, на Шербрук авеню, около Университетской улицы. На этом митинге двери здания охраняли члены общества Скарлет Ки, студенческой группы университета Макгил. Фашистов, а также франко-канадских студентов, они, эффектно организованные, оттеснили прочь.
Эдвард читал позднее, что премьер Морис Дюплесси публично хвалил студентов, которые блокировали первоначальный митинг от тех, кого он назвал «коммунистами». Дюплесси не упомянул в своей речи фашистов, которые стояли за студенческой демонстрацией.
Вздорность заявления Дюплесси стал ясна Эдвардсу, когда он присутствовал на встрече делегации в Калгари. Те, кого он увидел, были два левых либерала и римско-католический священник.
Мягкими, серьезными голосами трое описывали страдания, которые война принесла испанскому народу, и просили о помощи. Они описывали страну, где люди были теперь разделены на два лагеря фашистов и антифашистов.
Эдвардс, который не был уверен, какая политическая повязка украшает его рукав, был согласен с этим обращением. Каждый был либо фашистом, либо антифашистом. Это было ясно и просто. Он знал, что он против фашизма, лицо которого он увидел во время столкновений в Регине. Назвать себя антифашистом, думал Эдвардс, означало принять почетный титул, такой, который клирики, политиканы, буржуазные наниматели или полицейские не смогут легко осудить.
Когда испанская делегация закончила свое выступление, Эдвардс вышел в переднюю часть зала и сказал организаторам, что у него есть паспорт и желание ехать в Испанию. Они его тепло поприветствовали. Эдвардс шел с митинга этим вечером с чувством эйфории. Он едет в Испанию. Он будет солдатом интернациональных бригад.
66
Четвертая ~ Кровь Испании

Снаружи теплого вестибюля отеля Гран Виа холодный дождь стучал по разбитым бомбами и снарядами улицам Мадрида. Устроившись в плюшевом кресле Хенниг Соренсон чувствовал сонливость и расслабленность. Он был в Мадриде больше чем месяц и нашел, что город, несмотря на значительный риск при артиллерийских обстрелах и бомбежке, ему нравиться. Тридцатишестилетний, родившийся в Дании канадец думал, что не может быть ничего более волнительного, чем Мадрид в ноябре 1936.
Сегодняшний день обещал волнения нового рода. Предыдущим утром телеграмма из комитета в Канаде уведомила Соренсона, что прибывает др. Норман Бетюн. Соренсон должен был стать его переводчиком и гидом.
Волнения и приключения были солью жизни Соренсона. Родившийся и выросший в Копенгагене, Соренсон после окончания обучения, начал карьеру в банке. После нескольких месяцев, однако, он присутствовал на церемонии прощания со старшим бухгалтером банка. С пятьюдесятью годами службы за своей спиной бухгалтер выглядел, как и подобает работнику банка: с подрезанной бородой, серьезными манерами и слегка наклонной походкой. Когда он вышел получать неизбежные золотые часы, Соренсон внезапно почувствовал отвращение. «Нет», чуть не крикнул он, « я не буду работать здесь пятьдесят лет. Я уйду куда-нибудь
67
(LAC PA172324)

Жажда приключений, так же как и политические убеждения, привели Соренсона к путешествию в Испанию, как передового члена подразделения др. Нормана Бетюна по переливанию крови.
еще». Соренсон уволился, оставив Данию ради исследования мира. Он путешествовал по Германии, провел время во Франции (где влюбился в женщину, что добавило дополнительный стимул выучить язык) и работал торговцем свечами в Северной Африке, до того как по мимолетной прихоти не эмигрировал в Канаду. В Монреале он, в конце концов, нашел работу в страховой компании Сан Лайф. Компания, готовя его к посту в Латинской Америке, оплачивал его уроки испанского. Как только он закончил занятия языком, началась испанская гражданская война.
Отвечая, как всегда на немедленный импульс, Соренсон решил оставить работу и отправиться в Испанию. Своему не столь порывистому другу Соренсон объяснил, что чувствует себя не канадцем, не датчанином, но скорее интернационалистом и для него необходимо идти туда, где он мог лучше всего «внести свою маленькую лепту для создания лучшего мира». Кроме благородной цели Соренсон жаждал нового приключения.
Очень кстати Комитет помощи испанской демократии искал кого-нибудь с хорошим испанским, кто мог бы оценить медицинские нужды испанской республики. Соренсон успешно предложил себя как подходящего кандидата для этой работы. В сентябре 1936 Соренсон отправился в Испанию.
68
Он внимательно следил за входом в мадридский отель, когда щеголевато выглядевший джентльмен с небольшими усиками, прямой военной выправкой и небольшим оттенком высокомерия, вошел в вестибюль. Позади аккуратно одетого человека шли двое милисианос в потрепанной одежде с винтовками. Соренсону сразу стало понятно, что человек не подозревает об их присутствии и об опасной ситуации разворачивающейся позади него.
Соренсон заторопился подтвердить, что джентльмен этот доктор Бетюн. Один из милисианос прервал разговор объявлением, что доктор арестован. Соренсон возражал и объяснил, кто такой доктор Бетюн и каковы цели его миссии в Мадрид. «Он друг Испании», заключил Соренсон.
«Ну, он очень подозрительный и мы следили за ним», ответил испанец. Они слышали, что он говорил по-английски на улице и поняли только одно его слово. Это слово было «фашизм». «Это просто смешно», сказал Соренсон с негодованием. Это смешно арестовывать человека, просто сказавшего «фашизм». Наконец милиционеры смягчились и ушли. Во время всего этого диалога Бетюн стоял, показывая весьма мало интереса к разговору. Соренсон догадался, что он не владеет испанским и не понял ничего из произошедшего.
После регистрации Бетюна, он проводил доктора в его комнату. Внутри Бетюн передал Соренсону письмо от его монреальской подруги. Только Соренсон начал открывать конверт, дверь резко открылась. Полицейский ворвался внутрь и вырвал письмо из рук Соренсона. Бетюн и Соренсон обменялись изумленными взглядами. Полицейский развернул письмо, увидел, что оно начинается словом «Дорогой», с удивлением остановился и после краткого извинения стремительно вышел. После этих двух столкновений менее чем за пятнадцать минут с возрастающей мадридской паранойей по поискам пятой колонны, Соренсон решил, что он будет очень важен для нормальной жизни Бетюна.
Со своей стороны Бетюн торопился начать, поэтому во второй половине дня Соренсон проводил его в государственный пресс офис на третьем этаже здания Телефоники через дорогу от отеля. Когда они получали сообщение от пресс атташе, в здание попал снаряд. Хотя здание
69
сильно дрогнуло, работники офиса оторвались от дел лишь на секунду и затем, не сильно обеспокоенные, вернулись к работе. Соренсон заметил, что Бетюн был впечатлен этим решительным спокойствием.
За несколько следующих дней они посетили госпитали и встретились с военным и медицинским персоналом, как на фронте, так и в тылу. В один из дней в самом большом мадридском военном госпитале они стояли около входа и наблюдали непрерывный поток раненых, разгружаемых из машин. До переоборудования в госпиталь здесь был роскошный отель. Теперь его большие бальные залы, рестораны и роскошные апартаменты заполняли восемнадцать сотен кроватей.
Бетюн и Соренсон вошли внутрь, и пошли мимо раненых. Мужчины, женщины и дети лежали рядом на носилках в холле из-за отсутствия кроватей. Периодический Бетюн становился на колено около раненого и сообщал Соренсону, что человек умирает от шока. В госпитале было шесть операционных, в которых пятнадцать докторов работали одновременно. В зале около операционных ожидала небольшая группа доноров. Когда требовалось переливание, донор ложился на постель рядом с пациентом. Трубка для переливания крови тянулась от донора к пациенту. Даже для не специалиста Соренсона эта система казалась сложной и ненадежной.
Бетюн задавал вопросы, Соренсон переводил. Они узнали, что только три мадридских госпиталя имели службу переливания крови. Остальные, включая эвакуационные пункты и полевые госпитали около линии фронта, не имели ничего. Доноров всегда критически не хватало. Соренсон не был уверен, куда ведет линия расследования Бетюна. Он также обнаружил, что доктор трудный партнер в работе. Соренсон был вынужден постоянно самоутверждаться, что бы не дойти до персонального вассала Бетюна. После одного инцидента, когда Бетюн властно начал отдавать приказы, Соренсон сказал: «Не пытайтесь третировать меня».
Бетюн извинился только для того, чтобы наброситься на Соренсона на следующий день, после того как они ушли со встречи. «Вы не рассказали о моей важности, когда представляли меня», оскорбился Бетюн. Соренсон ответил: «Что вы имеете в виду? Мы все сражаемся на гражданской войне. Никто не важнее других».
Бетюн
70
снова извинился, но было понятно, что доктор имел проблемы с приведением философии эгалитаризма в действие. По большей части, однако, Соренсон с Бетюном жили довольно дружно. Это было частично потому, что желание доктора уменьшить страдания раненых республиканцев было, очевидно, искренним. Бетюн и Соренсон посетили фронт на попутных грузовиках и санитарных машинах. Дороги были плохи, часто с большим количеством воронок от снарядов. Бетюн видел санитарные машины, переполненные ранеными, трясущиеся на ухабах и ярко описывал какие страдания испытывают они из-за давки, что углубит состояние шока и может привести к смерти. Если бы они могли получить переливание крови до этого ужасного путешествия, их шансы на выживание значительно бы выросли.
В конце поездки по Мадриду он и Соренсон встретились с генералом Эмилем Клебером. Генерал посоветовал Бетюну отправиться в Альбасете, штаб-квартиру интернациональных бригада и встретиться с их главным медицинским офицером. На следующий день двое канадцев отправились в Альбасете на попутном грузовике. Др. Эдвин Киш был чехом, которой был в Испании около двух месяцев. На очень плохом английском он предположил, что хирургический опыт Бетюна был самым большим активом, который канадский доктор может предложить. На слух Соренсону показалось, что два доктора провели короткий, на вид аргументированный разговор. Вскоре Бетюн жестом вызвал Соренсона наружу. «Я не могу работать с этим ублюдком», сказал Бетюн, «Поехали отсюда».
Они поймали поезд из Альбасете в Валенсию куда испанское правительство недавно бежало из осажденного Мадрида. Во время поездки Бетюн задумчиво смотрел в окно на проплывающий за окном сельский пейзаж. Наконец он повернулся к Соренсону. Хенниг, у меня появилась идея. Скажите, что вы о ней думаете. Я думаю, что мы должны организовать службу переливания крови на санитарных машинах».
Бетюн торопливо набросал примерный план. В центральном депо крови они будут собирать и сохранять кровь в бутылках. Из этого хранилища кровь может доставляться на быстрых машинах в госпитали по мере надобности.
В Валенсии Бетюн высказал свою идею некоторым испанским высшим чиновникам, включая двух ведущих испанских докторов. Один из докторов думал, что план не практичен. Но в поезде Бетюн лихорадочно собрал цифры, подтверждающие его убеждение, что
71
недопустимое число раненых умерло не получив переливания крови. Наконец оба доктора смягчились, и Бетюн получил разрешение сформировать независимое канадское медицинское подразделение.
Ликующий Бетюн отправил телеграмму в Торонто, требуя, чтобы средства были переведены в парижскую штаб-квартиру Международного комитета помощи испанской демократии. Они могли бы оснастить санитарную машину и приобрести необходимое медицинское оснащение в Париже и Лондоне. Бетюн и Соренсон выехали во Францию на следующий день.
* * *
Хейзен Сайс был влюблен. Правда, поскольку Моран Скот не способна была определиться в своих чувствах к нему, это часто было печально, может быть односторонне, но он все равно был влюблен. Их семьи в Монреале были близко знакомы и, казалось, они всегда знали друг друга. Теперь они оба жили в Лондоне Сайс работал, хотя и не очень серьезно, архитектором, Скот дрейфовала, мелькая взад и вперед между Парижем, Лондоном и Монреалем. Отец Сайса, Поль был президентом находившейся в Монреале Северной электрической компании, так что деньги были всегда. Родители Скот тоже были из этого круга. Сайс и Скот были молоды, жили в атмосфере лондонской богемной культуры, становившейся все более левой, и вообще наслаждались Европой.
В этот конкретный день, воскресенье 29 ноября 1936, Сайс бесцельно слонялся по своей старой студии на Бюри Уолк около Фулхам Роад, на границе Челси. Снаружи шел холодный дождь, капая с деревьев без листьев, окаймлявших улицу. Сайс читал «Санди таймс», разложенную на большой кровати, потягивая кофе из чашки, ощущая приятной тепло от франклиновской печки. Это был хороший день оставаться дома. День мог быть еще приятнее, если бы Моран могла прийти, но когда он звонил ей раньше, она собиралась распространять антивоенные листовки. Они договорились встретиться вечером на митинге в Альберт Холл в поддержку испанской демократии.
Однако молодая женщина собиралась зайти позднее на чай, так что день может быть и не совсем потерян. Таковы были их отношения с Моран. Они встречались и уклонялись от ответа словами. Моран признавалась, что она любит его, но, может быть, не так.
72
Как будто есть другая любовь. Может быть, однако, она была права, и другие формы любви были возможны. Может быть это он, больше чем она, уклонялся или избегал реальности их взаимоотношений. Сайс надеялся, что это было не так.
Звонок телефона оторвал его от скорее бесплодного, но привычного круга мыслей. Сайс с благодарностью взял трубку. Звонившим был друг, Клуни Дайл, который спросил не хочет ли Сайс встретиться с канадцем по имени Норман Бетюн, который только что вернулся из Мадрида и собирается организовать что-то связанное с медициной. «Из Мадрида?» спросил Сайс, «Господи, Клуни, я, конечно хочу встретиться с ним». Сайс предположил, что Бетюн и Дейл могут зайти к нему к 6:30 и они вместе могут пойти на митинг в Альберт Холл. Дейл сказал, что он занят, но посмотрит, сможет ли Бетюн пойти. «Он хороший рассказчик. Я знаю он объяснит тебе все до конца», сказал Дейл и повесил трубку. Через несколько минут Клуни перезвонил и подтвердил, что Бетюн будет сопровождать Сайса.
Молодая женщина пришла и ушла, Сайс не смог сосредоточится на разговоре, состоявшемся между ними. Он провел остальную часть дня над Шепхедским историческим атласом, сосредоточившись исключительно на испанской истории. Всю второю половину дня Сайса не покидало ощущение, что в воздухе висят судьбоносные события. Но когда зазвонил дверной звонок, он был так погружен в атлас, что почти забыл о Бетюне и митинге. Выглянув в окно, Сайс увидел новый на вид фордовский фургон припаркованный внизу. Странно, но его запасное колесо было закреплено на крыше.
Когда он открыл дверь, Сайс увидел перед собой человека освещенного тусклым светом уличного фонаря. Руки его были глубоко засунуты в карманы пальто. Сайс отметил сильное, почти жестокое лицо, которое казалось очень напряженным, выражение, к которой не подходила его мягкая фетровая шляпа.
Бетюн ответил «Хелло» на приветствие Сайса и затем пошел за ним вверх по лестнице и в студию с таким видом, что он просто зарегистрировал присутствие Сайса. Сайс, немного нервничая, спешил за Бетюном. Стоя посреди студии, все еще в пальто, доктор кратко объяснил, как он формирует канадское медицинское подразделение для обеспечения переливания крови
73
раненым испанским республиканским солдатам. Не прошло и пяти минут после прихода Бетюна, как Сайс импульсивно воскликнул, «Боже мой, я хочу поехать с вами». Бетюн слегка улыбнулся. Он сообщил Сайсу, что ему нужен водитель санитарной машины, но Сайс должен тщательно обдумать свое решение, прежде чем давать какие либо обещания. Затем они отправились на митинг в Альберт Холл.
1 декабря Хайзен Сайс записал в свой журнал:
Около 9:30 а.м. я, наконец, решил, после 36 часов мысленной агонии, поехать с Бетюном и Соренсоном в Мадрид. ... Я не смог найти Бета до 7:00 этим вечером, но провел весь день, принимая меры... Майк Пирсон [Лестер «Майк» Боулес Пирсон был первым секретарем канадской Высокой комиссии в Лондоне с 1935 по 1941] согласился выдать мне сертификат о канадском гражданстве. Также сказал, что национальное правительство не сделает ничего, что могло бы подвергнуть опасности их драгоценный «нейтралитет», [но] ... окажет поддержку, если у нас будут проблемы. Моран понимала, что для меня правильным было поехать, но ее предчувствие говорило ей другое, хотя по большей части она его храбро скрывала... Другие по большей части, показывали, что, хотя они не могли найти подходящую причину удержать меня (зная силу моих чувств по этому поводу), они думают, что я отправляюсь на почти верную смерть. Этой ночью я спал гораздо лучше; решение было принято и найдена задача, которая может командовать всем, что есть во мне без всяких опасений.
Сайс провел среду, отчаянно стараясь привести свои дела в порядок. Один из друзей убеждал его, что он не имеет права причинить своей семье столько огорчений. Своему журналу Сайс поведал:
Эта сторона дела чертовски тяжела но я думаю, что нет большей обязанности в жизни, чем направлять себя согласно собственным причинам или собственной совести если обе вместе удовлетворены; тогда величие это принуждение и высота есть святость действия. [Прим. перев. прочел я этот абзац и как-то засомневался правильно ли я его перевел, но другого варианта у меня нет, посему привожу и английский оригинал
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
· Оба, Бетюн и Соренсон, признавали силу этого принуждения, хотя, я думаю оба немного влюблены в смерть (особенно
74
Соренсон), существенная справедливость их действия, кажется, дает им своего рода яркое освященное качество; и силу тоже. Я думаю, они правы.
Он и Моран долго не спали в эту ночь, пакуя его вещи. Сайс встал в 5:15, страдая от нервной диареи и чувствуя себя совершенно разбитым. Моран приехала для торопливого прощанья, а в 6:15 прибыли Бетюн и Соренсон. Втроем они отправились ловить судно для перевозки автомобилей во Францию.
Задняя часть форда была забита медицинским имуществом. Хотя они опасались, как они пройдут французскую таможню, они прошли ее без всяких вопросов и без осмотра машины. Несмотря на то, что все они чувствовали себя разбитыми из-за недостатка сна, они торопились в Париж.
Бетюн получил предостережение о том, что военная ситуация в Испании или политическая во Франции могут привести в любое время к закрытию франко-испанской границы. Ходили слухи, что правительство Леона Блюма может предпринять такую акцию из-за давления Британии. В Париже Сайс сделал неверный поворот, и они потратили сорок пять минут, ездя кругами, прежде чем добрались до своего ночного места назначения, отеля на набережной Вольтера.
На следующий вечер, все еще в Париже, Сайс написал письмо своему отцу, которого он боялся. «Это письмо писать очень тяжело», написал он вначале:
(LAC PA116885)

В этой машине, с выпирающими медицинскими материалами, др. Норман Бетюн (в шляпе), Хеннинг Соренсон (позади машины) и Хейзен Сайс проехали от Лондона до Парижа и затем до Мадрида.
75
я в отчаянии от неспособности объяснить тебе природу и силу внутреннего принуждения, которое привело меня к этому судьбоносному решению отправиться в Мадрид с канадским медицинским отрядом. Никто не убеждал меня, никто даже не просил. Оглядываясь назад, мне кажется, что это убеждение назревало во мне долгое время... Как ты, несомненно, понимаешь теперь, я не такой человек, который не может пойти на компромиссы об основах этой жизни. В течение нескольких лет я медленно и болезненно шел к поддержке этой веры, и политически и духовно, которую я проверил и своим интеллектом и своим сердцем и нашел, в конце концов, ее правой. Когда кто-то чувствует так как я, презренно и глупо стоять в стороне и позволять другим воевать в твоем бою.
Я не коммунист, но был подведен очень близко к их образу мыслей и логикой их веры и трендом событий, которые каждый день больше и больше подтверждают их позицию. Теперь единственная разница между коммунистами и этой огромной массой левых, которые надеются на социализм есть то, что коммунисты знают очень хорошо, что мы никогда не получим его, если не будет сражаться за это что на самом деле мы не сможем даже сохранить демократию перед лицом угрозы фашизма, если мы не хотим организоваться, установить для себя дисциплину и сражаться.
Я верю, что наше будущее будет в значительной степени определяться результатами конфликта в Испании и поэтому находятся люди со всего мира, которые едут сражаться за испанское правительство... Поэтому я рад внести свой малый вклад.
Мне больно думать о беспокойстве, которое я принес тебе и маме, но я не могу из-за этого остаться. Если бы в 1915 я был взрослым вы, не могли бы остановить меня, а проблемы сейчас много яснее чем тогда.
Чтобы уменьшить ваше беспокойство вы должны понимать, что мы не будем находиться на линии фронта, но в Мадриде и наш риск не больше чем у любого, когда фашисты бомбят открытый город. Мы будем в форме с красным крестом. Машина на крыше будет с броневой плитой и т. д. Красный крест НЕ будет нарисован на крыше, так как Франко бомбил одну часть, которая была так подозрительно отмечена. Я не буду по-глупому рисковать
76
и медлить в получении убежища в британском посольстве, если фашисты войдут в город. Относительно денег. Мне нужно будет очень мало, если Франко не победит и мне не нужно будет бежать из страны... Я должен добавить, что я понимаю и принимаю все последствия, если вы больше не захотите иметь дело со мной (в смысле пособия и т. д.).
Опасаясь испугать бабулю, я сказал ей, что еду в Барселону как запасной водитель и вернусь через несколько недель. ... До свиданья и, пожалуйста, простите меня. Я должен жить своей жизнью согласно своей вере.
Со всей моей любовью,
Хейзен.
Следующие три дня они ехали через южную Францию к Пиренеям. В дороге Сайс сделал фотографию их троих около машины и послал пленку Моран Скотт для обработки. Это привело к первой «размолвке» с Бетюном, так как Сайс отказался просить Скотт послать фотографию друзьям Бетюна в Канаду. Он «обвинил меня в недружественном поведении», поведал Сайс своему журнал, «совершенно забыв, что вопрос совершенно не в этом, но в работе, которую я должен поручить Моран».
8 декабря, «в славное солнечное утро» они въехали из Франции в Испанию с минимальными задержками и формальностями. Их пропустила в Испанию каталонская милиция, охранявшая пограничный пост. Два дня спустя они были уже у Мадрида. Как писал Сайс, чем ближе мы подъезжали к настоящему фронту в Мадриде, тем все более увеличивались признаки очевидного, на англо-саксонский взгляд, беспорядка. Два больших профсоюза C.N.T. и U.G.T., казалось, управляли всеми необходимыми службами под мандатом государства, и они, казалось, делали это очень хорошо... .
Все ходят в различных удивительных костюмах, многие из которых дают иллюзию пребывания в Квебеке, так как многие носят макинас, рубашки и эти кожаные остроконечные охотничьи кепи. Почти у всех
77
винтовки, что добавляет атмосферу дикого запада к костюмам. Забавно видеть вооруженную охрану на входах всех правительственных зданий, заводов и т. д.
В Валенсии во время встречи с медицинскими властями в их здании, Сайс услышал свою первую противовоздушную сирену. Позднее этим вечером он записал, что улицы были «полны людей, которые не пытались добраться до бомбоубежищ. Я был одновременно испуган и удивлен обнаружив, на что это похоже, как нереально было смотреть на веселых людей и фантастическую коммерческую архитектуру Валенсии и представлять в какую бойню это может превратиться в несколько минут. Лучше было не находится на улице и мы отправились обедать.
А затем, через четверть часа, стало очевидным, что ничего не случится и ужас отступил. Мы узнали, что над портом пролетели три трехмоторных бомбардировщика, но бомб не сбросили.
12 декабря Сайс привел санитарную машину в Мадрид. «Мое первое впечатление от города большой, уродливый, брошенный по неизвестной причине посреди высокого пустынного плато. Холодно как в аду.
(LAC PA172311)

По пути через Испанию в Мадрид, Сайс и Бетюн проезжали через деревни тронутые войной. Сайс всегда имел камеру под рукой, готовый зафиксировать события.
78
Улицы изобиловали людьми. Длинные очереди за едой и топливом. Поврежденные дома здесь и там, частые баррикады и пулеметные гнезда на первой миле пригорода. Это вульгарный, уродливый, коммерческий и снобистский город. Тип провинциальной испанской архитектуры денди».
На Пуэрто Дель Соль на трамвайной остановке Сайс встретил своего британского друга Клода Кокбарна. «Он выглядел очень грязным, небритым, усталым, но счастливым. Он провел ночь в окопах вместе с интербригадой. Они отправились на ланч вместе в отель Гран Виа. Обедали в подвале «с иностранными журналистами, некоторыми в шляпах и все в пальто. Через улицу находилась Телефоника, поэтому они легко могли заметить, когда телеграф свободен, и отослать свои материалы. Радостная толпа мусорщиков».
* * *
Как репортер-ветеран Торонто дейли старс, Фредерик Гриффин думал сделать осаду Мадрида ощутимо жестокой для своих канадских читателей. С начала декабря он был свидетелем наиболее жестокой осады для гражданского населения в современной истории. 5 декабря перед наступлением сумерек деловая часть города стала объектом сильного артиллерийского обстрела шрапнельными снарядами. Гриффин находился в здании Телефоники, которую он описывал в репортаже, переданном по телеграфу домой для издания газеты выходящего 7 декабря, как высочайший и прочнейший небоскреб Испании. Это белая тринадцатиэтажная башня, видимая на мили. Представьте себя в здании Канадского коммерческого банка в Торонто, в то время как противник, находящийся на озере Онтарио старается попасть шрапнельными снарядами примерно в восьмой этаж. Это то, что я испытал в субботу, и мне это не понравилось.
Я почти закончил, когда за грохотом выстрела отдаленного орудия сразу за городом, последовал разрыв снаряда. Мы все поспешили к окну пятого этажа как раз вовремя, чтобы увидеть рассеивающийся клуб дыма от разрыва. Пока мы смотрели, примерно через полминуты, после взрыва появился еще один клуб черного дыма. Шрапнельные снаряды
79
взорвались примерно в двух сотнях ярдов от нас.
Коридор наполнился встревоженными людьми, телефонистками и другими женщинами и мужчинами, выглядывающими наружу укрываясь за простенки окон.
Всего 15 снарядов, все ближе и ближе, каждый разрывался на одной и той же высоте над ближайшей дорогой.
Никто не говорил много. Затем, так же неожиданно, как и начался, обстрел закончился, и вскоре темная тишина ночи опустилась на неспокойный, абсолютно темный город.
Ветеран-репортер, который работал на Дейли стар тридцать семь лет, начинал как помощник библиотекаря вскоре после прибытия в Канаду молодым ирландским иммигрантом, он создал свою репутацию своими репортажами скорее о людях, чем о политике и идеологиях. Он оставил эту разновидность работы европейскому корреспонденту Метью Холтону, который даже теперь в Лондоне писал о последствиях дебатов, окружавших отказ короля Эдуарда оставить свое желание жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон. Гриффин писал об обычных людях, которые были щепками, плавающими в наводнении истории, созданном политиками.
В 1932, он был в Советском Союзе и ездил по его просторам, чтобы представить драматические перемены, пережитые страной со 160 миллионным народом. Его репортажи были собраны в книгу, озаглавленную «Советская сцена: Взгляд журналиста с близкого расстояния на новую Россию». Последним предложением в книге было: «Кто может надеяться измерить эффект того, что имеет место в Советской России сегодня?».
Гриффин чувствовал примерно то же, когда пытался оценить осаду Мадрида. Казалось, что город не сможет выстоять против фашистской мощи. Фашисты были, очевидно, много лучше оснащены и получали больше снаряжения каждый день, в то время как Международный комитет по невмешательству решительно шел к блокированию всех поставок в помощь республиканцам. Уже теперь поток снабжения через Францию в Испанию сократился до струйки. Когда снабжение республиканцев было почти задушено, комитет был неспособен заставить Германию, Италию и Португалию приостановить ни материальную помощь, ни отправку военного персонала в Испанию.
Немецкие и итальянские бомбардировщики сбрасывали бомбы на Мадрид каждый день,
8o
а немецкая и итальянская артиллерия постоянно обстреливала город.
Однако Мадрид держался, служа доказательством того, что индивидуальная воля, а не огневая мощь решит исход битвы. Посетив окопы на линии фронта 7 декабря, Гриффин писал для газеты, выходящей на следующий день: «Я не вижу, как генерал Франко может захватить город. Он будет буквально брать его шаг за шагом, квартал за кварталом... Визит был замечательным доказательством морали защитников и различных элементов, объединившихся в борьбе за свободу... Если Франко не получит очень значительное подкрепление из-за границы, он не возьмет Мадрид, хотя и сможет разрушить его».
Ситуация в Мадриде ухудшалась. Резкий, свистящий ветер прилетал с Гвадарамских гор, увеличивая страдания людей, большинство из которых не могли эффективно обогреть свои дома, из-за недостатка топлива. Десятки тысяч беженцев вынуждены были покинуть западные рабочие кварталы города, и теснились в брошенных магазинах, подвалах и станциях метро.
Не было ни мяса, ни картошки, уголь бывал редко, все сделанное из дерева было растащено по ночам и сожжено. Гриффин видел, как группа женщин почти напала на крестьянина, который предложил три кочана капусты на продажу на улице.
«Я живу в пансионате», писал он, «похожем на гробницу. Жильцы никогда не снимают свитеров или пальто, едят и, я думаю, спят в них. Последний обед состоял из супа из чеснока, красного перца и геркулеса плюс ложка макарон и горстки жареной цветной капусты.
Я ношу толстые лыжные ботинки и две пары шерстяных носков». Во второй половине дня 8 декабря Гриффин был в магазине на Гран Виа, когда «донесся отвратительный звук полудюжины бомб, взорвавшихся неподалеку». Район поражения был Аргуелес, который был сильно поврежден. Бомбардировка была без цели или выгоды», писал Гриффин в газете от 9 декабря, «за исключением терроризирования гражданского населения... Когда я это пишу, падение бомб продолжается. Грохот разрывов перекрывает треск пишущих машинок журналистов».
10 декабря вместо бомб с фашистских самолетов был сброшен дождь листовок. Подписанные Франко, листовки «содержали обычный крик о том, что Испания в руках евреев и Советской России и требовали от народа поддержать его».
81
Из всех защитников Мадрида, человек наиболее впечатливший Гриффина был Эмиль Клебер, таинственный командир интернациональной колонны сражавшейся в Мадриде. Клебер командовал оборонительной линией, протянувшейся от северной части Мадрида до Гуадарамских гор, которая защищала северные подступы к городу и жизненно важную эскориальскую дорогу. В течение недель силы Франко старались обойти с фланга линии Клебера.
Клебер, писал Гриффин в газете от 12 декабря, «крепкий мужчина 41 года, смуглый и солидный с запоминающимся лицом, скорее всего славянским, с великолепной головой с седой, мужественной прической... В нем чувствовался быстрый интеллект и сила воли. Он говорил на превосходном английском и показывал остроумие и философскую широту взглядов».
Он легко отразил попытку Гриффина подтвердить или опровергнуть историю, что Клебер был натурализованный канадец, что канадское правительство яростно опровергало.
Улыбаясь Гриффину, Клебер только сказал, «Вы знаете Тима Бака? Спросите его. Он все знает обо мне». (Гриффин так никогда и не спросил Бака, как и, вероятно, никакой другой журналист. Не существует никаких документов, доказывающих, что Клебер когда либо был натурализован как канадец, хотя, похоже, что он был в Канаде между службой в Китае и своим возвращением в Европу. (Настоящее имя Клебера было Эмиль Штерн). Клебер рассказывал, что был захвачен в плен в 1917, когда служил в Австрийской армии на русском фронте. Он сумел бежать в Канаду и в 1919 вернулся в Россию служа в канадских экспедиционных силах в Сибири. Испытывая отвращение от обращения с населением канадцев, японцев и белых русским, он перешел на советскую сторону. Из России, рассказывал Клебер, он отправился в Китай и воевал на стороне коммунистов против Чан-Кай-Ши, успешно выведя сорок тысяч человек из окружения почти миллиона солдат. Из Китая он вернулся в Канаду, потом поехал в Европу, примерно за год до своего прибытия в Мадрид.
«Таков фон сильного человека на защите Мадрида», писал Гриффин, который появился без фуражки, одетый теплый серый свитер, кавалерийские бриджи, гольфы и ботинки в простой комнате, не отапливаемой за исключением угольков, тлеющих в небольшой жаровне...
82
У Клебера есть магнетизм, который не нуждается в показе и которому доверяют и подчиняются неустрашимо.
Он не из тех командиров, которые руководят из блиндажа в тылу, он часто на передней линии и часто, особенно в начале обороны, брал в руки винтовку или пулемет когда инструктировал или сплачивал новые части.
Клебер отказался пророчествовать, но сказал спокойно и уверенно. «Защита Мадрида, это скорее вопрос психологии, чем количества людей и материалов, которых мы имеем теперь достаточно».
Это пример интернациональной колонны, сказал Клебер, дал испанским республиканцам решимость необходимую для сопротивления. «Просто произошло чудо», утверждал он и сопротивление, сродни сопротивлению французов во время Великой войны в Вердене, которое стало известно как чудо Вердена, произошло в Мадриде.
12 декабря по окончании шестой недели осады Мадрида, Гриффин шел по Гран Виа около Телефоники, когда раздалось внезапное «бах, как щелчок кнута над головой». Взглянув вверх, Гриффин «увидел уродливый белый клуб дыма от разрыва снаряда примерно в 100 футах прямо посередине дороги». Он нырнул в дверной проем под прикрытие, хотя и понимал тщетность этого действия если ты услышал взрыв, слишком поздно искать укрытие. Неподалеку упал мужчина, из головы у него текла кровь. Так как артиллерийские залпы продолжились, и снаряды сыпались дождем, Гриффин забежал в относительно безопасное здание Телефоники.
Центр боев переместился в университетский городок разбросанная группа зданий в северо-восточной части города, окруженной парками и бульварами. В середине ноября силы Франко вторглись в этот район и с тех пор тяжелые бои здесь не прекращались. Гриффин регулярно посещал республиканские траншеи, поражаясь с какой стойкостью фашистские и правительственные войска удерживали свою территорию. В течение недель фашисты удерживали позиции в массивном незаконченном здании госпиталя, отбивая республиканские атаки. 14 декабря фашисты попытались увеличить занятую ими часть университетского городка, начав массированную танковую атаку, поддержанную пулеметным огнем. Солдаты на линии фронта говорили Гриффину, что вели атаку немецкие войска,
83
которые были отбиты с тяжелыми потерями. На следующий день Франко расширил атаки на двадцати километровый фронт от университетского городка на северо-запад до соседних деревень, в попытке перерезать эскориальскую дорогу.
Вечером пятнадцатого Гриффин писал статью для «Дейли стар» от 16 декабря. Мадрид защищен, как кажется, непреодолимой серией траншей и широких каменных брустверов. Каждая улица забаррикадирована, но загадка это качество необученных и неиспытанных, очень индивидуалистичных граждан-защитников, когда они попадают под интенсивный огонь. На испанском характере, скорее чем на оружии, будет висеть судьба Мадрида и Испании в наступающие дни и недели.
Мадрид ожидает решения своей судьбы стоически, его миллионное население живет изо дня в день.
Сегодня в дождь я снова шел по Гран Виа на улицу Бласко Ибаньес за баррикадами по ужасно поврежденному западному краю города. Дождь и грязь довели изуродованные улицы и поврежденные дома до высшей степени опустошения. Там были широкие, разрушенные пустые аллеи, однако белье все еще сушилось в укромных местах среди руин, и можно было заметить множество женщин, несущих узлы, очевидно занятые никогда не прекращающейся работой по поддержанию жизни.
Гриффин был поражен тем, как население боролось за нормальную жизнь. Городские службы, включая воду, электричество, трамваи и метро, продолжали работать, но не было отопления, газа или поездов. Главная трамвайная станция на Пуэрто дель соль, разрушенная бомбами, была восстановлена с удивительной скоростью рабочими-добровольцами. По ночам беженцы спали на платформах метро, но каждое утро их постели скатывались и аккуратно складывались около стен, чтобы дать проход пассажирам.
Даже большая почта на Алькала, где все стекла были выбиты, оставалась открытой, клерки были одеты в теплые пальто, но продолжали занимать свои рабочие места. Работали пять кинотеатров, показывая в основном русские картины. Каждый день Гриффин проходя мимо кинотеатра «Кепитал» на Гран Виа по пути на Телефонику, мог
84
видеть длинные очереди собирающиеся смотреть «Чапаев».
«Таков неутолимый дух надежды и вызова, который оживляет темный Мадрид», писал он, «Я не перестаю поражаться смелости и фатализму клерков и других служащих в магазинах по соседству со зданиями, превращенными в руины взрывами, ужасный пример их возможной судьбы». Ко времени, когда Гриффин уехал из Мадрида, что бы провести рождество дома, он редко вздрагивал, когда снаряд взрывался неподалеку. После трех недель Гриффин чувствовал себя кем-то вроде ветерана непрерывно бушевавшей мадридской осады.
* * *
Со времени прибытия в Мадрид 12 декабря, канадское медицинское подразделение активно работало. Оно располагалось на первом этаже дома в пятнадцати комнатной квартире по адресу Принсипе де Вергара, которую раньше занимал немецкий дипломат, бежавший в Берлин. Остальную часть здания служила штаб-квартирой Socorro Rojo Internacional (SRI) [Красной международной помощи], наиболее мощной организации по здравоохранения в Испании. В письме к преподобному Бену Спенсу, канадскому председателю Комитета помощи испанской демократии, Бетюн описывал СРИ как «сильно превосходящую Международный красный крест (эта организация, между нами говоря, подозрительно фашистская) или слабый испанский красный крест».
СРИ расположила свою штаб-квартиру на этом широком, в три линии бульваре в одном из богатейших жилых районов. Ее организаторы посчитали, что Франко будет скрупулезно избегать бомбить собственность богатых жителей, которые бежали из Мадрида либо в удерживаемую Франко часть Испании, либо заграницу.
Три комнаты служили канадцам для жилья. В дюжине остальных находились лаборатории, холодильные комнаты для хранения крови, приемные и комнаты для переливания крови. Хотя в Канаде его чаще называли Канадским медицинским подразделением, Бетюн дал подразделению формальное название Servicio Canadiense de Transfusion de Sangre (канадская служба переливания крови) и это название было нанесено на двери санитарных машин.
За несколько дней три канадца, Сейла Гринспан (жена американского журналиста) и пара испанских студентов-медиков, а также несколько испанцев, выполнявших различные административные, хозяйственные и охранные обязанности, наладили работу подразделения. Каждый
85
день местное радио и газеты приглашали доноров. Эти приглашения привели к огромным очередям тысяч доноров каждое утро. У всех было проверено состояние здоровья. Те, которые были достаточно здоровы, были сгруппированы по типу крови и получили донорские бейджики. За несколько дней была отобрана тысяча доноров.
Бетюн выбрал для использования классификацию крови по системе Мосса, которая использовала систему римских цифр для четырех типов крови вместо букв. Тип IV был универсальным, который можно было давать пациентам, чей тип крови был не определен или были сомнения в правильном типе его крови.
Каждый день почти пять кварт крови собиралось от одной особой группы доноров. Кровь сохранялась в колбах в холодильниках. Когда госпиталь нуждался в крови, она наливалась в разогретые вакуумные бутылки и переносилась в рюкзаках, куда также укладывались физиологический раствор, раствор глюкозы, плюс стерилизованная оловянная коробка с набором инструментов, необходимых для переливания крови.
Большая карта Мадрида была прикреплена к стене офиса, который прежде был библиотекой дипломата с девятью тысячами книг и все еще был украшен золотой парчой и абиссинскими коврами. Книги были вынесены, чтобы обеспечить место для нескольких разбитых столов. На карте Сайс и Бетюн обозначили несколько наиболее прямых маршрутов к пятидесяти шести мадридским госпиталям.
Когда госпиталь заказывал кровь, команда действовала предписанным порядком, который Бетюн описал в письме в Спенсу. «По прибытии мы готовы немедленно начать работу. Мы подходим к человеку и решаем, что ему нужно кровь или физиологический раствор или глюкоза или их комбинация. Если нужна кровь... мы «группируем» его с нашей сывороткой. Это делается проколом пальца, стеклянной палочной, сывороткой и занимает две минуты, когда группа крови определена мы даем ему тот тип крови, который ему нужен». Весь процесс может занимать минуты, включая доставку крови из центра в госпиталь.
Когда работа службы наладилась в Мадриде, Бетюн запланировал расширить ее на 160 километровую линию фронта около города. В то же время Бетюн боролся с проблемой определения, как долго охлажденная кровь остается пригодной; он надеялся, что несколько недель.
86
В среднем в декабре команда осуществляла три переливания ежедневно, кроме того, кровь оставалась в госпиталях для их собственного распределения. Это была обычная рутина, так как нужда в крови никогда не прекращалась. Часто команда работала по ночам.
«Наша ночная работа совершенно ужасна!», писал Бетюн Спенсу «С нашей вооруженной охраной мы едем по абсолютно темным улицам, пушки, пулеметы и винтовки слышны так, как если бы они стреляли в соседнем квартале, хотя они в полумиле. Без огней мы едем, останавливаемся у госпиталя и с фонариками в руках находим дорогу в подвал. Все операционные госпиталя перенесены в подвалы, что бы избежать падения шрапнели, кирпичей и камней с потолка операционной».
В пациентах, писал он, когда они получали переливание, «изменения в большинстве случаев, хорошо заметны. Чувствуется пульс и их бледные губы получают некоторый цвет».
Бетюн был глубоко тронут, когда после переливания крови французскому интернационалисту, потерявшему руку, тот поднял другую руку, сжатую в кулак и воскликнул: «Да здравствует революция». Сосед французского добровольца, молодой испанец, до войны студент-медик, получил ранения легких и живота. Бетюн сделал ему переливание и спросил, как он себя чувствует. «Это все ничего», ответил парень, «Nada».
В свободные часы Бетюн занимался осмотром города. Его очень заинтересовало искусство плаката, процветавшее на улицах. «Эти плакаты, прекрасное художественное достижение», писал он Спенсу. «Весь город покрыт ими. Они призывают... к антифашистской борьбе, не к анархизму, социализму или коммунизму. Все больше и больше партии объединяются в ведении этой войны против международной фашистской агрессии.
«Вы можете быть уверены сами, и уверить рабочих Канады, что их усилия и деньги спасают многие испанские, французские, немецкие и английские жизни. Мы победим фашизм уже побежден. Мадрид будет могилой фашизма». А вскоре Бетюн проинформировал Спенса, что подразделение способно начать увеличение числа людей и автомобилей, что потребует больше фондов для покрытия расходов. Что касается канадцев, включая меня, никто не получает зарплату за исключением небольших сумм для покрытия необходимых жизненных трат.
87
* * *
После смерти Долорес, его товарища, молодой испанки, погибшей под Ируном, Бил Уильямсон, первый канадец, воевавший в Испании, видел смерть или тяжелые ранения почти всех с кем он выступил из Бильбао в июле. Сам он был на краю гибели много раз. Во время республиканского наступления в начале декабря на Виторию, столицу Алавы, пулеметная команда Уильямсона была взорвана гранатой или минометной миной. Все в команде, кроме Уильямсона, были убиты. Он был сильно контужен и провел несколько дней в госпитале.
Баскский фронт был совершенно изолирован от остальной части республики. Республиканские силы увязли перед упорно оборонявшейся Виторией. Когда темнота опустилась вокруг него накануне рождества, колонна Уильямсона была разбросана на пологом склоне горы. Грунт, на которой он сидел, состоял из сплошного гранита, покрытого твердым снегом. Копать стрелковые ячейки было невозможно. Милисианос, мужчины и женщины, собрались вокруг маленьких, слабых костерков, разожженных из местных карликовых деревьев.
Глядя через склон горы, Уильямсон видел сотни огней мерцавших в ночи. На другой стороне долины такие же огни горели и у фашистов. Один-два раза в час стреляла фашистская семидесяти пяти миллиметровая пушка, ее снаряды разрывались безо всякого вреда в скалах на гребне над позицией республиканцев.
Пока он смотрел на мерцающие огни, Уильямсон думал о рождественском хорале «В то время как пастухи наблюдали за своими стадами ночью».
Как-то он прочитал в военной газете, что бригада иностранных добровольцев сражается под Мадридом. Сообщалось, что в бригаде есть «американос». Уильямсон чувствовал возрастающее одиночество, здесь, на баскском фронте. Хотя его испанские товарищи приняли его как своего, то, что он не испанец создавало некоторое отчуждение. Думая об этом, Уильямсон решил потребовать перевода в эту вновь сформированную интернациональную бригаду. Перспектива быть с людьми, говорящими на его языке и имеющими сходный жизненный опыт поддерживала Уильямсона, поэтому он был в хорошем расположении духа когда часы пробили двенадцать. Наступило рождество 1936 года.
88
Пятая ~ Первые павшие
Когда автобусы въезжали через пограничные ворота в Испанию, французские часовые, стояли вдоль дороги с поднятыми кулаками в знак солидарности. В одном из автобусов были Томас Бекет, Фредерик Лекей, Лоуренс Райн, Клифформ Баджен и Генри Битти. Пятеро молодых торонтцев были первыми волонтерами, которым Комитет помощи испанской демократии помог добраться до республики, чтобы сражаться против фашистов.
Автобусы привезли добровольцев в старую крепость Фигерас. Возрастом более семисот лет крепость выглядела внушительно для любого североамериканца. Широкий ров окружал шестиметровой толщины стены. Автобусы проехали по подъемному мосту и усталые добровольцы, которые в добавок к канадцам включали примерно двадцать пять американцев и большую группу европейцев, первый раз ступили на испанскую землю. Люди были распределены на ночевку в крепостных темных башнях и казематах. Фигарас, как они узнали утром, был просто остановочным пунктом для иностранных добровольцев, прибывающих из Франции. На следующий день партия Бекета села на поезд, отправляющийся в Альбасете, штаб-квартиру интернациональных бригад.
89
17 января 1937 Бекет разместился в Альбасете. Одним из первых дел, которые он сделал, это написал письмо Одри, девушке из Торонто, которую он любил. Я не знаю, почему я пишу тебе. Может быть потому, что не могу забыть тебя. Или потому, что черноглазые испанские девушки напоминают мне тебя. Здесь много таких, которые настолько похожи на тебя, что могли бы быть твоими сестрами и они скромны и застенчивы со свежим цветом лиц, мягкими дружескими глазами и женственными добродетельными нравами.
У тебя нет теперь сомнений, почему я здесь. Потому, что я тот, кем ты не хочешь, чтобы я был коммунистом. У тебя так же нет сомнений, что я здесь делаю. Понимая, что твориться сейчас в Испании, ты, вероятно, думаешь, что я не прав, или делаю глупость или вообще ненормальный, если делаю такие вещи. Так же, видимо, думают Рита, Лаура и многие другие. Не покажешь ли им это письмо, если я не вернусь назад, чтобы объяснить?
После описания своего путешествия по Испании в Альбасете, Бекет рассказал о впечатлении от испанского народа, за который он приехал сражаться.
Я видел людей сгорбленных и искривленных долгими годами душераздирающе тяжелого труда. Я видел молодых людей, преждевременно состарившихся. Я видел класс людей, которые зачахли и не смогли вырасти, чьи тела, через поколения такой жизни, стали приземистыми и некрасивыми. Их дома не имеют никаких удобств, они варят пищу на огне, разведенном на полу, они не имеют комфорта, роскоши, ничего кроме неизменного тяжелого труда и борьбы за существование... Средний класс испанцев, которые также борются против фашизма... красивы, вежливы, благодарны, учтивы и щедры и, как и остальные испанцы храбры, причем до такой степени, что бывают опрометчивы в борьбе, защищая вновь обретенную свободу. Даже если бы у меня не было политических убеждений, и я не был коммунистом, отвращение к жестокости, ненужным страданиям, жадности и тирании, привело бы меня к тем же самым вещам. Мое желание помочь принести мир,
90
счастье и свободу народом любой и каждой страны будут требовать этого.
... Я пишу это письмо и чувствую себя так, как если бы я говорил с тобой, я бы очень хотел продолжать, необходимо уже заканчивать... Пожелаешь мне удачи?
Группа Бекета была распределена в батальон Авраама Линкольна. Эта часть была сформирована 2 января 1937 года, вслед за прибытием первых девяносто шести добровольцев из Соединенных Штатов. Это был один из четырех батальонов составивших формируемую XV-ю интернациональную бригаду. Батальоны бригады были организованы с учетом языков и национальностей. Британские добровольцы служили в Британском батальоне, североамериканцы, вместе с несколькими латиноамериканцами, составили батальон Авраама Линкольна, французские добровольцы составили батальон 6-го февраля, а батальон Димитрова стал домом для добровольцев славянских наций. Только линкольновцы не участвовали в боях в 1936 во время осады Мадрида.
Бекет, Ларри Райан и другие канадцы были немедленно направлены на обучение.
Были слухи, что они
ОЛС PA194605)

К середине февраля 1937, батальон Линкольна XV-й интернациональной бригады достиг численности примерно 450 человек, большинство которых были канадцами или американцами. Они были оснащены разнообразнейшим оружием и униформой, которые использовались во время Великой войны.
91
будут отправлены на фронт в течение пяти недель. Штаб-квартирой обучающихся линкольновцев был небольшая деревня Виллануева де ла Хара в шестидесяти шести километрах от Альбасете.
В деревне жило около четырех сотен семей. Местность вокруг Альбасете была благоприятной из-за реки Хукар и ее притоков. Оливковые рощи, пшеничные поля, виноградники и группы пиний, представлялись Бекету пышным и красивым пейзажем. Своим родителям Бекет писал, «Хотя сейчас январь, сады в полном цвету и погода как в начале июня в Канаде. Поля и окружающая местность лабиринт настоящей красоты».
Солдаты были размещены в монастыре через дорогу от деревенской церкви, которая служила столовой. Оба здания выглядели древними, особенно в глазах канадцев. Ступени на колокольню были стерты на добрых десять сантиметров трением сандалий о камни за несчетные столетия. Мессу здесь больше не служили. 16 июля день мятежа националистов деревенский священник, вооруженный ручным пулеметом, забрался на колокольню и открыл огонь по прихожанам внизу. Священник перестал стрелять только после того, как молодому парню удалось вскарабкаться на колокольню и убить его ножом. Деревня, как и большая часть людей в Альбасете, была целиком республиканской и жители ее никогда не просили и не получили другого священника.
Когда началась подготовка, Бекет и его четыре товарища были удивлены, обнаружив, что они тренируются с канадскими винтовками. Это были винтовки Росса, сделанные во время Великой войны для канадских экспедиционных сил. Как и его предшественники, Бекет и другие быстро возненавидели их, так как они неизменно заедали после каждого выстрела. Иногда затвор удавалось повернуть только ударами камня. Но от них не только было немного пользы, их было еще и мало и ими пользовались по очереди. Кроме обращения с винтовкой, изучали использование карт, разведку, связь и фортификацию. Они потратили много часов изучая маневрирование и просачивание в составе подразделения. Строевой подготовке уделялось мало внимания.
К середине февраля численность линкольновцев достигла 450 человек, новые добровольцы почти ежедневно прибывали из Соединенных штатов. Из Канады группа почти поровну из франко и англо говорящих
92
канадцев прибыла с сообщением о скором прибытии большего числа, которые уже в пути.
Командиром линкольновцев был капитан Роберт Мерриман ученый-экономист, получивший военное образование в Резервном офицерском корпусе Соединенных штатов. Мерриман прибыл в Испанию из Москвы, где он жил на стипендию в девятьсот долларов в год от калифорнийского университета.
Во время пребывания в Москве он приобрел пару очков в стальной оправе, которые придавали ему книжный вид, контрастировавший с его высоким атлетическим телосложением.
Мерриман разделил батальон на две пехотные роты и небольшую пулеметную роту. Всеми ротами командовали американцы.
Вскоре до линкольновцев дошли новости о том, что Франко начал мощное наступление вдоль реки Харама к юго-востоку от Мадрида в попытке перерезать дорогу Валенсия-Мадрид. Все батальоны XV-й интернациональной бригады, кроме Линкольна, были брошены на хармский фронт. 12 февраля Мерриман был вызван на совещание в штаб бригады. Три дня спустя колонна пятитонных крытых грузовиков въехала на площадь Виллануева де ла Хара и линкольновцы погрузились, зная, что они начали путешествие на поле боя.
Когда грузовики в полдень выезжали из Виллануэва де ла Хара, жители собрались вдоль дороги с поднятыми кулаками. Они скандировали «Muerte a Franco, Abaco Fascimo, Viva Espaсa! (Смерть Франко, Долой фашизм, Да здравствует Испания!)
Пока солдаты в спешке собирали свое имущество, Томас Бекет написал короткое письмо своей матери, в котором он выразил свою солидарность с испанским народом. «Если враждебный и жестокий фашизм когда либо победит героический, добрый и долго страдавший народ Испании, тогда фиктивный бог этого поверхностно цивилизованного мира на самом деле больше дьявол, чем бог», написал он, «Пора, длинное письмо напишу, когда подвернется случай».
* * *
Зажатые в тесном 2,5 тонном «Рено», новой машине канадского медицинского подразделения, др. Норман Бетюн, Хейзен Сайс,
93
и Том Уорлсли, британский доброволец, спешили к Малаге. Задняя часть автомобиля была забита охлажденной кровью и аппаратурой для переливания. 7-го февраля объединенные силы из пятнадцати тысяч итальянцев, испанцев и марокканцев начали наступление на прибрежный город в испанской провинции Коста дель Соль. Наступление включало продолжительную бомбардировку города самолетами, военными кораблями и, когда фашистские войска подойдут ближе, артиллерией. С населением в сто тысяч и пятидесятью тысячами беженцев сжатых на улицах, число гражданских и военных раненых, превышало возможности местных медицинских учреждений.
В 5:00 10 февраля Бетюн добрался до портового города Альмерии. От Альмерии до Малаги, дорога, проложенная вдоль берега, обеспечивала последнюю связь Малаги с остальной территорией республиканской Испании. В Альмерии Бетюну сказали, что он не может ехать дальше. Малага пала. Дорога уже, похоже, перерезана. Продолжать путь слишком рискованно.
Бетюн, зная, что может быть много раненых между Альмерией и Малагой, решил ехать. Дорожный знак на выезде из Альмерии показал расстояние до Малаги 169 километров. Сайс спросил, как далеко они поедут. Бетюн ответил, что они поедут туда, где понадобится кровь. Грязная дорога извивалась между крутых серых скал, иногда прерываемые белыми берегами, так что укрытия при воздушных атаках не было. Они были примерно в десяти километрах от Альмерии, на повороте, когда встретили голову, того, что оказалось процессией семей с их имуществом, нагруженным на ослов, мулов и лошадей. Никто не остановился поговорить, но на ходу они сказали Бетюну, что они из Малаги. Они покинули город 6 февраля, когда командование объявило общую эвакуацию. С этого времени они проходили по сорок километров в день в своем отчаянном бегстве. Бетюн смотрел на проходящих людей и видел, что они сильные и здоровые. Сколько людей покинуло город? Сайс спросил одного из проходивших мимо. Все, ответил человек. Все ушли. Бетюн и Сайс взглянули друг на друга. Сто пятьдесят тысяч человек на этой узкой дороге с фашистами прямо позади них. Скоро все это превратиться в бойню. Это сильнейшие, наиболее крепкие, сказал Бетюн Сайсу.
94
Многие не смогут сделать это.
Они продолжили путь. Чем дальше они ехали, тем больше дорога становилась забита беженцами, которые были в плохом физическом состоянии. Там было много детей. Сайс старался подсчитать их и получилось, что они проехали примерно мимо пяти тысяч детей от десяти лет и меньше. По меньшей мере, тысяча из этих детей не имела обуви. Многие висели на плечах матерей или устало держались за их руки. Один человек шел шатаясь, держа руку одного малыша. Второй, возрастом около двух лет, цеплялся за его спину, на которой уже висел узел с горшками и другим имуществом. Бетюн заметил, что большинство беженцев не имеют ни еды, ни воды. Вдоль дороги или на соседних пляжах лежали тела ослов и беженцы, упавшие от истощения. Некоторые уже не шевелились, возможно, они были мертвы. Толпа стала плотнее, и Рено едва мог двигаться против течения.
На восемьдесят восьмом километре от Альмерии, примерно на полпути от Малаги, они встретили первую отступающую часть республиканской милиции. Они советовали Бетюну повернуть назад. Не было никакого смысла ехать дальше. Сопротивление закончилось. Все старались бежать от наступающих фашистских войск.
Бетюн и два его компаньона должны были решить, что делать дальше. У них была кровь, которая реально была больше не нужна. Что беженцам было нужно больше всего, это продукты, вода и транспорт. Бетюн велел Сайсу и Уорсли выбросить кровь, и принадлежности для переливания и вообще все из машины, чтобы освободить место. Вскоре они втроем очистили машину. Когда люди поняли, что они делают, безумная толпа собралась вокруг их машины. Усталыми руками мужчины и женщины протягивали детей, чьи глаза и лица распухли от четырех дней пребывания на горячем солнце и в пыли.
Бетюн позднее писал, что это было ошеломляюще. Они проталкивались вперед крича: «Возьмите этого, видите он ребенок. Этот ранен. Дети с окровавленными тряпками, обернутыми вокруг их рук и ног, дети без обуви с ногами, распухшими вдвое, плачущие беспомощно от боли, голода и усталости». Бетюн размышлял, как играть бога, кого спасать? Как выбрать между «ребенком умирающим от дизентирии и матерью молча смотрящей
95
огромными запавшими глазами, держащей у своей груди ребенка, родившегося два дня назад на дороге». Бетюн решил, что их машина будет брать только матерей с детьми. Они набили сорок человек в машину для первой поездки обратно в Альмерию. Уорсли и Сайс остались в машине, Бетюн присоединился к колонне беженцев. Много часов спустя Сайс вернулся, забрал Бетюна и груз из беженцев для обратного пути.
Следующие три дня, работая круглосуточно, Сайс и Уорсли сновали взад вперед от конца колонны до Альмерии с грузом хилых беженцев. Бетюн находился в госпитале Альмерии, помогая обеспечить медицинскую помощь и организуя распределение одежды и еды. Они не смогли найти никакой еды, кроме апельсинов и черствого хлеба.
После первых поездок они оставили попытку перевозить только женщин и детей. Бетюн признал, что «разделение отцов и детей, мужей и жен было невыносимо жестоким». Они закончили перевозкой семей с наибольшим количеством детей. Они также старались эвакуировать как можно больше из сотен сирот.
Ни Бетюн, ни Сайс, ни Уорсли не считали, ни поездок, ни перевезенных беженцев. Иногда им удавалось погрузить только тридцать человек, иногда сорок.
Одним вечером состав колонны резко изменился. Там больше не было мужчин, только женщины и дети. Этим утром фашистские танки и бронемашины обогнали колонну беженцев. Вероятно, надеясь усилить продовольственные трудности республики, они разрешили женщинам и детям пройти. Все мужчины были насильно отведены на соседние пляжи и расстреляны, обычно на глазах их собственных семей.
После полудня 12 февраля все было кончено. Последние из уцелевших беженцев добрели до Альмерии. Тела остальных никто не знает сколько их было были разбросаны вдоль дороги, разлагаясь под горячим солнцем. Альмерия была переполнена людьми. Ее население выросло более чем вдвое. Центр города,
96
(LAC PA 117452)

Три дня Хайзен Сайс (в центре) и Том Уолрсли (за рулем) работали круглые сутки, перевозя беженцев с дороги из Малаги в Альмерию.
в особенности главные улицы, были заполнены семьями, сгрудившимися вместе, спящими под открытым небом.
Бетюн был на улице около провинциального комитете по эвакуации, когда завыли сирены воздушной тревоги. Перед зданием стояла длинная очередь из женщин и детей, ожидавшая скудный рацион из чашки консервированного молока и горсти черствого хлеба. Через 30 секунд после сирены начали падать первые бомбы. Одна за другой десять больших бомб взорвались в центре города. Осколки и сотрясения от мощных взрывов ударили по беспомощной толпе.
Бетюн позднее писал в памфлете, озаглавленном «Преступления на дороге: Малага-Альмерия», что оставили эти самолеты:
Я подобрал своими руками троих мертвых детей ... Улица была усеяна мертвыми и умирающими, освещенными только оранжевыми отблесками горящих зданий. В темноте стоны раненых детей, визг мучающихся матерей, проклятия мужчин соединялись в общий крик невыносимой интенсивности.
Свое тело ощущалось тяжелым, как мертвое, но пустое и полое, а в мозгу горел яркий пламень ненависти. В эту ночь было убито пятьдесят гражданских
97
и еще пятьдесят ранено. Какое преступление совершили эти невооруженные гражданские, чтобы быть убитыми таким ужасным образом?
Через несколько дней после бомбардировки Альмерии, Бетюн, Сайс и Уорсли вернулись в Мадрид. Они заново оснастили свою машину и вернулись к своей нескончаемой работе по обеспечению переливания крови на харамском и мадридском фронтах. Свежие республиканские силы были брошены блокировать фашистское наступление на реке Харама. Хотя усталый и удрученный увиденным в Альмерии, Бетюн собрался с силами и энергично двинулся на встречу растущему требованию крови.
* * *
Темнота опускалась на грузовики, везущие Томаса Бекета и остальных 450 бойцов батальона Линкольна выехавших из Альбасете. Ларри Райан, который оставил свою работу верстальщика в Торонто, что бы отправиться с Бекетом в Испанию, не мог остановить дрожь. Воздух был холоден, дул пронизывающий ветер. Добровольцы выгрузились и растянулись в длинную линию к полевой кухне, где они с волчьим аппетитом съели горячий капустный суп и жареную фасоль. Мельница слухов работала непрерывно. Они только меняют базу. Нет, они на пути в Мадрид. Действительно ли Малага пала? Может они едут как подкрепление для южного города «Нет, это Харама», сказал один человек, с большей уверенностью, чем позволяло отсутствие у него знаков различия. Райана не волновали эти спекуляции. Его беспокоил факт отсутствия у них винтовок. Ужин закончился, и солдаты двинулись через затемненные улицы и через арочный проход на хорошо утрамбованную арену для боя быков. В центре арены было сложено различное имущество. «Эй, ребята», крикнул Райан, «Смотрите, винтовки!» Его сердце забилось быстрее. Теперь не было вопросов они шли на фронт. Кто-то запел: «Мы повесим генерала Франко на развесистом апельсиновом дереве, на развесистом апельсиновом дереве». Некоторые подхватили припев, но песня скоро стихла, когда офицер приказал им открывать ящики с винтовками. Винтовки были фирмы «Ремингтон», которых никто прежде не держал в руках. На большинстве был изображен двуглавый орел русского царя. Американские
98
(MTRL T-10210)

Новость, пришедшая по полевому телефону, на командный пункт линкольновцев была печальной, как и большинство новостей во время битвы на Хараме.
добровольцы рассказали Райану, что винтовки были сделаны в Соединенных штатах в 1914 для российской императорской армии. Были там также ремингтоновские реплики сделанные в Советском Союзе. У них на прикладе были изображены серп и молот, а ствол был на семь сантиметров короче, чем у американской модели.
В дополнение к винтовке, каждый получил пояс для ношения патронов с тремя кожаными подсумками для патронов, трехгранный, типа стилета штык и французский шлем, типа того, который носили французские паулю в Великую войну. В шлеме не было никакой подкладки и чувствовалось, что металл тонкий как бумага. Последнее, что было роздано это по 150 патронов на человека.
После того, как они были снаряжены, Андре Марти, политический комиссар всех интернациональных бригад, произнес зажигательную речь. Затем, узнав, что в рядах есть с полдюжины франко-канадцев включая одного с непохожим именем Джо Кемпбелл он подошел к каждому и предложил ему французские объятия.
99
Чувствуя себя неуклюжим под весом всего его нового оснащения, Райан присоединился к своему взводу, и они начали марш с арены для боя быков по темным улицам. Вскоре они подошли к целому флоту грузовиков, ожидавших с включенными моторами и выключенными фарами. Провожатые с фонариками помогли каждому взводу погрузиться.
Никто в машине Райана не имел ни малейшего понятия, куда они едут. Грузовики были покрыты тентами, поэтому они могли мало что видеть. Райан прикинул, что размеры кузова три на два метра, на которых двадцать пять человек со всем своим снаряжением должны разместиться. Поворочавшись некоторое время, они смогли достигнуть некоторой степени комфорта, часто переложив друг на друга руки и ноги.
Часами грузовики, двигаясь без огней, шли длинной извивающейся колонной в ночи. Наконец, ранним утром, они втянулись в деревню Чинчон и узнали, что они примерно в десяти километрах от линии фронта. Проехав через нее, грузовики остановились в широкой долине. Выгрузившись, Райан и остальные выстроились за холодным пайком. Затем, расположившись рядом с машинами, они пытались очистить свои винтовки от защитной смазки. Так как никакой ветоши не было, они вынуждены были отрывать куски от своих рубашек.
Вскоре после полудня взводы были выстроены в одну шеренгу и получили приказ выпустить по пять пуль в близлежащий холм. Было очевидно, что многие никогда до этого не стреляли из винтовки. Парень рядом с Райаном не прижал приклад к плечу и получил довольно сильный удар при отдаче. «Прижми ее крепче, чучело» сказал ему Райан, «Вообрази себя с подругой на диване, Прижми ее сильнее». Следующий выстрел новичка был лучше.
Когда стрелковая практика окончилась, они вновь погрузились, и колонна проследовала по дороге Валенсия-Мадрид. Их целью была позиция на линии фронта в тридцати трех километра от Мадрида и в паре километров от Мората де ла Тахуна.
Был уже вечер, когда грузовики спустились с холма в Мората. Высунувшись из машины взглянуть на деревню, Райан увидел большой земляной гейзер, поднявшийся около деревни, а затем услышал глухой хлопок разрыва. Глянув вверх, он увидел небольшую группу вражеских бомбардировщиков, возвращающихся к своим линиям. Бомбардировщики не принесли заметных разрушений и Райан смог увидеть только перевернутую землю в поле около поселка.
100
Но когда колонна проезжала через деревню, он заметил, что она частично разрушена предыдущими бомбардировками и артиллерийским огнем.
На окраине солдаты вылезли из машин и с радостью выстроились в очередь к полевой кухне за горячей едой. С ближнего холма можно было слышать винтовочную перестрелку, перемежаемую унылым грохотом артиллерийских снарядов.
В 4:00 линкольновцы получили приказ вновь садиться в грузовики. Когда они залазили, Райан увидел своего друга Томаса Бекета, карабкающегося в ближайший автомобиль. Хотя у Бекета не было никакого звания, Райан подумал, что рубашка цвета хаки молодого человека, такого же цвета бриджи и высокие ботинки придают ему командный облик. Пока грузовики осторожно поднимались на холм по направлению к линии фронта, наступил вечер. Скорчившись у заднего борта, Райан вглядывался в темноту. Неожиданно сверкнула ослепительная вспышка, за ней раздался оглушительный взрыв. Райан почувствовал, как верхняя часть его рта прыгнула вперед, а глаза вдавились в глазницы. Вскоре стало понятно, что республиканская батарея отрыла заградительный огонь. Пушки были хорошо замаскированы на фоне оливковых рощ, расположенных вдоль шоссе. Ударная волна от каждого залпа оглушала и вызывала звон в ушах.
Как раз позади расположения артиллерии находился белый дом, про который говорили, что там грузовики должны были остановиться. Свистки прозвучали негромко, и Райан собрал свои вещи и полез в темноту.
Ночь была холодной, земля под его ногами была твердой как лед. Солдаты двинулись вверх по холму. Около вершины железнодорожные рельсы делали полупетлю напротив дороги Мадрид-Валенсия, прежде чем разрезать плато, венчавшее холм и растянувшееся почти до окраин Мадрида. Батальон пересек рельсы и двинулся вверх к вершине холма. Дальше пересеченная местность тянулась до самых вражеских позиций. В темноте Райана и других офицеры развели на их позиции и приказали окапываться.
Райан устал. Они были в пути более тридцати часов без отдыха, не считая дремоты в грузовике.
Над головой свистели пули «звит, звит»,
101
звук, казавшийся Райану странно музыкальным и, следовательно, не угрожающим. Но некоторые ветераны Великой войны начали кричать, «Черт побери, держите ваши головы ниже». Райан последовал их совету. Внезапно он почувствовал себя менее усталым, и ему захотелось вырыть себе нору.
Солдаты работали всю ночь кирками и лопатами. Верхний слой был твердый как бетон, но ниже грунт был мягче. Но все равно это была тяжелая, до пота, работа.
Райан работал уже несколько часов, когда один канадец подошел к нему и сказал, что Томас Бекет пропал. Грузовик с Бекетом и двадцатью другими линкольновцами, вероятно проехал мимо белого дома, где должен был остановиться и попал за линию фронта. Фашисты сообщили, что казнили захваченных интернационалистов, так что можно считать, что Бекет мертв. Пораженный до того, что не мог говорить, Райан повернулся к парню спиной и продолжил копать. К утру линкольновцы создали пригодную для обороны линию траншей. Это было 17 февраля 1937, Канада потеряла своего первого сына в Испании двадцатиоднолетнего Томаса Бекета.
* * *
17 февраля безработный бухгалтер из Калгари Лайонел Эдвардс еще только готовился выехать из Парижа в южную Францию. На этот раз не будет автобусов, пересекающих границу. Французское правительство только что закрыло франко-испанскую границу. С этого времени добровольцы должны были нелегально пересекать Пиренеи пешком.
Эдвардс покинул Калгари с двумя другими добровольцами в начале января и прибыл во Францию двумя неделями позже. Они приплыли из Нью-Йорка в Гавр. Группа из примерно сотни американских и канадских интернационалистов на корабле, вероятно, превышала численностью всех остальных пассажиров.
В Гавре представитель американского консульства поднялся на борт и постарался убедить американцев вернуться домой. Он заявил, что американцы нарушают закон США, запрещающий службу в иностранных армиях. Все отказались вернуться и, несмотря на их цель прибытия во Францию, таможенники быстро пропустили группу.
102
Они прожили десять дней в здании штаб-квартиры профсоюзов, пока шла подготовка по их тайной отправке в Испанию. Эдвардс провел время в Париже наилучшим образом, днем осматривая достопримечательности, а по вечерам наслаждаясь вином и едой в кафе.
Наконец целая группа в сто человек выехала из Парижа поездом в маленькую деревню около Перпиньяна, поблизости от испанской границы. Каждый человек предстал перед муниципальным чиновником, который выдал волонтеру небольшое количество денег во французских франках, в то время как начальник местной полиции наблюдал. Учитывая, что французское правительство старалось помешать волонтерам попасть в Испанию, это выглядело как курьезная демонстрация бюрократического братства.
Добровольцы пробыли в деревне только один день. После полудня они были посажены в автобус такого яркого красного цвета, что, как прикинул Эдвардс, его было видно за тридцать километров. Автобус следовал за садящимся солнцем по подножиям холмов. Когда автобус остановился, люди, как их проинструктировали, выскочили и побежали, как будто за ними гнались, через поля и ирригационные канавы в глубину оливковой рощи. Там они спрятались под деревьями до наступления ночи.
Было почти темно, когда появились два человека, одетых в грубую, тяжелую одежду. Они были профессиональными контрабандистами, членами признаваемого правительством профсоюза контрабандистов, организованного французской коммунистической партией. Чтобы показать международную солидарность, сказали они, они проводят волонтеров в Испанию по старинным контрабандистским тропам. С одним из контрабандистов во главе и другим в конце, люди двинулись длинной колонной в сгущающейся темноте. Вскоре они карабкались по крутым горным тропам. Темп был неустанным. Если кто-либо показывал малейший признак слабости, один из проводников появлялся рядом с ним и убеждал его держаться. Когда пара людей постарше, которые воевали еще на Великой войне, сказали, что они не могу идти дальше, они были оставлены позади. Проводники сказали, что заберут их на обратном пути и для них будет найден другой путь в Испанию. Примерно в 4:00 колонна остановилась. Было дано разрешение курить и разговаривать. Один из проводников сказал, что они уже в Испании. Эдвардс слишком устал, чтобы как-то отреагировать.
С рассветом стал виден милый городок, расположенный вдоль береговой линии. Примерно в 275 метрах ниже вершины группа дошла до
103
белого дома, где выглядевший грязным, бородатый часовой, вооруженный автоматом, остановил их. Часовой был анархистом. В доме у него ожидала целая кастрюля горячего кофе. Никогда еще Эдвардс не получал более приятного приветствия, чем эта чашка кофе. Он стоял около дома и смотрел вниз на Каталонию, позволяя солнцу согревать его испытывающее боль тело. Все смеялись и шутили, воспрянув духом. После короткого отдыха они начали спускаться. После ночного тяжелого подъема, спуск оказался удивительно легким.
Вскоре их встретили грузовики, и они поехали в Фигерас. После нескольких дней там, они поездом отправились в Альбасете. В Альбасете их собрали вместе на арене для боя быков, распределили по подразделениям и выдали каждому расчетную книжку и форму. Некоторые получили винтовки и были посланы на Хараму в качестве подкрепления для батальона Линкольна. Эдвардс не попал в эту группу. Так как он работал бухгалтером, он был назначен в бригадный штаб. Там он начал работать в персональном офисе, делая рутинную административную работу. Находясь в Калгари, это было последнее, что он мог вообразить себе о том, что выпадет ему в Испании. Но он был теперь солдатом и должен был выполнять приказы, поэтому он не выразил протеста. Все-таки, он завидовал соотечественникам, которые делали, то, что солдат должен делать.
* * *
Для Ларри Райана 27 февраля означало конец его войны. Раненый в дневной мясорубке и с первыми симптомами туберкулеза, которые появились в течение десяти дней проведенных в окопах Харамы, Райан начал путь обратно в Канаду. Его будущее, он знал, будет печальным годы проведенные в санаториях в борьбе с ужасным недугом. Но несмотря на то, как прошла его служба в Испании, Райан не жалел о своем решении стать добровольцем.
Райан верил, что другие канадцы, павшие на харамском фронте разделили бы его чувства. Между 17, когда линкольновцы прибыли на линию фронта и их выводом как потрепанного подразделения, последовавшего после горьких событий 27 февраля, семь канадцев погибло. Томас Бекет также оставался пропавшим без вести и был, предположительно, мертв. Фредерик Лекей, один из
104
группы прибывшей из Торонто, который был первым солдатом прибывшим из Канады тоже был убит. Так же как и франко-канадец Джо Кемпбел, сорока одного года, старейший канадец, служивший в батальоне Линкольна.
Райан был искренне удивлен тем, что остался жив. Столь многие пали в эти горькие десять дней. Потери 21 и 27 февраля так же велики, как в сражениях Великой войны. После полудня 21 февраля офицеры прошли по линии и приказали приготовиться идти на вершину. Солдаты должны были взять винтовки, патроны, противогазы и фляги с водой. Ничего больше, ничего, что могло бы замедлить их.
Две пехотные роты двинулись вперед, наступая рядами вниз по усыпанному камнями склону, который находился перед их траншеями до оврага и через дорогу Мадрид-Валенсия.
Первая рота укрылась в наполовину выкопанных траншеях. Вторая рота, в которой служили Райан и большинство канадцев, нашла сомнительное укрытие в оливковой роще позади траншей. Они были в только в шести или семи сотнях метров от фашистских траншей. Вражеские пулеметы искали их пальцами смерти. Пули из пулеметов сбивали оливковые ветви над их головами, поэтому листья дождем сыпались на их каски и плечи. Пулеметная рота выдвинулась на правый фланг второй роты. Штаба батальона, включая Мерримана, проскользнул в траншею рядом с первой ротой.
Райан не имел понятия, какая общая стратегия диктовала необходимость атаки линкольновцев. Он только знал ожидалось, что они выбьют фашистов из их позиций. Ему и не надо было знать больше.
С одной стороны несколько танков ползли на вражеские траншеи. Лежа на животе за деревом Райан грыз черствый кусок хлеба. Бог знает, когда будет еще шанс поесть. Группа испанских санитаров, несущих раненых на носилках проходила через оливковую рощу по пути в тыловой полевой госпиталь. Двое солдат положили свою ношу на землю, покрыли лицо раненого одеялом и побрели обратно к своим окопам. Сосед Райана поднял сжатый кулак в молчаливом салюте и двое испанцев подняли сжатые кулаки в ответ.
«Черт, почему мы не идем?» пробормотал Райан. Моментом позже
105
офицер отдал приказ примкнуть штыки. «Проверьте ваши затворы», добавил он, «Никакой стрельбы до команды».
Первая рота выскочила первой. Райан видел, как они шли шеренга людей в форме цвета хаки, бегущая через открытое поле и виноградник. Затем и рота Райана получила приказ атаковать. Они выбрались из оливковой рощи, прошли открытое пространство и бросились в окопы, свободные после первой роты. Они были настолько мелкими, что Райан был вынужден совершенно скорчиться, что бы укрыться, а винтовку оставил на бруствере.
Быстро темнело. Впереди первая рота продолжала бежать вперед, солдаты падали на землю, вскакивали и бежали снова. Встать, вперед, ложись, встать, вперед, ложись. Все время вперед. Звук выстрелов с обеих сторон слился в нескончаемое крещендо. К непрерывному ружейно-пулеметному огню добавлялся грохот танковых пушек. Командир роты дал приказ «Вперед». Райан побежал в поле. Артиллерийские снаряды начали рваться над головами наступающей линии, пули шептали над головами свистящую симфонию, звучащую, как ему казалось, «сью, сью». Почему он об этом думал? Рядом кто-то издал задушенный «Ах». Это был гортанный звук, непроизвольно выпущенный удивленным тоном. Звук срывался снова и снова с губ людей, падавших на землю, некоторые, чтобы не подняться снова. Не было времени помогать им. Офицеры продолжали командовать «Вперед». Танк позади них взорвался. Пламя вырвалось из его корпуса. На фоне пламени силуэты людей стали очень хорошей целью для врага. Первая рота, неожиданно, как бы в ответ на единую мысль бросилась на землю. Некоторые стали стрелять из своих винтовок, другие скребли землю голыми руками в отчаянной надежде выкопать укрытие.
Когда рота Райана достигла места, где первая рота залегла, они тоже залегли. После наступления примерно на пятьсот метров, они были только в двухстах метрах от вражеских линий. Но эти двести метров были слишком длинными, они не могли идти дальше. Насколько мог видеть Райан, везде были вражеские пулеметные гнезда. Линкольновцы попали под перекрестный V-образный огонь.
106
Когда танк догорел, темнота закрыла поле боя. Без подсветки от танка, фашисты не могли точно вести огонь и пули стали лететь выше. Пока линкольновцы будут прижиматься к земле, понял Райан, они будут в безопасности. Офицер закричал: «Держите ваши головы ниже, товарищи и копайте. Делайте так же, как вы это уже делали».
«Копать! Чем?», крикнул солдат в ответ.
«Вашими руками, вашими ножами, вашими касками. Ваше тело должно быть ниже поверхности земли», отвечал офицер.
Райан копал. Вначале вражеский огонь продолжался над их головами. Затем, когда отсутствие целей стало очевидным, огонь стал спорадическим и беспорядочным.
Со всего поля слышались агонизирующие крики «Первая помощь, первая помощь». Райан мог видеть порхающие тени санитаров в темноте. Иногда пулеметы старались следовать за санитарами, яркие трассирующие пули падали завораживающей дугой по направлению к бегущим фигурам. Слишком часто, так как они проигрывали гонку с вражескими пулеметами, неясные фигуры падали. Райан, видевший как умирали эти люди, поклялся, что утром он не даст фашистам пощады.
Прямо за линкольновцами испанский рабочий батальон начал копать линию оборонительных траншей так быстро, как возможно. Линкольновцы держали свою позицию, охраняя рабочий батальон от любых контратак.
Позднее испанский батальон занял траншею и сменил линкольновцев. Они собирались в оливковой роще, из которой только несколько часов назад началась атака. Райан и другие канадцы радостно, но тихо приветствовали друг друга и обменивались рукопожатиями, найдя другого живым и здоровым. Потери оказались на удивление небольшими. По крайней мере, один канадец, русский эмигрант из Монреаля по имени Элиас Авиезер, погиб.
Шесть дней спустя XV-я интернациональная бригада заняла позиции перед склоном холма с глубоко вкопанными фашистскими пулеметными и стрелковыми ячейками. На этот раз они должны были атаковать без поддержки других республиканских частей, танков или артиллерии. Все могли видеть, что это безнадежная атака. Командир линкольновцев Роберт Мерриман испробовал все, за исключением мятежа, что бы отменить наступление. Когда вышестоящее командование отказалось отменить приказ, он неохотно отдал приказ наступать.
107
Несмотря на очевидную бессмысленность всего этого, люди показали себя с лучшей стороны. Некоторые американцы с глубокого юга даже пошли в атаку с криком мятежников. Их вопль сразу же сменился криками раненых и умирающих. Не успели они покинуть окопы, как попали под уничтожающий огонь. Мерриман был ранен всего в нескольких футах от парапета. Райан упал вскоре после этого. Невероятно, но горсть линкольновцев приблизилась на десять метров к вражеской колючей проволоки, прежде чем все они были убиты. Британский батальон был разорван на части, когда спешил поддержать атаку линкольновцев. Попытавшийся атаковать батальон Димитрова быстро отступил перед ужасным огнем.
При оказании первой помощи Райан узнал, что у него легкая рана, но доктор так же заподозрил у него туберкулез. Этот диагноз был подтвержден в полевом госпитале. Из 450 линкольновцев, вступивших в бой 27 февраля, 127 были мертвы , более 200 ранены.
Лежа в госпитале, Райан скоро услышал песню, написанную волонтером из Глазго Алексом Макдайдом. Названная «Есть долина в Испании», она была написана на мотив «Долина Красной реки». Слова точно описывали рану Райана, ужасный опыт войны.
Есть в Испании долина называемая Харама,
Это место мы все знаем очень хорошо,
Здесь мы сражались мужественно, но бесполезно
И многие из нас не дожили до старости.
108
Шестая ~ За дело

Под давлением Британии и, как ни странно Германии, усилить выполнение соглашения о невмешательстве, Франция в начале 1937 приказала своей армии закрыть самые легкие пути через Пиренеи в Испанию. Добровольцы, захваченные в горных проходах, были задержаны для депортации в свои страны. Известия о новой французской политике очень огорчили Юлиуса Пайвио. Они пришли как раз в то время как его группа начала приготовления для пересечения Пиренеев из Тулузы. Его путь в Испанию проходил трудно и он боялся, что все сорвется, когда он уже стоит у самого порога.
В начале января1937, Пайвио импульсивно бросил свою работу в Садбури и решил, несмотря на отсутствие контактов с теми, кто мог бы указать ему правильный путь, присоединиться к интернациональным бригадам.
Его отец Аку Пайвио издавал финско-канадский литературный еженедельник, поэтому фамилия Пайвио была хорошо известна в тесно связанном финском сообществе Онтарио, особенно на Тандер Бей, где он родился и вырос. Финское сообщество в Тандер Бей было типичным для городов Онтарио, таких как Порт Артур, Тимминс, Киркланд Лайк, Садбечи и Торонто. Все разделяли сильные эгалитарные убеждения. Дискуссии в финско-канадской прессе об испанской гражданской войне часто вращались вокруг роли, которую отдельные люди должны играть в сопротивлении
109
расширению фашизма. Пайвио, как и многие другие молодые финны, считал эту дискуссия глубоко убедительной. В соответствии со своей верой в индивидуальную ответственность, удивительно большое число финских добровольцев отправилось в Испанию. (Точное число фино-канадцев, воевавших в Испании неизвестно, но Пайвио и другие источники предполагают, что примерно 180 из 600 канадских добровольцев были финнами).
Прежде чем отправиться, Пайвио зашел проститься со своей семьей. Что бы не беспокоить свою мать, Пайвио рассказал, что уезжает на длинные каникулы. После обеда Пайвио простился с матерью и родственниками внутри дома, а отца, несмотря на то, что он был очень слаб после инфлюэнцы и едва мог стоять, попросил выйти.
Снаружи Пайвио крепко пожал руку Аку. «До свиданья, отец. Я еду в Испанию», сказал он. От этой новости Аку пошатнулся и едва не упал. Пайвио поспешил поддержать его.
«Ты подумал как следует?» прохрипел Аку «Гляди, с таких войн не возвращаются».
«Отец, я подумал и принял решение» Пайвио умолчал о предположении, что он может погибнуть в Испании. Как он мог сказать отцу, что такая смерть кажется ему более стоящей, чем продолжение работы до смерти в пораженной депрессией Канаде?
Еще раз крепко пожав отцу руку, Пайвио пошел прочь. Он не обернулся зная, что вид стоящего в дверях отца, будет слишком тяжело перенести. Пайвио хорошо мог вообразить печаль, отразившуюся на лице его отца, когда он наблюдал, как его старший сын исчезает в ночи, которая может поглотить его навечно.
Проститься с семьей оказалось не проще, чем задача попасть в Испанию. Его первоначальный план отплыть из Монреаля на пассажирском лайнере был сорван, когда он узнал, что билеты в Европу проданы на несколько месяцев вперед. Вернувшись в Онтарио, Пайвио провел несколько недель устанавливая связи через финское сообщество в Торонто с комитетом помощи испанской демократии. Комитет организовал Пайвио проезд во Францию через Нью-Йорк. В начале февраля Пайвио и около 150 американских и канадских добровольцев погрузились на пароход «Президент Рузвельт и отплыли в Гавр.
110
(LAC C67465)

Североамериканские добровольцы интернациональных бригад на борту «Президент Рузвельт» на пути в Европу.
111
Волонтеры проследовали обычным путем из Гавра в Париж. После недели в Париже, Пайвио и тридцать других отправились в Тулузу. На следующее утро они погрузились в автобус и отправились к подножью гор. Им приказал перед каждым городом ложиться на пол, что бы их не могли увидеть. Уже наступала ночь, когда автобус, наконец, остановился. С наружи воздух был холодным. Река, разлившаяся от талой воды, бежала почти рядом с дорогой. Из темноты материализовался проводник и приказал им выстроиться друг за другом. Затем он повел их по направлению к горам. Пайвио едва мог видеть спину идущего впереди. Они прошли совершенно темную деревню. Ни звука не раздалось ни из одного темного здания.
За деревней тропинка начала подниматься. Скоро она сузилась, и они должны были идти по краям глубоких ущелий. Когда камень сорвался с тропы вниз Пайвио не смог услышать удара внизу. К рассвету они достигли линии снегов. Поскольку это была поздняя зима, снега далеко спустились вниз по склонам. Пайвио взглянул на большие пространства снега и понял, что они попали в ад длинного, трудного восхождения.
Как и у большинства, у Пайвио были только обычные кожаные ботинки и тонкие носки. Его одежда больше подходила для того, что бы сидеть в парижском кафе, чем карабкаться по горам. Его подошвы скользили по снегу. Когда слежавшийся снег под ним провалился, зубчатые края наста больно ободрали ему щиколотку. Скоро его ботинки были полны снега и его ноги промокли.
Проводник задал быстрый темп ходьбы и отказывал на все просьбы об отдыхе. До вершины горы длинный путь, за ним лежит испанская граница, поэтому они должны поднажать, иначе им не достигнуть безопасного места в течение ночи. Воздух стал разряженнее, дышать стало труднее. Бесформенный, слишком тяжелый американский доброволец по имени Стив начал тяжело дышать. Так как воздух становился все более разряженным, Стив стал задыхаться, ноги его стали заплетаться и спотыкаться. Хотя наст обычно выдерживал других, вес Стива часто оказывался слишком велик, и он проваливался по пояс в мягкий снег. Там он беспомощно барахтался, до тех пор, пока другие не вытаскивали его.
Около 7:00 они добрались до старой сторожки. Проводник разжег небольшой согревающий огонь. Каждый получил небольшой кусок хлеба и глоток вина из фляги проводника. Скудная пища подбодрила Пайвио. Когда они вскоре покинули сторожку и начали карабкаться по крутому четырехкилометровому подъему к вершине, Пайвио легко держал темп. Хотя слой снега стал еще толще, наст все равно был слишком тонким для беспомощного Стива. Наконец проводник обвязал веревкой грудь Стива и назначил двоих людей идти у него по бокам. Когда он проваливался, еще четверо хватались за веревку и вытаскивали его. Они должны были волочь его по снегу до тех пор пока поверхность не становилась достаточно твердой, что бы выдержать его.
Пайвио и американец Фред Филд шли по бокам Стива весь путь наверх. Остальные помогали по очереди. Никто не жаловался и не ругал Стива. Все понимали, что он ничего не мог сделать, и они были в этом аду все вместе.
Боевой дух их, однако, понижался по мере того, как часы проходили за часами, а далекая вершина не становилась ближе. В добавок к их мукам у снега появилась тенденция проваливаться не только под Стивом, но также и под помогавшими ему. Тогда увязших должны были спасать все остальные. Раз за разом Стив проламывал наст
112
и его приходилось высвобождать. Усилия для них становились столь изматывающими, что они могли продвинуться метров на пятнадцать и опять вынуждены были отдыхать несколько минут. Затем Стив потерял сознание. Пайвио и другие по очереди терли его лицо снегом, шлепали его или пытались поставить его на ноги. Он начал бессвязно просить бросить его. Поступить так означало обречь его на смерть, поэтому они игнорировали его просьбы и продолжали свои действия. Проводник без устали бегал вдоль колонны, помогая отстающему, и вновь возвращаясь в голову колонны, показать дорогу.
Ветер усилился, пошел снег. Через несколько минут они были охвачены метелью. Пайвио едва мог видеть, а налетающий снег почти не давал дышать. Его легкая шляпа улетела прочь. В несколько минут он почувствовал, что его уши начали замерзать. Стянув свой шарф Пайвио надел его как шаль, закрыв голову и уши.
Они поднимались, спотыкаясь устало по снегу, стараясь не показывать свой страх. Временами метель молниеносно прекращалась и Пайвио мог взглянуть на все еще далекую вершину. Наконец после шестичасовой адской борьбы с подъемом всего в четыре километра, они, шатаясь, добрались до вершины. Пайвио втащил Стива, больше мертвого, чем живого на площадку наверху. Им был позволен очень короткий отдых, перед тем, как проводник вновь повел их вперед. Пайвио почувствовал себя буквально больным, когда обнаружил, что они продолжают идти вверх, но его опасения сменились на облегчение, когда после короткого пути они дошли до другой маленькой сторожки.
Проводник сказал им, что они теперь уже в Испании и дорога будет легче. После краткого отдыха они начали медленный спуск. Стив был все еще слишком слаб, что бы идти самому, поэтому спутники по очереди поддерживали его. Они спускались осторожно, ступая след в след. Если кто-нибудь поскользнется, он будет скользить вниз до мешанины скал у подножия. Здесь Пайвио узнал, что горы которые они пересекли, были более двадцати семи сотен метров высотой.
Жители деревни накормили их и позаботились об их мокрых и замерзших ногах. Затем Пайвио и его товарищи прошли несколько километров до другой деревни, где они были размещены в ожидании транспорта.
113
* * *
С Норманом Бетюном за рулем, дорога от Мадрида до Гвадалахары 12 марта 1937 заняла только час. Хеннинг Соренсон, фотограф Геза Карпати и испанский ассистент сгрудились в кузове скорой помощи. Небо было совершенно ясно, воздух свеж и холоден.
Четыре дня фашисты пробивались на провинциальную столицу Гвадалахары в очередной попытке захватить Мадрид. Это было огромное наступление с использованием более чем пятидесяти тысяч солдат. На левом фланге наступали исключительно итальянские солдаты. В четырех дивизиях насчитывалось тридцать тысяч человек, поддерживаемых 250 танками, 180 орудиями и специальными подразделениями огнеметов. Первоначально успешное, наступление теперь завязло, встретив стойкое республиканское сопротивление.
Всю дорогу до Гвадалахары Бетюн ехал мимо длинных колонн республиканских танков, артиллерии, автомобилей снабжения и солдат, марширующих на фронт. Было очевидно, что республиканцы, в надежде отбросить фашистов от их цели, концентрируют свои силы для контрнаступления.
Резкий ветер сдул снег, покрывавший район Гуадарамы. Он свистел в разбитое левое окно. Бетюн благодарил за тепло толстое коричневое пальто, которое он и другие получили на прошлой неделе от синдиката портных Мадрида. На этой же неделе оглобля от повозки с мулом разбила окно машины.
Бетюн ехал по полосе встречного движения, догоняя наступающие республиканские силы, ныряя между машинами, когда появлялись встречный транспорт. Так ему удавалось ехать со скоростью восемьдесят километров и больше.
Когда они прогрохотали по мосту над рекой Хенарес и въехали в Гвадалахару, Бетюн увидел госпиталь, возвышающийся над городом на вершине холма. Вскоре они въезжали на территория госпиталя на пятисот коек. Красный крест, который обозначал, что здание является госпиталем, был закрашен,
114
так как фашистские бомбардировщики использовали крест как точку прицеливания во время бомбардировки на прошлой неделе.
Внутри залитые кровью носилки, в ожидании мытья, были составлены у одной стены. Санитарки и санитары носились по всем направлениям. Бетюну сказали, что он должен идти прямо в операционную с десятью однопинтовыми бутылками крови, которые он нес в проволочной корзине.
В операционной врачи работали на трех столах. В воздухе стоял запах эфира. Бетюн подошел к белому эмалированному холодильнику, стоящему у стены. В нем стояло семь пустых бутылок и три неиспользованных. Бетюн поставил туда шесть свежих пинт и забрал пустые бутылки. При таком уровне потребления они должны будут вернуться завтра для пополнения запасов. Так продолжалось с начала вражеского наступления. Бетюн с иронией подумал, что он похож на счастливого коммивояжера, чьи клиенты с готовностью расхватываю все, что он может предложить.
В отдельной операционной, расположенной в конце длинного коридора, наполненного ходячими ранеными, Бетюн и Соренсон нашли др. Дугласа В. Джолли, новозеландца. Его операционная была наполнена ранеными ожидавшими его внимания. Они сидели на полу с окровавленными повязками, покрывающими их раны на головах, руках и ногах. С широкой приветливой улыбкой Джолли сообщил, что у его ассистента Андре совершенно закончилась кровь. Они поспешили назад к машине и достали портативный холодильник, который подключили к розетке в операционной Джолли. Внутри холодильника были четыре оставшиеся пинты крови. Когда они закончили Андре, молодой французский выпускник, вбежал в операционную. Его черная, коротко обстриженная борода придавала ему пиратский вид. Со скоростью пулемета француз выпалил: «Не можете ли вы оставить мне еще две иглы? Мне нужен еще шприц. Я сломал один прошлой ночью. Не дадите ли мне немного групповой сыворотки?»
Бетюн передал просимое. «Я хочу написать тезисы для моей магистерской степени в Парижском университете о переливании крови на фронте. Канадцы, не поможете ли вы мне?».
Бетюн сказал, что помогут. Джолли, согнувшийся над пациентом, позвал Андре. «Я должен идти», сказал молодой человек, «но здесь наверху есть раненый из интернациональной бригады и мы не можем понять какой он национальности. Он не говорит по-английски, по-французски, по-итальянски, по-испански или по-немецки. Он получил ранение от бомбы, потерял одну руку. Мы
115
должны ампутировать и другую, и он ослеп на один глаз. Ему нужно переливание крови. Мы должны оперировать его, но я боюсь, он не перенесет шока. Сделаете ему переливание?».
Соренсон и Бетюн пошли взглянуть на раненого интернационалиста. Симпатичная испанская медсестра только тряхнула своей черной головкой и улыбнулась, когда Бетюн спросил, «Где человек, которого вы не можете понять?». «О, здесь много таких».
«Он потерял обе руки, и он слепой»
«Пойдемте, вот сюда».
На кровати лежал человек с окровавленной повязкой покрывающей его голову. Его опухшее лицо было в запекшейся крови, как и воротник форменной рубашки. Бесформенные, пропитанные кровью бинты покрывали обрубки его рук.
«Соренсон, подойди сюда», сказал Бетюн.
Голова человека медленно повернулась на звук имени Соренсона. Опухшие губы задвигались в вопросе, непонятном для Бетюна. Соренсон наклонился вперед, быстро говоря на странном языке. «Он швед», объяснил Соренсон. «Не удивительно, что они не понимали его».
Пока Соренсон успокаивал человека, Бетюн начал работать. Жгуты на запястьях остановили кровотечение
(LAC C61451, Ceza Karpathi photo)

Бетюн (первый справа) и Соренсон (рядом с Бетюном) делают переливание крови шведскому добровольцу, который потерял обе руки и ослеп после только трех дней в Испании.
116
из обеих радиальных артерий, Но взгляд на лицо и слабый пульс подсказал Бетюну, что он потерял пару кварт крови. Пять минут заняло нагреть кровь до температуры тела и приготовить раненого солдата для переливания.
Когда переливание было закончено, Соренсон спросил человека, лучше ли ему. Небольшое движение посиневших губ был ему единственным ответом. Соренсон оставался склоненным над человеком, его лицо отражала озабоченность как у отца встревоженного за единственного ребенка. Бетюн освободил шприц и упаковывал свою сумку, Соренсон продолжал разговаривать с раненым. Когда Бетюн проверил пульс, он был больше сотни и сильный. Цвет вернулся в лицо раненого. «Пошли», сказал Бетюн Соренсону. Бетюн видел, что молодой датчанин уходит с явной неохотой. Около двери он повернулся и ответил что-то на слова раненого.
«Что он сказал?» спросил Бетюн, когда они шли по коридору. Голос Соренсона был печальным. «Он сказал, «Десять дней назад я был в Швеции. Я был в Испании три дня. Это был мой первый бой, и теперь я бесполезен моим товарищам. Я ничего больше не могу сделать для дела»».
Бетюн и Соренсон взглянули друг на друга. «Ничего не поделаешь»! Ответил Бетюн. Какая скромность, какое мужество, какая душа, подумал он.

* * *
Не то, чтобы Лайонел Эдвардс считал свои обязанности в штабе интернациональных бригад неважными, но бухгалтер из Калгари приехал в Испанию отнюдь не с желанием служить в качестве клерка. Каждый день все больше канадцев проходили через Альбасете на пути в новую тренировочную базу XV-й интербригады в Мадригуерасе. После короткой подготовки большинство присоединялось к батальону Авраама Линкольна на харамском фронте. Некоторые задерживались, из них формировалась новая американская часть батальон Джорджа Вашингтона.
За провалом фашистского наступления и неудачной контратакой 27 февраля, на долину Харамы опустилась неустойчивая тишина. Велся бесконечный снайперский и редкий артиллерийский огонь. Потери стали небольшими и позволили восстановить численность поредевших батальонов новыми рекрутами.
117
Учитывая каждого интернационалиста убитого в Испании, Эвадрс знал о каждой потере в батальоне Линкольна. Хотя на харамском фронте было затишье, немецко-австрийский батальон Тельмана участвовал в кровопролитных боях под Гвадалахарой. Поэтому у него никогда не кончалась работа.
Штаб был сборищем странных персонажей. Они оставили у Эдвардса впечатление очень солидное и, следовательно, очень канадское. Среди них был Эйнсел, эстонская оперная звезда, по малейшему поводу он распевал в офисе оперные арии. Египтянин по имени Салем, который был торговцем в южных морях, как ни странно его обязанностью было объяснять фашистским пленным идеи коммунизма. В лучшие времена Ганс, маленький жизнерадостный немец держал бар в Гамбурге, часто посещаемый социалистами. В середине 1930-х, когда нацисты закрывали такие заведения и арестовывали их собственников, Ганс сбежал на Кубу и занялся контрабандой рома. Вспомнив, однако, о своих левых корнях, читая об испанской войне, Ганс бросил свое выгодное дело и стал добровольцем.
Больше всех Эдвардса изумил корсиканец Якоста. Он прибыл на помощь республике из Рио де Жанейро, где он с несколькими друзьями разработал уникальную операцию, которая позволила им не только прибыть в Испанию, но и доставить туда жизненно необходимое снаряжение, похитив загруженное боеприпасами судно из аргентинского порта. Правительство Народного фронта с радостью приняло подарок, каким-то образом урегулировав этот вопрос с Аргентиной.
Якоста свободно владел семью языками и мог, хотя и не так хорошо, объясниться еще на тринадцати включая персидский. Он мог также читать на санскрите. Он так хорошо знал французский, что понимал большинство главных региональных диалектов. В свободное время он писал упрощенные французские грамматические тексты.
Якоста взялся улучшить испанский Эдвардса. Он будил Эдвардса рано утром, шел с ним на завтрак, а затем брал с собой на рынок за покупкой своей самой любимой еды сочных красных апельсинов. Все это время он тренировал Эдвардса в испанском.
Жизнь в штабе была интересной и занимательной, но казалась уклонением от войны. Каждый день другие молодые парни
118
клали свои жизни на фронте, пока Эдвардс сортировал бумаги под звуки оперных арий.
Больше двух сотен канадцев были рассеяны в различных интернациональных бригадах. К июню их число, похоже, превысило пять сотен. В батальоне Линкольна они образовали неофициальное канадское подразделение названное Маккензи-Папино в честь Уильяма Лайона Маккензи и Луиса-Жозефа Папино лидеров неудавшегося восстания 1837 года против британского правления в Верхней и Нижней Канаде. Группа немедленно прозвала себя Мак-Папс. Во время формирования их собственного канадского подразделения руководители канадцев отправили телеграмму премьер-министру Кингу, внуку Уильяма Лайонела Маккензи. Телеграмма гласила: «Мы просим вас из глубины наших сердец сделать все возможное для помощи испанской демократии. Сделав это, вы послужите вашим собственным интересам. Мы будем здесь, пока фашизм не будет разбит». Кинг так никогда и не ответил.
Видя, что канадцы группируются в свою отдельную часть, Эдвардс становился все более нервозным. Через четыре недели после назначения в штаб, Эдвардс попросил своего бригадного командира, Андре Марти о переводе в линейную часть. Спрошенный о причине он ответил, что хочет сражаться за дело вместе с другими канадцами. Марти предложил ему пойти на офицерские курсы и приложил к его рапорту приказ по завершении курсов назначить его в канадский контингент батальона Линкольна. Так как Марти стремительно завоевывал среди интернационалистов известность человека с переменчивым и иногда опасным темпераментом, Эдвардс подумал, что действия Марти это типичная реакция человека неустойчивой натуры.

* * *
Если Бетюн продолжит себя вести так, как он делает это со времен Малаги, печально думал Хеннинг Соренсон, доктор разделит судьбу Эмиля Клебера. В январе испанское правительство сняло Клебера с командования в Мадриде. Прошли слухи, что Клебер был снят потому, что международная пресса поставила его выше, чем его испанского коллегу генерал Хозе Миаху. Клебер, как говорили, томится в отеле в Валенсии, ожидая нового, более низкого
119
назначения. (Клебер будет недолго командовать 45-й республиканской дивизией на арагонском фронте, до того, как снова будет несправедливо отстранен из-за вмешательства завистливых испанских генералов. Вернушись в Советский Союз, он немедленно падет жертвой постоянных сталинских чисток. Согласно статья от 10 февраля 1965 г. в советской газете «Советская Буковина», Клебер был приговорен к тюремному заключению и умер в лагере. До появления этой статьи первого официального признания того, что Клебер действительно погиб в результате сталинских чисток считалось, что он был расстрелян вскоре после возвращения в Советский Союз. До появления этой статьи Клебер был посмертно реабилитирован).
Со времени Малаги, республиканское правительство старалось централизовать контроль над военными усилиями. Ранее независимые части, такие как милиции и канадская медицинская группа Бетюна были влиты в республиканскую армию теперь официально именуемую Народной армией. Под Малагой милиции понесли свое первое необратимое поражение. Неорганизованность и неформальная структура милиций были признаны виновниками несчастья. Главным критиком была коммунистическая партия Испании, которая обвиняла всех анархистов и в особенности ПОУМ в сотрудничестве с Франко.
Даже когда Соренсон и Бетюн возили взад и вперед кровь на гвадалахарском фронте, Соренсон понял, что канадская группа по переливанию крови не будет больше свободна от испанской регламентации. Бетюн, однако, казалось, не замечал этой новой реальности или не хотел замечать. Он работал лихорадочно над созданием еще большего, более эффективного подразделения по переливанию крови. Он переименовал часть в Испано-канадский институт по переливанию крови. Штат был увеличен до двадцатипяти и включал гематолога, бактериолога, пять испанских врачей, трех ассистентов, шесть медсестер, четырех техников, водителей и служителей. Все подразделения переливания крови мадридского фронта были объединены под оперативным управлением Бетюна. Реорганизованное подразделение обслуживало сто госпиталей и пунктов первой помощи в радиусе сто километров от Мадрида включая тысячу километров фронтовых позиций. Это была первая объединенная служба переливания крови в армии и медицинской истории, и Бетюн планировал расширить снабжение кровью на всю республиканскую армию на всех фронтах.
Но он также отчаянно защищал свой
120
персональный контроль над своей отдельной частью. Это был амбициозный и благородный проект, но отсутствие у Бетюна толерантности к бюрократическим проволочкам и несовершенству человеческой натуры привело его к скандалам с испанскими чиновниками. С растущим разочарованием Соренсон и Сайс наблюдали, как Бетюн наживает все больше врагов в своей попытке расширить службу переливания крови.
Коллег, найденных дремлющими, Бетюн обзывал «Сторонниками Франко» и «Буржуазной сволочью». В один из приступов ярости Бетюн разбил кулаком стеклянную дверь, сильно порезав руку.
Бетюн просто не признавал человеческих слабостей, но все добровольцы подразделения действительно вымотались. Они работали месяцами с очень небольшим отдыхом, часто в опасных местах. Мадридские медицинские власти были также утомлены и раздражены тем, что какой-то иностранец думает, что он знает все ответы на то, как эффективно организовать службу переливания крови.
Факт, что Бетюн казался неутомимым по сравнению с окружающими, не помогал делу. Каждое утро Соренсон изумлялся, каким Бетюн вставал с постели, его энергия не уменьшалась от недостатка сна. Когда все вокруг, казалось, слабели с каждой неделей, Бетюн становился бодр после часового сна. Он также мог спать везде, при любом удобном случае. Соренсон с глубокой завистью смотрел, как он заснул глубоким, спокойным сном на железнодорожной платформе. Когда поезд пришел, совершенно отдохнувший Бетюн вскочил и побежал садиться на поезд, а Соренсон угрюмо и устало тащился позади. Но иногда Бетюн показывал, что и он только человек. В эти моменты Соренсон видел, что усталость настолько навалилась на Бетюна, что доктор в эти мгновения казался на двадцать лет старше.
Временами поведение Бетюна пугало Соренсона; иногда оно походило на сумасшествие. Отношение Бетюна с женщинами особенно разочаровывало молодого датчанина, который считал себя кем-то вроде ловеласа. Что Бетюн был привлекателен для женщин и его индивидуальность они находили притягательной, не вызывала сомнений, но Соренсон считал его технику соблазнения недостаточно тонкой.
Был случай, когда южноафриканская журналистка
121
приехала написать о подразделении по переливанию крови и осаде Мадрида. Соренсон сидел в холле отеля, когда Бетюн и она устроились рядом с коктейлями. Сидя за соседним столом, он не мог бы пропустить ни единого слова из их разговора. Бетюн наклонился вперед и бросил на нее внимательный взгляд с выражением, которое, как казалось Соренсону, мог принять какой-то маслянистый мошенник. «Дай мне твою руку», сказал Бетюн. Женщина дала руку. «Посмотри мне в глаза». Она посмотрела. «Ты знаешь, ты очень привлекательна», продолжал Бетюн. Так себе начало, подумал Соренсон. Но, к его удивлению женщина сказала, «Я хочу пойти с тобой в постель вечером».
Слишком часто постель была в комнате, которую он делил с Бетюном. В таких случаях Бетюн находил Соренсона и говорил: «Хеннинг, я хочу пойти в постель с этой женщиной. Не мог бы ты пойти спать в комнату др. Лома?».
В то время как распущенность Бетюна, учитывая его успехи и отсутствие собственных, бесила, но не эта сторона докторского поведения была наиболее пугающей. Возрастающий страх у Соренсона вызывал, казалось умышленный, танец со смертью. Бетюну никак не хватало линии фронта. В любом удобном случае Бетюн спешил по направлению сражений, слишком часто прихватывая с собой не горящего таким энтузиазмом Соренсона.
Однажды Бетюн вел санитарную машину в полевой госпиталь для доставки крови. Вместо возвращения обратно по безопасной дороге, по которой они приехали, Бетюн настоял на поездке по дороге вдоль линии фронта. Они были еще ввиду госпиталя, когда фашистские пушки открыли огонь по машине, заставив всех карабкаться в канаве и ползти на животах обратно в безопасность госпиталя.
Взвод республиканской пехоты вскоре очистил скрытую вражескую позицию и Бетюн с Соренсоном смогли забрать свою санитарку. Машина была пробита пулями в нескольких местах, включая одну, попавшую прямо в центр окна водителя. Абсолютно в восторге от этого близкого контакта со смертью, Бетюн повторял об этом часами бесконечное число раз.
Соренсон и Сайс боялись, что жажда опасности Бетюна может привести их всех к гибели. Он отказывался провести разведку в потенциально опасных ситуациях, управляя машиной так, как если бы он вел в атаку кавалерию, а не управлял невооруженной санитарной машиной.
122
При постоянно подвижной линии фронта и машинами обеих сторон, часто заезжающих за чужую линию, за каждым поворотом мог скрываться вражеский пулемет. Кроме того, Бетюн, который все чаще настаивал, что он будет управлять машиной вблизи линии фронта, никогда не тормозил и не позволял разведать подозрительный перекресток. Это делало их задачу более опасной, чем необходимо и увеличивал их усталость. В отличие от Бетюна, у которого повышался уровень адреналина при опасности, у Соренсона и Сайса только усиливалась тревога.
Временами, однако, было очевидно, что и Бетюн может чувствовать истощение. Как Соренсон и Сайс, он пил слишком много. И выпивка начала влиять на работу Бетюна. Раньше его руки были тверды как скала. Теперь, делая переливание, они дрожали.
Однако, несмотря на многочисленные недостатки Бетюна, Соренсон последовал бы за доктором почти везде, куда бы он его не повел. Соренсон особенно был восхищен и воодушевлен тем, как Бетюн работал с ранеными. Весь страстный гнев, нетерпимость к бездарности, презрение к тем, кто не хотел или не умел работать так, как Бетюн считал правильным, таяли в больничных палатах. Там он был очень мягким и осторожным. Когда они входили в госпиталь, казалось, вся натура Бетюна менялась.
Большинство пациентов были испанцами и едва ли могли понять, слова Бетюна, но они всегда отвечали ему, как если бы он был любящий и заботливый отец. С гражданскими его манеры были особенно мягкими и нежными. Соренсон всегда вспоминал день, когда Бетюн делал переливание шестнадцатилетней девушке в Мадриде. Артиллерийский снаряд оторвал ей обе ноги. Было видно, что до этих ужасных ран она была очень красива, и Соренсон едва сдерживал слезы злости и печали от ее вида. «Кто теперь возьмет меня замуж?», восклицала девушка жалостно. Бетюн нежно утешал ее. Говоря по-английски, он говорил ей, что она красива. Когда доктор медленно и ласково гладил ее по щеке, Соренсон увидел, как ее губы тронула печальная милая улыбка и ее эмоциональная заторможенность пропала. Хотя кровь дала ей физическую возможность пережить шок от ран, Соренсон верил, что это мягкое прикосновение Бетюна дало ей духовные силы продолжать жить.
123

* * *
Двадцатидвухлетний канадский ПОУМист Уильям Крем считал, что дух Народного фронта подрывается испанской коммунистической партией. Из-за соглашения о невмешательстве Соединенные штаты и Канада соблюдали политику нейтралитета, и Советский Союз выступил как первейший источник для республики в получении оружия, боеприпасов и жизненно необходимых медицинских товаров. Эта опора на советское оружие давала коммунистической партии даже большую опору. Дополнял снабжение материалами приток советских офицеров и военных специалистов, служивших пилотами и танкистами.
Советское оружие и военные эксперты не приходили бесплатно. Весь испанский золотой запас был отправлен в Советский Союз в ноябре 1936. Якобы это было необходимо для сохранения резервов от захвата фашистами, но также служило гарантией оплаты приобретенного республикой оружия. (Советский Союз, в конце концов, конфисковал все резервы примерно на 62 миллиона британских фунтов, как компенсация за «помощь», которую он предоставил республике. [Непонятно почему автор поставил слово помощь в кавычки. Республика не просила оружие бесплатно, она хотела его купить, но никто, кроме СССР, его не продавал. Деньги и ушли на это оружие. Кроме оружия, на средства советских людей было поставлено много гуманитарных грузов. В Испании погибло более 200 советских граждан. Было принято какое-то количество детей и политиммигрантов. Все это позволяет говорить о помощи без всяких кавычек. - прим. перев.] В конце зимы испанская коммунистическая партия начала открыто играть свежеприобретенными политическими мускулами. Она требовала репрессий против анархистских организаций, особенно тех, которые идентифицировались как связанные с троцкистской философией).
Органы пропаганды коммунистической партии, поддержанные правительственными средствами информации, публично обвиняли анархистов за каждую неудачу постигшую республиканскую сторону. ПОУМ привлекала особое внимание часто упоминавшаяся как организация, открыто содействующая фашистам. ПОУМистов называли пятой колонной. Говорили, что солдаты ПОУМисты играли в футбол с фашистами на ничейной земле на арагонском и андалузском фронтах, в то время как коммунистические части погибали в отчаянных, героических боях.
Чудесная альтернатива коммунизму русского стиля, которая, как, верил Крем, существовала в правительстве Народного фронта, увядала на корню от сталинского мороза. Крем был глубоко подавлен всем виденным. Барселона казалась ему зеркалом его печали.
В конце апреля холод уже окутал Барселону, и он имел мало общего с фашистской угрозой или поздней
124
весной. Известные анархисты и ПОУМисты исчезали без следа. Другие арестовывались по сфабрикованным обвинениям. Испанская коммунистическая партия создала собственную секретную службу по образцу печально знаменитого советского НКВД и получала руководство от этой службы безопасности. Подразделение действовало независимо от республиканских правительственных подразделений и полиции.
Ношение голубого моно больше не означало принадлежность к Народному фронту. Теперь оно сигнализировало, что его носитель анархист или, вероятнее, потенциальный ПОУМистский предатель. Опасаясь репрессий, барселонцы избавились от моно и вернулись к довоенной одежде, обозначающей их статус или привилегированное положение.
Извращая коммунистическое учение, коммунисты отвергли контроль рабочего класса и пропагандировали социальное, политическое и военные различия по рангам, где занимавшие высшие ступени получали большую степень финансовых выгод, статус и привилегии. Роскошные магазины и рестораны вновь открылись, «влиятельные люди» покатили в лимузинах с шоферами, а хорошо одетые и хорошо вооруженные офицеры и солдаты Народной армии установили сильное и пугающее присутствие по всему городу.
То, что инспирированные коммунистами атаки на анархистов и ПОУМистов неосновательны было очевидно для Крема. Ранней весной, когда коммунисты впервые обвинили ПОУМистов в сотрудничестве с фашистами на фронте, он посетил силы ПОУМ, расположенные в Уэске на арагонском фронте. Он не видел футбольных матчей на ничейной земле. Вместо этого он увидел ПОУМистские части защищающие республику с малой или вообще без поддержки вновь сформированной Народной армии. Солдаты испытывали нужду в хорошем оружии. У них были древние винтовки, многие неспособные стрелять. Было мало или не было вообще боеприпасов для немногих пулеметов. Люди плохо питались, их заедали вши, они жили в грязных траншеях.
Вернувшись в Барселону, Крем увидел новенькие винтовки и пулеметы, которыми коммунистические части Народной армии гордо размахивали на улицах города. Почему это оружие не было послано туда, где оно могло быть использовано для уничтожения фашистов? Каждый офицер щеголял с прекрасным автоматическим пистолетом на кожаном ремне «Сэм Брауни». У Уэски избранные командиры
125
анархистских и ПОУМистских частей не имели пистолетов или револьверов.
Вскоре после возращения с фронта, Крем встретил Джорджа Оруэла в доме ПОУМ. Оруэл только что вернулся с фронта, где он провел три месяца как боец ПОУМ. Он и Крем разделяли мрачное предчувствие несчастья, к которому вело развитие событий в Барселоне.
Оруэлл прибыл в Барселону 26 апреля. За десять дней до этого министр финансов Хуан Негрин приказал Народной армии установить контроль над границей Каталонии, которую анархисты охраняли со времени событий июля 1936. Когда власти попытались выполнить этот приказ, произошли сильные столкновения на нескольких участках границы между анархистской милицией и правительственными войсками. Это совпало с рейдами против анархистских опорных пунктов в Барселоне, предпринятых коммунистическими секретными службами. Анти-анархистские рейды были предприняты под предлогом поиска убийц коммуниста Ролдана Кортада, который был убит 25 апреля неустановленными нападавшими.
Эти разнообразные, инспирированные коммунистами акции, вызвали напряженность в отношениях между анархистскими и ПОУМистскими силами с одной стороны и силами коммунистической партии с другой. 29 апреля вооруженная анархистская милиция заняла улицы. Несколько дней Народная армия пыталась разоружить милицию без применения силы. Милиция отказывалась рассеяться и сложить оружие. 3 мая подразделение коммунистической милиции в сопровождении грузовиков с правительственной штурмовой гвардией атаковали здание Телефоники, которое было бастионом анархистов. Другие воинские части поспешили, когда первоначальная атака оказалась успешной, поставить под свой контроль стратегически важные здания.
Когда атака на Телефонику началась в 3 часа, Крем был на встрече в пригороде у подножия холмов. Услышав стрельбу с возрастающей интенсивностью, Крем бросился бежать по Пассег де Грация в направлении центра города. Чем ближе он подходил к центру, тем больше баррикад блокировало улицы. В нескольких кварталах от штаб-квартиры ПОУМ невидимый снайпер начал стрелять по Крему. Он нырнул в дверной проем, и ютился там, пока стрельба не прекратилась. Когда он вышел на улицу, снайпер открыл огонь снова и Крем быстро нашел укрытие в другом дверном проеме.
126
Весь остальной путь до штаб-квартиры ПОУМ Крем казался себе мышью в игре в кошки-мышки с разными снайперами. Но он счастливо избежал опасности.
Спорадические бои продолжались до конца дня, и ни одна сторона не могла взять верх. Крем не принимал участия в боях, но оставался в штаб-квартире, составляя различные публикации об инциденте для публикаций ПОУМ на английском языке. 7 мая правительство и анархисты достигли мирного соглашения. Этим вечером правительственная штурмовая гвардия из столицы Валенсии вступила в город без сопротивления. В течение нескольких дней двенадцать тысяч хорошо вооруженных правительственных войск вошли в Барселону. Они ничего не сделали, чтобы затруднить действия коммунистов, но занимались разоружением анархистских и ПОУМистских сил.
Каждый день умножались сообщения о пропавших людях. Итальянский анархист, которого Крем знал, искалеченный в тюрьмах Муссолини до побега в Испанию, был захвачен людьми в штатском, ехавшими на автомобиле без номеров. Его тело было обнаружено несколько дней спустя. Царствование террора установилось в Барселоне. Крем опасался, что и его могут схватить коммунисты, но ничего не делал, чтобы защитить себя от такой судьбы. Даже если бы была такая возможность, он был еще не готов бежать из Испании.
Сделать это означало оставить все надежды на то, что республиканское правительство все еще создает рабочий рай. До тех пор пока не станет ясно, что сталинистские силы, которые экспортировали свой кровожадный и репрессивный режим в Испанию, победили, он решил оставаться в Испании и работать.

* * *
Бетюн знал что, несмотря на усиливающиеся бюрократические попытки отобрать у него контроль над Институтом, часть, которую он создал, была ответственна за спасение тысяч жизней. К апрелю уровень смертности среди раненых на некоторых фронтах упал на 75 процентов.
Реорганизация республиканской армии также шла хорошо. Фашистское наступление на Гвадалахаре объединенное наступление испанских войск Франко и итальянских дивизий Муссолини было
127
было остановлено, и противник отброшен почти к линии, с которой началось наступление. Муссолини был настолько взбешен неспособностью своих войск добиться великой победы, которая прославила бы Италию, что он публично заявил, что если они не добьются успеха в Испании, то никогда не вернуться в Италию. Фашисты перенесли свои главные усилия с Мадрида на баскский участок республиканского сопротивления в прибрежных провинциях у Бискайского залива.
В это время два испанских доктора из Sanidad Military (армейской медицинской службы) были назначены как контрольный комитет для наблюдения за деятельностью института и немедленно начали высказывать Бетюну, как должно действовать подразделение по переливанию крови. Бетюн был разгневан тем, что он считал прямым посягательством на его авторитет и организаторские способности.
Были и другие признаки того, что откровенный критицизм Бетюна по отношению к республиканской бюрократии мог быть опасным для любого в подразделении. За Бетюном, Соренсоном и Сайсом часто ходили полицейские в штатском. Однажды в их офисе полиция угрожала изъять карты, на которых были детально отмечены маршруты, по которым они ездили до госпиталей. Только после того, как Бетюн тщательно разъяснил все линии, нанесенные на карту, они неохотно признали, что карты не были частью некоего заговора пятой колонны.
Бетюн, однако, не испугался этих открытых домогательств. Он продолжал критиковать любых официалов, которые, как он считал, препятствуют его усилиям, и смотрел с подозрением на все интеграционные планы. Бетюн даже подозревал, что некие силы могут постараться подкопаться под него, повредив его связи с Канадой.
12 апреля он дал телеграмму Бену Спенсу в Торонто, утверждая, что правительство взяло под контроль подразделение и не позволяет больше независимых организаций. «Наша позиция теперь номинальная», писал он, «к счастью служба переливания хорошо организована и может действовать без нас». От требовал разрешения вывезти канадский персонал, служивший в подразделении и передать имущество под испанский контроль. «Вспомните Клебера и интернациональную колонну», писал он. «Только телеграммы, подписанные Бет Бетюн будут от меня. Продолжайте собирать средства. Многие программы теперь более необходимы, чем переливание крови. Буду информировать вас позднее».
128
Более срочная программа, которую Бетюн имел в виду, начала вырабатываться у него после отступления из Малаги. Хотя прошло два месяца, образы беженцев практически детей преследовали его. Тысячи детей осиротели в Малаге. По всей республиканской Испании война создала огромное количество сирот.
Бетюн посоветовал канадскому комитету помощи испанской демократии мобилизовать свои ресурсы по сбору фондов для создания и поддержки центров беженцев для детей. В безопасном месте провинции Каталония Бетюн предполагал создание детских деревень для создания достойных убежищ для бездомных детей. Он слав шквал телеграмм в Канаду, излагая свои амбициозные планы.
Комитет ответил посылкой А.А. Маклеода и Уильяма Каштана для выяснения сути происходящего с подразделением Бетюна и прояснения отношений с испанским правительством. Оба были впечатлены идеей Бетюна о детских домах и достижениями его подразделения.
Нужда в убежищах была очевидна на каждом углу улиц республиканских городов. Хотя испанское правительство старалось предоставить заботу и кров для миллионов беженцев, их нужды и количество превышали доступные ресурсы. С тех пор как маленький баскский город Герника был опустошен немецкими бомбардировщиками 26 апреля, беженцы потоком устремлялись из своих общин при первом приближении вражеских самолетов. Фашистские атаки на гражданское население усиливались, так как Франко пытался победить посредством террора, если не это не удавалось военным путем. Следовательно, число детей-сирот также росло с пугающей скоростью.
Хотя сбор средств в Канаде проходил хорошо, бедственное положение детей-беженцев, верил Бетюн, послужит катализатором активизации народа Канады. Когда он представил свои аргументы двоим приезжим, они нашли его аргументы убедительными и вескими. Маклеод и Каштан согласились изменить фокус усилий канадского комитета. Затем они предложили Бетюну вернуться с ними домой, его работа в Испании была сделана, сказал ему Маклеод, и он может достигнуть большего, предприняв поездку через всю Канаду для сбора денег на Instituto и новую сиротскую программу.
129
(VPL 9442)

По всей Канаде, люди, как эти жители Ванкувера, старались собрать средства для Канадского комитета помощи испанской демократии.
Бетюн сопротивлялся, но было ясно, что его не просили, Маклеод приказал ему вернуться домой. Без средств комитета Бетюн не мог сделать ничего. Неохотно он согласился вернуться в Канаду.
К этому времени было решено, что Сайс, Соренсон и другие канадцы, служившие в подразделении, будут продолжать работу до тех пор, пока испанское правительство больше не будет в них нуждаться, что должно было случиться по предположению Сайса в конце лета.
18 мая Бетюн выехал в Канаду. Перед отъездом Бетюн выразил свое чувство неудачи словами сказанными Сайсу: «Я подмочил свою репутацию». В Гавре Бетюн нашел судно домой. Что бы сберечь деньги он плыл эконом классом. Во время путешествия Бетюн испытывал горечь обиды от тех, кто омрачил его достижения бюрократическими склоками и растущей завистью.

* * *
Хотя недостаточно оснащенные и плохо организованные республиканские силы в баскских провинциях на побережье Бискайского залива все еще цеплялись за небольшой участок гор, окружавший Бильбао, теперь поражение казалось неизбежным. 31 марта армия Франко начала генеральное наступление на бискайском фронте. Пятьдесят тысяч человек, при сильной поддержке артиллерии, танков и авиации начали, с этого времени, медленно перемалывать республиканские силыедостаточнозованные республиканские силы в баскских провинция на побережье Бискайского залива .
130
Когда наступление началось, силы республиканцев насчитывали сорок пять тысяч человек. Но это была армия практически без артиллерии и боеприпасов. В двадцати батальонах не было ни одного пулемета. Оставалось очень мало артиллерии, несколько самолетов могли летать, а боеприпасов было мало. Изолированные от остальной республиканской территории, баскские провинции не могли получать снабжение по земле. В море франкистские военные корабли, также как корабли из Германии и Италии, сделали невозможным провоз военных материалов. В дополнение к невозможности снабжения бискайского фронта военными кораблями, британские военные корабли, во исполнения соглашения о невмешательстве, останавливали и досматривали суда под нейтральными флагами.
Единственными кораблями, которые могли ускользать он фашистских и британских кораблей, были небольшие, быстрые патрульные катера. Они могли держаться берега и обгоняли большие вражеские корабли. Но они были слишком малы для доставки сколько-нибудь значительного количества материалов.
В ночь на 1 мая Билл Уильямсон первый канадец, сражавшийся в Испании поднялся на борт патрульного катера в Португалете, который шел в Ст. Жен де Луз к югу от Биаррица на французском берегу. Почти десять месяцев назад он прибыл в Бильбао стать на сторону республики. Теперь он оставлял своих баскских и бискайских товарищей на произвол судьбы. Уильямсон не участвовал в боях во время последнего фашистского наступления. За несколько дней до начала боев, он был ранен под Овьедо. С тех пор он лечился в разных госпиталях, беспомощно, с растущим беспокойством наблюдая, как республиканские силы медленно отступают с гор и все ближе становиться момент, когда они окончательно будут прижаты к морю.
Практически еженедельно его перевозили из одного госпиталя в другой. Причиной этого постоянного движения были опустошительные бомбардировки немецкого легиона Кондор республиканских городов и госпиталей. Уильямсон был в Дуганго, когда его практически сровняли с землей немецкие штуки, которые бомбили и обстреливали из пулеметов гражданское население. 26 апреля он был только в трех километрах от Герники, когда она была опустошена нацистскими бомбардировщиками. Наконец, 1 мая республиканское командование в Бильбао одобрило перевод Уильямсона в интернациональные бригады и обеспечило ему немедленный отъезд из обреченного оборонительного района.
131
Уильямсон уезжал с тяжелым сердцем, но зная, что его пребывание здесь не принесет никакой пользы для дела. Хотя он все еще страдал от сильных головных болей от травм, полученных, когда его пулеметное гнездо было уничтожено в октябре 1936, Уильямсон был полон решимости продолжить борьбу с фашистами всеми оставшимися силами.
Он получил отпуск на две недели в Париже для лечения. 14 мая он должен был явиться в тамошний коммунистический штаб, чтобы они организовали его возвращение через Пиренеи в республиканскую армию. В конце мая он должен был прибыть в Альбасете для направления в XV-ю интернациональную бригаду.
Когда патрульный катер быстро двинулся из порта, Уильямсон посмотрел назад на затемненные города Португалете и Бильбао. После полудня и вечером фашистские бомбардировщики бомбили оба города фугасными бомбами. Как отличался его отъезд от прибытия в прошлом июле! Мол был пустым и безжизненным. Там больше не было граждан, махавших флагами. Города скрывались под защитным покровом темноты, не дающей фашистским бомбардировщикам легко обнаруживать цели. На улицах больше не танцевали и не пели патриотические песни. Людям в Бильбао больше не что было надеяться. Уильямсон все еще верил в победу в этой войне, но он также был уверен, что когда баскские провинции падут, что неизбежно случиться, пройдет много месяцев, а может и лет, прежде чем они будут освобождены от репрессивного фашистского ярма.
132
Седьмая ~ Преданность

10 апреля 1937, канадское правительство приняло указ утверждающий Акт о иностранной военной службе, который делала незаконным для канадцев службу в иностранных армиях. Этот акт был сделан по образцу закона проведенного в начале года правительством Соединенных Штатов. Он был специально разработан, что бы помешать канадцам сражаться за испанскую республику.
Правительство США также ужесточило законодательство, сделав незаконным для американцев путешествия в Испанию или ее территории. С 4 марта во все американские паспорта ставился штамп «Не действителен для въезда в Испанию». Это было первый раз в истории США, когда было сделано ограничение на путешествия американских граждан.
В Канаде акт немедленно создал дилемму для комитета помощи испанской демократии и коммунистической партии в особенности, потому что они рекрутировали добровольцев для интернациональных бригад. Генеральный секретарь компартии Тим Бак и руководство партии должны были решить, как далеко партия может зайти в помощи и агитации добровольцев, едущих в Испанию, до того, как правительство будет способно обвинить партию в заговоре против закона и порядка.
133
Вскоре после издания закона, Бак публично высказал позицию партии по этому закону. Он выступал на митинге в отеле Куинс, и аудитория была очень восторженной по поводу помощи испанской республики. Некоторые выражали желание стать добровольцами.
Надеясь, что Бак открыто выразит свое отношение, некоторые стали давить на него, что бы он декларировал, что коммунистическая партия открыто отвергает акт об иностранной военной службе. Бак отказался. Вместо этого он сказал: «Каждый человек должен сам для себя решить, как ему подскажет совесть, что он должен делать». Те, кто хочет стать добровольцами, должны знать, что они действуют вопреки закону и не смогут ожидать помощи от канадского правительства, если попадут в трудную ситуацию за морем. Комментарии Бака не удовлетворили толпу, многие обвиняли его в уклончивости.
Бак и был уклончивым. Он считал, что если коммунистическая партия открыто будет защищать нарушение закона, правительство ответит новыми репрессиями против партии. Эти репрессии в 30-х годах вынудили партию действовать нелегально, а ее лидеры, как и он сам, провели годы в тюрьме. Партия, как он и руководство решили, будет продолжать организовывать добровольцев и помогать им ехать за море для присоединения к интернациональным бригадам, но будет делать это тайно.
Что касается Комитета помощи испанской демократии, то он должен открыто прекратить связь с рекрутированием добровольцев. Скорее он должен сфокусировать свое внимание на сборе средств для обеспечения филантропической помощи республике. Однако, под прикрытием всех митингов, парадов и маршей по всей стране вербовка добровольцев должна продолжаться.
В добровольцах не было недостатка. Во время встречи в Испании, в Аранхуесе, где было принято решение о формировании интернациональных бригад, Бак неуверенно предположил, что Канада сможет дать 250 добровольцев. Уже теперь, это число было превышено вдвое и Бак ожидал, что число добровольцев превысит тысячу. Поиск добровольцев не был проблемой, проблемой были получениие паспортов для этих избранных, добывание средств для их поездки и обеспечение их тайного выезда из страны.
Не менее важной была уверенность, что ни один из этих
134
добровольцев не был полицейским информатором или троцкистом, последних коммунистическая партия презирала во всех странах, так же как и первых.
Чтобы избежать этих рисков, добровольцы набирались, где это было возможно из политически надежных групп. Ветераны марша на Оттаву, члены рабочего союза лагерей помощи в Британской Колумбии и члены молодежной коммунистической лиги были предпочтительными ресурсами добровольцев. На украино-канадцев, фино-канадцев и другие этнические группы с сильными связями с рабочим движением и левыми политиками, также можно было положиться. Еврейские добровольцы, даже не коммунисты, как правило, были убежденными антифашистами и, учитывая врожденный антисемитизм конной полиции, едва ли были полицейскими информаторами.
В конечном счете, однако, Бак знал, решение зависело от уникальных качеств и очевидной приверженности каждого потенциального добровольца. Местным рекрутинговым комитетам были развязаны руки в оценке и выборе добровольцев в их районе, так же как и в поисках необходимых средств.
Способность комитета собирать средства никогда не переставали удивлять Бака. Было собрано достаточно средств, чтобы полностью оснастить

Внесенные в черные списки лагерей помощи и лишенные регулярных пособий, так как они были одиноки, организаторы союза рабочих лагерей помощи, как эти, живущие в Ванкувере люди, очень часто были вынуждены жить по восемь человек в комнате ночлежки. Из рядов бедняков выходили вернейшие сторонники республиканской Испании в Канаде. No Pasaran боевой клич республиканцев, звучал так же громко для этих людей, как и для сторонников законного правительства в Испании.
135
подразделение по переливанию крови др. Нормана Бетюна. Тонны молока и других продуктов питания были приобретены и отправлены в республику. Теперь было собрано еще больше денег для создания и поддержания детских приютов.
Два центра были созданы на канадские средства. Один, Резиденсия д’Агуллент, был открыт в бывшем монастыре девятнадцатого века в небольшой деревне Агуллент около Барселоны. Это место стало домом для пятидесяти мальчиков и девочек возрастом от восьми до четырнадцати лет. Другое место в особняке в Барселоне, известное как «Пинии» будет открыто осенью. Оно будет названо домом достопочтенного Салема Бланда в честь известного методистского социального активиста и почетного председателя Комитета помощи испанской демократии. Здесь будут жить около сотни детей возрастом от двух до пятнадцати лет. Целью комитета было собрать средства для содержания трехсот детей максимального числа, которое эти два места могут принять.
Дети в Резиденсия д’Агуллент были взяты из тысяч беженцев, которые бежали из захваченных или разрушенных поселений. Они прибыли из Малаги, обугленных развалин Герники, из руин Овьедо. Их родители пропали или были мертвы. Многие помнили, как их родителей убивали фашистские расстрельные команды вдоль дороги из Малаги в Альмерию.
Деньги, собранные в Канаде, обеспечили этих детей кровом, одеждой, питанием, обучением, медицинским обслуживанием и даже психологической помощью для лечения травм, которые они получили. Комитет предполагал направлять по пять долларов на ребенка в месяц. Кроме средств собранных для прямой поддержки детей в центрах, комитет собрал большие суммы денег для приобретения молока и других продуктов. Только в июне 1937 десять тысяч долларов было собрано для этих целей.
Активность комитета в собирании средств была неиссякаемой. Они также зависели от поддержки обычных канадцев. Бак знал, что корпорации, богатые филантропы, федеральное и провинциальные правительства, основные церкви почти ничего не дадут. Как писал он в одном из памфлетов о сборе средств, ответ на призывы комитета приходит главным образом из «рядов рабочих и канадцев иностранного происхождения. Мы не можем
136
не отметить и тех канадцев, которые, включая, увы, немногих богатых людей, показали великолепную щедрость, но я с глубокой печалью должен признать, что в пропорции их значение затмевает тех из нас, кто в течение долгого периода наслаждается выгодами этой благоприятной земли».
Несколько более циничный, чем добрый достопочтенный методист, Бак знал, что богатые канадцы мало симпатизируют республиканской стороне и поэтому хладнокровно игнорируют нужды детей-беженцев. Как и их премьер-министр Уильям Лайон Маккензи Кинг, они считали, что испанский конфликт далеко и не имеет отношения к Канаде.
Премьер-министр Кинг редко чрезмерно беспокоился о международной арене. Канада была доминионом Британского содружества; следовательно, ее политика неразрывно связана с Великобританской. Как Британия выбрала невмешательство, так и Канада, очевидно, должна быть нейтральной.
Он мало симпатизировал республиканской стороне, которая, как он считал, была инспирирована и руководима коммунистами. Кинг считал коммунистов серьезной угрозой как дома, так и за границей. Он целиком симпатизировала таким правительствам, как в Германии, которые прибегают для искоренения коммунизма к узаконенным репрессиям.
Кинг начал восхищаться немецким Адольфом Гитлером. Премьер-министр встречался с Гитлером в июле, после присутствия на коронации короля Георга VI в Лондоне.
Его путешествие по Европе было практически приятным. В Лондоне британский премьер-министр Невил Чемберлен проявил неподдельный интерес к мнению Кинга о европейской политике и о том, как сохранить мир. Со своей стороны Кинг доверял суждениям Чемберлена. Кинг верил в британскую политику умиротворения Германии, а не сопротивления ее все растущим экспансионистским требованиям, считая эту политику расчетливой и мудрой.
Во время встречи с Чемберленом, он убедил британского премьер-министра, что было бы полезно, если бы он, Кинг встретился с Гитлером. Он предполагал напомнить Гитлеру, что в случае войны, содружество будет на стороне Британии. Он также надеялся повлиять на Гитлера умерить свои территориальные притязания, чтобы не злоупотреблять снисходительным подходом Британии к немецкой экспансионистской политике.
137
В Берлине Кинг сначала встретился с британским послом сэром Невилем Хендерсоном. Они отлично поладили, согласившись по большинству вопросов относительно Германии и ее связей с Британией, Европой и миром.
Хендерсон проинформировал Кинга, что Австия, в основном, немецкая, Судеты в Чехословакии были, прежде всего, заселены немцами, Германии необходимо расширить свои границы что бы исполнить свою национальную судьбу и Британия не будет стараться препятствовать немецкой экспансии в этих регионах. Британский посол также убеждал, что нацизм имеет много позитивных сторон, и не должен быть безоговорочно осуждаем.
В течение нескольких дней Кинг посетил лагерь Гитлерюгенда, осматривал работы групп немецкой трудовой повинности на фермах, наблюдал за строительством системы автобанов и встречался формально и не формально с Гитлером, Германом Герингом и другими нацистскими функционерами. Он интенсивно осматривал Берлин, и каждый вечер записывал много благоприятных впечатлений в свой дневник.
На встрече с Кингом Гитлер появился в белом галстуке, цилиндре и фраке, предпочтя это одеяние своей обычной военной форме. Канадский премьер-министр думал, что выбор костюма был сознательной попыткой уверить Кинга в доброй воле и хороших намерениях диктатора.
После встречи он записал в свой дневник: «Я говорил, что я видел конструктивную работу режима и как я надеюсь, эта работа сможет продолжаться и ничему не будет позволено помешать этой работе, что этому примеру последуют другие страны к величайшей выгоде человечества. Гитлер заявил, что для поддержания контроля над страной ему необходима поддержка народа. Что он не похож на Сталина, который может расстрелять своих генералов и членов правительства, которые не согласны с ним, но должен руководствоваться желаниями народа, а народ Германии не хочет войны или таких действий, которые могут привести к войне. Когда он это говорил, я соглашался, я думал, что он использовал те же самые аргументы, которые я использовал в Канадском парламенте».
138
Кинг был впечатлен как самим Гитлером, так и его словами. Он улыбался очень приятно, а в его глазах было что-то нежное. Моя оценка человека, поскольку я сидел и разговаривал с ним, такова, что он действительно один из тех, кто по настоящему любит своих людей. Его лицо более привлекательно, чем можно судить по фотографиям. Это не лицо пламенной, перенапряженной натуры, но лицо спокойного, пассивного человека глубокомысленного и серьезного. Его кожа гладкая. Его лицо не носит следы изнурения или усталости. Его глаза впечатляют больше всего. В них был какой-то влажный блеск, который указывает на острое восприятие и глубокое сочувствие. Спокойный. Сосредоточенный. И каждый мог видеть, как скромные люди любят его. Когда я говорил с ним, я не мог не думать о Жанне д’Арк. Он явно мистик.
В конце встречи, намеченной всего на полчаса, но продлившейся вдвое дольше, Гитлер подарил Кингу свою фотографию с автографом.
(LAC PA119013)

О своем визите в нацистскую Германию премьер-министр Кинг (в центре с тростью) написал: «Оглядываясь на прошедший визит в Германию, я могу честно сказать, что это был наиболее приятный, информативный и воодушевляющий визит из всех, что я совершил куда-либо».
139
После встречи с Гитлером, Кинг также посетил немецкого министра иностранных дел Константина фон Нейрата, который подчеркнул решимость Германии предотвратить войну. До прихода Гитлера к власти, говорил Кингу Нейрат, Германия распадалась на части, в основном из-за евреев. «Он сказал мне», записал позднее Кинг, что я ненавидел бы евреев, если бы пожил в Берлине и наблюдал как они увеличиваются численно в городе и завладевают его важнейшей частью.
Он говорил, что не было никакого удовольствия ходить в театр, который был ими наполнен. Они захватили контроль над всем, бизнесом, финансами и в действительности получали выгоду от бедности людей. Было действительно необходимо избавиться от них и дать возможность немецкому народу реально контролировать их собственный город и дела. Он сказал мне, что я был бы удивлен до какой степени жизнь и мораль были деморализованы; что Гитлер боролся со всеми этими вещами и старался возбудить желания лучшей жизни в умах молодежи.
Кинг, который сам противодействовал растущему еврейскому присутствию в пригороде Оттавы и всегда выражал желание не иметь еврейских соседей, не нашел эти антисемитские комментарии нежелательными. Хотя Нюрнбергские законы действовали с середины 1935 года, Кинг решил не комментировать в своем дневнике никакие меры против евреев, которые были ясно видны на улицах Берлина во время его визита. Управляемый евреями бизнес был запрещен. Евреи были вынуждены носить желтую звезду Давида и им запрещалось входить в продуктовые магазины, аптеки, пекарни и маслодельни. Они не могли останавливаться в отелях. Для более половины немецких евреев были под разными предлогами введены запреты на занятие бизнесом из-за запретов работать как в публичном, так и частном секторе. Надписи на почти каждом деловом здании оповещали, что евреи не только не приглашаются, но им прямо запрещается вход. [Автор ошибается относительно звезды Давида, ее ношение введено в Германии 19 сентября 1941 г. – прим. перев.].
После того, как Кинг покинул Германию, он записал в своем дневнике: «Оглядываясь назад на визит в Германию, я могу честно сказать, что это была наиболее радостная, информативная и воодушевляющая поездка из всех,
140
которые я сделал куда-либо. Немецкий народ гораздо легче понять, и он более похож на нас, чем французы или англичане. Страх других стран перед Германией, это страх перед идеями, что свобода и равенство классов могут распространиться из Германии на их страны. Любому не понравиться распределение по группам, но очевидно это единственный способ сделать взгляды преобладающими [Как говорилось в одном анекдоте, я сам в шоке, но только так я смог перевести фразу «One does not like regimentation, but it is apparently the one way to make views prevail.» - прим. перев.]. Я возвращаюсь из Германии с чрезвычайным облегчением».
По возращении из Европы, одним из первых действий Кинга был приказ о строгом выполнении Акта об иностранной военной службе в связи с тем, что он называл «Испанским конфликтом». В дальнейшем все паспорта, выданные после 10 августа, будут запрещать поездку в Испанию или на ее территории. Эти акции, как надеялся премьер-министр, создадут трудности для канадцев, поддерживающих сторону республиканцев.

* * *
Служащий офиса коммунистической партии предостерег Джозефа Салсберга, что наверху разверзся настоящий ад. Др. Норман Бетюн минуту назад ворвался в Торонтский офис и настаивает на немедленном возвращении в Испанию. Не в первый раз Салсберг пожалел, что А.А. Маклеод не вернулся из Европы с Бетюном и не мог повлиять на доктора согласиться с партийными планами относительно него. Хотя Салсберг был знаком с Бетюном, он не чувствовал себя достаточно готовым обсуждать с доктором позицию партии относительно его будущей роли, но он был единственным здесь представителем руководства партии.
Салсберг нашел Бетюна расхаживающим взад и вперед по залу заседаний. Салсберг почувствовал силу, исходящую буквально из каждой поры этого человека. Эта сила не была продуктом естественной харизмы, скорее она исходила из безграничной храбрости и энергии, что делало Салсберга несколько смущенным, как если бы он сам был лишен этого жизненного элемента.
Бетюн развернул большую, детальную карту Испании на столе. Он быстро набросал различные фронты вокруг Мадрида и близкие фашистские клещи, угрожающие окружить город. «Джо, если я не сделаю этого сейчас, я не сделаю это никогда. И я
141
нужен там больше чем здесь. Вы все здесь. Вы все можете ходить и собирать деньги. Мое подразделение переливания крови там и я должен вернуться обратно».
Салсберг объяснил, что присутствие Бетюна в Канаде остро необходимо для поддержания усилий испанского комитета по сбору средств. Сотни канадцев без устали организуют митинги по всей стране. Митинги в Куин парк в Торонто часто собирают от двадцати до тридцати тысяч человек. Это же происходит в городах по всей Канаде, особенно там, где есть сильное рабочее движение, как в Ванкувере, Хамилтоне, Ошаве, Торонто и Галифаксе. Канадский рабочий класс ясно понимает историческое значение того, что происходит в Испании, говорил Салсберг Бетюну. Его присутствие на митингах было жизненно важно для усиления этого народного движения. После длинных дебатов Бетюн неохотно признал аргументы Салсберга.
Никто не поднимал вопрос о возвращения Бетюна в Испанию – очевидный факт, что испанское правительство больше не одобряло его присутствия из-за диспутов о роли канадского подразделения по переливанию крови, которые сделали его последние месяцы в Испании столь противоречивыми.

* * *
Для двадцатипятилетнего Росса Рассела казалось невозможным, чтобы худой, хрупкий на вид человек мог месмеризировать тысячи собравшихся в монреальской Маунт Роял арена. Однако здесь был канадец, который делал историю медицины в Испании, он описывал, как действовал среди беженцев из Малаги в Альмерию и Рассел был восхищен, так же как и другие на арене. Др. Норманн Бетюн рассказывал, как фашистские самолеты бессердечно пикировали и расстреливали беспомощных женщин и детей. Он вспоминал детали индивидуальных переливаний крови, сделанных солдатам на поле боя, переливаний, дававшим шанс людям жить и бороться снова.
Слова Бетюна были как вишня, венчавшая фруктовое морожено, логическим итогом, подтверждающим его желание отправиться добровольцем в Испанию. Возможность поездки способствовала недавнему решения оставить работу помощника менеджера в универмаге Вулворт в Макгил колледже и св. Екатерине.
142
Другой причиной, по которой он покинул универмаг, второй по значению был антисемитизм, укоренившийся в компании. Хотя Рассел не был практикующим иудеем, его облик – темный, маленький, волосатый – ясно показывал его еврейские корни.
Как помощник менеджера, Рассел обучал многих молодых не евреев и наблюдал, какую позицию они займут в других магазинах Вулворт. Карьерный рост Рассела остановился, очевидно, он поднялся так высоко, как позволялось евреям. Его менеджер-шотландец был человеком ленивым и любителем выпить, но так же добрым и сравнительно честным. Когда Рассел захотел узнать, почему его не повышают, он ответил: «Эти ребята, это они так ведут дела, и у меня нет власти изменить это».
«Ты имеешь в виду, что я еврей и поэтому они не продвигают меня?» Менеджер только пожал плечами.
Разозленный, решив, что это место не для него, Рассел уволился. Он видел, что антисемитизм повсюду смело действует в Монреале. Практически каждую субботнюю ночь хулиганы из Национал-социально-христианской партии Адриана Арканда на улицах района св. Лаврентия нападают на еврейские магазины. Утром осколки стекла засыпают улицы, а на не выбитых окнах нарисованы свастики. Рассел наблюдал, как головорезы Арканда делали свою работу, а полиция стояла рядом и отказывалась вмешаться.
Испания и антисемитизм в Канаде, казалось, переплетались. В Германии Нюрнбергские законы легитимизировали все вообразимые виды притеснений евреев. Канадское правительство, так же как и все демократии, закрыли глаза на растущие немецкие злодеяния. Их единственным ответом был отказ в приеме еврейских беженцев, которые бежали из Германии.
Рассел был возмущен тем, как мировые демократии относились к фашистским нациям, как если бы они были неверно понятыми детьми, которые неспособны правильно продемонстрировать свои хорошие натуру и намерения. В то же время эти же правительства разрушали рабочие союзы, сажали в тюрьмы или преследовали левых адвокатов и политиков, ничего не делая для исправления тяжелого положения миллионов, пострадавших от мировой депрессии и не замечая антисемитские нападения.
143
Примерно в это же время, когда Рассел ушел с работы он наткнулся на библиотеку Бахаи. Монреаль имел мало библиотек, поэтому было трудно найти хорошие книги. В библиотеке Бахаи Рассел нашел переполненные книгами книжные полки.
Он также нашел нового друга Лори Кана. Кан, русский, первоначально прибыл в Канаду, чтобы купить зерно для нового советского правительства. Он так же создал организацию, названную Друзья Советского Союза. Вечер за вечером Кан воспевал славу Советскому Союзу, чтобы увлечь Рассела. Советская система казалась много справедливее чем Канадская.
В библиотеке Рассел пропитывался газетами и книгами о мировых событиях. Из всего, что он читал, становилось очевидным, что Германия отрабатывает свою тактику в Испании, испытывает оснащение, упорядочивает свои ресурсы, готовя, короче говоря, другую мировую войну. И когда это случиться евреи Европы будут преследоваться так, как не было еще в течение столетий.
Что поражало Рассела, так это то, что политиканы в Канаде, в Соединенных штатах и Европе упорствовали в закапывании своих голов в песок неведения так глубоко, что оставались слепы к неизбежному.
Рассматривая кризисную точку, на которой, как верил Рассел, мир балансировал, становилось необходимым, чтобы каждый противник фашизма вступил добровольцем в интернациональные бригады. Это было справедливо даже для новобрачных, таких, как он сам, женившийся только девять месяцев назад. К счастью, его жена была также прогрессивной персоной и поддерживала его решение, хотя и желала, чтобы оно не было необходимым.
Во время митинга, где выступал Бетюн, Рассел попытался записаться добровольцем, но люди, которые очевидно занимались записью добровольцев, все прикидывались, что ничего не знают о какой-либо формальной организации. Рассел знал, что они лгут, вероятно, потому, что у него не было партбилета. Они были осторожны, опасались информаторов. Понимая это, Рассел не мог обвинять их за осторожность.
Он попытался поискать среди левых, которых он знал. «Где? Как?» спрашивал он. Никто не сознавался, что знает. Наконец он встретился с Франком Роз, по слухам одним из монреальских коммунистических руководителей. Роз похвалил намерения Рассела, но постарался разубедить его. Поездка в Испанию незаконна, Рассел женат, он имеет ответственность дома, когда война окончится, может начаться преследование
144
канадских добровольцев или им откажут в возвращении в Канаду. Когда Рассел остался неколебимым, Роз согласился связать его с рекрутерами.
Первым делом он был послан к докторам для полного медицинского обследования. «Мы не можем послать вас только для того, что бы вы там оказались больным», сказал ему доктор. Когда доктор дал ему справку о здоровье, организаторы коммунистической партии дали ему билет на поезд до города Квебек. Он покидал Монреаль так быстро, что едва имел время сказать «До свидания» своей новой жене. Они простились со слезами на вокзале. В Квебеке он сел на французский лайнер, отправляющийся в Европу.

* * *
Везде в Канаде и Соединенных штатах, где появлялся др. Норман Бетюн собирались толпы и выражали ему признательность. Но Бетюну это было не нужно. С каждым прошедшим днем он все больше уходил в себя. На подиуме он был превосходен, красноречиво говорил о тяжелом положении Испании и необходимости финансовой поддержки республики демократическими странами. Однако внутри он чувствовал дуновение духовного опустошения на его оголенную душу. Бетюн чувствовал унижение от роли звезды в странствующем шоу. Мировая сцена, на которой Бетюн должен был играть, кажется, не имела для него роли. Фашисты везде наступали. В Испании, Германии Италии и Японии они действовали особенно активно. Японцы вторглись в Китай, принесли войну на землю бесчисленных миллионов. Как и про Испанию, Бетюн читал все, что мог достать о войне в Китае. И когда Комитет помощи испанской демократии посылал его из одного города в другой в его мозгу начала выкристаллизовываться идея.
В то же время он стал более смелым и более откровенным в разговорах. Бетюн больше не беспокоился о том, что правительство или кто-либо о нем подумает.
На Киркландском озере он сказал о премьер-министре: «Я просил Оттаву о разрешении рекомендовать использовать канадские санитарные машины, и я получил отказ от Маккензи Кинга, того же самого человека, который позднее сфотографировался пожимающим руку величайшему убийце в сегодняшнем мире – Гитлеру».
145
19 июля, во время банкета отеле Ст. Чарльза в Виннипеге он сказал: «Я имею честь быть коммунистом Они называют меня красным. Если Христианство красное, я также красный. Они называют меня красным потому, что я спас пять сотен жизней». В Саскотуне он добавил: «Вы не можете говорить о гуманности не говоря о классовой борьбе. Я проповедую ее, и чем скорее люди поймут это, тем лучше. Старая форма индивидуализма ушла. Дни, когда некто мог открыть мир как устрицу и съесть его миновали.
Щупальца спрута монополистического капитализма продолжают тянуться все дальше и агрессия Японии в Китае еще один этап этого процесса».
Бетюн выступал везде – в городах больших и малых. Скоро не должно было остаться ни одного, сколько-нибудь значимого места, где не прошло его хорошо поставленное шоу. Когда тур приблизился к неизбежному концу, Бетюн уже не мог себе представить возвращение к комфортабельной медицинской практике в Монреале.
Социальная высота обязательств,
(LAC PA 116900)

Тур Бетюна по Северной Америке после его возвращения из Испании, помог собрать много средств, и был пропагандистским успехом для сил, поддерживающих республиканскую Испанию, но с каждой проходящей неделей, доктор все больше чувствовал, что стал звездой шоу, а эпические события проходят мимо него.
146
сопровождавшая такую позицию, душила бы его. Бетюн понимал, что пути назад не было. В Испании он поставил себя в положение, которое требовало его персонального участия в борьбе вставшей перед прогрессивным человечеством.
Военная ситуация в Китае ухудшалась каждый день. Японцы захватывали все больше территории, оставляя за собой тысячи мертвых. В Испании война все тянулась, фашисты откусывали куски территории республики как голодные волки. От бюрократии республиканцев у него остался горький вкус во рту. Поначалу он просил Джозефа Салсберга отправить его обратно в Испанию, но теперь, вспоминая, как республиканские власти старались урезать его независимость, он чувствовал себя почти больным, думая о возвращении.
Будущее его и мира, как он решил, лежит в Китае. Там разрешиться открытая конфронтация между фашизмом и коммунизмом. В августе, после выступления на небольшом митинге в Салмон Арм Б.К., Бетюн сообщил представителям местного комитета помощи испанской демократии, что он не вернется в Мадрид, но хочет как можно скорее поехать в Китай. В следующем месяце, на последнем этапе турне, Бетюн попросил Тима Бака помочь ему уехать.
Бак позвонил Эрлу Браудеру, председателю американской коммунистической партии. Ни один партийный лидер не представлял, как профинансировать или организовать поездку Бетюна
· все внимание и ресурсы были сфокусированы на Испании. Через несколько дней Браудер перезвонил. Он проконсультировался с Филиппом Р. Джафом, редактором левого американского издания Asia Today. Джаф только что вернулся из Китая и считал необходимым поддержать коммунистов, возглавляемых Мао-Дзе-Дуном, которые сражались с японцами. Через его новую организацию Комитет помощи Китаю, Джаф обещал поддержать миссию Бетюна в Китай. Другие различные левые организации США внесут необходимые средства.
Бетюн вернулся из тура по поддержке Испании и готовился вступить в следующую фазу своей жизни. Ему было сорок семь лет, он был разведен, бездетен и отвернулся от своих друзей и ассоциаций в Монреале. Но у него было новое дело, за которое нужно было бороться, дело, где его потенциал мог быть полностью реализован. И это, в конце концов, было тем, что имело значение.
147
* * *
Испания была навязчивой идеей Рональда Ливерседжа. Ливреседж не был прекраснодушным идеалистом. Он знал все о войне. Родившийся в 1899 году в семье представителей рабочего класса в Кейли, Йоркшир, Ливерседж был призван на военную службу в 1916 году и воевал на Сомме, Ипрском выступе и на Марне, до того как был тяжело ранен. Через несколько лет после окончания Великой войны Ливерседж написал, что, попав в траншеи на Сомме, он понял: «Я попал в то, что едва мог переносить». В этой же заметке, он записал, что во время бойни в Ипрском выступе он «начал смотреть на жизнь и смерть правильно и понял, что все это большой обман, большая грязная, лживая непристойность, управляемая очень не эффективно выпускниками Оксфорда и Кембриджа, которые должны бы знать лучше».
Сразу после войны Ливерседж вступил в Британскую коммунистическую партию. Он прочитал все написанное Марксом, Энгельсом и Ленины и гордо заявлял о своей политической вере. В 1926 году он эмигрировал в Канаду, принеся с собой свою непоколебимую веру. Жизнь в Канаде только укрепляла эту веру. Ливерседж был лидером марша на Оттаву, организатором Союза рабочих лагерей помощи, профсоюза шахтеров в Отлине, Б.К., и стойко сражался за права рабочих в сражениях, которых было больше,
(VPL 9446)

1 мая 1937, тысячи ванкуверцев участвовали в майской демонстрации. Среди участников были и девушки из бригады помощи испанской демократии.
148
чем он видел во Фландрии. Фашисты, как он считал, были зловещим порождением капитализма и его наивысшим проявлением. В Испании это зло угрожало молодой рабочей демократии, поэтому в Испании Ливерседж должен был снова сражаться за то, что он считал правым и справедливым.
1 мая 1937 Ливерседж узнал, что он, наконец, получил шанс. Ранним утром местный организатор Джим Макиван посоветовал ему взять чемодан на сегодняшнюю первомайскую демонстрацию. Вопрос о его поездке был решен и он должен быть готов к немедленному отъезду.
Это была чудесная демонстрация под солнечным небом, принесшим облегчение после длинного промозглого апреля и мрачной, холодной зимы. Рабочие организации шли по главным улицам Ванкувера по направлению к Стенли парку. Многие транспаранты призывали к поддержке республики и борьбе с фашизмом. Ливерседж со своим чемоданом присоединился к маршу. Когда демонстрация достигла Стенли парка, число ее участников было не менее десяти тысяч.
На большом подиуме оркестр играл рабочие песни, а ораторы произносили речи. Ливерседж мало обращал на них внимания. Он искал глазами Макивена, постоянно проверяя карман, где лежал его драгоценный паспорт.
Что бы получить этот паспорт, пришлось потратить чертовски много месяцев, вот почему Ливерседж был все еще в Ванкувере, а не в Испании. Мысли о паспорте всегда вызывали у Ливерседжа улыбку, хотя память его неизбежно возвращала в тот день, когда он попросил поручительство у доктора Лайла Телфорда. Поручитель должен был быть иметь положение в обществе, знать, человека за которого ручается, пять лет и который мог поручиться за его добропорядочность.
Ливерседж, конечно, не знал никого, кто мог бы считаться человеком с положением в обществе. Он был знаком с рабочими, коммунистами и профсоюзными организаторами, но если бы какой-нибудь бюрократ увидел их фамилии на прошении о получении паспорта, документ стоил бы не больше клочка бумаги. Один из организаторов объяснил Ливерседжу, что большинство волонтеров сталкиваются с этой же проблемой, и посоветовал обратиться к др. Тефорду, ванкуверскому врачу, симпатизировавшему испанской республике. Ливерседж никогда не встречал доктора, но пошел к нему со своей бумагой. «Боже!» простонал доктор, «Еще один. Я подписал уже достаточно, чтобы сесть в тюрьму».
149
Смеясь, Ливерседж сунул ему форму. «Да ладно, док, делов то на пенни». Тряся головой, Телфорд взял форму и подписал ее.
На пенни. Это было ровно столько, сколько было у Ливерседжа в карманах. Он отправлялся в Испании совершенно как бомж. Хорошо, что комитет по отправке добровольцев оплачивал его проезд.
Мысли Ливерседжа были прерваны двумя знакомыми женщинами. У них была пара термосов с чаем и сэндвичи. Он с благодарностью согласился разделить их ланч. Только они двинулись из толпы, как кто-то постучал ему по плечу. Он обернулся и увидел Джима Макивена.
«Можно тебя на пару слов?» После того, как Ливерседж извинился перед женщинами, мужчины отошли на несколько шагов. «Ты готов?»
Ливерседж кивнул. «Тогда пошли». Макивен повел его к трибуне и обменялся парой слов со своим отцом, Томом, который был организатором ванкуверского комитета по отправке добровольцев. Затем он знаком велел Ливерседжа следовать за ним. Когда они выходили из парка, Ливерседж услышал голос Тома Макивена из громкоговорителя: «Как раз сейчас», говорил он, «один человек покидает митинг и отправляется в Испанию, пожелаем ему удачи и пошлем с ним привет канадским ребятам, которые уже там». Громовой рев раздался в парке и на улицах. «Вероятно, только парень, едущий в Испанию получал такие проводы», пошутил Макивен.
Они дошли до трамвайной остановки, и Макиван остановился, очевидно, ожидая трамвая. Ливерседж сказал ему, что у него нет денег на билет. Макивен порылся в карманах, но нашел мелочь только на один билет. Они пошли на вокзал пешком, там Макивен вручил Ливерседжу его пятидолларовый билет до Торонто.
Когда Ливерседж пошел на платформу к поезду, он вдруг почувствовал себя одиноко на таком длинном пути. Но он все еще мог слышать рев поддержки тысяч людей внутри себя. «Канадское правительство», подумал он, «может не хотеть, что бы мы ехали в Испанию, но народ точно за нас».
150
Восьмая ~ Дверь ангелов
Судно было переполнено добровольцами и отчаянно необходимым продовольствием. Рональд Ливерседж и Джура Сарвас – восточноевропейский иммигрант из провинции Онтарио – ютились в небольшой каютке зажатой между двух переборок. Два дня назад, он и Ливерседж контрабандой проскочили на Ciudad de Barcelona, небольшой республиканский грузовой пароход, готовившийся идти из Марселя в Барселону. Ливерседжу и Сарвасу повезло. Некоторые добровольцы скрывались на борту уже в течение пяти дней. Их присутствие было нелегальным, нарушающим соглашение о невмешательстве. Судно могло перевозить в республиканскую Испанию только продовольствие.
Когда судно вышло из Марсельского порта 28 мая 1937, на нем находились 245 добровольцев вдобавок к разрешенному грузу продовольствия. На борту были болгары, венгры, чехи, поляки, итальянцы, несколько австралийцев, по меньшей мере, один новозеландец и около тридцати канадцев.
Вначале все шло хорошо, судно вошло в испанские территориальные воды около полудня на следующий день и следовало курсом на юг по направлению Барселоны. Прибытие в Барселону было намечено на 5 часов. Желая быть свежим и бодрым при высадке, Ливерседж
151
пошел вниз в 2 часа, что бы немного вздремнуть. Как только он снял ботинки, носки и рубашку, растянулся на кровати и закрыл глаза, ужасный взрыв поднял судно из воды. Когда судно рухнуло обратно в море, его корпус странно содрогнулся, как умирающее животное. «Господи, Иисусе», подумал Ливерседж, «в нас попали?». Но догадывась об ответе, Ливерседж торопливо связал оба спасательных жилета, находившихся в каюте и, не тратя время на одевание, бросился к двери. Сарвас, выглядевший испуганным, появился в дверях, как только Ливерседж ее открыл. Ливерседж бросил ему второй спасательный жилет, и они поспешили на палубу.
Широкая лестница, ведущая на палубу, была забита людьми, отчаянно пытающимися спастись. Прижатый к иллюминатору, Ливерседж выглянул наружу и увидел, что береговая линия, примерно в шести километрах, была перпендикулярной морю. «Иисусе Христе, что-то тут неправильно», пробормотал он, «Так быть не должно».
Наверху Ливерседж ужаснулся, увидев нос судна высоко в воздухе, а само судно стремительно уходящим под воду. Бочки, ящики, куски холста, сломанные доски и даже деревянные кровати, плавали вокруг тонущего судна. Вперемежку с обломками были видны головы выживших и слишком много тел мертвых. Вода вокруг большинства тел была красного цвета.
По правому борту пятьдесят человек набились в спасательную лодку, но комбинированный эффект судна, переворачивающегося налево и веса людей зажал лодку на шлюпбалке. Один человек торопливо рубил веревки пожарным топором. Вдруг он достиг критической веревки, и лодка рухнула в море, ушла под воду и затонула. Большинство людей избежали этого бедствия и плыли прочь от обреченного грузового судна.
Ливерседж поспешил вниз, где судно скользило под воду, перелез через ограждение и прыгнул в воду. Помня истории, как тонущие корабли затягивали под воду, все, что было к ним близко, он торопливо поплыл прочь. Пробковый спасательный жакет хорошо держал его, позволяя быстро плыть. Вокруг него все кричали в ужасе и звали на помощь. Ливерседж слышал и других, смело поющих «Интернационал», в то время как они медленно тонули.
152
После каждого гребка Ливерседж оглядывался назад, зачарованный ужасом зрелища тонущего судна. Во время одного взгляда назад Ливерседж узнал одного канадца по имени Карл Френсис, стоящего на баке. Человек поднимался на руках по ограждению на самый нос судна, где ухватился за маленькую мачту. Ливерседж и другие с моря начали ему кричать, чтобы он прыгал в море и отплывал, но он отказывался сдвинуться с места, отчаянно вцепившись в мачту. В одном плавном засасывающем движении Ciudad de Barcelona и Френсис исчезли.
Республиканские морские самолеты проревели над головами и начали сбрасывать линию глубинных бомб, пытаясь уничтожить подводную лодку, торпедировавшую судно. Однако с каждым взрывом Ливерседж чувствовал, что его ноги почти отрываются от подводного сотрясения. Когда бомбы закончились, самолеты сели на воду и начали подбирать выживших.
Ливерседж видел большого Айвора Андерсона, которого все звали Крошкой, тащившего другого канадца Джо Шона к самолету. Он помог затащить его на борт, а сам вцепился в деталь конструкции, когда самолет медленно двинулся к берегу с грузом спасенных.
Зная, что доплыть до берега не удастся, Ливерседж все равно поплыл. Задолго до того, как они смогут его достичь, они все погибнут от гипотермии или истощения. Их единственный шанс, если к ним придут на помощь.
Вскоре он услышал, как кто-то зовет его по имени. Оглянувшись вокруг, Ливреседж увидел маленького еврейского парня из Нью-Йорка по имения Сид Шостик, поддерживающего крупного финна, который весил около двухсот фунтов и не умел плавать. Ливерседж прикинул, что финн весит больше Шостика, по меньшей мере, на восемьдесят фунтов и удивился, что эти двое еще плывут. Он стал помогать Шостику поддерживать финна.
Несколько рыбацких лодок подошли и начали подбирать уцелевших, но спасательные лодки работали с другой стороны покрытого обломками места крушения, и Ливерседж подумал, что они не смогут увидеть его группу. Три человека поплыли через обломки, но поскольку они должны были держать финна на плаву, это казалось безнадежной задачей. Когда они обнаружили плавающие куски досок и полотна Ливерседж и Шостик попытались сделать из этих материалов, что-то типа плота, на который они положили финна. Плот оказался, однако, слишком неповоротливым, чтобы с грести с него или его толкать. Оба,
153
финн и Шостик были без спасательных жилетов и совершенно истощены, поэтому они настояли, чтобы Ливерседж попробовал добраться до лодок один.
Ливерседж отплыл. Плывя через обломки, он наткнулся на человека, цепляющегося за деревянную кровать. «Как ты?», окликнул его Ливерседж.
«Не очень хорошо», ответил человек слабым голосом. Он повернул голову, увидел Ливерседжа и воскликнул: «Боже, ты тоже здесь?». Это был Эллис Фромберг из Ванкувера. Они не знали, что плывут на одном судне. Эллис был в плохом состоянии. Он не умел плавать, не имел спасательного жилета и страдал от судорог рук и ног.
Ливерседж собрал несколько обломков что бы Фромберг мог на них забраться, но не нашел ничего, чтобы связать их и не смог сделать даже самого примитивного плота. Если он уплывет, парень точно утонет. Два часа они плавали медленно слабея. От Ливерседжа требовалась предельная концентрация, чтобы помешать контуженному Фромбергу соскользнуть с нескольких обломков в темную глубину. Глаза Ливерседжа горели от соли и яркого солнца, которое не грело, но только слепило. Он почти потерял надежду, когда услышал шум приближающейся рыбацкой лодки, движущейся примерно в их направлении.
Собрав свои последние силы, Ливерседж отчаянно махал и почти заплакал от радости, когда один из рыбаков помахал в ответ. Вскоре маленькая лодка была рядом, и рыбаки вытащили Ливерседжа и Фромберга из воды. Хотя лодка еще поплавала среди обломков, стало ясно, что выживших больше не осталось.
Рыбачья лодка добралась до берега около деревни Малграт. Ливерседж дрожал так сильно от шока и холода, что едва мог стоять. Один из рыбаков положил его на землю и при помощи ножа снял с него мокрые брюки. Дочь другого рыбака принесла бутылку коньяку. Она сунула большой стакан с коньяком в руки Ливерседжа. Хотя он выпил огненную жидкость одним глотком, она не согрела его, и он все еще бесконтрольно стучал зубами. Принесли кое-какую одежду, и Ливерседж с благодарностью натянул ее. Штаны были мешковатые и слишком короткие для его роста в пять футов, десять дюймов. Старая рубашка едва сходилась на груди. На ноги нашлись сандалии с веревочной подошвой, известные как альпаргаты, которые шнуровались до лодыжки.
154
Спасенные были собраны на центральной площади деревни, а мертвые размещены в церковном подвале. Ливерседжа попросили помочь в идентификации пятидесяти тел, подобранных рыбаками, он тщательно осмотрел все тела, но не нашел ни одного канадца. Однако Ливерседж скоро узнал, что пятеро его земляков были среди шестидесяти человек, которые утонули или были убиты, когда торпеда, выпущенная итальянской подводной лодкой ударила в корпус судна и отправила его в водяную могилу.

* * *
В 7:00 16 июня 1937, Уильям Крем услышал первые громкие удары в дверь здания ПОУМ в Барселоне. Когда один из иностранных членов ПОУМ отпер и открыл дверь, он был немедленно сбит с ног, а фойе наполнилось крепкими парнями в штатском. Половина из них были, очевидно, русскими из страшной секретной полиции НКВД. Остальные были испанцами. Все они выкрикивали приказы.
Крему и другим ПОУМистам не дали времени на сборы своих вещей. Они были затолканы прямо из дверей в ожидающие их грузовики. Вооруженные люди в грузовиках угрожали застрелить любого, попытавшегося бежать.
Кто-то спросил, за что их арестовали, «Шпионы, троцкисты», крикнул один из охранников. «Куда нас везут?» Громкий смех был единственным ответом.
Когда грузовик остановился, людей выгнали на маленький двор. Там было восемьдесят или девяносто человек - все иностранцы, связанные с ПОУМ. Крем услышал, что захвачен Андрес Нин, партийный секретарь. Так же как и большинство партийных руководителей. Другие бежали. Джорд Оруэл выскользнул из сетей, также как и двадцатитрехлетний немецкий беженец Вилли Брант. (Будущий канцлер Западной Германии, работавший в Испании корреспондентом нескольких норвежских газет, был близок к ПОУМ. Он бежал в Осло. Оруэл, прикинувшийся захудалым буржуазным туристом, уехал этой ночью поездом во Францию и вернулся в Британию, где быстро описал эти события в книге Памяти Каталонии).
155
Люди НКВД провели арестованных ПОУМистов во вновь созданную тюрьму. Стены камер блестели свежей краской. Крем попал в переполненную камеру с еще тремя людьми. Там были молодой албанец и пожилой грек. Когда их вталкивали в камеру, кто-то спросил: «Что это за место?».
С кривой ухмылкой один из охранников ответил: «Дверь ангелов» и закрыл замок.
Что бы это ни было, Дверь ангелов не была правительственной тюрьмой. Со времени ареста Крем не видел людей в форме. Ходили слухи, что НКВД создал совместно с коммунистической партией, тайные тюрьмы. Крем не сомневался, что они находятся в такой тюрьме. Люди, захваченные НКВД обычно оказывались мертвыми или исчезали без следа. [Численность советских граждан в Испании никогда не превышала тысячи человек, подавляющее большинство было военными советниками, техническими специалистами, летчиками и танкистами. На долю НКВД приходилось очень мало людей. Участие их в массовых арестах маловероятно из-за их малого количества и языкового барьера. Из тайных тюрем мне приходилось читать только об одной, в которой содержался Нин. Она находилась в доме Идальго Сиснероса, естественно в частном доме держать много заключенных было просто негде. - прим. перев.]
Крем опасался, что люди в его камере не проживут долго. Их страхи, отсутствие пищи со времен ареста и общее истощение из-за нехватки продуктов в Барселоне, обещали увеличение физического и психического износа после ареста. Ситуация с албанцем была еще хуже, так как он находился в середине десятидневного периода болезни, когда разрешается принимать в пищу только блюда из лука. Анархистский памфлет, высмеивающий диету, утверждал, что он может вылечить от всех болезней.
Состояние пожилого грека было причиной особого беспокойства. Социалист и давний троцкист, он долгие годы сидел в тюрьме в Греции до того как бежал в Испанию. Крем не знал, избили ли старика люди из НКВД или сказались травмы предыдущих лет заключения, но старик выплевывал кровь с момента, когда закрылись двери камеры.
Заключенные скоро погрузились в рутину тюремной жизни, которая фокусировалась на периодической доставке скудной пищи. Помимо раздачи и сбора обеденной посуды, охранники мало беспокоили заключенных, позволяя им гнить в камерах, но периодически врывались в камеры с угрозами, что скоро все они будут казнены.
Через неделю после начала заключения иностранцы были неожиданно переведены в государственную тюрьму. Условия были лучше, и не было больше разговоров о казнях. Некоторых
156
американских заключенных посетил консул США и заверил их, что их правительство работает над их освобождением. Крема также наскоро посетил британский консул, защищающий права канадцев, но он не гарантировал никакого быстрого освобождения.
Никаких обвинений никому из иностранных заключенных не было предъявлено, никто не предстал перед судом. Ходили слухи о судьбе разных испанских ПОУМистах. Как говорили, Нин был подвергнут пыткам и убит НКВД. (Это было правдой, хотя испанская коммунистическая партия, продолжая свою старую пропагандистскую линию, что ПОУМ является частью фашистского фронта, для прикрытия убийства запустила совершенно фальшивую историю, будто агенты немецкого гестапо подготовили его побег из тюрьмы и безопасного полета в Германию).
Вскоре стало очевидным, что правительство все больше беспокоится из-за арестованных иностранных ПОУМистов. Беспокойство проистекало из того факта, что коммунисты, совершенно очевидно, арестовали их без разрешения правительственного министерства юстиции.
В середине сентября, после трех месяцев заключения, Крем и группа иностранцев были освобождены и отправлены под вооруженной охраной на поезде к французской границе. Из поезда они были доставлены на пункт перехода и бесцеремонно вытолкнуты через границу вооруженными охранниками. Их паспорта им не вернули. Правительственная охрана утверждала, что у них никогда не было никаких паспортов. Крем горько задумался, какую ценность канадский паспорт мог представлять для сталинского НКВД, который, как он был уверен, конфисковал все иностранные паспорта для своих целей.
Потеря паспорта не стало реальной проблемой. Французское и британское правительства были настолько счастливы избавиться от Крема, что проигнорировали отсутствие у него документов и посадили его на судно до Канады.
Ко времени возвращения домой, огонь политического идеализма, который ярко горел в его голове и делал его святее святых, едва мерцал. Испания не была больше нацией, стоящей на пороге светлого будущего. Скорее, как считал Крем, это была нация, балансирующая на грани новой мировой войны, которая, судя по жестокости сражений имеющих место в Испании, будет более ужасной, чем мир когда-либо видел.
157
* * *
С момента, когда Люсьен Теллир вывалился из грузовика и увидел себя на обжигаемом солнцем гребне с видом на две деревни на скудно покрытой травой и изрытой оврагами равнине, девятнадцатилетний монреалец понял, что он вступил в нечто значительно худшее, чем он мог вообразить. Теллир был в группе войск, посланных для усиления XV-й интернациональной бригады, в настоящее время втянутой в главное сражение вокруг города Брунете. С 5 июля 1937 XV-я участвовала в республиканском наступлении нацеленном оттянуть силы националистов от их опорных пунктов к западу от Мадрида.
Потери были столь велики, что тренировочные базы в районе Альбасете были освобождены от всех свежих рекрутов, которые могли пополнить ряды XV-й бригады.
После двух месяцев тренировок, Теллир знал, как управляться с винтовкой, использовать гранаты и выполнять основные маневры на уровне взвода. Все это, однако, оказалось совершенно недостаточным, когда он попытался разобраться в сумятице боя. Прямо рядом с дорогой стреляли несколько тяжелых артиллерийских орудий. Каждый раз, как пушки стреляли, Теллир закрывал свои уши, но ударная волна была настолько сильна, что казалось, у него лопнут барабанные перепонки. Действуя по приказу, который Теллир не услышал, люди вокруг него двинулись прочь пешком. Теллир, предполагая, что они имеют какую-то идею, куда они идут, поспешил за ними.
Твердо держа свою винтовку обеими руками, Теллир побежал вниз по крутому склону к дороге внизу. Вдоль дороги были разбросаны небольшие группы солдат. Их форма была помята, лица черны и небриты. Никто не улыбался и не приветствовал их, когда Теллир проходил мимо. Там и тут лежали, как забытые узлы тряпья, окровавленные тела. Глядя на лица мертвых, Теллир узнал нескольких канадцев.
Подкрепление, идя по дороге, миновало маленькую деревушку, называвшуюся Виллануева де ла Канада. Название покоробило Теллира. Казалось плохим предзнаменованием воевать в местечке, носящем имя его страны. Виллануева де ла Канада была дымящимися руинами. Один из солдат, провожавших группу Телира к линии фронта, сказал, что бой здесь был ужасен противник имел здесь пулеметные гнезда, прикрывавшие подходы, а церковь была сильно
158
укреплена. Много линкольновцев погибло или было ранено, очищая эти крысиные гнезда в бою за каждый дом.
Чем ближе они подходили к фронту, тем чаще Теллир слышал свист пуль над головой. «Что я, черт побери, тут делаю?» спросил он сам себя. Там, в Канаде, для него больного от лагерей помощи, обескураженного разгоном марша на Оттаву, поездка в Испанию казалась не только правильным делом, но также чем-то романтическим и приключенческим. Что это был за бред. Теперь все было реально и все чертовски страшно.
Сразу за Брунете они попали в глубокий овраг у подножия высокого холма. Москитный кряж, объяснил им проводник. В начале этого дня линкольновцы и вашингтонцы были разорваны в клочья, пытаясь его взять. Линкольновская рота Маккензи-Папино в сорок человек ушла вверх по склону. Девятнадцать пали, среди них треккер Падди О’Нейл. Одним из уцелевших был Юлиус Пайвио. Фино-канадец был все еще потрясен инцидентом, произошедшим позавчера, когда фашистский снаряд не взорвался, но отскочил от земли прямо у его ног, и вращаясь, пролетел прямо над его головой.
Пока ветераны рассказывали свои истории вновь прибывшим, Теллир заметил несколько офицеров и солдат, собравшихся вокруг черного американского солдата, лежащего на носилках. «Это Лоу», сказал один из солдат, «он ранен». Оливер Лоу, тридцатиоднолетний уроженец Чикаго и командир батальона Вашингтона был известен всем в XV-й. Теллир слышал как он говорил мягким, слабым голосом.
Из оливковой рощи на холме вражеские снайперы били в любого, кто высовывал голову выше спасительного края оврага. Теллиер узнал, что против них стояли легионеры-мавры, привезенные в Испанию Франко. К счастью они были, кажется, плохими стрелками.
Офицер отвел группу Теллиера к стопке металлических контейнеров с банками кофе, хлебом и жестянками с мармеладом. Вокруг них начали падать артиллерийские снаряды. Теллиер присел на корточки за контейнером, весьма сомнительным укрытием. После каждого взрыва по нему бил дождь осколков из жесткой глины.
Офицер приказал им подняться на ноги и нести контейнеры к линии огня.
159
(LAC PA194922)

В этой барранка под Москитным холмом около Брунете, Люсьен Теллиер и многие другие канадцы встретили свое боевое крещение.
Теллиер неохотно присоединился к другим солдатам с пепельно-серыми лицами в сборе банок и беге через открытое пространство. Артиллеристы перешли на стрельбу по четыре снаряда. Когда разрывался первый снаряд, все бросались на землю и прижимались к ней как можно сильнее. Когда переставала лететь шрапнель, они вставали и бежали как черти, до тех пор, пока приближающийся визг следующего снаряда не предостерегал, что пора опять падать в грязь. Везде были пыль и дым, вонь от сгоревшего пороха обжигала нос Теллиера. Наконец они дошли до линии огня и раздали продукты.
Затем Теллиер узнал, что будет участвовать в атаке объединенных вместе частей батальонов Линкольна и Вашингтона на гору Москито. Перед выступлением офицер объявил, что если вершина падет, фашистская линия будет разрушена и давление на Мадрид ослаблено. Без дальнейшего промедления солдаты с криками бросились вверх по склону. Теллиер присоединился к атаке. Они продвинулись на пару сотен метров, прежде чем огонь стал слишком интенсивным. Тогда офицер приказал им окопаться и держаться. Но копать, кроме штыков, было нечем, а земля была слишком твердой. Некоторые стреляли по вершине холма, Теллиер, подражая им, выстрелил пару раз, но видимых целей не было.
160
Больше всего Теллиер желал бы выкопать хорошую нору. Он хотел закопаться как можно глубже вглубь земли, поскольку все время пролетали пули и шрапнель из разрывающихся артиллерийских снарядов. Не имея возможности прокопать свой путь к безопасности. Теллиер старался как можно лучше приспособиться к земле, он извивался как змея, отыскивая положение на земле, которое обеспечивало хотя бы небольшое прикрытие. Скоро пришел приказ отступить. Солдаты карабкались вниз по склону, таща с собой раненых.
Когда опустилась ночь линкольновцы и вашингтонцы все еще были в низине, фашисты все еще удерживали вершину. Теллиер подумал о большом числе людей погибшим сегодня напрасно. В темноте, лежа под своим одеялом, Теллиер много размышлял. Что бы выжить он должен быть более внимательным, понимать вещи и делать все необходимое, что бы выполнить свою работу, без того, что бы он или кто-нибудь был убит. Если он будет блуждать как сегодня, он будет непременно убит. По какой-то причине эти мысли успокоили его, и вскоре на Теллиера опустился комфортабельный и спокойный сон.
После первого дня, для Теллиера было трудно вспомнить в каком порядке происходили события. Все перемещалось в одной картине: дым, огонь, шум, кровь и смерть. Они совершали марши и контрмарши, атаковали и отступали. Они пробовали пробиться на москитную гряду со всех флангов, пытались использовать все мыслимые пути к вершине. Во все прошедшие дни единственной константой была гряда. Москитная гряда разбила все их усилия. В довершении их мучений фашисты провели с гряды очень сильную контратаку, которая была отбита ценой многих жизней. Когда нацистские бомбардировщики и истребители подлетали атаковать их, они использовали гряду, чтобы заглушить звуки своего приближения. Солдаты, следовательно, имели меньше времени укрыться.
Каждую ночь, когда Теллиер ложился спать, он постепенно успокаивался, стряхивал с себя ужасное напряжение дня. Утром, в момент, когда он вылезал из-под одеяла, напряжение возвращалось вновь, жесткое и холодное. Оно находилось в нем как раковая опухоль прямо в горле и груди. Он мог звенеть от напряжения, нервы были сильно натянуты. Каждый день приносил новые уроки войны, но ощущение напряженности от полученного опыта не спадало. Теллиер был рад, что приехал в Испанию на пике своих возможностей. Годы
161
суровой жизни в лагерях и на дорогах хорошо послужили ему здесь. Без физической выносливости давление сломило бы его. Даже и так Теллиер чувствовал, что он сдает каждый день продолжающихся боев.
Когда он начал думать, что видел уже все, что война может предложить, появилось нечто новое. Бомбардировщики застали их на открытом месте, когда они шли колонной около Виллануева дель Пардилло. Все бросились с дороги в соседние пшеничные поля, когда появились самолеты, но там не было настоящего укрытия. Теллиер вцепился в землю, так глубоко как мог. Каждый бомбовой взрыв подбрасывал Теллиера над землей. Он хотел встать и бежать, как черт прочь отсюда, но сквозь пыль и дым он видел, как другие пытались убежать, но падали сраженные осколками или отбрасывались взрывной волной. Когда налет закончился, Теллиер поднялся, он увидел пару лежащих солдат. Их взгляды были стеклянными, одежда с них была целиком сорвана, а их тела покрыты кровью.
(LAC PA172401)

Тысяча девятьсот человек было ранено в боях в начале лета 1937 под Брунете. Среди них был будущий командир батальона Маккензи-Папино Эдвард Сесил Смит (на носилках).
Пока медицинское подразделение оказывало помощь раненым, невредимые солдаты торопились вперед создать оборонительную линию против наступающих мавров. XV-ю поддерживали несколько танков и противотанковых пушек. Рядом располагались испанские части. Все держались, хотя раньше бывали случаи, когда испанцы отступали даже не сообщив, оставляя линкольновцев одних.
162
Из дыма выкатились итальянские танки, поддерживаемые маврами. Республиканские танки и противотанковые пушки открыли огонь, их пушки издавали резкие звуки, из стволов вырывалось пламя. Итальянские танки были хорошо видны, находились на открытой местности, республиканцы точно определили расстояние. Везде перед Теллиером загорались вражеские танки, пламя и взрывы разбрасывали их в стороны. Огонь был настолько интенсивным, что мавры оставили свою обычную тактику атаковать человеческими волнами. Вместо этого они двигались небольшими группами, в основном ползком. Теллиер и другие линкольновцы поливали их ружейным и пулеметным огнем. Это было чертовски здорово давать сдачу. Три часа фашисты проводили атаки и три часа республиканцы истребляли их. Это была резня, Теллиер старался считать, но уже темнело. Даже когда атаки прекратились, солдаты продолжали стрелять по скорченным трупам на поле убийств.
После того, как они отбили наступление, Теллиер был убежден, что они остановили фашистов навсегда. Но он ошибался. На следующий день они начали отступать по направлению Виллануева де ла Канада, почти туда, откуда началось наступление. К 28 июля сражение за Брунете закончилось. XV-я интернациональная бригада пошла в наступление с 2500 бойцов. Вернулась с 600. Теллиер не получил и царапины.
* * *
28 июля другой девятнадцатилетний монреалец Тед Алан старался понять, как удержать женщину, которую он любил, от ситуаций в которой они оба могли погибнуть. Алан из канадского подразделения по переливанию крови, был в отпуске в Мадриде, когда Герда Таро позвонила ему в его комнату в отеле и попросила сопровождать ее на Брунетский фронт. Юный канадец думал, что находится где-либо вблизи разваливающегося брунетского фронта было плохой идеей, но, не показывая свои опасения, согласился сопровождать ее.
Алан никогда не говорил о своих чувствах к двадцатипятилетней немецкой беженке-еврейке и профессиональному фотографу. Хотя и мучившийся от своей любви к Таро, он молчал об этом, так как его лучший друг получавший все большую известность военный фотограф Робер Капа был возлюбленным женщины. Сейчас Капа
163
пытался продать свои фотографии в Париже. Перед отъездом Капа просил Алана поберечь Таро для него.
Таро зашла за ним в отель. Она сияла как всегда, на ней был комбинезон цвета хаки и берет. Таро была женщиной излучающей сексуальность и держащей мужчин в рабстве. Капа, Алан, каждый мужчина, который встречался с ней, попадал под ее чары. Она была маленькая и изящная.
Что бы ее вьющиеся волосы аккуратно обрамляли ее скульптурное лицо, Таро выщипывала любой волос, который отклонялся от продуманной линии. Молодая женщина не была, однако, просто красавицей она была, по меньшей мере, таким же хороший фотографом, как ее возлюбленный и гораздо более убежденным антифашистом.
Под Брунете Алан и Таро наткнулись на штаб одного из командиров батальона Тельмана, которого знали как генерала Вальтера. Штаб был между Виллануева де ла Канада и Брунете. Когда они зашли в землянку увидеться с генералом Вальтером, он закричал Алану: «Убирайтесь отсюда немедленно. Через несколько минут здесь будет ад! Убирайтесь».
Алан постарался сделать, что приказал сделать немец, но Таро отказалась идти. Когда он схватил ее запястье, она вырвалась, ее две лейки стукнулись у нее на груди. Таро посоветовала ему идти, если он хочет, но она должна делать свою работу. Алан неохотно поплелся рядом.
Едва они вышли из землянки, как длинная линия танков и людей помчалась со стороны фронта. Там были сотни людей, все бежали, некоторые на бегу бросали оружие. Таро перестала снимать и выругалась. Отбросив всякие претензии на нейтралитет, она бросилась вперед и призывала солдат на хорошем испанском прекратить отступление и сражаться. Паникеры игнорировали ее. Фашистские истребители и небольшие бомбардировщики пикировали и стреляли из пулеметов или бросали бомбы. Алан и Таро укрылись в неглубоком ходе сообщения, пока волна за волной самолеты пролетали над ними.
Согнутая, так что ее колени упирались в подбородок, Таро спросила: «Ты когда-нибудь был в бою? Ты боишься?» «Я собираюсь наложить в штаны», ответил Алан, который воевал в британском батальоне до того, как поступил в канадское медицинское подразделение. Таро засмеялась. Моментом позже она достала камеру и начала снимать бегущих людей, самолеты, раненых, лежащих на земле, кричащих от боли. Комья земли
164
поднимались гейзерами от взрывов бомб, части человеческих тел летали в воздухе.
«Хватит снимать! Пойдем!», закричал Алан. Он вытащил ее из траншеи и потащил за собой по направлению тыла. Пока они отступали, Тара продолжала снимать. Когда не снимала, она держала Лейку над головой, как если бы она могла защитить ее от шрапнели или взрывов бомб.
Когда пленка закончилась, Таро согласилась отступать побыстрее. Она, Алан и раненый испанский солдат смогли забраться на проходящий танк. Его броня была горячей, почти обжигающей при прикосновении. Они поплотнее прижались к броне, так как танк рванулся по дороге. Его башня настороженно двигалась взад-вперед. В Виллануева де ла Канада, Таро и Алан спрыгнули с танка. Тяжелораненые лежали везде, все неухоженные. Туристическая машина, набитая ранеными и управляемая генералом Вальтером проезжала мимо. Таро на ходу бросила свои камеры внутрь машины и запрыгнула на подножку, Алан уцепился рядом с ней.
Тут же над городом на бреющем загудела масса самолетов. Справа от машины на высокой скорости шли танки. Один танк начал вилять из стороны в сторону, и совсем выйдя из-под контроля, врезался в машину. Алан и Таро взлетели в воздух. Алан ударился о землю, постарался встать, но не смог пошевелиться. Таро кричала. Ее рука тянулась к нему. Алан не мог до нее дотянуться.
Все стало как в тумане. Он смутно ощущал какое-то движение и окончательно очнулся, когда его несли на носилках в госпиталь. Когда сознание вернулось, доктор сказал Алану, что он сломал правую ногу и находится в госпитале Эскориал. Он спросил о Таро и доктор уверил его, что с ней все хорошо.
Позднее зашел новозеландец др. Джолли, которому Алан часто доставлял кровь. Он сказал, что Таро в шоке, ее левое бедро и таз повреждены. Она потеряла много крови и получила переливание. Операция прошла хорошо и с ней, похоже, все будет в порядке, но сейчас посетить ее нельзя.
Медсестра вскоре принесла записку, Таро хотела знать, сохранил ли Алан ее камеры. Его отрицательный ответ вызвал другую записку, которую позже занес др. Джоли. На клочке бумаги было написано: «Это война».
165
На следующее утро др. Джоли подошел к кровати Алана. «У меня ужасная новость», сказал он, «Герда мертва». Алан отказался от предложенной ему инъекции, но доктор все равно ее сделал и разрешил отнести Алана на носилках в палату Таро. Он взглянул на ее лицо только один момент, прежде чем попросил унести его. Она больше не была похожа на женщину, которую он знал. Там больше не было яркого, сияющего света, который всегда был в ее жизни.
Вскоре после смерти Таро, фотографии, снятые ею во время наступления под Брунете появились в Лайфе под заголовком: «Испанская война убила свою первую женщину-фотографа».
Алан едва мог смотреть на фотографии, потому что воспоминания о пережитом и вина, которую он чувствовал, потому что не смог предотвратить ее смерть, привели его к почти полному отчаянию.
166
Девятая ~ Рождение и крещение
Рональд Ливерседж испытал кровь, обезвоживание и физическое истощение от дизентерии, вывернувшей ему все кишки. Но он страдал не один. От дизентерии страдали практически все канадцы в Таразона де ла Манча, новой тренировочной американской базе около Альбасете.
Но рекруты редко использовали болезнь, чтобы избежать жесткого тренировочного режима. Все держали в уме трагический боевой дебют линкольновцев на Хараме. Никто не хотел повторения этой кровавой бани. Поэтому они старательно изучали искусство войны, надеясь, что знание послужит им защитой.
К началу июня пятьсот человек из Таразоновского полутора тысячного контингента были канадцами. Канадские добровольцы никогда не были так сконцентрированы. Они прибывали группами по десять или двадцать человек. Прежде такие малые группы рассеивались по всем интернациональным бригадам, некоторые попадали даже в испанские части. Теперь, однако, большинство было назначено служить вместе, и естественно, были горды своей национальной идентичностью. Их было достаточно много, чтобы можно было поверить в формирование батальона из одних канадцев.
Желание канадцев на создание собственного батальона прямо противоречило намерениям командования XV-й интернациональной бригады,
167
которое деятельно создавало третий американский батальон. Оно считало, что канадцы будут служить вместе со своими американскими товарищами в батальоне, названном в честь деятеля американского движения Патрика Генри.
В июне, когда стало известно, что следующий батальон будет американским, несколько канадцев включая Ливерседжа ворвались в штаб XV-й бригады. Они потребовали, чтобы Роберт Мерриман дал батальону канадское имя.
Мерриман наотрез отказал. Как символический жест он предложил создать канадскую роту в американском батальоне и назвать ее ротой Маккензи-Папино. Отмечая, что Ливерседж был ветераном Великой войны, он назначал тридцатидевятилетнего ветерана командиром роты.
Ливерседж не был впечатлен. Канадская рота это было просто покровительственное поглаживание по головке. Назначение его командиром было просто невеселой шуткой. Командование не было его сильной стороной.
Канадцы продолжали требовать, чтобы новый батальон был назван Маккензи-Папино. Мерримен и его подчиненные смотрели на них как на капризных детей. «Хорошо, парни», сказал один американский политический комиссар снисходительно, «Мы все здесь вместе, мы практически один народ. Большинство из нас американцы. Люди в Европе мало знают о Канаде. Они действительно думают, что мы одна нация. Люди из Соединенных Штатов могут обеспечить более сильную поддержку, в конце концов, о том, что канадцы с нами будет опубликовано дома».
Это был проигрыш. К концу лета около двенадцати сотен канадцев должно было быть в Испании и ожидалось еще больше. С населением в одиннадцать миллионов Канада выставила двенадцать сотен добровольцев, как не уставал повторять Ливерседж, а при населении в 130 миллионов Соединенные Штаты собрали меньше трех тысяч. Это была статистика, которую Ливерседж считал очень эффективной в споре с американскими аргументами.
Тем временем фашистская морская блокада, умело поддержанная британским военным флотом, который был развернут для обеспечения выгодного Франко соглашения о невмешательстве, создавала значительные трудности с продовольствием в республике. Чай, кофе, масло, яйца, сахар, мясо и молочные продукты стали недоступны или очень редки. Дневной рацион состоял из горсти риса с четвертью кружки оливкового масла
168
и литра вина. Из своей ежедневной зарплаты в десять песет, солдаты иногда покупали, в дополнение к рисовому рациону, перец, чеснок, мангольд и другие овощи у местных крестьян.
В столовой кормили три раза в день. На завтрак давали ячменный кофе и кусок хлеба. Днем и вечером это был рис, зажаренный на оливковом масле.
Иногда бараний горох, также обжаренный в оливковом масле, заменял рис. В случае большой удачи кусок мяса осла или мула служил украшением блюда. Иногда давали bacalao - сушеную, соленую треску. Канадцы находили ее отвратительной. По иронии судьбы рыба попадал сюда из Гренд Бенк с побережья атлантических провинций и из британской колонии Ньюфаундленд. Хотя канадцы не сразу к нему привыкли, крепкое, кислое вино стало желанной передышкой от однообразного питания и ежедневных рутинных занятий.
Вскоре после того, как рота Маккензи-Папино была сформирована, Мерриман обратил внимание на тот факт, что у Ливерседжа, хотя и опытного солдата, не хватало командной жилки. Ливерседж отказывался вести себя как офицер. Он не посещал офицерскую столовую, предпочитая своих людей. Вместо выкрикивания команд товарищам, он требовал их сотрудничества. Большую часть времени это срабатывало, но было как-то не по-солдатски и вело к спорам, которые напоминали отношение к войне анархистов, что было, после подавления ПОУМ, сочтено совершенно неприемлемым
Наконец терпение Мерримана лопнуло. Он приказал Ливерседжу или действовать как офицер или вернуться в рядовые. Ливерседж ответил, что даже никогда не желал быть офицером и Мерриман сделал его soldato нижний чин в республиканской армии.
Несколько дней спустя А. А. Маклеод который прибыл в Испанию организовать возвращение др. Нормана Бетюна в Канаду и реорганизовать Канадское медицинское подразделение посетил Таразону. Перед посещением штаба XV-й интернациональной бригады, вице-президент Канадского комитета помощи испанской демократии встретился со своими соотечественниками. Он быстро согласился, что канадский батальон должен быть сформирован.
Маклеод защищал это предложение перед Мерриманом
169
и его штабом. Он также объяснил, что официально сформированный канадский батальон поможет увеличить канадскую поддержку республиканской стороне. Мерриман по-прежнему не считал это предложение стоящим. Он, однако, согласился, чтобы Маклеод представил позицию канадцев на массовом митинге этим вечером. После его выступления, название нового подразделения будет поставлено на голосование пятнадцати сотен человек. Учитывая американское большинство, задача Маклеода была нелегка. Он говорил два потрясающих часа. В своей не подготовленной речи Маклеод пересказал канадскую историю. Он упомянул американскую революцию и поражение американцев в войне 1812 года. Наконец он заговорил о восстании 1837 года против британцев в верхней и нижней Канаде, описал роли, которые сыграли Уильям Лайон Маккензи и Джозеф Папино. В заключении он смиренно призвал голосовать за название батальона именем Маккензи-Папино. Все присутствующие единогласно поддержали предложение. Некоторые американцы подходили потом к Ливерседу сказать, что речь Маклеода была наиболее трогательной из речей, которых им приходилось слышать.
Новый батальон не состоял только из канадцев. Это была смесь из американцев, канадцев и испанцев. Многие взводы, однако, были целиком канадскими. Взвод во втрой
(LAC C74967)

В июне 1937 года батальон Маккензи-Папино был официально сформирован, как часть XV-й интернациональной бригады после месяцев лоббирования канадскими добровольцами.
170
роте состоял из украино-канадцев. Пулеметная рота состояла, в основном, из фино-канадцев под командованием Нийло Мякела. Лесорубы из британской Колумбии доминировали в одном взводе третей роты.
Мякела был, по причинам, которые объяснялись американским шовинизмом или фактом, что американцы были на сцене несколько месяцев до прибытия большинства канадцев и поэтому имевших больший опыт и большее признание среди интернационалистов, единственным канадцем на ротном или батальонном уровне. Общая численность батальона была 625 человек. Новый батальон гордо принял прозвище Мак-Папс.
Не успел решиться вопрос об имени нового батальона, как уцелевшие в Брунетском наступлении вернулись в Таразону. Батальоны Линкольна и Вашингтона понесли столь тяжелые потери, что были слиты в одно подразделение. Ливерседж был шокирован видом вернувшихся. Они были истощены настолько, что у них стали хорошо видны лицевые кости. Их глаза были налиты кровью и сочились гноем. Распросы о пережитом они обрывали резко и грубо. Даже во время Великой войны он никогда не видел людей с таким истощением жизненных сил.
Возвращение брунентских ветеранов совпало с уборкой урожая пшеницы. Так как большинство крестьян служило в республиканской армии, Ливерседж и другие солдаты помогали в сборе урожая. Хотя молот и серп фигурировали на различных значках, украшавших их униформу, большинство канадцев никогда до этого не имели дела с реальным серпом. Вместе со стеблями пшеницы было порезано не мало пальцев, рук и даже ног.
После сбора урожая темп тренировок ускорился. Мак-Папс стал первым батальоном в XV-й бригаде, прошедшим строевую подготовку. У них был даже трубач для утренней побудки. Пока новый батальон оттачивал свою подготовку, остальные батальоны XV-й отправились на фронт.
Для уменьшения скуки, казалось, бесконечных учений, солдаты выучили дюжины маршевых песен, пришедших из военных традиций канадской пестрой национальной мозаики. Украинский взвод, бесспорно, имел лучших певцов и наиболее зажигательные песни. Но каждое подразделение пело, стараясь превзойти другие. Ливерседж никогда не слышал так много песен. Он полагал, что интернационалисты, вероятно, были самой поющей армией в самой поющей из бывших когда-либо войн.
171
* * *
Как солдат батальона Линкольна, Томас Бейли так же считал, что песни скрашивают скуку дней, проведенных в маршах на арагонском фронте. После ранения под Брунете, бывший продавец в Фуллер браш в городке Мус Джо и одно время британский трейдюнионист, вернулся в батальон в Азале, сборном пункте XV-й бригады перед большим республиканским наступлением, которое началось 23 августа 1937. Целью наступления был захват Сарагосы главного центра железнодорожной и автодорожной сети провинции Арагон.
Из Сарагосы фашисты неоднократно пытались начать марш к морю, который должен был разрезать республику пополам, с Барселоной изолированной на севере от Мадрида и Валенсии на юге. Республиканское правительство решило противодействовать фашистской угрозе и выбить армию Франко из Сарагосы. Понимая важность Сарагосы для своих собственных планов, Франко укрепил ее оборону, так же как и деревень и городов на путях к ней с востока. Уэска, Квинто, Бельчите и Фуэнтес де Эбро, все были преобразованы в крепости, ощетинившиеся пулеметами, артиллерией и с тысячами солдат.
Провинция Арагон была страной бесплодных холмов и широких пустынных долин. Это была трудная земля, земля знавшая только два времени года шесть месяцев зимы и шесть месяцев ада. Река Эбро текла из Арагона к морю к Тортосе в южной Каталонии. Наступление шло вдоль реки, прорываясь через враждебные горные хребты на обеих сторонах, по узкому фронту долин и равнин в которых пехота и танки могли эффективно маневрировать. Республиканский план был наступать по обеим сторонам реки, одна часть, ошеломив защитников, окружит Бельчите, Квинто и Фуэнтес де Эбро и ворвется в Сарагосу с юго-запада, а другая, пройдя через горы, достигнет города с севера, захватив фашистов в классические клещи.
Перегруппированная XV-я интернациональная бригада должна была играть ключевую роль в наступлении, очистив путь через Квинто и Бельчите. Тридцатишестилетний Томас Бейли, только что вернувшийся из госпиталя около Мадрида, из горького опыта знал, что роль пехоты в наступлении совсем мало похожа
172
на четкие и целеустремленные черные стрелки на командирских картах. Что он узнал под Брунете, это запутанную и капризную природу войны.
Одной лунной ночью он и еще один солдат были на холме и копали окоп для позиции легкого пулемета. Он услышал жужжащий звук, как у пчелы, пытающейся влететь ему в ухо, а затем, как будто кто-то ударил его дубиной по голове. Бейли упал на землю. Несколько секунд спустя он ощупал свое лицо и обнаружил кровь, струившуюся из канавки на его скальпе. Осмотревшись вокруг, он увидел другого солдата лежащего неподалеку. На его каске была видна дыра от пули. Было ясно, что солдат мертв.
Бейли был уверен, что солдат погиб из-за каски. Оба они работали на фоне неба, а каска имела характерный контур и даже блестела в лунном свете. Теперь он понимал, что их обоих подстрелил снайпер.
Солдат в каске, однако, был лучшей целью. Бейли, который редко носил свою каску, был в берете цвета хаки, который сливался с окружающей местностью и был плохой целью для снайпера. Поэтому Бейли был жив, а другой парень мертв. Такие небольшие детали, как эта, определяли кто
(MTRL T34776)

Тридцатишестилетний Томас Бейли предпочитал берет каске, и верил, что этот выбор головного убора спас его от пули снайпера лунной ночью около Квинто.
173
выживет, а кто погибнет. Бейли был намерен изучать детали. Он имел сильное намерение пережить эту войну.
Когда Бейли приковылял на пост первой помощи, что бы перевязать свою голову, доктора были больше обеспокоены его кровоточащими и опухшими ногами. Они быстро забинтовали его голову, но послали его в тыл для восстановительного лечения ног. Это вызвало раздражение у Бейли, который ничего не мог сделать, чтобы избежать повреждений ног. Ни у кого не было хороших ботинок, большинство носило только веревочные сандалии. Найти чистые носки было почти совершенно невозможно. Часто носков не было вообще. Волдыри лопались, ноги распухали, гангрена была обычным явлением.
После нескольких недель пребывания в госпитале, Бейли был послан обратно в Арагон, где XV-я бригада собирала каждого, кто мог выписаться из госпиталей. Бейли вернулся в батальон Линкольна за несколько дней до того, как батальон атаковал Квинто.
На рассвете 24 августа небо было ясным и безоблачным. Быстрые, горячие порывы ветра пронеслись над равниной, скрыв горизонт за пылью. Пыль покрывала все, поэтому люди, снаряжение, деревья и дома, все было покрыто одинаковой коричневой и желтой патиной. Со своей позиции в траншее, Бейли смотрел на смертельную равнину, протянувшуюся на три километра до плавного подъема у укреплений Квинто. Все, что Бейли мог видеть в деревне были церковные шпили. Артиллерийские снаряды взрывались на фашистских позициях, а республиканские самолеты сердито жужжали над головами, бросая бомбы и расстреливая в пикировании скопления вражеских сил.
В 6:00 батальон Димитрова начал первую атаку, но был остановлен сильным огнем. Они быстро отошли, перегруппировались и переместились на север от Квинто, по направлению тыла деревни. Линкольновцы последовали за димитровцами, обходя хорошо укрепленные главные улицы. Бейли был теперь частью того, что называлось 1-й канадской ротой не смешивать с только что сформированным батальоном Маккензи-Папино.
Рота прощупала деревенское кладбище. Пытаясь найти путь через лабиринт склепов к домам вдали. Фашистские пулеметные гнезда, расположенные за кладбищенской стеной вынудили их отступить.
Фашистские пули раскалывали надгробия, а артиллерийские снаряд разрушили много могил, так, что давно похороненные тела умерших стали видны.
174
Во время этой попытки Алик Миллер, командир канадской роты, был ранен в голову. Хотя его рана выглядела ужасно, и все думали, что он умирает, Миллер отказался от помощи. Один, он брел километр по открытой местности до пункта первой помощи. Бейли позднее узнал, что он выжил и вернулся в Канаду. После ухода Миллера, Чарльз Нассер, ветеран Харамы и Брунете, принял командование.
Нассер носивший белую безрукавую рубашку, делавшую его более похожим на туриста, чем на солдата, велел им убираться из этого ада. Бейли и другие с удовольствием отступили они не хотели погибать в ужасных условиях кладбища.
Фашистские позиции были внушительными. Они имели мощные бункеры, сделанные из стальных рельс и прочного бетона. Бейли казалось, что прорвать эту оборону невозможно. Даже продолжительный обстрел из французских 75-мм и русских 105-мм пушек, казалось, едва поцарапал их.
Вероятно, кто-то из командования осознал необходимость в большей огневой мощи. Восемь русских танков начали обстреливать фашистские позиции своими 47-мм пушками. Республиканские бомбардировщики рокотали над головой и бросали бомбы. Другие самолеты обстреливали обороняющихся из своих тяжелых пулеметов. Концентрированный огонь не давал фашистам поднять головы достаточно долго, чтобы линкольновцы завершили свой маневр по обходу фланга деревни.
В три часа дня восемь танков вдруг двинулись веером, а линкольновцам приказали следовать за ними. Батальонная пулеметная рота открыла мощный огонь над наступающей пехотой. Точно в двухстах метрах перед наступающими линкольновцами, артиллерийский огневой вал прошел над фашистскими позициями. Вражеские минометные мины падали среди линкольновцев, но не смогли нанести большие потери или замедлить атаку.
Танки прорвали колючую проволоку, очищая пути для линкольновцев, и расстреливали фашистские пулеметные гнезда с близкого расстояния. Когда пехота ворвалась в фашистские траншеи, враг бросился назад в беспорядке, бросая снаряжение и раненых, оставив позади кучи мертвых. К сумеркам линкольновы дошли до домов деревни, но из-за отсутствия адекватной поддержки, скоро получили приказ отойти к захваченным траншеям.
175
Утром Бейли и остальные линкольновцы пробивались через Квинто. Бои шли за каждый дом, кровавые и ужасные. Бейли нес русский ручной пулемет и немецкую винтовку «Маузер», поэтому он всегда имел какое-то оружие наготове и заряженное. Через несколько минут, после того, как они вступили в деревню, Бейли понял одну вещь совершенно твердо. Он ненавидел уличные бои. Все было близко и непредсказуемо. За углом мог разверзнуться ад, или не быть ничего, кроме фашистов, размахивающих белым флагом, желая сдаться.
Линкольновцы умело изучили грязное искусство уличных боев. Прежде чем захватывать здание штурмом, они подводили танк или противотанковое орудие и обстреливали фашистские позиции над вражескими головами. Когда здание было фактически уничтожено, они продвигались вперед и подавляли любое оставшееся сопротивление и захватывали потрясенных обстрелом выживших. Если от здания оставалось достаточно много, линкольновцы поднимали над крышей республиканский с горизонтальными красно-желто-синими полосами флаг. Затем они продвигались к следующему зданию, а затем к следующему. Как это часто случалось, последней павшей фашистской позицией была церковь, которая была сильно укреплена. Поздним вечером Квинто был в руках республиканцев.
(LAC PA194607)

Расчет пулемета максим из состава XV-й интернациональной бригады во время операции по зачистке холмов около Квинто
176
Еще несколько дней ушло на очистку от фашистов окружающих холмов. Затем, 31 августа, линкольновцы ночью совершили тридцатидвухкилометровый марш к окраинам Бельчите, следующей деревни на дороге к Сарагосе.
В Бельчите узкие улицы мешали маневрам танков и противотанковых пушек, поэтому линкольновцы сражались маленькими группами по пять или шесть человек. Они несли с собой канистры с бензином. Если сопротивление было слишком сильным, они использовали огонь и выжигали защитников.
Скоро улицы кипели дымом от яростного огня. Почти каждый дом пришлось захватывать в жестоком бою. Фашистские снайперы оставались на своих позициях пока не были подавлены и убиты. Ни одна сторона не уступала ни шагу. Наконец, после шести дней бойни, Бельчите пал.
В последнем акте отчаяния, группа фашистских офицеров решила использовать захваченных гражданских в качестве живого щита, в своей попытке сбежать.
Если бы линкольновцы попробовали вмешаться, гражданские были бы перебиты в перекрестном огне, поэтому они могли только наблюдать, как националисты готовили прорыв. Но пока внимание фашистов было сфокусировано на линкольновцах, испанская часть обошла их сзади. Они бросились на офицеров-националистов, которые сообразив, что игра проиграна, бросили гражданских и бежали в оливковую рощу. Озлобленные испанские солдаты устроили за ними охоту и не брали в плен.
Бейли был назначен конвоировать группу пленных захваченных ранее, в Кодо, деревню в республиканском тылу. Он был одним из пяти конвоиров, сопровождавших примерно 250 пленных и пятерых светловолосых людей в гражданской одежде. По дороге конвоиры разрешили пленным остановиться и набрать винограда в винограднике около дороги. Пока пленные рвали виноградные грозди, Бейли увидел людей в гражданском. У них были короткие армейские стрижки и военная выправка. С их светлой кожей они явно были не испанцами. Бейли подошел к ним. «Вы не испанцы, немцы?», спросил он. «Да, синьор», ответили они, «Немцы». Бейли сообразил, что видит первых нацистских суперменов. Он был не очень впечатлен.
Неделю спустя Бейли был послан делегатом представлять линкольновцев в Альбасете во время ежегодного празднования вступления интернационалистов в войну годом ранее. Долорес Ибарури и
177
другие известные политики произнесли хвалебные речи. Бейли радовался их словам, но не так сильно, как обильному банкету. Прошло уже много времени с тех пор, когда он последний раз ел мясо, и он получил максимум возможного удовольствия.
Бейли был озабочен не найдя солдат батальона Маккензи-Папино на празднике. Он планировал потребовать перевода в новую канадскую часть. Но Мак-Папс отбыл, поэтому с переводом приходилось ждать.

* * *
9 сентября 1937, батальон Маккензи-Папино покинул Таразону де ла Манчу и выступил на Арагонский фронт. Республиканское наступление завязло. Обе стороны получили передышку, готовясь к новой фазе сражения.
Ливерседж обнаружил, что арагонский регион сильно отличается от приятной местности вокруг Альбасете. Местность была неровной и холмистой, покрытой глубокими оврагами, называемыми барранкас. Земля была твердой, коричневой и, обычно, без деревьев. Казалось, это одно огромное сухое пятно, растянувшееся под небом цвета стали. Даже деревни были того же пыльно-коричневого цвета, настолько хорошо сливавшиеся с ландшафтом, что увидеть их можно было только с близкого расстояния.
Первые три недели Мак-Папс провел в кочевьях. Они шли от одного неотличимого кряжа к другому, окапывались, наблюдали за противником, делающим то же самое на другой стороне узкой долины. Затем, через день или два, они собирались и переходили к другому равно безликому кряжу.
Когда они покидали Альбасете, Мак-Папсы собирались идти прямо в бой, но скоро поняли, что это была только финальная тренировочная фаза, что бы они почувствовали вкус фронтовых условий. Хотя они не видели боев, они понесли потери. Пневмония, желтуха, и случаи тяжелой дизентерии уменьшили их численность. Вши также были постоянной проблемой, наводнив одежду, волосы и одеяла.
Наконец Мак-Папс прибыли на операционную базу XV-й бригады в Азайлу. Канадцы нашли для себя удобную позицию в барранка около оливковой рощи. Зловещие тучи собирались над головами. Внезапно небеса разверзлись и дождь
178
хлынул. До того, как солдаты успели собрать свои вещи и бежать на высокое место, метровая стена воды промчалась по узкому оврагу. В то время как все пытались выбраться из мчащегося потока, многое из их снаряжения было смыто водой. Ливерседж и Джим Поллит вскарабкались в маленькую пещеру и укрылись там. Пока они смотрели, как внезапно возникший поток уносил тарелки, каски и ящики с патронами, они веселили себя песней: «Каждый раз, когда идет дождь, это дождь из пенни с неба».
Когда ливень прекратился, их веселое настроение также исчезло. Хотя ближайшие линкольновцы комфортабельно переждали ливень под прикрытием палаточных тентов, Ливерседжу и другим прибывшим из Мак-Папс скоро стало ясно, что бригада находится в тяжелом положении. Моральный дух был низким, люди были истощены после боев в Квинто и Бельчите, а потери сильно снизили боевую силу других батальонов XV-й бригады. Ливерседж был шокирован, узнав, что два его близких друга по союзу лагерей помощи в Ванкувере пали в Бельчите Джим Вольф и Чарли Сенд. Оба погибли в конце боя, когда линкольновцы атаковали пулеметную позицию на колокольне. Ливерседж был сильно обеспокоен угрюмостью линкольновцев.

* * *
Все ворчали и бойцы Мак-Папс скоро присоединились к ним. Они скулили о своих древних русских винтовках, проклинали пакт о невмешательстве за нехватку оружия и продовольствия, ворчали о некомпетентности штаба, жаловались на плохую еду, нехватку табака и нерегулярность почты. Были придуманы и испытаны различные замены для табака. Лучшими оказались сушеные картофельные листья, но их было трудно найти на сухой арагонской равнине.
Офицеры Мак-Папс продолжали вести батальон по более строгой военной линии, чем было принято в XV-й бригаде. Каждое утро горнист трубил подъем. Он собирал людей на завтрак, обед и ужин. Вечером горн объявлял, что пора спать. После двух дней этого шума, линкольновское чувство братства
179
к их младшему батальону сработало. Ночью они похитили надоедливый горн и расплющили его под колесом автомобиля.
Даже бригадное командование восприняло этот акт вандализма по-доброму, как оно поступало с большинством нарушений дисциплины. Но несколько дней спустя произошел инцидент, от которого даже такой не авторитарный человек, как Ливерседж, едва ли отмахнулся бы. В середине ночи полдюжины человек похитили единственную санитарную машину батальона Маккензи-Папино и предприняли отчаянный побег в сторону французской границы. Они были пойманы и возвращены в бригаду.
Двое были из Мак-Папс канадец Генри Шапиро и американец Роберт В. Эйзенберг. Еще один, Ричард де Витт Браун, был американцем из батальона Линкольна. Эти трое были быстро определены как главари заговора.
Был дезертир и раньше. Канадец Хью Гарнер, опасаясь, что он может пропустить испытание мужества в битве, оставил свой тыловой пост и отправился в боевую линию. Война ошеломила молодого писателя, совершенно лишив его силы духа. Он дезертировал из фронтовой роты и был задержан полицией в Мадриде. Командование бригады отправило его обратно в Канаду. Там он умело поддерживал своим пером республиканскую сторону. Ливерседж и все остальные в бригаде знали о дезертирстве Гарнера, но как люди, которые сами были под огнем, и кто видел неспособных перенести это ужасное испытание, они не видели преступления в том, что мужество человека треснуло в бою.
Шапиро, однако, был в Испании только два месяца и за это время не видел боев. Эйзенберг имел на пятнадцать дней небоевой службы больше чем Шапиро. Действуя исключительно из трусости, эти люди, украв санитарную машину, доказали, что поставили под угрозу жизнь будущих раненых для обеспечения своей безопасности.
Но интернационалисты все были добровольцами. Вне зависимости от обстоятельств, мог ли доброволец считаться дезертиром? В этом свете, может быть, Шапиро и другие могут считаться виновными в воровстве, но не виновными в более серьезном военном преступлении дезертирства.
Был созван военный трибунал для решения судьбы этих людей. В это же время батальоны были опрошены, каким должен быть приговор в случае обвинительного приговора.
180
Это была трудная моральна дилемма. После многих дебатов, в которых политические комиссары склонялись к смертному приговору, части проголосовали. Большинство отвергло смертный приговор. После того, как трибунал признал всех виновными в дезертирстве, некоторые были возвращены в свои подразделения. Единственным их наказанием были стыд и презрение от своих товарищей. Зачинщиков, Шапиро и Эйзенберга, больше никто не видел. Их судьба оставалась предметом гипотез, но большинство верило, что их перевели в другие части. (В официальном рапорте, извлеченном в Москве архивистами национальных архивов Канады в 1996, политический комиссар XV-й бригады Дейв Доран доносил, что Шапиро и Эйзенберг были казнены за дезертирство. В рапорте так же сообщалось, что де Витт Браун был приговорен к году тюрьмы, после того как дал показания против остальных двоих и просил дать ему шанс искупить свою вину в бою. Доран далее писал, что все части единогласно призвали приговорить дезертиров к смерти и распространить эту меру на других дезертиров. Принимая во внимание это доказательство, становиться ясно, что Шапиро и Эйзенберг были казнены, но бригадное командование пыталось скрыть их смерть от рядовых, вероятно из-за плохого состояния морального духа. Можно предположить, что Доран фальсифицировал результаты голосования, чтобы оправдать решение трибунала о казни).
Хотя Ливерседж сочувствовал тем, кто у кого сдали нервы, даже дезертирам, свою собственную решимость он никогда не ставил под сомнение. В августе 1937, когда заполнял вопросник испанской коммунистической партии, он написал, что коммунистическая партия «единственная способна освободить человеческую расу» и обещал после этой войны работать на мировое революционное движение.
С предстоящими батальону Маккензи-Папино в ближайшем будущем кровопролитными боями, у него было совсем мало времени для рассуждения о жизни после окончания войны. 10 октября 1937 XV-я бригада двинулась на грузовиках к Квинто. Был получен приказ приготовиться к атаке 13 октября на Фуэнтес де Эбро.
Когда опустилась ночь 12 октября, Ливерседж занял одиночную стрелковую ячейку, вырытую под редкими ветвями оливкового дерева. Скоро пошел дождь. Ливерседж провел ночь в холодной воде, ячейка
181
заполнилась дождевой водой. Дождь продолжался до раннего утра. Все были мокрыми, дрожали, чихали, кашляли и сморкались, простудившись от холода ночью. У всех была дизентирия, у Ливерседжа и многих других с кровью. Ему пришло в голову, что, вероятно, никогда армия была менее готова к бою.
Ливерседж едва мог дышать. Каждый раз, когда он вздыхал, он чувствовал острую боль справа. Обеспокоенный он обратился к батальонному врачу, который диагностировал плеврит. Доктор предписал Ливерседжу госпитализацию, Ливерседж отказался. Они начали спорить. Наконец доктор смягчился. Что бы уменьшить боль, он наложил повязку на правую сторону.
Остальную часть дня люди маялись без дела, ожидая грузовиков, которые возьмут их в бой. Повар батальона Перри Хилтон, которого Ливерседж знал по маршу на Оттаву, привел кухонный грузовик и раздал горячую пищу около полудня. Рагу помогло людям согреться, а неяркое солнце медленно высушило их одежду. Вечером прибыла длинная колонна грузовиков. Втискиваясь по сорок человек со всем имуществом в грузовик, все солдаты XV-й бригады смогли погрузиться.
Шестнадцатикилометровая дорога между Квинто и Фуэнтес была так забита машинами и колоннами солдат, что движение было очень медленным. Рассвет уже коснулся вершин холмов, когда грузовики, наконец, остановились и люди выбрались из них. Неглубокие ходы сообщения тянулись на несколько сотен метров от дороги до окопов на линии фронта. Широкая равнина простиралась от республиканских линий до Фуэнтес де Эбро.
Фашистская позиция была такой, что позволяла им как орлу на шесте, наблюдать за солдатами, нетерпеливо ожидавшими своей очереди вступить в относительную безопасность хода сообщения. Когда Ливерседж спустился в окоп, он удивился, почему фашисты не открывают огонь. Люди, как на дороге так и в ходе сообщения представляли собой превосходную цель. Ливерседж почувствовал мороз по коже, который возрастал с каждой минутой. Он вообразил, как фашисты смотрят на них из Фуэнтес, не спеша заканчивают свой утренний кофе, разминают мускулы, небрежно разворачивают свои пулеметы, вставляя ленты в патронники, медленно прицеливаются.
182
Половина батальона все еще была на дороге, когда разверзся ад. Дюжины пулеметов открыли сокрушительный, все усиливающийся огонь. Люди на дороге заметались. Солдаты в траншее заторопились вперед, чтобы освободить место для людей на дороге, но они только запутались, еще более замедлив свои шаги.
Воздух наполнился криками раненых и умирающих. Отделение Ливерседжа, наконец, добралось до передней траншеи. Офицер указал им назначенную позицию и приказал открыть заградительный огонь. Мак-папс могли обстреливать вражескую линию из винтовок и ручных пулеметов.
Стреляя очередями из своего ручного пулемета, Ливерседж старался сориентироваться по отношению к вражеской позиции. Находившийся за глубоким арройо (ручьем), Фуэнтес де Эбро выглядел замечательно похожим на средневековый замок. Хотя сейчас он был сухим, арройо напоминал крепостной ров. За ручьем фашисты выкопали линию траншей, связанную с деревней ходами сообщения. Ливерседж видел как фашистские солдаты двигаются вниз по этим траншеям к главной позиции. Сначала он стрелял не прицельно. Сейчас он установил на максимальную дальность прицел 7,62 мм пулемета Дегтярева и просигналил заряжающему приготовить другой шестидесяти патронный диск и начал короткими очередями обстреливать траншею. Обмен пулеметным огнем продолжался около часа, пока тяжелая тишина не повисла над линией фронта.
Сконцентрировавший раньше свое внимание на фашистских траншеях, Ливерседж теперь начал рассматривать сам Фуэнтес де Эбро. Он увидел пугающе безупречную крепость. На самом высоком месте города стоял огромный с толстыми стенами собор. Ниже располагались не менее грозные здания. Пока велся огонь, Ливерседж заметил, что почти в каждом окна в городе появлялись вспышки от выстрелов и дым.
Между городом и республиканскими линиями лежало добрых два километра открытой местности, которая была постоянно под наблюдением фашистских орудий. Ливерседж видел такую разновидность вещей, когда был британским Томми во время Великой войны. Он надеялся, что республиканские генералы имели несколько больше трюков в рукавах, чем британские генералы. Иначе Мак-Папсу предстоит классическая бойня.
183
* * *
План был, но Лайонел Эдвардс, зная его детали, не очень на него надеялся. Бывший безработный бухгалтер командовал взводом в третьей роте Мак-Папс. Он считал атаку Фуэнтес де Эбро тактически необоснованной. Республиканцы могли легко обойти его, оставив позади блокирующие силы и взяв противника измором, ускоряя наступление на Сарагосу. Вместо этого республиканское командование запланировало прямой штурм, который требовал координации авиации, артиллерии и пехоты в маневрировании, которое могло быть успешным только при выполнении всех действий в точные сроки. Такое маневрирование было бы проверкой на выучку для наиболее передовых армий мира. Эдвардс не мог поверить, что республиканская капризная, плохо подготовленная, гражданская армия способна на такие сложные действия.
Его предчувствие скоро подтвердилось. В середине утра запланированная артиллерийская подготовка заявила о себе несколькими спорадическими залпами двух 75-мм батарей. После нескольких минут пушки замолчали. Еще два часа солдаты толпились в траншеях под все более изнуряющим солнцем. Их языки распухли, в горле першило, но они старались ограничить себя только небольшими глотками из фляжек, сохраняя воду для атаки. Около полудня они получили приказ быть в готовности.
Эдвардс приказал своему взводу оставить свои вещи в окопе. Они навесили свои алюминиевые обеденные тарелки к поясам, рядом с флягами, подсумками с патронами и гранатами. Рядом с Эдвардсом Лауредин Рой, молодой франко-канадский траппер из Римауски, Квебек, мазал свою каску белой грязью, чтобы уменьшить ее блеск.
Неровная колонна примерно из восемнадцати одномоторных бомбардировщиков неуклюже пролетела над республиканскими окопами и бросила бомбы на обороняющихся фашистов. Самолеты были так высоко, что фашистские зенитные пушки даже не побеспокоились открыть огонь. Из-за большой высоты, бомбы упали на очень широком фронте и в городе и за городом, так что бомбежка была очень не эффективна. Взрывы закрыли Фуэнтес густыми клубами дыма и пыли.
184
Где же, черт побери, танки? подумал Эдвардс. Согласно плану от пятидесяти до ста изготовленных в России танков, в основном легко бронированных В-26, вооруженных 47-мм пушкой, должны были поддерживать атаку. На них даже должен был ехать 24-й испанский батальон прямо к фашистским траншеям. Танки должны были двинуться вперед немедленно после бомбового удара, поддерживаемые, конечно, зловеще молчащей артиллерией.
Солдаты ждали еще полтора часа. Затем с тыла послышался рев моторов. Земля задрожала, и позади послышался лязг и визг гусениц. Около пятидесяти В-26 перешли республиканские траншеи. На каждом танке было примерно по восемь испанских пехотинцев, зацепившихся за башню. В двух сотнях метров от линии траншей танки резко остановились, едва не сбросив пехотинцев. Танки сделали несколько выстрелов их своих орудий. Затем, без всякого предупреждения линия танков рванула вперед.
Солдаты XV-й бригады отчаянно разбегались, что бы дать дорогу танкам, пересекающим линию окопов. Целые участки стен окопов обрушились под весом бронированных машин. Двое молодых испанцев, служивших в батальоне Мак-Папс, были раздавлены. Пока бригада опомнилась и была готова к наступлению, первая волна танков была уже далеко, двигаясь без сопровождения пехоты к Фуэнтес.
Эдвардс старался кричать громко и уверенно, когда отдавал своему взводу команду двигаться вперед, но он был так напуган, что едва мог говорить. Мак-Папс выбрались из окопов и устремились вслед за танками. Впереди лежал арройо, по меньшей мере, на расстоянии в километр. Они должны были пересечь его и затем подняться по длинному подъему к фашистским траншеям. Эдвардс молча уговаривал себя, сопротивляясь почти непреодолимому желанию повернуться и бежать как черт. В одном месте он миновал молоденького испанского солдата, который лежал свернувшись в клубок, прикрывая залитый кровью живот. Паренек бормотал: «Мама, мама».
Некоторые танки горели, тела испанских солдат, ехавших на броне лежали в беспорядке на равнине. Уцелевшие танки с немногими солдатами, которые не были расстреляны вражеским пулеметным огнем на броне, прорвали колючую проволоку перед вражескими траншеями. Они перевалили
185
через траншеи и пропали на улицах Фуэнтес де Эбро.
В основном уцелевшие силы фашистов в траншеях, повернули свои пулеметы против наступающих частей XV-й бригады. Эдвардс знал, что танки и солдаты, ехавшие на них будут уничтожены, если XV-я не усилит их. Без пехоты для защиты их флангов, танки будут беспомощны в узких улицах. Испанских пехотинцев уцелело совсем мало после самоубийственной атаки через равнину для выполнения этой жизненно важной обязанности.
Но атака XV-й была остановлена ужасным, выворачивающим внутренности автоматическим огнем. Как и все остальные, Эдвардс старался бежать вперед зигзагом, иногда падая на землю, затем вскакивал и бежал снова. Несколько других танков подошли и старались наступать вместе с солдатами, но их было слишком мало для необходимой поддержки. Вокруг него люди кричали и падали. Командир третей роты лт. Джозе Дауер упал, его нога была оторвана пулей. В пятидесяти ярдах справа франко-канадец Рой упал с пулей в голове. Эдвардс бросился на землю, отчаянно пытаясь отдышаться. Позади ревел танк. Остановившись неподалеку от места, где он лежал, танк продолжил обстрел вражеских линий. С каждым пушечным выстрелом Эдвардс ожидал, что его барабанные перепонки лопнут. Что бы избежать звука выстрелов, Эдвардс заставил себя двинуться вперед. Горстка людей достигла края арройя. Здесь они начали окапываться. Эдвардс, царапая землю, подумал, как великолепна земля и удивлялся, почему он так долго не знал этого.

* * *
Билл Кардаш из Виннипега был в танки В-26, шедшем через клубы пыли, поднятой впереди идущими танками. Полученный приказ был прост. Кардаш должен был прорваться через фашистские линии, уничтожая их пулеметные и противотанковые позиции, стреляя по пехоте в траншеях и очистить путь для республиканского наступления.
186
Раньше на танке было восемь или десять испанских солдат, цепляющихся за корпус, пока они с ревом шли вперед со скоростью в сорок километров в час, но фашисты беспрерывно обстреливали танк пулеметным огнем, и после первых же очередей Кардаш заметил, что испанцы или спрыгнули с танка или были убиты и упали. Не было времени печалиться об их судьбе. Вражеские пули, ударяющие о броню, звучали как град, падающий на жестяную крышу.
Не имея возможности высунуть голову из командирской башенки, Кардаш старался обнаружить пулеметные гнезда через перископ, трудная работа, когда танк мчится с высокой скоростью по пересеченной местности. Внезапно танк фыркнул и остановился, из-за чего Кардаш ударился головой о перископ.
Водитель Хозе закричал: «Там крутой овраг впереди».
«Если ты сможешь это сделать, вперед!», ответил Кардаш. Рядом с ним Руис, заряжающий, ожидал, что бы перезарядить орудие. В танке был экипаж только из трех человек. Кардаш был и командиром и наводчиком.
Хозе повел танк вниз в арройо, а затем вверх по другой стороне. Когда они поднялись наверх, Кардаш увидел вражеские траншеи буквально в пяти метрах. Хозе повел танк вперед через траншеи. Пули барабанили по бронированным бокам. «Не останавливайся», крикнул Кардаш, но танк внезапно остановился. «Продолжай движение, Хозе». Танк не двигался. Они находились только в тридцати пяти метрах позади траншей. Внезапно мотор кашлянул и заглох. Кардаш мог слышать непрекращающийся стук пуль по танку. Близкий разрыв покачнул машину.
«Горим», крикнул Хозе. Кардаш взглянул внутрь танка. Дым наполнял машину. В траншее несколько фашистов стояли, видимо наблюдая пламя, горевшее снаружи танка. Он прикинул, что их подожгли зажигательной гранатой. Кардаш выпустил снаряд прямо по траншее, где стояли фашистские солдаты. Руис дослал следующий снаряд в орудие. Кардаш еще раз выстрелил в траншею.
Башня, в которой находились Руис и Кардаш, начала наполняться дымом. Пламя лизало расположенный ниже моторный отсек. Кардаш понимал, что если горючее взорвется, они сгорят. Но если они покинут танк за вражескими линиями, очень мало шансов, что они уцелеют.
187
Дав команду покинуть танк, Кардаш вернулся к орудию и выстрелил во вражескую траншею, что бы прикрыть выход ребят. Первым выпрыгнул из люка Хозе и соскочил с танка. Затем выбрался Руис. Через несколько секунд заело орудие. Кардаш переключился на пулемет и начал поливать траншею из него. Жар становился нестерпимым. Пора было уходить.
С пистолетом в руке, Кардаш выпрыгнул и побежал к дороге, ведущей обратно к республиканским линиям. Хозе и Руиса нигде не было видно. Либо им удалось убежать, либо они были убиты. Пять гранат упали рядом с ним, взорвавшись одна за другой. Затем пуля попала ему в правую ногу, из-за чего он упал лицом вниз. Кардаш был в пяти метрах от фашистской траншеи. Он поднял свой пистолет и начал в нее стрелять, стараясь попасть в кого-нибудь из фашистов. Кровь ручьем текла по его лицу и руке. Его брюки цвета хаки стали темно-бордовыми. Когда остался только один патрон, он перестал стрелять. Теперь он лежал спокойно и думал. Пока он не чувствовал боли, но знал, что боль скоро придет, так же точно, как и фашисты скоро найдут его.
Кардаш медленно повернулся и поднял пистолет к голове. Он имел три варианта выбора истечь кровью, быть убитым фашистами или истратить последнюю пулю на себя. Когда ствол пистолета коснулся его головы, Кардаш увидел республиканский танк на дороге, к которой он бежал. Он слабо помахал рукой, стараясь привлечь его внимание. Танк повернул и остановился возле места где он лежал. Подтягивая свою поврежденную ногу, Кардаш вскарабкался на корпус и танк начал отходить. Вражеский ружейный огонь сбивал краску с бронированного корпуса вокруг него. Неподалеку падали гранаты, а шрапнель ободрала его правую руку. Несмотря на свои мучения, Кардаш отчаянно вцепился в танк и держался всю долгую неровную дорогу до пункта первой помощи в тылу.
* * *
Двадцатисемилетний Эдвард Комодовски из Кукс Грик, Манитоба, хотел бы никогда не начинать этот злосчастный бег по ничейной земле. Он полз в общем направлении к арройо, который был, кажется, предварительной целью атаки. Перед ним был молодой испанец. Парень снял свой
188
ботинок и держал его перед своими глазами. В каблук попала пуля и пробила в нем паз. Солдат непрерывно бормотал «Мамочка моя, мамочка моя...» Перемежая эти слова спокойным комментарием по-испански: «Вы знаете, они могли убить меня».
Комодовски был частью группы, которая наступала ползком около тридцати минут, но по-прежнему была далека от арройо, когда кто-то приказал им отступать. Как и остальные, он повернул назад. Скоро он был совсем дезориентирован. Когда они наткнулись на неглубокую траншею, то, казалось, ползли по ней, по меньшей мере, два часа. Кисти рук Комодовски кровоточили, брюки на коленях были мокрыми от крови. Его тело было покрыто грязью, а рабочие детали винтовки были покрыты копотью. Некоторые солдаты бросили свое оружие.
Позади Комодовски был молодой парень из Нью-Йорка, который не выполнил приказ оставить свой мешок на линии начала атаки. Мешок возвышался над краем траншеи и часто разрывался пулями. Это служило Комодовски предостережением оставаться внутри безопасного места в траншее.
Примерно когда Комодовски пришел к этому заключению, американский лейтенант поднялся с дубиной в руке, и стоя на краю траншеи, приказал всем встать и двигаться к гребню холма. Как мог видеть Комодовски, траншея шла примерно в том направлении, и они могли туда добраться более безопасно оставаясь в ней. Но офицер был тверд в том, что все должны встать и бежать вперед. «Неужели вы не понимаете на какой вы позиции? Вы все собрались здесь вместе. Это будет фатально, если фашисты откроют артиллерийский огонь». Комодовски согласился с мыслями офицера, но прикинул, что пулеметный огонь, под который они попадут, если выйдут на открытую местность, был более непосредственной угрозой. Поэтому фашисты не собирались стрелять из пушек. Внезапно из рукава офицера вылетел клок ткани. Он уронил дубину, зажал свою руку и сказал «Ох». Несмотря на рану, офицер отказался присоединиться к солдатам в траншее. Через секунду в него попала другая пуля. Он покачнулся, но остался на ногах, отвергая их просьбы укрыться. Однако, получив еще одну пулю, офицер упал на спину. Комодовски решил не рисковать, проверяя
189
мертв ли дурак, он продолжил ползти по траншее. Наконец они добрались до дороги пресекавшей гребень. По обеим сторонам дороги были выкопаны группы стрелковых ячеек. Комодовски и остальные забрались в них и стали ждать, пока бой не подойдет к неизбежному концу.
* * *
С момента, когда первая рота, частью которой был Рональд Ливерседж, покинула траншеи, они начали погибать. Через пятнадцать минут, половина людей пала. Оставшиеся пошатываясь, шли вперед под градом пуль с собора и домов Фуэнтес. Командир роты Уильям Неур и комиссар Джек Шифман оба были убиты.
Справа от Ливерседжа, батальонный комиссар Джозеф Даллет шагал вперед с тростью в одной руке и неизменной трубкой в другой. Ливерседж заметил у него на лице легкую улыбку. Как только он это заметил, Ливерседж
(LAC C67468)

Когда батальон Маккензи-Папино первый раз вступил в бой под Фуэнтес де Эбро все его командиры были американцы, такие как ньюйоркец Саул Веллман. Веллан вырос от комиссара роты до комиссара батальона после гибели Джо Даллета под Фуэнтес.
190
услышал звук попадания пули в тело. Даллет вскрикнул и рухнул на землю.
Затем погибли трое подносчиков боеприпасов из отделения Ливерседжа. Милт Херндон, американский негр упал. Исаак Шварц, санитар из Торонто подполз к Херндону, но когда он перевернул умирающего американца, пуля пробила плечо Шварца.
Ливерседж и другие уцелевшие ползли вперед, продолжая атаку. Когда они достигли пригорка земли, Ливерседж установил пулемет и выпустил несколько очередей по фашистским позициям.
Впереди, далеко за фашистскими линиями, Ливерседж мог видеть горящие республиканские танки. Некоторые экипажи спаслись из горящих танков только для того, что бы быть скошенными фашистским огнем. Несколько испанцев из 24-го батальона беспомощно сбились в кучу за горящими обломками.
Вражеский огонь стал настолько интенсивным, что часть Ливерседжа не могла продвинуться дальше. Они старались окопаться при помощи своих обеденных тарелок. Когда наступил вечер, вражеский пулеметный огонь стал еще сильнее, поэтому они вынуждены были покинуть свои убежища. Проползая обратно, они наткнулись на часть старых траншей, в которые с радостью скатились.
К их удивлению они обнаружили, что находятся на краю арройо, к которому стремились всю вторую половину дня. Глядя на него, Ливерседж понял насколько безнадежной была вся атака с самого начала. Он был глубже и шире, чем можно было представить. Форсирование его под интенсивным вражеским огнем было самоубийственно. Как бы для того, чтобы доказать насколько это верно, два человека попытались перейти через него. Они не прошли и ста метров, как один получил пулю в нос, а второй в руку. Оба приползли обратно в траншею. Джим Мензис, сержант из Ванкувера встал и приказал всем оставаться здесь до наступления ночи.
* * *
На противоположном фланге Мак-Папс Лайонел Эдвардс то же лежал на краю арройо. Когда ночь раскинула свой темный плащ над полем боя, от фашистских траншей донеслись крики радости.
191
Эдвардсу казалось, что враги говорили: «На сегодня все. Увидимся снова завтра».
Под прикрытием темноты поредевшие подразделения батальона Маккензи-Папино отходили назад, чтобы перегруппироваться. Они старались вынести с собой как можно больше мертвых.
Так как погибли или были ранены почти все командиры, было трудно координировать что-либо. Санитары ползли в поле в поисках раненых. Каждый раз, когда они возвращались, на носилках были один или больше убитый или раненый.
Не было еды или воды. Все были истощены. Партия испанских саперов пришла и начала копать траншею по краю арройо, который должен был стать новой позицией Мак-Папс.
В предрассветные часы солдаты двинулись в новые, плохо выкопанные окопы. Здесь они оставались, выдерживая концентрированный фашистский огонь еще одиннадцать дней. Было много бессмысленных потерь. 25 октября XV-я бригада была заменена испанской. Вначале выведенная в Квинто, бригада оставила арагонский фронт 1 ноября и отправилась на домашнюю базу интернационалистов в Альбасете. Усталые выжившие после крещения огнем Мак-Папс расположились по соседству с продуваевом сквозняками замком Пезуела де лас Торрес для восстановления.
[Танк В-26, это Т-26 с 45, а не с 47-мм пушкой. Но под Фуэнтес действовали не они, а танки БТ-5. Это было не рядовое сражение, а попытка переломить ход войны. Для этого из СССР было доставлено 50 танков БТ-5, которые еще не поставлялись в Испанию. Эти танки были одновременно брошены в наступление. Цифра для испанской войны громадная. Потери были большими, из боя не вернулись 16 танков и 37 танкистов.

Два танка БТ-5 сгоревшие в хоте атаки на Фуэнтес де Эбро - прим. перев.]
192
Десятая ~ Последствия

Через семь дней после разгрома под Фуэнтес де Эбро, доктора в мадридском госпитале ампутировали правую ногу у танкиста Уильяма Кардаша. 12 ноября два неожиданных визитера подошли к его госпитальной кровати. Питер был австрийский танкист, который прибыл в Испанию, после того, как отсидел два года за участие в рабочем восстании в Вене в феврале 1934. Он и Кардаш вместе воевали под Харамой и Брунете. Под руку Питер держал Кончиту, свою подругу в течение многих месяцев. Оба были счастливы видеть Кардаша, но шокированы его видом и состоянием его ран.
Кардаш объяснил, что ампутация была необходима из-за газовой гангрены, а его другая нога буквально нашпигована шрапнелью. «Доктор сделал девять разрезов на ноге, но так и не смог достать всю шрапнель», сказал он. Хотя все еще испытывая сильную боль, Кардаш хорошо понимал, как близко он был от смерти. Потеря ноги казалась хорошей заменой за сохраненную жизнь.
Кардаш повернул разговор со своего состояния на новости об их жизни. Питер был произведен в капитаны и переведен в танковую школу. Он был в Мадриде в двухнедельном отпуске. Это не значило, что он мог проводить много времени со своей двадцатидвухлетней невестой. Кончита работала днем на
193
фабрике боеприпасов. Два вечера в неделю она, как волонтер, учила молодых девушек читать и писать в местной школе. Все известное о Кончите поражало Кардаша.
Когда война вспыхнула в июле 1936, Кончита, как и многие молодые испанские женщины вступила в милицию. Она оставалась на фронте два с половиной месяца, пока по просьбе правительства, женщины не перестали служить в боевых подразделениях.
Ее родители были крестьянами. В ее деревне голод был повседневной действительностью, об образовании и не слышали, а дворянство и католическая церковь управляли деревенской жизнью железной рукой. Кончита видела как жизнь ее родителей и старших братьев и сестер медленно проходит в этой мрачной атмосфере. Кончита взбунтовалась и бежала в Мадрид. Там она узнал, что новое демократическое правительство медленно проводит реформы. Среди этих реформ было открытие школ для бедняков. Быстрая, энергичная ученица, она скоро стала настолько грамотной в письме и арифметике, что получила работу клерка в ювелирном магазине.
Кончита влюбилась в Родригеса, молодого баскского профсоюзного деятеля. Влюбленные решили пожениться в августе 1936. В день, когда армия попыталась совершить военный переворот, Родригес отправился сражаться на баррикадах. Три дня спустя он был смертельно ранен.
Лежа на госпитальной койке, глядя снизу вверх на темноволосую красавицу с такими блестящими голубыми глазами, Кардаш размышлял, как человек, испытавший так много трудностей в своей жизни, мог сохранить такую неудержимую радость и оптимизм. Ко времени их ухода, Кардаш сильно воспрянул духом.
Когда республика победит и Испания обретет мир, думал он, молодая пара поженится. Его высланный австрийский друг обретет новую родину и счастье в любви хорошей женщины. Когда внезапный страх оттого, что Франко может победить, отбросил тень на его приятные фантазии, Кардаш резко упрекнул себя. Фашизм сильно угрожает республике, но невозможно, что бы она потерпела поражение .
* * *
194
Хотя линия фронта проходили только в семнадцати кварталах, а фашистская артиллерия проводила, по меньшей мере, один обстрел ежедневно, отель «Флорида» оставался веселым и праздничным местом.
Здесь собирались журналисты и художники со всего мира. Однако из-за его популярности в качестве мишени для фашистской артиллерии, большинство предпочитало останавливаться в убогих, темных номерах в задней части отеля. Роскошные номера выходили не только на улицу, но и на близкие фашистские линии.
В какую бы сторону Лайонел Эдвардс не повернул в потрепанном фойе и баре, везде он видел бездельничающих молодых литературных львов и львиц. Герберта Метью из The New York Times, Луиса Фишера из The Nations, Михаила Кольцова из Правды, американского писателя Дос Пассоса, волнующе молодую Марту Геллхорн из Colliers. Главной гордостью был Эрнест Хемингуэй.
Эдвардс, который до этого никогда не встречал Хемингуэя, был приглашен воспользоваться душем в комнате писателя как-то он узнал, что это было обычным делом для любого северо-американского добровольца, который имел счастье пересечься с Хемингуэем.
Вернувшись в бар, Эдвардс пил всю ночь с Хемингуэем и турецким послом. Они оба отказались от предложения Эдвардса помочь в оплате продолжительного потока бутылок, проходивших через их стол.
Хемингуэй наставительно говорил о войне, представляя информированную критику как националистской, так и республиканской стратегий. Его симпатии, совершенно очевидно, лежали на стороне республиканцев. Он, казалось, искренне восхищался испанским народом. Эдвардс, чей испанский оставался главным образом функциональным. Был впечатлен, с какой свободой Хемингуэй владел языком. Это был приятный вечер. На следующее утро, однако, Эдвардс понял, что Хемингуэй одержим нездоровым влечением к психологии насилия. Он казался одержимым, тем как война испытывает индивидуальную храбрость. Под свежим впечатлением бойни под Фуэнтес де Эбро, Эдвардс мало интересовался этой интеллектуальной поглощенностью храбростью и ее связью с войной. Он предпочитал обсуждать ложь премьер-министра Невилла Чемберлена. Коварство этого человека поражало его. Эдвардс видел сотни итальянских солдат на поле боя под Фуэнтес де Эбро. Он
195
видел немецкие самолеты легиона Кондор. Почти все пушки, боеприпасы, продовольствие и горючее для Франко были поставлены Муссолини и Гитлером. Итальянские боевые корабли открыто атаковали республиканские торговые суда в открытом море. Немецкие боевые корабли обстреливали республиканские города. Практически любой журналист в отеле Флорида сообщал эти факты в мировую прессу. Однако Чемберлен мог, видимо без всякого угрызения совести, вставать в британском парламенте и категорически утверждать, что ни германские, ни итальянские военные силы не поддерживают Франко. На базе этой преднамеренной и очевидной лжи британское правительство затягивало удавку невмешательства вокруг горла республиканской Испании.
Эдвардс мало что слышал о позиции канадского правительства в Испанской войне. Очевидно, что правительство едва ли гордилось только что объявленным статусом второй по численности добровольцев интернациональных бригад на душу населения страны. В этом Канада уступала только Франции.
То, что столь много канадцев уехали, несмотря на правительственные усилия предотвратить их отъезд в Испанию, было источником большой гордости канадских добровольцев. Но Эдвардс часто размышлял, что премьер-министр Кинг сам думал о людях, которые маршировали под знаменем с именем его собственного деда.
Он надеялся, что Кинг молчаливо одобряет их, но сомневался, что это правда. Эдвардс думал, однако, что Кинг не такой омерзительный человек, как Чемберлен или бывший премьер-министр, а теперь лидер консервативной партии Р. Б. Беннет.
Его задевало, что некоторые канадцы, особенно бывший премьер-министр имели наглость поступать, как сделал недавно Беннет: в палате общин и, держа в руке список славянских и еврейских левых и коммунистов, заявил: «Это отбросы Канады». Эдвардс служил рядом со многими канадскими еврейскими и славянскими добровольцами и был разгневан этой этнической и расовой клеветой. Он еще лучше осознал, за какое правое дело он сражается. Может быть, когда фашизм будет выброшен из Испании, это поражение отправит в небытие в Канаде близких к фашизму тиранов, таких как Беннет.
* * *
196
Со времени госпитализации Рональд Ливерседж страдал от рук очень личного тирана. Эвакуированный с фронта под Фуэнтес де Эбро, Ливерседж был отправлен в госпиталь около Барселоны для лечения от дизентерии и плеврита. Госпиталь, располагавшийся в деревне Воллс, первоначально предназначался для богачей. Окруженное пальмовыми деревьями и пышными садами, одноэтажное, оштукатуренное бело-голубое здание до сих пор придавало госпиталю обманчиво роскошный вид.
Внутри обман заканчивался. В палате, в которой раньше стояло от восьми до десяти кроватей, теперь были около пятидесяти или больше. Кровати были выстроены в ряды по четыре, каждая на расстоянии не более полуметра от своих соседей. Из врачей и докторов, обслуживавших богатых клиентов, все, кроме исполнительного директора больницы бежали на сторону Франко. Теперь директор и двое присланных республиканским правительством врачей, старались обеспечить лечение сотне раненых и больных интернационалистов и испанских солдат. Им помогали в этой непростой задаче молодые девушки, набранные в Воллс.
Невмешательство гарантировало, что практически никакие медикаменты и медицинские материалы не будут доступны, что бы облегчить человеческую боль. День и ночь палаты оглашались стонами несчастных, перемежаемыми испуганными криками.
В кровати рядом с Ливерседжем американец из батальона Линкольна то терял, то приходил в сознание. В свои более светлые моменты он громко ругал войну, интернационалистов и республику наиболее гнусными выражениями, которые мог найти. У Ливерседжа, не способного спать из-за шума, собственных ран и продолжительных желудочных судорог, не было сил спорить с ним или сказать ему какие-нибудь ободряющие слова. Когда он был поспокойнее, Ливерседж фокусировался на боязливом ожидании возвращения молодой медсестры, которая была его мучителем.
Она неизбежно появлялась каждую ночь. Она медленно двигалась по палате, открытый блокнот в одной руке, а бутылка и большая ложка в другой. С отсутствующим видом она изучала номер, прикрепленный к кровати Ливерседжа, делала большое шоу из совпадения с номером в блокноте и приступала к нему. Она не говорила по-английски. Ливерседж очень плохо знал испанский. Он слабо пытался протестовать, отмахиваясь от нее. Она
197
решительно тыкала пальцем на номер на кровати и на номер в блокноте и жестом показывала, что бутыль была, в самом деле, для него. Бутыль открывалась, жидкость наливалась в ложку, ложка засовывалась в неохотно открытый рот Ливерседжа.
Как только касторовое масло начинало прожигать свой путь к желудку, кишечник Ливерседжа сразу же срабатывал в знак протеста. К счастью судно было рядом. Молодая женщина не обращая внимания на его положение, следовала дальше по палате, распределяя медицинский препарат людям, которые часто, казалось, сопротивлялись ее обслуживанию.
К третьей ночи такого лечения Ливерседж был в отчаянии. Весь день он думал, как встретить доктора, чтобы объяснить ему, какой маразм давать касторку человеку с дизентерией. Его поиски были напрасны, доктора были недоступны.
Теперь к нему вновь приближалась женщина с бутылкой, ложкой и блокнотом в руках. На соседней койке американец слабо ругался и бормотал. Ливерседж покачал головой и попытался объясниться с женщиной на своем ломаном испанском. Она ткнула пальцем в блокнот, указала на номер его кровати, затем кивнула головой с мрачным удовлетворением на их очевидное совпадение.
Одним быстрым движением Ливерседж выхватил блокнот из ее руки. До того как она смогла вырвать его обратно, он проверил номера. Aceite de ricino (касторовое масло) было написано рядом с номером кровати американца, не Ливерседжа. Как Ливерседж начал подозревать глядя на отсутствующее выражения лица женщины, когда она глядела в блокнот, она была неграмотна. Ливерседж думал, что она была слишком гордой, признать свое неумение читать, когда медицинский штат назначил ее распределять скудные запасы наличных медикаментов. Избавленный от ночной дозы касторки, Ливерседж начал быстро поправляться.
Рентген показал, что его желудок действительно сдвинулся вниз на несколько сантиметров из-за повреждения, вызванного постоянными судорогами поддерживающих мышц. Для правильного расположения желудка, доктора прописали ему ношение днем специального корсета. Когда Ливерседж уезжал из Ванкувера в Испанию он весил 156 фунтов. В день, когда его выписали из госпиталя, у него осталось 128 хилых фунтов.
В середине декабря Ливерседж отправился в Альбасете, где его
198
должны были перевести на нестроевую службу. Он выехал поездом на юг в Валенсию. Город был холодным и жалким, совершенно затемненным, за исключением небольших синих огней горевших на каждом перекрестке. Только день назад большая часть вокзальной крыши была уничтожена итальянским бомбардировщиком. Восемьдесят человек погибли, когда крыша обрушилась на них. Ливерседж задержался на четыре часа на станции, ожидая поезда на Альбасете. Когда поезд, наконец, прибыл, Ливерседж с облегчением покинул Валенсию и избежал постоянной опасности воздушных налетов.
Когда он прибыл в Альбасете 15 декабря, он, глядя из окна пассажирского вагона, увидел, что улицы переполнены гражданскими. Хотя была середина ночи, люди были везде, они маршировали, пели и радовались. Это был как парады победы, которые наполнили Лондон в день, когда Великая война окончилась.
Ливерседж выпрыгнул из вагона и обратился к молодым парню и девушке, которые шли рука в руке, за информацией. Женский голос задыхался от эмоций. «Теруэль наш», крикнула она. Месяцами фашистский выступ в горном городе Теруэль в южном Арагоне угрожал Валенсии с севера. Теперь этот фашистский бастион был в республиканских руках. Полуголодное, плохо одетое, дрожащее от холода население Альбасете вышло на затемненные туманные улицы, что бы отпраздновать славную победу.
Это была чудесная новость новость, как считал Ливерседж, отражающая доблесть и мастерство республиканской гражданской армии. В семнадцать месяцев сборные, наспех организованные милиции были трансформированы в армию, которая способна не только сдерживать атаки фашистов, но и наносить им поражения в наступательных боях. Несмотря на нехватку снаряжения, вызванную невмешательством, несмотря на нехватку подготовленных офицеров, несмотря на проблемы с установлением единого командования частей лояльных к дюжине политических убеждений и лидеров, республиканская армия предприняла наступление против мощного фашистского опорного пункта и захватила его.
Сто тысяч республиканских солдат было брошено в бой. Атакуя во время снегопада, эти войска разгромили профессиональную армию Франко. Всю ночь люди находились на улицах, обсуждали новости, праздновали. Ливерседж наткнулся на знакомых
199
канадцев Боба Керра и Джека Лоусона и провел ночь в городе с ними.
На следующий день Ливерседж получил приказ, назначающий его на работу вместе с Лоусоном, сварливым шотландцем из Ванкувера, во вновь сформированную канадскую кадровую службу в Альбасете. Кадровая служба должна была установить все данные обо всех канадцах, служивших в Испании. Как только он получал информацию, он должен был удостовериться, что адрес каждого волонтера известен Друзьям батальона Маккензи-Папино. Сформированные 20 мая 1937 - почти за месяц до формирования батальона в Испании - Друзья в первую очередь были озабочены сбором денег, одежды и продовольствия для посылки добровольцам за море. Друзья также лоббировали в правительстве отмену эмбарго на поставки оружия в Испанию и разрыв отношений с Германией из-за репрессий против ее еврейских граждан. С увеличением числа инвалидов, больных и раненых добровольцев, возвращающихся в Канаду, Друзья старались, чтобы эти ветераны получали адекватную заботу и некоторые средства поддержки. Ливерседж и Лоусон должны были оповещать Друзей, когда ветераны возвращаются в Канаду, собирать вместе канадских добровольцев, служивших в частях, рассеянных по всей Испании и информировать друзей, как лучше помочь делу.
Помощь из Канады прибывала спорадически, но постоянно. В одной посылки было восемнадцать килограмм конфет для детей Испании. Конфеты были куплены на деньги собранные детьми канадских начальных школ для Комитета помощи испанской демократии. Ливерседж помог распределить конфеты детям в доме для сирот, расположенном в старом монастыре около Альбасете.
Однажды женщина по имени Джин Уотс, работавшая корреспондентом для коммунистического издания в Торонто Дейли Кларион, ворвалась в кабинет в Альбасете и потребовала, что бы ее приняли в батальон Маккензи-Папино. В батальоне не служат женщины, сказала она Ливерседжу и это не правильно. Ливерседж дал ей добровольческую форму для заполнения. Когда Уоттс заполнила форму, она была приведена к присяге, как одна из двух канадских женщин, служивших в интернациональных бригадах. Второй была Флоренс Пайк из Фолкленда, Онтарио, которая работала
200
медсестрой. Ливерседж слышал, однако, что штаб отказал Уоттс в службе в Мак-Папс на фронте, и она была назначена водителем санитарной машины.
В череде дел пришло и прошло рождество. Примерно через месяц из Канады прибыл груз с большим количеством рождественских подарков. К этому времени XV-я интернациональная бригада, включая батальон Маккензи-Папино, была отправлена на теруэльский фронт, где шли жестокие зимние бои. Груз состоял из шестнадцати ящиков, содержавших индивидуальные посылки, адресованные конкретным бойцам батальона Маккензи-Папино. Открыв собственный пакет, Ливерседж обнаружил пару носок, кожаные лайковые перчатки, пол фунта табака и двести сигарет.
К своему ужасу Ливерседж обнаружил, что подписи не снимаются. Как только слух об этих подарках дойдет до солдат на фронте, там непременно будут большие неудовольствия, если каждый подписанный пакет не попадет своему адресату. Но половина людей не служили в Мак-Папс. Они были по всей Испании, Что он, черт побери, должен делать?
Ливерседж неохотно начал выполнять задачу доставить каждому его собственный пакет. Он упрашивал и давал взятки, чтобы попасть самому и доставить пакеты прямо в тыл XV-й бригаде. Работая
(LAC PA194599)

Медсестра Флоренс Пайк была одной из двух канадских женщин, служивших в интернациональных бригадах.
201
в старом складе, Ливерседж распределял подарки канадцам оттуда. Так удалось раздать половину подарков. У Ливерседжа не было возможности лично проследить, что бы люди во всех других частях получили свои подарки. Он использовал все возможные средства, какие только можно придумать, чтобы доставить пакеты канадцам в других частях, включая их пересылку через санитарные машины, разъезжавшие по разным фронтам.
Несмотря на все его усилия двести пакетов остались не доставленными. Ливерседж, утомленный этой задачей, начал распределять их среди солдат других наций. Кроме того, часть подарков он передал в артиллерию, где, как он надеялся, будет больше прямой пользы республике, чем от пересылки пакетов из одной части Испании в другую.
* * *
Было еще нечто, что Уильям Кардаш мог бы сделать в Испании для республики. В январе он, наконец, достаточно поправился, чтобы начать восстанавливать силы ковыляя по Мадриду на своих костылях. Медленно двигаясь по оживленным улицам Мадрида, он случайно встретил Кончиту, молодую испанку, посетившую его в госпитале. Несмотря на ее очевидную радость оттого, что Кардаш так оправился от своих ран и потери своей правой ноги, Кончита выглядела неестественно подавленной.
Когда Кардаш спросил ее, что случилось, Кончита ответила ему, что Питер, ее австрийский возлюбленный, был убит в декабре во время большого наступления, когда был захвачен Теруэль. Видимо он перешел из учебного подразделения в боевое, поэтому он участвовал в атаке.
«Мы платим такую высокую цену за нашу свободу», сказала Кончита. Ее облик был мрачен, радость, которая всегда была в ее голубых глазах, ушла. «Но победа все равно будет наша», сказала она с ледяной решимостью.
«Должна быть», ответил Кардаш, и они разошлись.
Кардаш решил, что
202
не будет больше воевать, он посвятит себя увеличению поддержки канадцами республиканской Испании. Слишком многие погибли, слишком многие покалечены и слишком многие стоят перед лицом потери свободы, чтобы он мог считать свои раны достаточным основанием для отхода от активной активного участия в борьбе против Франко и фашизма.
203

Одиннадцатая ~ Замороженный ад

14 января 1938, XV-я интернациональная бригада заняла позицию на северном фланге города Теруэль. Почти три недели фашисты молотили республиканские линии вокруг горного города повторяющимися атаками. Франко приказал, что бы город был снова захвачен. Республиканское правительство приказало своей армии держаться.
Теперь XV-я стояла прямо на пути фашистского джаггернаута [Мифическая колесница индийских богов, символ непреодолимой силы - прим перев.]. Командир бригады подполковник Владимир Копис уведомил батальоны, что они стоят «на почетном посту».
Батальон Маккензи-Папино стоял на самом краю этого почетного поста с линкольновцами в резерве в пригороде Теруэля и британцами в непосредственном резерве на группе холмов прямо позади позиций Мак-Папс. Первая рота Мак-Папс под командованием Нийло Макиласа окопалась вдоль края скалы известной под названием Ла Муэла. Две другие роты удерживали линию траншей на равнине справа от скалы. Фронт батальона составлял целых два километра, слишком много территории для 650 человек. Вместо непрерывного человеческого барьера они создали ряд опорных пунктов с перекрывающимися полями огня.
205
(LAC PA117805)

Перед началом битвы за Теруэль, Эдвард Сесил Смит бывший офицер канадской армии, был назначен командиром батальона Маккензи-Папино. Несмотря на обвинения в трусости, он сохранил свое командование до конца войны.
Капитан Эвард Сесил Смит, только что назначенный первым канадским командиром Маккензи-Папино, организовал свой командный пункт в небольшом железнодорожном туннеле прямо в тылу второй роты. Третья рота, под командованием только что назначенного лейтенанта Лайонела Эдвардса занимала оборону вокруг трех небольших меловых сопок. Слева лежало русло реки. Там находились древние руины, и возвышалась небольшая часовня, а перед ними большая каменная стена, прежде служившая дамбой. Эдвардс хорошо представлял насколько уязвим Мак-Папс на новой позиции. Если фашисты смогут обойти правый фланг, они легко смогут ударить в тыл батальона.
Все в Теруэле было мрачным и неприступным. Город находился почти в тысяче метров над уровнем моря в середине труднопроходимых гор. Он никогда не был милым местом. В январе древний город был заморожен и окоченел, зажатый в кулаке неумолимо холодной зимы. Половина зданий была разрушена фашистской авиацией или артиллерией. Окрестности города были расчерчены линиями траншей, покрыты черными пятнами от разрывов, изрыты воронками от снарядов. Грязный снег покрывал темную землю.
206
Теруэль страдал от самых холодных зим в Испании. Эта зимы не была исключением. Когда Мак-Папс занимал эту унылую позицию, температура была минус восемнадцать градусов Цельсия. Сильный ветер усиливал мороз и продувал тонкую солдатскую одежду. Перед республиканскими траншеями лежали замороженные трупы фашистов, убитых в предыдущих боях. Местами фашистские траншеи находились только в пятидесяти метрах от республиканских. Снайперы обеих сторон вели постоянную охоту. Эдвардсу пуля попала в нижнюю часть левого уха. Чуть позже другая пуля задела правое. Следующая пуля оторвала знаки различия с его берета. Эдвардс начал нагибаться очень низко, когда передвигался по траншее.
Росс Рассел, который был в Испании только четыре месяца, не мог понять, что подвигло офицера назначить его в пулеметный расчет. Слабого телосложения, бывший ассистент-менеджер в компании «Вулворт» из Монреаля, едва справлялся с перемещением огромного пулемета с места на место. Он был в расчете 7,62-мм пулемета Максим М1910. Огромное устаревшее оружие было разработано для перевозки по русским степям на лошадях. В Испании было слишком мало лошадей, а местность была слишком неровная для использования ослов и мулов, как вьючных животных, поэтому использовались люди.
Пулемет можно было разобрать на три части. Один нес ствол, весивший около двадцати килограмм. Другой тащил тридцати пяти килограммовый станок, установленный на два стальных колеса, так, что одно колесо опиралось на его плечо, а голова находилась внутри колеса, а его руки опасно балансировали с грузом. Последней частью был защитный щит. Хотя он весил только десять килограмм, с ним было очень трудно балансировать на бесконечном ветру, дувшем через теруэльское поле битвы. Другие семь человек требовались для переноски патронов.
Рассел неизбежно находил себя шатающимся под весом колесного станка, размышляя с отчаянием, как живым достичь следующей позиции. Теруэль был ночным кошмаром, ставшим явью. Он всегда мерз, всегда был голоден, всегда был на грани истощения. Американец по фамилии Томпсон взял молодого монреальца под свое крыло и помогал ему выжить.
207
Ночью они двинулись в траншеи под Теруэлем, пулеметная группа Рассела заняла круговую позицию, вырытую примерно по колено, в середине долины. Они не имели понятия, кто занимал окружающие холмы и с наступлением утра, стали прикидывать, откуда может появиться враг. Не видно было ни фашистов, ни своих. Обеспокоенные, они начали углублять свой окоп, долбя замерзшую землю. Когда стемнело, Рассел и несколько других выскользнули из окопа и отправились на поиски своих. Когда эта разведка окончилась, они выкопали неглубокий ход сообщения между своей позицией и главной линией траншей.
Столкнувшись с реалиями войны, никто из подразделения Рассела не интересовался длинными дискуссиями о коммунистической диалектике, поэтому, когда пришла директива, что каждое подразделение должно иметь политического комиссара, они выбрали для этой работы Томпсона. Американцу были безразличны политические последствия борьбы. Он прибыл в Испанию первоначально как летчик-истребитель, а когда правительство решило прекратить выплаты, как наемникам, волонтерам, которые были наняты, как эксперты в военно-технических областях, он остался воевать как простой солдат. Томпсон, решил Рассел, был здесь, чтобы воевать и только это имело значение. Следовательно, во время часов, рекомендованных для проведения политических дискуссий, подразделение Рассела концентрировалось на попытках поспать или поисках пищи или других необходимых запасов.
Фашистские снайперы продолжали свою работу. Худшим временем были лунные ночи, когда покрытая снегом равнина превращалась в бледный жуткий ландшафт, где любое движение было хорошо видно скрытому стрелку. В одну ночь Рассел и еще двое двинулись в тыл наполнить водой бутылки и доставить коньяк, который был незаменим для поддержания в рабочем состоянии пулемета с водяным охлаждением. Вода замерзала в водяном кожухе, а коньяк нет. Коньяк также согревал постоянно мерзнущих солдат. Один остряк пошутил, что если бы Франко удалось прервать республиканскую линию снабжения коньяком, война была бы проиграна за неделю.
Возвращаясь с водой и коньяком, солдаты старались незаметно идти по ходу сообщения глубиной по колено. Рассел шел первым. Внезапно он услышал звук удара, а затем выстрел. Он повернул кругом как раз вовремя, чтобы увидеть,
208
как человек позади него упал. Солдат был так близко, что Рассел мог коснуться его. Рассел дотащил раненого до пулеметной позиции, но он умер несколько минут спустя. Со времени прибытия в Теруэль Рассел видел других убитых, но это был первый, убитый так близко от него. У Рассела было тревожное чувство, что пуля была предназначена для него, но так как они двигались очень быстро, другой человек занял его место ко времени прибытия смертоносного куска металла.
Рассел был не единственным, кого встревожила смерть товарища. Стало заметно меньше шуток и каждый, казалось, стал более замкнутым. Холод еще больше подрывал их дух.
* * *
Прибывший из Регины, Уильям Бичинг знал пару вещей о холодных зимах. Но канадцы понимали, как одеваться для холода, в этом и была разница. Для одетого так же плохо, как и остальная бригада, Бичинга, казалось чудом, что они могли выдерживать день за днем в траншеях. Бичинг, который только что закончил подготовку ко времени начала контрнаступления фашистов на Теруэль, был назначен в пулеметное подразделение. Как и большинство в бригаде, он носил только альпаргатас плетеные из веревок сандалии, которые были обычной обувью республиканской армии. Линкольновцы отчаянно искали одежду для того, чтобы согреться, обыскивая дома внутри своего периметра. Часто их находки были весьма странными. Один человек появился из здания с меховой горжеткой из серебристой лисы, закрывающей его плечи и греющей замерзшие уши.
Ночь была мучением. Когда Бичинг сжимался за пулеметом, будучи часовым, ветер, казалось, продувал еще глубже, он настолько окоченел, что пришедший на смену солдат должен был поднять его, выпрямит его ноги и поставить на них. К этому времени он не мог свести свои руки вместе или даже почувствовать свои ноги. Его тело было покрыто сыпью от обморожения.
Для сна люди сооружали тип гнезд из одеял и шинелей в земляной норе и группы людей собирались в кучу, что разделить общее тепло. В момент, когда они почти
209
согревались, начинали ползти вши. Спать было почти невозможно, так как паразиты скользили через их волосы и кусали их тела.
Одним утром Бичинг пришел на смену пулеметчику и обнаружил, что тот замерз до смерти за ночь. Замороженное тело сидело за пулеметом, глаза закрыты тело очень бледное. Это была повседневность реальностей войны зимних недель в траншеях в Теруэле.
* * *
Батальон Маккензи-Папино считал батальоны Линкольна и британский счастливцами. Они были в тылу, обеспечивали поддержку. Это Мак-Папс торчал на ветру впереди остальной XV-й
(LAC C67469)

В окопах Теруэля канадские добровольцы переносили пронизывающий холод, недостаток еды и недели ожесточенных боев.
210
интернациональной бригады. Хотя фронт был поначалу спокоен, было ясно, что батальон вскоре окажется перед лицом главного наступления. Во время ночного патрулирования, за фашистскими линиями Лайонел Эдвардс слышал шум моторов. Это могли быть только грузовики, подвозившие артиллерию. Утром фашистские разведывательные самолеты кружили над головами, обозначив дымами позиции Мак-Папс. Сидя беспомощно под дымом, Эдвардс понял, что чувствует баран перед бойней.
Ползая по ничейной земле на следующий вечер, Эдвардс и патруль подползли так близко к вражеским линиям, что могли слышать, как офицеры давали своим людям напутствия. Эдвардс подполз еще ближе, рискуя быть обнаруженным, чтобы определить с каким врагом они имеют дело.
Это были рекете наиболее фанатичные последователи Франко. Эдвардс мог увидеть людей кутающихся от ветра в одежду с капюшонами, их красные наварские береты были видны в свете костра. Рекете держались философских верований Томаса де Торквемады, первого великого инквизитора испанской инквизиции. Он был ответственным за смерть примерно двух тысяч заподозренных еретиков, которые были сожжены на костре во времена правления королевы Изабеллы I и короля Фердинанда V. Несмотря на свое еврейское происхождение, Торквемада убедил монархов выслать из Испании всех испанских евреев, 170000 человек. Происходивший из гугенотов, Эдвардс запросто мог бы быть сожжен руками предков этих рекете, если бы жил тогда.
Эдвардс содрогнулся от мысли о встрече с этими маньяками в бою. Позади них он мог также видеть развертывающихся итальянских солдат и немецких артиллеристов, устанавливающих бесконечную линию тяжелых орудий.
Это было невыразимо плохо, думал Эдвардс. Здесь, оборванная, плохо оснащенная, полуголодная армия, готовилась встретить удар объединенных фашистских орд, и мир едва ли беспокоился об этом. Эдвардс чувствовал, как в нем поднимается ненависть. Но должен ли он ненавидеть фанатиков и фашистов, хладнокровно готовившихся перебить его людей утром или сторонников невмешательства, таких как Чемберлен и канадский Маккензи Кинг? В какой-то момент этим обманувшим самих себя идиотам придется драться или фашисты захватят все. Но это будет еще не скоро, а вот когда, зависело от пробуждения демократий
211
от своей благодушной дремоты. Люди Эдвардса встретят бой утром. Вот это было точно. Утром Эдвардс открыл новую концепцию ада. Это было место огня и льда. Вскоре после рассвета началась бомбежка, одна эскадрилья за другой налетали фашистские самолеты и сбрасывали на республиканские линии бомбы. Затем начался артиллерийский обстрел целая фаланга шрапнели и взрывов загремела в продолжительных залпах из сотен орудий.
Окопавшийся в меловых холмах, Эдвардс скоро перестал что либо видеть из-за дыма, который висел над позициями подобно савану. В воздухе висело столько пороха, что люди вокруг него были покрыты сажей и копотью. Когда солдаты подходили с докладами, Эдвардс не мог услышать ни слова. Их рты двигались, иногда обнажались их зубы в улыбке, что могло быть шуткой, но звуки были невнятными. Даже постоянные взрывы, казались приглушенными.
Раненые были везде. Отправка их в тыл была почти невозможна, так как ходы сообщений обстреливались ружейно-пулеметным огнем.
Вскоре после полудня обстрел неожиданно прекратился. Эдвардс и его люди выкарабкались из своих укрытий и отправились к своим пулеметам или стали на стрелковые ступеньки, выкопанные в стенках траншей и приложили приклады своих винтовок к плечам. Они услышали приближение атаки, прежде чем увидели ее. Затем рекете вышли из дыма в V-образном строю. Они несли флаги и флажки, кричали во всю силу своих легких и размахивали винтовками над своими головами. Мак-Папс подпустили их поближе и открыли огонь из всех стволов. Захваченная на открытой местности фашистская линия дрогнула, разломилась и начала поворачиваться. Но внезапно она начала перегруппировываться, так как фашистские офицеры забегали, угрожая своими револьверами, направляя рекете вперед. Снова Мак-Папс рассеяли их своим огнем. В сумерках враг прекратил атаки и вновь начал молотить траншеи артиллерией.
* * *
212
Три дня фашисты продолжали наступление. И все атаки были отбиты. Рекете пропали. Теперь это были мавры и итальянцы, которые наступали, поддерживаемые танками
Все настаивали, что они махали флагами, когда наступали. Никто из Мак-Папс никогда не видел такого махания флагами в предыдущих боях. Они предполагали, что фашисты хотели выглядеть угрожающими, но вероятнее они указывали цели своим орудиям. Росс Рассел использовал флаги для определения, как далеко находится враг от эффективного расстояния его пулемета.
Пулеметная позиция была так хорошо расположена, что его огонь вносил большой вклад в отражении вражеских атак. Мертвые фашисты усеивали весь сектор обстрела пулемета. Горящие обломки танков покрывали равнину, подбитые противотанковыми пушками, вкопанными рядом с британским батальоном, над позициями Мак-Папс. Но фашисты продолжали наступление.
Позиция, занятая пулеметом Рассела, находилась под все усиливающемся артиллерийским огнем. Фашистские артиллеристы предпринимали согласованные действия для уничтожения максима. Снова и снова в голове Рассела крутился глупый куплет: «Мы стали немезидой их планам».
Пулемет был надежно укрыт в бункере, сделанном из земли и поваленных телеграфных столбов. Вражеские снаряды, взрываясь над головами, осыпали позицию шрапнелью. Все пехотинцы Мак-Папс вокруг Рассела была или убиты или ранены. Ситуация становилась отчаянной. Рассел наблюдал за приближением еще одной линии наступающих пехотинцев, поддерживаемых танками. Американец по фамилии Розенберг подавал патронные ленты по 250 патронов в патронник максима. Он предположил, что Рассел выжидает, пока противник приблизится к зоне эффективного огня. Рассел, пригнувшийся за пулеметным прицелом, задал ему вопрос. Розенберг не ответил. Рассел оторвался от прицела и увидел, что в лицо ему попал кусок шрапнели. Его лицо было свернуто на сторону, и он молча умирал.
Не было времени хоть как-то помочь умирающему фашистские танки открыли огонь. Солдаты в траншее пригнулись пониже. Рассел приказал одному пробраться назад к Эдвардсу и сказать, что они нуждаются в немедленной поддержке. От их позиции до главной траншеи было добрых сто метров. Он не имел понятия, сможет ли посыльный сделать это, так как ход сообщения
213
(LAC PA193628)

Разбиравшийся на три части 7,62-мм пулемет Максим М1910 весил более шестидесяти пяти килограммов. Под Теруэлем Мак-Папс обнаружили, что его водяное охлаждение замерзает, если не заменить воду коньяком.
был глубиной только по колено. Но либо они получат помощь, либо, очень похоже, им конец. Грохот от разрывов снарядов и орудийных выстрелов был столь громок, что Рассел чувствовал себя как на котельном заводе. Наступала на них линия рекете, которые, несомненно, снова решили атаковать здесь. Рассел видел их красные береты и, конечно, неизбежное размахивание флагами. Когда они были на расстоянии в два километра, Рассел открыл по ним огонь.
Внезапно Рассел перестал стрелять. Не держал он и пулеметные рукоятки. Огромный взрыв оглушил его, земля и телеграфные столбы обрушились на него, толкнув его в грязь, похоронив его.
Рассел то приходил в сознание, то терял его. Он чувствовал, что замерз, замерз сильнее, чем раньше... он увидел свой пулемет, скрученный и разбитый на фоне клубка поломанных столбов и разорванных мешков с песком... Нескольких человек, устанавливающих максим рядом с разбитым... Томпсона - бывшего американского наемника-пилота,
214
ставшего политкомиссаром, говорящего: «Я его вытащу отсюда». Он встал на четвереньки рядом с ним, а несколько человек погрузили Рассела на спину большого человека.
Ползком Томпсон влез в ход сообщения с Расселом, лежащим у него на спине. Вверху разрывались фашистские снаряды и щелкали пули. Рассел оставался в сознании до тех пор, пока они не достигли главной траншеи и его переложили на носилки. Два испанца-санитара подняли его и понесли в тыл.
Это было адское путешествие. Рассел отключался, затем рывком просыпался, когда санитары спотыкались или скользили на льду. Он чувствовал себя совсем замерзшим и не мог остановить дрожи. Он не имел понятия, насколько тяжелы его раны и был ли он вообще ранен.
Шум был ужасный. Немецкие пикирующие бомбардировщики Штука бомбили республиканские позиции вокруг них самолетные сирены жутко выли, когда они устремлялись к земле. Снаряды взрывались, разбрасывая огромные комья земли или наполняли воздух шрапнелью.
Идти санитарам было очень неудобно. Рассел потерял чувство времени. Внезапно он очнулся и обнаружил, что лежит на носилках под скудной защитой скрученного дерева. Опасаясь, что санитары поставили его на землю и сбежали, он покрутил головой и увидел их сидящими, спиной опираясь на дерево. Их лица утомлены, они тяжело дышат. Если они меня бросят, мне конец, подумал Рассел. Но они скоро встали, взяли носилки и продолжили путь. Его последним воспоминанием был доктор, надевающий на него бирку и погрузка в поезд. Он не знал, где он находится и продолжает ли Мак-Папс сражаться и умирать на окраине Теруэля.
* * *
К 21 января ситуация для Мак-Папс становилась все более безнадежной. Лайонел Эдвардс продлил свою линию для защиты своего висящего правого фланга, заняв небольшой холм. Здесь он и тридцать человек окапались. У них было четыре пулемета, которые позволяли им предотвращать попытки фашистов обойти их с фланга и окружить.
215
Националисты ответили беспрерывным артиллерийским огнем и бросали волну за волной войска в лобовые атаки против них. В сообщениях в тыл о снабжении и подкреплении Эдвардс использовал название «Высота Эдвардса». Эд Комодовски, однако, думал о нем как о самоубийственном холме. Молодому украино-канадцу, который пережил Фуэнтес де Эбро, казалось, что против них с трех сторон действовали, по меньшей мере, пятнадцать сотен фашистов. То, что им удавалось каждый раз успешно отбивать атаки, было за пределами его понимания.
Половина людей, пришедших на холм с Эдвардсом, были мертвы. Среди них был молодой американец, известный в США за исследования рентгеновских лучей, которые он сделал еще студентом. Также среди мертвых был санитар из южной Альберты по имени Дэвид. Дэвид носил на поясе большую ковбойскую пряжку и имел раздражающую привычку постоянно петь ковбойскую песню под названием «Пустые седла в старом коррале». Наконец Эдвардс послал Комадовски проинформировать Эдварда Сесила Смита, что им необходимо пополнение или позиция будет потеряна.
Комодовски бежал в тыл под пулеметным огнем, который преследовал его всю дорогу от холма до моста через ручей. Он доложил Смиту, что Эдвардс ждет или подкрепления или разрешения на отход. Штабные работники отчаянно искали, кого бы послать.
Наконец они нашли одного штабного клерка, который никогда не был в бою, и сунули винтовку в руки молодому человеку. Комодовски было приказано передать Эдвардсу, что они пришлют подкрепление, когда смогут его найти. Выйдя из тоннеля, где располагался штаб, Комодовски быстрым шагом двинулся в сторону фронта. Молодой клерк двинулся за ним как нервный щенок. Когда они перешли мост, клерк упал на землю и начал ползти, чтобы избежать сильного вражеского огня. Комодовски велел ему встать, потому что им нужно быстро бежать, иначе их убьют. Он бросился бежать, меняя направления, падая и снова вскакивая, он старался бежать непредсказуемо, чтобы не быть удобной целью. Когда он достиг холма, Комадовски потерял из виду молодого клерка. Он так и не добрался до холма и Комадовски так и не узнал, сбежал он или был убит. Когда Комадовски сообщил
216
Эдвардсу, что сказали ему в штабе о подкреплении, его командир просто скривился и продолжил бой.
Пулеметный огонь стал настолько интенсивным, что было невозможно выглянуть из траншеи более чем на краткий миг. Артиллерийские снаряды взрывались по всему холму. Все пулеметы были повреждены. Время было чуть позже полудня. Только шесть человек на высоте Эдвардс были живы, и один из них был ранен. Эдвардс дал приказ отступать. Один из солдат посадил раненого себе на спину и понес. В нескольких футах от вершины они оба были убиты пулеметным огнем. После этого организованное отступление кончилось и все бросились бежать как сумасшедшие. Комодовски бежал к мосту, но свернул в сторону от него, так как был уверен, что фашисты убьют любого, кто постарается его пересечь. Он бросил винтовку и мешок с сотней патронов в ручей и сам прыгнул в ледяную воду. Местами ручей был только по щиколотку, местами по пояс. Наконец он повернул за изгиб и оказался в безопасности от фашистских пуль.
Выбравшись из ручья, Комодовски отправился в штаб, где сказал Смиту, что больше нет нужды посылать подкрепления на высоту Эдвардс. Там некого больше подкреплять.
* * *
Лайонел Эдвардс и трое других уцелевших присоединились к остаткам третьей роты в тылу своей прежней позиции на высоте. Здесь они окапались и ожидали, что фашисты займут их покинутую позицию. Проходили часы, но враг не показывался. Снаряды по-прежнему падали на высоту, а пулеметы обстреливали пустую линию траншей. Только в конце дня фашисты начали атаку и заняли там позицию.
Потеря высоты была началом конца обороны Теруэля. Даже с подкреплениями от английского батальона линия прогибалась назад, и это был только вопрос времени, когда она порвется. Мак-Папс были истощены и понесли тяжелые потери. Ни линкольновцы, ни британский батальон не имели
217
достаточно ресурсов удержать линию на этом месте.
3 февраля XV-я интернациональная бригада была сменена 46-й дивизией и выведена из Теруэля. Она отправилась маршем на юго-восток к сборному пункту на 19-м километре шоссе Теруэль-Валенсия. 31 декабря, когда батальон Маккензи-Папино пошел в бой, в нем было примерно 650 бойцов. Когда он собрался на 19-м километре, насчитали только двести. Они удерживали оборону в Теруэле двадцать дней.
XV-я получила приказ отправиться в Валенсию для отдыха и восстановления. Но не успел прийти приказ, как мощная контратака фашистов началась в семидесяти пяти километрах к северу от Теруэля. Бригада совершила стремительный марш для отражения вражеского наступления. С 16 по 19 февраля уже сильно потрепанные подразделения ожесточенно сражалась в слякоти и снегу против превосходящих сил противника и удержались. Снова выведенные с линии фронта, они вернулись на 19 километр в надежде, что на этот раз получат долгожданный отдых.
Эдвардс ожидал, что бригада будет послана обратно в Альбасете на переформирование, но они получили приказ занять позиции в Бельчите в тылу арагонского фронта. Здесь они должны были получить подкрепление, в то же время, могли использоваться как готовый резерв для встречи любой попытки фашистского наступления в этом секторе. Так как теруэльский фронт начал разваливаться под продолжающимися фашистскими атаками, республиканское командование опасалось, что Франко мог распространить наступление на весь арагонский фронт.
* * *
Для Рональда Ливерседжа было очевидно, что Теруэль должен пасть. Преимущество Франко было слишком велико. Все, что Ливерседж мог сделать, это наблюдать, насколько три орудия составлявших XXXV-ю артиллерийскую батарею безнадежно уступали противнику. Правде, пушки XXXV-й были огромными и выглядели свирепо. Они были также музейными экспонатами, которые много послужили русской стороне во время русско-японской войны 1905 года. Эти пушки имели длинный 15,5 сантиметровый ствол, установленный на два массивных колеса. У них не было противооткатного механизма, а древний затвор казенной части был настолько изношен, что заряд, расположенный позади снаряда,
218
угрожал уничтожить орудие после каждого выстрела.
В первый день, когда Риверседж прибыл в часть, у одного из орудий оторвало казенную часть, ранив несколько человек прислуги. Риверседж был назначен подносить снаряды и заряды от места хранения боеприпасов к двум уцелевшим орудиям. Они вели сильный огонь в тщетной попытке противодействовать фашистской артиллерии и обеспечить поддержку пехоте под Теруэлем.
Со своего наблюдательного пункта они могли видеть вспышки фашистских орудий. Это была длинная, продолжительная линия примерно в шестьсот артиллерийских орудий. Ливерседж мог лишь беспомощно наблюдать, как фашистские снаряды смертоносным градом обрушиваются на республиканские войска. Над головами как злые шершни роились фашистские самолеты, пикировавшие на траншеи и бросавшие бомбы, и обстреливавшие их из пулеметов. Равнины к западу от Теруэля были заполнены итальянскими танками.
Через два дня после того, как он прибыл на батарею, фашисты окружили Теруэль и начали с боями продвигаться в город со всех сторон, захватывая и уничтожая небольшие республиканские силы, которые не смогли избежать сближающихся клещей. XXXV-я прицепила свои пушки к грузовиками и отступила на новую позицию позади реки Альфамбра, где окапалась и приготовилась встретить следующую фазу вражеского наступления. Ливерседж был уверен, что фашистское наступление будет медленным, но неизбежно вынудит республиканскую армию отступить к Валенсии и морю. Однако, черта с два им это будет легко сделать. В этом Ливерседж был равно уверен. Они могут отступать, но ни при каких условиях не побегут.
219
Двенадцатая ~ Отступление
9 марта 1938 Франко начал массированное наступление на арагонском фронте. Четыре испанских и один итальянский корпус, поддерживаемые двенадцатью немецкими танковыми ротами, тридцатью немецкими противотанковыми ротами и истребительными и бомбардировочными эскадрильями общей численностью в тысячу самолетов ударили по республиканской армии от Теруэля по южному флангу на Уэску на севере. Бег к морю начался. Франко бросил 150000 солдат против едва ли 35000 республиканцев. Фашистская атака началась с мощной артподготовки, которая уничтожала целые секции республиканских линий.
В 2:00 XV-я интернациональная бригада получила приказ выступить со своей резервной позиции около Бельчите к линии фронта. В отдалении Уильям Бичинг мог слышать звуки разрывов авиабомб. Бывший ремонтник широкого профиля из Регины пропустил тяжелейшие бои в Теруэле. Теперь он приготовился к худшему. «Мы пойдем в боевом построении», сказал офицер, «Мы не знаем где находится враг в этот момент».
Двигаясь в утреннем свете, батальон Линкольна вошел в долину. Оливковые рощи остались позади, и они оказались на голой, покрытой камнями земле, а холмы сдвинулись ближе. Бичинг увидел фигуры, передвигающиеся на ближайшем холме. Его ротный командир
221
приказал остановиться и отправил группу разведчиков осмотреть вершину холма. Разведчики успели отойти только на несколько метров, как на ликольновцев обрушился град ружейного огня. В воздухе около его ушей раздавался резкий треск. Бичинг подумал, что это звучит, как если бы орда погонщиков на небе начала щелкать бичами.
Сержант пробежал над ними и предупредил Бичинга с группой необстрелянных солдат, что они попали под обстрел, должны укрыться и хорошо бы начать стрелять в ответ. Бичинг нырнул за небольшой холмик и начал стрелять из своей винтовки. Единственно, куда он мог стрелять были вспышки от фашистских винтовок. Стрельба успокоила его, но он все еще не имел понятия, что происходит.
Новый приказ пришел через несколько минут. Линкольновцы должны были бегом взобраться на не защищаемый холм и занять позицию на противоположном склоне. Они будут под вражеским огнем весь путь до вершины холма. «Это очень трудно», сказал сержант невозмутимо. «Но если вы побежите зигзагом, будете падать и отстреливаться, с вами все будет в порядке. Мы остановимся только на другой стороне».
Группа Бичинга двинулась вперед, он заметил клубок тумана в пятнадцати сантиметрах от своей ноги. До него внезапно дошло, что это не туман, а пыль от пуль, попадающих в землю вокруг него. Это решило дело. Советы сержанта были забыты. Он не ложился, не бежал зигзагом и не вел ответного огня. Ноги Бичинга обрели крылья. Он взлетел на холм и перелетел на другую сторону в одном сумасшедшем рывке.
Несмотря на сильный огонь, первая рота потерь не понесла. Вторая шла за ней и потери ее были небольшими. Третья двинулась последней, через воздух, казалось дрожащий от пуль. Большинство ее солдат были убиты. Перед тем, как роты сделали этот рывок, сержант сказал Бичингу, что шансы добежать невредимым у каждого пятьдесят на пятьдесят. Бичинг понял, что сержант был неправ. Выживание зависело не от математических шансов, а от места в линии. При наступлении быть в тылу лучше; при отступлении предпочтительнее быть впереди.
Командир взвода разведки Джон Фаул из Калгари пришел, что бы пополнить его сильно сократившиеся ряды. Он выбрал Бичинга и еще нескольких из первой роты. Линкольновцам отчаянно было необходимо знать силы и расположение противника. Сейчас положение было настолько неопределенное, что они не имели понятия в какую
222
сторону строить оборону. Разведчики должны были прозондировать обстановку со всех сторон и нанести позиции противника на карту.
Один из солдат спросил, где они должны искать противника. «Я тоже не знаю», ответил Фаул, «Но они начнут по вас стрелять оттуда, где они находятся, поэтому идите и найдите где они». Бичинг раньше думал, что война ведется на здравых тактических принципах, но как оказалась она очень далека от того, чему его учили.
Разведчики пытавшиеся прокрасться через долину были обстреляны артиллерийским огнем. Ползая по склонам соседних холмов, Бичинг видел очень много вражеских солдат. Он и остальные двигались осторожно, не стреляли и старались аккуратно зарисовать концентрацию противника, рисуя холмы, деревья и другие заметные объекты на клочках бумаги.
Спорадически их обстреливали из пулеметов и винтовок. Фашисты также обстреливали территорию перед ними артиллерийскими снарядами и бомбили. Бичинг старался быть храбрым. Он чувствовал себя одновременно таким огромным как дом и таким незначительным как муравей. Каждое незначительное укрытие от вражеского огня манило и призывало там спрятаться. Бичинг сам себя наставлял, ведя безмолвный диалог со своей душой: «Теперь ты обсуждаешь вещи очень высокоумным образом, Бичинг. Ты говоришь, как это необходимо для будущего. Теперь ты должен перевести свою теорию в практику. Вот что ты должен сделать», сурово советовал он себе. Однако с горечью осознавал, что в этот самый день он может присоединиться к легиону неизвестных миллионов, которые ушли до него ради так называемого прогресса человечества.
Его собственный легион товарищей выглядел совершенно сумасшедшим. Они смотрели налитыми кровью изможденными глазами. Они смеялись в самые ужасные моменты. После дикой гонки по открытой местности, где пули поднимали пыль с земли и раскалывали камни, они падали в безопасности за валунами и начинали хохотать. Страх и смех овладевал ими одновременно. После одного такого забега молодой нью-йоркер взглянул на Бичинга и сказал: «Знаешь, один сукин сын встретил меня на Таймс сквер, и он продал мне подписку на Дейли уокер. И видишь, где я теперь оказался». Эта история заставила обоих беспомощно хихикать.
223
Весь этот ужасный день XV-я бригада старалась восстановить линию обороны. Но это было бесполезно. С обеих сторон от них испанские бригады, попавшие под сильный артиллерийский огонь и атакованные фашистскими танками, рассеялись в беспорядке. XV-я вынуждена была отступать. Они отходили медленно, вынуждая Франко платить за захваченную территорию кровью.
Двадцать один день XV-я организованно с боями отходила. Одну за другой они оставили Бельчите и все другие деревни, захваченные в тяжелых летних боях 1937.
Следуя по извилистым дорогам, двигаясь иногда на машинах, а чаще пешком, они отошли к Каспе. Когда попытка удержать линию быстро оказалась неудачной, они отошли к Маелла и, наконец, к узкому оборонительному выступу между Гандесой и Батеа. Они отступали 160 километров. Они стояли спиной к реке Эбро. Здесь республиканская армия приготовилась к отчаянной обороне.
Гигантский фашистский клин был вбит между республиканскими армиями севера и юга. Только узкая завеса сил из нескольких тысяч человек удерживала тонкую нить побережья, связывающая две армии. Эти слабые силы были все, что стояло между Франко и его мечтой дойти до вод Средиземного моря и разрезать республику пополам. Удерживая юго-западный берег Эбро, северная армия усиливала силы прикрывавшие побережье, угрожая левому флангу Франко. Это вынуждало Франко
(LAC PA194606)

Незадолго до начала отступления, бойцы пулеметной роты батальона Маккензи-Папино гордо демонстрируют флаг с батальонным девизом: «1837-1937 фашизм будет уничтожен».
224
отвлекать значительные силы, что бы быть уверенным, что республиканцы не смогут отрезать его передовые боевые дивизии и атаковать тыловые снабжающие и поддерживающие колонны. До того, как двинуться к побережью, республиканские силы между Валенсией и Батеа должны быть уничтожены. XV-я интербригада знала это. Они окапывались и готовились встретиться с яростной атакой фашистской армии.
Бичинг был измучен ужасными образами, собравшимися в его памяти во время отступления. Он видел женщин, попавших в гущу боя и закрывавших своих детей своим телом в тщетной попытке защитить их от пуль. Бичинг видел солдат, оставшихся без оружия или расстрелявших все патроны, атаковавших фашистские пулеметы с камнем, завернутым в носовой платок, как своим единственным оружием.
Он видел людей, столь уставших и истощенных, что они отказывались идти дальше. Бичинга мучило яркое воспоминание о бывшем нью-йоркском стивидоре, который решил, что его путь подошел к концу. Он занял позицию за валуном с отличным видом на узкую барранку, которая скоро наполнится фашистами. «Я держался сколько мог», сказал он. «Я не могу больше. Я отступаю и отступаю. Я собираюсь остаться и выкурить несколько сигарет, и буду воевать сколько смогу». Спорить не было времени, и они оставили его. Они просто отвернулись и, пошатываясь, такие усталые, что едва могли передвигать ноги, ушли.
* * *
Постоянно подталкиваемые на юг накатывающимся потоком франкистской механизированной армии, Рональд Ливерседж и остатки XXXV-й артиллерийской батареи вели долгие, мучительные арьергардные бои. От Теруэля до побережья по воздуху было только сто километров, но фашисты были вынуждены вести жестоки бои за каждый клочок этой территории.
Ливерседж никогда не был так истощен. Сон был практически невозможен. Они двигались по ночам, окапывались и стреляли из орудий днем. Пока было светло, волны немецких и итальянских бомбардировщиков шли одна за другой, засыпая землю бомбами. Казалось, что земля вокруг Ливерседжа поднялась в одном огромном извержении. Взрывы постоянно сотрясали
225
(LAC PA194604)

Юлиус Пайвио (крайний справа) снят с несколькими товарищами фино-канадцами незадолго до отправки на фронт.
почву под его ногами. Воздух был наполнен запахом кордита. Пыль, поднятая взрывами, создавала жуткое желтое марево, превращавшее солнечный свет в тусклое мерцание. Ночами мерцающие огоньки бесчисленных огней вместе с вспышками разрывов и вспышками от выстрелов орудий создавали неестественный рассвет, который закрывал луну и звезды.
Пища с полевой кухни поступала нерегулярно. Ливерседж и другие ели и пили автоматически, едва замечая, что это было. Все их чувства и восприятия омертвели. Были только пушки, которые они должны были заряжать, стрелять, тащить на новую позицию; только бесконечное медленное отступление. У Ливерседжа все еще оставалась надежда на чудо, вроде большого притока добровольцев, который спас Мадрид в 1936; надежда на то, что придет время, когда республиканские войска смогут повернуть и сделать финальную триумфальную остановку. Это была, он понимал, совершенно призрачная надежда.
* * *
В наполеоновские времена людей, которые первыми врывались в брешь в стене крепости, называли «Слабая надежда», так как немногие
226
могли увидеть закат. Удерживавшие линию вокруг Батеа солдаты XV-й интернациональной бригады чувствовали себя слабой надеждой республики. Шанс, что им удастся развернуть прилив армии Франко, был мал, но они должны были попытаться. Они стояли спиной к реке Эбро, не давая фашистам занять естественный оборонительный буфер, который она представляла. XV-я удерживала неустойчивую дугу. Река Эбро стояла за их спинами как наковальня; могучий молот фашистской армии был готов обрушиться на них. Если они не выдержат удара молота, наличие наковальни сделает их отступление практически невозможным.
После завершения опасного пересечения Пиренеев во время заморозков и метели, девятнадцатилетний Юлиус Пайвио работал как офицер-инструктор, обучая испанских и иностранных новобранцев чтению топографических карт. Так как XV-я бригада очень сократилась, любой боеспособный человек направлялся из тыла к линиям около Батеа. Пайвио прибыл с группой около восьмидесяти человек. Он был назначен служить в качестве адъютанта в пулеметную роту батальона Маккензи-Папино.
До прибытия подкрепления в Мак-Папс оставалось около 250 человек. Даже с подкреплением их было значительно меньше, чем первоначальных 650 человек. Однако половина людей в пулеметной роте были закаленными ветеранами. Большинство, как Пайвио, были фино-канадцами. Пайвио чувствовал гордость быть адъютантом в подразделении таких храбрых людей. Он надеялся проявить такую же храбрость, какую они демонстрировали во время бесчисленных боев.
31 марта, батальон получил приказ на марш из Батеа на позицию, господствующую над дорогой Гандеса-Альканиз. Там, по слухам, прошлой ночью попала в плен рота английского батальона. Прибыв на место около полуночи, Пайвио и другие офицеры прощупали все вокруг в темноте, но не смогли найти обещанных оборонительных траншей на краю дороги. В конце концов, они заняли позицию на голом холме над дорогой. В оставшееся от ночи время Пайвио устанавливал на позиции ротные пулеметы. На рассвете он с удовольствием обнаружил, что пулеметы имели хорошо перекрываемое поле огня, которое даст хорошую поддержку пехоте, расположенной ниже них.
227
Но его тяжелая работа оказалась бесполезной, так как Эдвард Сесил Смит приказал три пулемета выдвинуть вперед и установить рядом с пехотой. Пайвио считал, что это грубая ошибка, но командир роты сказал, что они должны подчиниться приказу. Офицер взял два пулемета на правый фланг пехоты, а Пайвио перенес пулемет на гребень холма, на фланге третьей роты Лайонела Эдвардса.
Когда он и пулеметчики переходили на новую позицию, Пайвио увидел несколько солдат метрах в семидесяти пяти дальше по гребню. Он не мог рассмотреть их форму, но двое из них начали кричать по-испански, что они нашли лучшую позицию, там, где они стоят. Пайвио, полумертвый от ночной работы, ничего не подозревая, пошел.
Когда он был от них только в нескольких метрах, они внезапно подняли свои винтовки и закричали по-испански: «Руки вверх!». Пайвио понял, что форма на них итальянская. Он бы невооружен для вновь прибывших на фронт офицеров не нашлось пистолетов. Солдаты держали его на мушке, делая сопротивление бесполезным.
Один из солдат продолжавший маскироваться под республиканского солдата, жестом позвал пулеметный расчет принести пулемет сюда. Пайвио закричал: «Они фашисты! Назад! Назад!» Другой итальянец толкнул Пайвио в спину стволом своей винтовки, вынуждая его спускаться с холма к фашистским линиям. «Стреляйте! Что же вы не стреляете?» Кричал Пайвио своим товарищам. Если бы они начали стрелять, ему, возможно, удалось бы бежать. Но они остались стоять как замороженные около пулемета, глядя с очевидным недоумением. На случай если пулеметчики выполнят приказ Пайвио, итальянцы поместили его между собой и Мак-Папс, когда они спускались вместе с ним с кряжа. На другой стороне холма Пайвио увидел огромное количество итальянских пулеметчиков и стрелков, приготовившихся к атаке. Если бы солдаты выполнили его приказ, понял Пайвио, они были бы уничтожены. Он надеялся, что они поймут, что случилось и отступят.
Не видимые со стороны республиканцев, итальянцы устроили ему беглый обыск. Пайвио с облегчением вспомнил, что не надел офицерскую куртку и не имел ничего с собой, что отличало бы его от обычного солдата. Зная, что фашисты обычно казнят республиканских офицеров на месте, он решил сохранять иллюзию, что он обычный
228
солдат. Закончив с обыском, один из солдат, вероятно одержимый злобой, ударом приклада сбил Пайвио на землю. Потом они отвели его к штабу, где пятнадцать других захваченных канадцев сидели угрюмо под охраной нескольких итальянских часовых.
Некоторые из Мак-Папс натянуто поприветствовали Пайвио, но их улыбки были мрачными. Они все ожидали расстрела. Пайвио подумал, что их время пришло, когда несколько солдат суетливо расставили канадцев у каменной стены. Солдаты выстроились в шеренгу и подняли винтовки к плечам. Пайвио приготовился к ударам пуль. Проходили секунды. Итальянцы целились, но не стреляли. Когда напряжение стало невыносимым, а все канадцы дрожали, несмотря на старание казаться храбрыми, итальянцы опустили винтовки и принялись весело хохотать над своей замечательной шуткой. Интербригадовцам приказали снова сесть под охраной часовых.
Еще дважды их выстраивали у стены, и сценарий расстрела повторялся. Каждый раз был пугающим, как последний, так как никто не мог сказать, когда шутка превратиться в реальность.
Когда последнее представление закончилось, подъехал большой лимузин, окруженный машинами с хорошо вооруженной личной охраной. Офицер, весь в галунах, вышел из лимузина. После быстрого разговора с офицерами в штабе, офицер в галунах приказал пленных погрузить в грузовик. Машина отвезла их на железнодорожную станцию, где они были закрыты в холодный товарный вагон и отправлены в тюрьму в Сарагосу. Тюрьма была набита почти сотней людей из британского батальона, которые действительно были захвачены день назад на той же позиции, которую занял Мак-Папс. Отсюда заключенные вскоре были перевезены в концентрационный лагерь Сан Педро де Карденна в тринадцати километрах к востоку от франкистской столицы Бургоса в Кастилии.
* * *
Ветеран Союза рабочих лагерей помощи и организатор марша на Оттаву Джеймс «Ред» Уолш прибыл в Мак-Папс, когда они отступили в Батеа. Он стал политическим комиссаром второй роты его делом
229
было поддерживать моральный дух и напоминать людям политическую важность войны, которую они ведут. Живя и дыша классовой политикой большую часть своей жизни, он был хорошо подготовлен для этой работы.
Ситуация была отчаянной. Еда редко попадала на линию фронта. Перри Хилтон, которого Уолш знал во время трека, больше не работал на кухне Мак-Папс. Он как-то ухитрился перейти в пулеметный взвод, только для того, чтобы попасть в плен. Более года человек, доставал, воровал, клянчил продукты, чтобы поддерживать питание батальона в самые трудные времена. Теперь его не было и некем было его заменить.
Как и едой, снабжение боеприпасами было скудным, новое оружие было недоступно, одежду для замены изношенных лохмотьев было невозможно найти и воды было мало. Люди были в плохом состоянии. Большинство были больны, все были истощены. Их ноги были покрыты волдырями и многие имели раны, покрытые грязными бинтами. Они походили больше на разбойников-неудачников, чем на солдат. Но они все еще могли сражаться, и Уолш знал, что их моральный дух высок.
Что бы доказать это они сделали Уолша и других комиссаров мишенью для шуток. «Как кофе?», мог спросить Уолш.
Глядя задумчиво в свою кружку с гадким суррогатным кофе взводный шутник мог подмигнуть своим дружкам, пожевать гущу и, глубоко задуматься и наконец ответить, «Это зависит».
«Что значит, это зависит?» требовал Уолш.
«Это зависит от того, насколько я политически развит».
Уолш понимал, куда он клонит, но всегда подыгрывал. «Что ты имеешь в виду?»
«Ну, если я политически развит, товарищ майор, кофе очень хороший. Но если я не развит политически, тогда вкус у него как у лошадиной мочи»
Никто, однако, не шутил 1 апреля в День дурака, накануне смертельно серьезного наступления Франко на линию Батеа-Гандеса.
Превосходя обороняющихся почти один к пяти, с танковой и авиационной поддержкой, фашистские дивизии атаковали всю линию с силой приливной волны. Под ударом фашистского наводнения, тонкая, плохо оснащенная линия, как замок из песка на берегу, дрогнула, разломилась и была смыта. Фашистам почти удалось окружить республиканские войска. Те, кто уцелел после первого удара, устремились назад к реке Эбро отчаянно
230
пытаясь избежать окружения. Люди бежали. Отступление превратилось в гонку, и спасение зависело от того, удастся ли пересечь реку. XV-я интернациональная бригада тоже бежала.
Уолш бежал с горстью людей под командой комиссара пулеметной роты Томаса Маллона. Когда снайпер ранил Маллона, остальные соорудили носилки и несли его. Он был ростом больше шести футов и весил больше двух сотен фунтов. Они несли его по очереди, но труднопроходимая местность и их собственное неважное состояние превратило этот поход в пытку. Они боролись двенадцать часов. Наконец измученный Маллон попросил их оставить его и уходить. С неохотой Уолш согласился. Они оставили Маллона на небольшом выступе над барранка.
Часами они пробирались через лабиринт неотличимых барранкас и голых холмов. У них не было ни компаса, ни карты. Все были истощены, их языки распухли от жажды. Обходя узкий угол в барранке, Уолш услышал человеческий стон. Уолш устало вскарабкался туда, где лежал человек и оказался перед лихорадочным взглядом бредящего Томаса Маллона.
Маллон был почти мертв, но они не смогли покинуть его второй раз. Они несли Маллона до тех пор, пока не набрели на небольшую хижину. Старый испанец, живший в ней, предложил остаться с Маллоном до его смерти.
Уолш приказал своим людям продолжить путь. Большинство остались с ним и не жаловались. Некоторые, однако, просили у Уолша одну из его гранат, которые он нес, чтобы подорвать себя и покончить со всем этим. Уолш отказал. Каждое утро их становилось меньше. Пропавшие ускользали ночью, и треск винтовочного выстрела, слышанный в темноте, говорил о том, что случилось.
Наконец группе Уолша удалось набрести на штабную группу из XIII-й интернациональной бригады из батальона Тельмана. Они не знали, где может быть остальная часть немецкого батальона, но их командир думал, что знает, как добраться до Эбро. Люди Уолша последовали за немцами, которые, после некоторых блужданий, вывели их к городку Мора де Эбро.
Из города до новой республиканской линии обороны на восточном берегу был мост. Уолш приказал окопаться
231
оставшимся пятидесяти Мак-Папс на позиции прикрывавшей западный подступ к мосту. Они должны были держаться до тех пор, пока саперы, уложившие на мосту взрывчатку не просигналят им об отступлении, что бы взорвать мост и воспрепятствовать его захвату.
Уолш знал, что Мак-Папс больше не годятся для боя, но он также знал, что они все равно сделают свое дело. Люди, однако, продолжали голодать, продовольствие из тыла не поступало. Уолш и лт. Джозеф Келли, тоже из Ванкувера, отправились на поиски пищи. Фашистские солдаты уже подходили и Уолш и Келли бежали в город под пулями.
Гражданские все сбежали. В большом доме Уолш нашел кладовую с сахаром и консервированным мясом. Они наполнили по сумке и заторопились назад. Скоро их перехватила пара испанцев, размахивавших пистолетами, и обвинила их в мародерстве. Испанцы так нападали на них, что Келли или Уолш, мало, что могли сделать, чтобы защитить себя. Их плохой испанский не давал им возможности адекватно объяснить их миссию. К счастью, когда испанцы уже собирались загнать патроны в патронники своих пистолетов, появился офицер-англичанин из интербригад, который свободно говорил по-испански. Уолш объяснил острую нужду Мак-Папс, а офицер перевел. Испанцы извинились и отпустили Уолша и Келли с их жалкими запасами продуктов.
* * *
Уильям Бичинг был голоден, испытывал жажду и устал до мозга костей. Его истощение было так велико, что он не знал, были ли кошмары о его ежедневном существовании реальностью или сном.
Один из самых пугающих моментов произошел вскоре после начала бегства. Хотя линкольновцы отступали в порядке, они безнадежно заплутали. Повернув за поворот в узком ущелье, они увидели большую группу людей. Обе стороны спешно начали выстраиваться в линию для атаки. Это был худший из возможных сценариев два равно решительных противника должны начать встречный бой. Ни одна сторона не знала сил другой, и бой мог быстро перейти в рукопашную кровавую схватку.
232
Над другим отрядом подняли и начали размахивать боевым флагом. «Это Мак-Папс», закричал кто-то. Обе стороны быстро остановились. Скоро они поняли, что Мак-Папс, с которыми они встретились, были частью разбитого батальона. Люди, которых линкольновцы чуть не атаковали, не имели понятия, где были их товарищи, поэтому они присоединились к американской части на пути к Эбро. Однако в путанице серии боев на бегу линкольновцы вскоре были так же разделены, как и ранее Мак-Папс. Бичинг оказался частью небольшой группы, ведомой Джонни Гейтсом, комиссаром батальона Линкольна. Услышав, что все мосты через Эбро взорвану, Гейтс решил, что они будут воевать как герильярос. Когда представлялся удобный случай, они атаковали небольшие группы фашистских войск, захватывали оружие, боеприпасы и продовольствие. В серии стычек они быстро захватили несколько деревень, обратив в бегство различные вражеские части, которые предпочли бегство уничтожению.
В одном из таких рейдов, Бичинг отстал от остатков своей части. Пытаясь найти группу Гейтса, Бичинг попал в небольшую долину, окруженную арагонской пустыней. Там он наткнулся на командира батальона Мак-Папс майора Эдварда Сесиля Смита, который тоже был один. Совершенно деморализованный Смит показал Бичингу, как определить направление с помощью часов, а затем сказал, что все интернационалисты должны будут скоро пробиваться к Пиренеям для спасения во Франции. Наше дело, сказал он, проиграно, республику не спасти. Два человека расстались, Смит, вероятно, используя свои часы, направился к Пиренеям, а Бичинг решил продолжить поиски группы Гейтса, или если это не удастся, дороги на реку Эбро.
Поиски Гейтса и других оказались безуспешными, но скоро он встретился с четырьмя людьми из британского батальона. Одним из них был Уолш, другим репортер из Брайтон геральд, очень опасавшегося, что не сможет объяснить свое неучастие в войне солдатам Франко и два артиллериста из расчета противотанковой пушки с барабанными перепонками, поврежденными от выстрелов их пушки.
Оба артиллериста были ужасно пугливы из-за боевого утомления. Каждая короткая попытка поспать прерывалась их криками во сне. Этот симптом их состояния угрожал безопасности всех. Фашисты прочесывали местность везде
233
между Батеа и рекой Эбро, разыскивая отставших республиканцев. Каждый день группа Бичинга должна была укрываться за скалами или под кустами пока пройдут фашистские патрули.
Если патруль появлялся во время нескольких минут сна, часовой должен был разбудить остальных. Чтобы артиллеристы не кричали при пробуждении, Бичинг и Уолш одновременно зажимали им рот и нос, что, к несчастью, не мешало им дико метаться после пробуждения. Лицо и тело Бичинга было покрыто синяками и ссадинами из-за ударов.
Наконец мутные воды Эбро были перед ними. Все мосты на реке был взорваны отступающей армией и фашисты контролировали длинные участки речного берега. Река была полноводной после весеннего половодья, ширина ее достигала ста метров, а течение было быстрым.
Бичинг и другие сняли свою одежду и бросили винтовки, боеприпасы и личные вещи на дно реки. Они нырнули и поплыли. Их как-то не заметили фашистские пулеметчики, они избежали опасных течений, которые чувствовали своими ногами и невредимыми достигли противоположного берега.
Бичинг скоро узнал, что большое число солдат из XV-й бригады утонуло во время этой рискованной переправы. Многие были убиты или пропали во время того, что мировая пресса назвала Отступлением. Среди пропавших без вести и предположительно погибших были командир бригады Роберт Мерриман и комиссар бригады Дейв Доран. Бичинг узнал, что Смит добрался живым, но был послан в Барселону для восстановления сил.
* * *
Росс Рассел и несколько сотен интернационалистов ехали на поезде, надеясь избежать приливной волны наступающих фашистов. В лучшем случае, у них была слабая надежда проскочить прибрежный город Винарес до того, как фашистские танки окунут свои стальные гусеницы в море.
Рассел, лечившийся от своих теруэльских ран, находился в госпитале к югу от Валенсии. Лечение должно было занять немало времени, так как он имел шрапнель в одном легком и обе ноги у него были отморожены. Рассел боялся, что у него начнется гангрена и потребуется ампутация,
234
как случилось с Биллом Тафом. В течение нескольких недель Таф занимал соседнюю койку. Ванкуверец был недисциплинированным, сильно пьющим и упрямым, как и должен был быть [его фамилия Tough переводится как упрямый, жесткий, крепкий - прим. перев.]. Когда доктора решили, что его ноги надо отрезать, Таф ответил: «Ну и черт с ними. Отрежьте их».
Рассел знал, что он не мог бы настолько тверд. Он просил сохранить свои ноги. Он едва мог спасть из страха, что однажды проснувшись, обнаружит, что его ноги отрезаны.
Каждый день медсестра колола его ступни иглой, изучая реакцию. Потом она давала ему съесть сырое яйцо. Яйцо для его легких. В госпитале не было хирургических инструментов, необходимых, чтобы извлечь шрапнель. Яйцо должно было создать кальциевую стену вокруг шрапнели, что бы она не порвала легкое. Рассел скептически оценил эту теорию, но дорожил яйцом сырым или нет.
В один день игла уколола, и он закричал от боли. Это был один из лучших дней в его жизни.
Затем правительство решило отправить всех интернационалистов, которых оно сможет найти, на север до того, как фашисты смогут перерезать республику надвое. Они прибывали из домов выздоравливающих и госпиталей. Они ехали на длинном госпитальном поезде, надеясь проскочить Винарос, прежде чем фашисты достигнут моря. Ред ехал прямо под белым кругом, нарисованным на крыше вагона. Стекла из окон были вынуты, на случай если поезд будут бомбить, несмотря на женевскую конвенцию, запрещавшую атаковать санитарные поезда и медицинские учреждения.
Шесть человек ютились в купе Рассела. Они рассуждали, что делать, если поезд будут бомбить. Айседора Барсена из Торонто, из семьи известных производителей сигар, согласилась с американским негром из батальона Линкольна, что лучшим будет выбраться из поезда и найти где-нибудь укрытие.
Рассел возражал. Он предпочитал забраться под сидение в поезде, что бы не отстать в сутолоке, которая обязательно будет после авианалета. Все, однако, согласились, что бомбежка очень возможна.
Когда поезд стал тормозить и раздался выстрел со стороны локомотива в начале поезда, возможность быстро уступила путь реальности. Рассел выглянул из окна. Над головой эскадрилья
235
итальянских бомбардировщиков атаковала поезд со стороны локомотива. Рассел мог видеть большие бомбы, отделяющиеся от приближающихся самолетов.
В секунды между остановкой поезда и подходом Рассела к окну, линкольновец выпрыгнул из окна. Вероятно, он инстинктивно почувствовал, что приближается. Остальные из купе последовали за ним. Только Рассел замешкался, не зная нырнуть ли под сиденье или искать шанс снаружи. Затем он представил, как поезд загорится от бомб. Страх сгореть послал его через окно.
Скатившись с насыпи, он видел, как бомбардировщики медленно шли вдоль поезда. Они бросали бомбы и стреляли из пулеметов. Когда Рассел бросился в канаву под насыпью, он почувствовал сильный удар по ногам. Пока самолеты гудели над головой, он, пошатываясь, оседал и увидел кровь, струящуюся из пятки.
Поезд был поврежден. Одни вагоны горели, другие лежали на боку или на крыше. Тела лежали на земле и свисали из окон и дверей. Раненые звали на помощь.
Кастеллон лежал в трех километрах к северу. Несмотря на свои раненые ноги, Рассел понял, что может идти. Думая найти помощь для раненых, Рассел присоединился к другим шедшим к городу. Они едва успели тронуться в путь, как встретили группу испанских солдат. Кастеллон пал, предупредили они; Рассел и другие могут отступать с ними к Валенсии.
Рассел вернулся к поезду. Темнело, а многие раненые были в плохом состоянии. Не было практически никаких медикаментов. Даже бинтов было чрезвычайно мало. Рассел помог перенести раненых в минимальное укрытие соседнего сада. Он оставался там ночью, но мог оказать очень небольшую помощь тем, чьи страдания были хуже, чем у него.
Утром он нашел телефон в ближайшей деревне и был удивлен, обнаружив, что линия на Кастеллон все еще работает. Оператор сказал ему, что Кастеллон находится в крайней опасности. Перед тем, как прервать разговор оператор посоветовал им поторопиться в Валенсию. Но движение было невозможно. Многие раненые не могли идти. Только пара автомобилей прибыла помочь в
236
эвакуации людей, которые неспособны были двигаться сами. Но, судя по звукам, фашисты могли появиться в любой момент. Рассел с неохотой решил сделать больше для тяжело раненых и постараться идти самому.
Он присоединился к группе направившейся в сторону Валенсии. Для человека с раненой пяткой это был ужасный поход, но никто не мог помочь ему. В небольшом городке Рассел решил, что не сможет идти дальше без медицинской помощи. Рана теперь выглядела инфицированной. К счастью в деревне был небольшой медицинский пункт, но начальный оптимизм Рассела быстро пропал, когда он обнаружил там только восемнадцатилетнего санитара.
Рассел осторожно показал ему рану и сказал, что там находится шрапнель, которую надо извлечь. Парень уверенно сказал, что может выполнить эту процедуру. Он ввел Расселу местное обезболивающее и начал разрез. Но обезболивающее не подействовало и боль настолько непереносимая, что Рассел не мог сидеть спокойно. Санитар предложил ему газ для общего наркоза. Рассел, опасаясь проснуться с отрезанной ногой, отказался. Тогда санитар велел спутникам Рассела держать его, пока он будет обрабатывать рану. Рассел думал, что раны открывают посредством крестообразного разреза, похожего на тот, когда чистят апельсин. Но парень просто вставил скальпель в рану до кости и выковырял шрапнель. Когда он закончил, Рассел не мог наступить на ногу. Спутники вынесли его к дороге и там оставили. Наконец, проходящий грузовик подобрал его и доставил в госпиталь в Валенсию.
* * *
Через несколько дней, после того как армия Франко пробила себе путь к побережью у Винароса, XXXV-я артиллерийская батарея двигалась к северу от Кастельона, чтобы помочь удержать фашистов в их узком коридоре. Несмотря на все слухи Кастеллон не пал и франкисты удерживали только коридор до побережья, узкий и уязвимый. Но интернационалисты оставшиеся на юге чувствовали себя еще более уязвимыми. Если республика падет, они будут захвачены и окажутся перед лицом заключения, может быть даже смерти, в руках триумфатора Франко.
Луиджи Лонго генеральный инспектор интернациональных бригад.
237
прилетел из Барселоны и посетил изолированные части интернационалистов. Лонго не хотел и слышать никаких разговоров о пораженчестве. С повязанной головой после ранения во время Отступления он заявил части Рональда Ливерседжа: Мы сражаемся, мы не разделены, хотя враг находится между нами, мы всегда сохраняем контакт. Война пока не окончена». Ливерседж увидел насколько ему подходит его прозвище Эль Галло - бойцовый петух. Его слова подняли их боевой дух и люди вернулись в окопы с обновленной решимостью продолжить сопротивление.
Республика встретила мрачнейший из многих мрачных часов, но Ливерседж не мог вообразить, что война проиграна и фашисты на дороге к победе. Мир все еще мог прийти в чувство и демократии могут послать отчаянно необходимую помощь, которая все еще может повернуть назад фашистский прилив.
238
Тринадцатая ~ Предательства
Отступление выкосило ряды бойцов интернациональных бригад. Бывший бухгалтер из Калгари лт. Лайонел Эдвардс был встревожен, узнав, что половина бойцов батальона Маккензи-Папино были мертвы, пропали без вести или тяжело ранены. В батальоне Линкольна были потеряны более четырехсот человек. 12 апреля новый командир линкольновцев Мильтон Волф имел в строю только сорок интернационалистов и тридцать пять испанцев.
Без подкреплений батальонов практически не было. Но людей из-за пределов Испании прибывало очень мало. Поток канадских добровольцев превратился в небольшой ручеек. Энергичное исполнения Акта об иностранной военной службе и запрет поездок в Испанию сделал практически невозможным для добровольцев получение паспортов и проездных документов. То же самое было для добровольцев из других стран. Морская блокада республиканских портов делала путешествие в Испанию трудным и опасным. Франция усилила патрулирование испанской границы, закрыла многие тайные маршруты через Пиренеи. Испанское республиканское правительство активно не поощряло приток иностранных добровольцев. Теперь, когда республика была физически разделена,
239
а ее армия отчаянно уступала в численности и вооружении силам Франко, премьер-министр Хуан Негрин искал приемлемого мира через переговоры мира, который сохранил бы испанскую демократию и также как-то умиротворил Франко.
1 мая 1938 Негрин выпустил декларацию из тринадцати пунктов, перечисляющих цели республиканцев в войне. Один из пунктов призывал к выводу всех иностранных военных сил. Хотя примерно сорок две тысячи мужчин и женщин служили в интернациональных бригадах, действительное число добровольцев в любой момент времени не превышало семнадцати тысяч. Не более шести тысяч добровольцев участвовали в одном сражении.
Это сильно контрастировало с уровнем участия иностранцев на стороне националистов. Весной 1938 Лайонелу Эдвардсу, как и любому следившему за ходом войны, было ясно, что военные успехи Франко были возможны только благодаря массивной поддержке немецкими, итальянскими и португальскими регулярными армейскими, воздушными и морскими силами.
Италия предоставила минимум пятьдесят тысяч солдат. Итальянская пресса хвасталась, что их воздушные силы провели более пяти тысяч воздушных налетов, а военно-морской флот использовал около девяноста военных кораблей против республики. Со своей стороны Германия снабжала Франко военными материалами примерной стоимостью в 500 миллионов рейхсмарок или 43 миллиона британских фунтов. Внесла Германия и братский фашистский вклад людьми шестнадцать тысяч немецких солдат и летчиков служили в Испании как специалисты. Португалия имела двадцать тысяч солдат, сражавшихся на стороне Франко. Был там еще и пестрый ассортимент из примерно шестисот ирландцев, контингент правых и промонархистских французских добровольцев, рота русских белогвардейцев и еще несколько других добровольцев, воевавших за националистов.
Эдвардсу было хорошо известно, как сильно зависели успехи армии Франко от немцев и итальянцев. Из боя в бой ее поддерживали подразделения немецких танков, артиллерии и авиации и итальянской механизированной пехоты, которые подавляли республиканские силы. Без итальянцев и немцев Франко наверняка проиграл бы многие важные сражения. Во всяком случае, республиканская Испания не была бы разделена.
240
Шансы республиканцев на выигрыш войны силой оружия теперь были незначительны. Ее армии были слишком слабы из-за больших потерь и недостатка снабжения. Интернационалисты могли бы восстановить свою численность только путем массового вливания испанских призывников. Никогда больше они не смогут действовать в предназначавшейся им роли ударных войск частей, первыми атакующими сильно укрепленные позиции.
Петля, накинутая на горло республики комитетом по невмешательству, также затягивалась. В конце апреля Эдвардс был шокирован, увидев в барселонских газетах сообщение о том, что британский премьер-министр Невил Чемберлен 16 апреля подписал Англо-Итальянский средиземноморский пакт. Пакт обязывал Италию только вывести войска из Испании после окончания войны. Пакт освобождал Италию от обязательств по выполнению соглашения о невмешательстве, которое они обе, Германия и Италия подписали.
Он также превращал в насмешку формируемый Лигой Наций комитет, который должен был наблюдать за выводом всех иностранцев из испанских армий для репатриации. Негрин согласился работать с комитетом Лиги Наций; Франко дал лишь голословное обещание поддержать план.
(MTRL T10190)

К концу лета 1938 приток добровольцев в интернациональные бригады сошел на нет. Те, кто оставался стали теперь закаленными ветеранами.
241
Для канадских добровольцев, служивших в XV-й интернациональной бригаде, было сложно оценить личные последствия этого дипломатического маневрирования. Будут ли они снова сражаться? Отправятся ли они скоро домой?
Перед лицом такой неопределенности было разумно реагировать с повышенной осторожностью. Никто не хотел быть последним канадцем, погибшим на испанской земле.
Если в начале Мак-Папс рвались в бой против фашистов, то теперь многие считали, что было бы не плохо просидеть в тылу до конца войны.
Слишком многие, также не годились для боев. После месяцев службы на фронте у многих интернационалистов был так расшатаны нервы и подорвано физическое здоровье, что их можно было использовать только на тыловых работах или госпитализировать. Некоторые, как бывший продавец из Мус Джо Фуллер браш, Томас Бейли, находились в эвакуационных госпиталях, ожидая отправки во Францию. Другие, как ветеран марша на Оттаву Люсьен Теллер, годились только для нестроевых обязанностей. После Фуэнтес де Эбро, нервы Теллера были настолько истрепаны, что он был назначен на работу на бригадной почте.
Несмотря на потерю многих ветеранов из-за проблем со здоровьем и боевого истощения, командиры Мак-Папс напряженно работали для поддержания морального духа и боевой готовности. Линкольновцы и другие батальоны делали то же самое. В июне прибыла последняя группа добровольцев из Северной Америки, среди них было двадцать пять канадцев. Они рассказали, что канадская коммунистическая партия прекратила набор добровольцев. Тем не менее, Канадский комитет помощи испанской демократии продолжил доставку гуманитарной помощи в Испанию.
Негрин, который был так же военным министром, издал распоряжение о новой роли интернационалистов, как инструкторов для обучения испанских рекрутов как их замены. Бригады были доведены до полной численности за счет массового вливания в них испанских призывников. Скоро четверо из пяти солдат в интернациональных бригадах были испанцами. Многие были подростками, плохо разбиравшимися в политике, а их преданность республике варьировалась очень широко. Ветераны интернационалисты делали, что могли, чтобы мотивировать и обучить молодых людей, необходимому на войне. Эдвардс и другие офицеры старались ускорить
242
этот процесс, так как за июнем шел июль, и становилось ясным, что XV-я вскоре окажется перед лицом одной последней битвы.
* * *
В южной половине республиканской Испании группы интернационалистов отделенных от своих товарищей на севере, были собраны в CXXIX-ю интернациональную бригаду. Большинство было из батальона Димитрова, славяне по происхождению. XXXV-я артиллерийская батарея Рональда Ливерседжа также была придана CXXIX-й. Когда у последней древней пушки XXXV-й оторвало казенную часть, подразделение было перевооружено тремя новыми противотанковыми пушками Бофорс. Эти низкие, приземистые, длинноствольные орудия значительно превосходили их предыдущие орудия. Но с ними было связано то, что не понравилось никому. Как говорит само название, противотанковые пушки должны уничтожать танки. Что бы сделать это необходимо находится поближе к вражеской броне. Следовательно, продолжительность жизни противотанкистов была небольшой.
Новым командиром Ливерседжа был серб по имени Ласло Латинович. Его заместителя Монте Негрини также звали Ласло. Шесть югославов, вооруженных двумя пулеметами, прибыли для формирования зенитного отделения, доведя численность батареи до, примерно, семидесяти человек. Так как он все еще был слаб из-за своих желудочных проблем, Ливерседж был послан работать на кухню. Немало товарищей завидовало его относительной безопасности.
Противотанковая батарея присоединилась к CXXIX-й на позициях перед городом Москереалес, расположенном на конце длинной равнины между двумя горными хребтами. Здесь республиканская армия старалась остановить продолжающиеся попытки фашистов расширить брешь между южной и северной частями республиканской Испании. Ливерседж помог установить орудия в траншеях и затем вернулся на кухню, которая располагалась сразу за городом.
Из кухни Ливерседжу хорошо был виден бой. Фашистская пехота и танки разливались с нескольких дорог, шедших с гор на равнину перед траншеями. Группа из семи танков наступала из оливковой рощи по открытому полю к республиканским позициям. Противотанковые пушки открыли
243
огонь с ураганным темпом. За несколько секунд три танка горели. Остальные четыре спешили отойти в безопасное место.
После этой отбитой атаки фашисты несколько дней подвергали, уступающих в огневой мощи республиканцев, артиллерийской и авиационной бомбардировке. Это был тяжелейший и продолжительнейший обстрел, который Ливерседж когда-либо испытывал. Быть на кухне оказалось не безопаснее, чем в окопе на передовой. Над равниной стоял такой густой дым, что все время казалось, что сумерки уже близко. Ночное небо было горячего красного цвета. В траншеях людей хоронило заживо, когда обрушивались стенки траншей. Целые участки траншей были заполнены мертвыми, но ни у кого не было времени их убрать. В тылу людей, захваченных на открытой местности, разрывало на части шрапнелью. Склад боеприпасов, уничтоженный прямым попаданием, ярко пылал, и когда горящие снаряды вылетали и взрывались, шрапнель засыпала окружающую местность. Практически все линии связи были уничтожены. Ливерседж и другие
(LAC PA 194597)

Республиканцы мало что могли противопоставить бронированным дивизиям франкистской фашистской армии, решительно марширующей по направлению к морю. Их бронетанковые части состояли из древних танков и бронемашин. [Это фантазия автора. Никаких бронированных дивизий у Франко не было, а советские Т-26 сильно превосходили немецкие танки pz.I и итальянские танкетки. - прим. перев.].
244
кухонные работники не могли доставить пищу или даже воду людям в окопах. Когда показалось, что никто в республиканских окопах не мог уцелеть, фашисты наводнили равнину огромными силами танков, транспортерами войск и пехотой.
Танки перекатывались через траншеи, а пехота проходила через бреши в линии обороны, защищаемые только молчащими мертвецами. Противотанковая батарея Ливерседжа едва успела спастись со своими драгоценными пушками, переместившись на новую позицию, созданную резервными подразделениями в нескольких километрах к востоку от Москералес.
Предыдущая бомбардировка и бой повторились. Следующее вынужденное отступление, следующая линия обороны, следующий бой дан и проигран. Медленно, неотвратимо, республиканцы теряли территорию. 14 июня Кастельон пал.
В начале июля CXXIX-я заняла позицию на невысоких холмах между городками, называвшимися соответственно Мора де Рубиалос и Рубиалос де Мора. Ливерседж так и не смог запомнить, какой носил, какое имя. Здесь они отбили повторяющиеся фашистские атаки, а артиллерийские обстрелы и бомбардировки оказались неспособны выбить их из траншей. Ливерседж знал, что республиканская линия будет пробита, но теперь она каким-то чудом держалась. И держаться, было единственным, что было возможно. Он потерял счет времени, каждый день стал неотличим от другого.
* * *
У Юлиуса Пайвио дни были неразличимы в смысле страданий и трудностей. Вместе с семьюстами интернационалистами, он был заключен в старой крепости рядом со столицей Франко Бургосом. Интернационалисты содержались в двух длинных помещениях, по триста пятьдесят человек в каждом. Пол служил им постелью. Сначала не было ни одеял, ни соломенных тюфяков. В конце концов, эти два предмета комфорта были им предоставлены.
Фашистам нравилось видеть интернационалистов, живущих в грязи. Там было только два туалета и один кран с холодной водой на 350 человек. Ночью из своих укрытий выходили мыши, чтобы носиться над их головами, когда они пытались заснуть. Их одежда была полна вшами. Пайвио проводил два часа каждое утро и два часа после обеда методично
245
выбирая паразитов из своей одежды и давя их. Он всегда начинал считать убитых вшей, но неизбежно сбивался где-то после пятисот.
Здесь не было госпиталя или клиники. Для больных был выделен один конец помещения, что бы избежать распространения заразы. Когда человек был близок к смерти, его переводили в тюремную больницу, расположенную по соседству с моргом.
В один из дней Пайвио и еще несколько человек выгнали на открытый двор. Там не было никакой защиты от беспощадного летнего солнца. Защищенные от солнца крышами сторожевых вышек, фашисты смеялись над людскими страданиями. После нескольких часов, Пайвио впал в полубессознательное состояние от солнечного удара.
Он очнулся и понял, что находится в зоне для больных. Позже он проснулся в помещении для умирающих. Там он провел три недели на краю смерти. Там не было ни тюфяков, ни одеял. Пайвио и другие заключенные бывшие при смерти лежали на пыльном, грязном полу.
Пару раз в день другие заключенные приходили поднести к их губам чашку воды и дать им несколько ложек жидкой каши, которая была обычной тюремной пищей. Пайвио как-то удалось найти силы обмануть смерть, но и много спустя, когда солнце касалось его головы, у него немедленно начиналась сильная головная боль.
Каждый день фашистские сержанты выбирали несколько человек для избиений. Охранники все были ранены в боях против интернациональных бригад, и в награду им было поручено охранять пленных интернационалистов. Они вымещали свою ненависть при помощи кнутов, ремней, дубинок и даже кулаков. Один сержант-мавр испытывал особенную неприязнь к Пайвио и регулярно оказывал ему персональное внимание. Он бил дубиной по спине фино-канадца, пока Пайвио не сваливался беспомощным, избытым клубком.
Шесть заключенных-немцев, понимавших, что они либо умрут в тюрьме Франко, либо будут репатриированы на верную смерть в гитлеровские концлагеря, решили бежать. Они как-то украли полотно ножовки и перепилили прутья решетки на окне. В середине ночи они сбежали из тюрьмы и смогли успешно пересечь Пиренеи и попасть во Францию.
Побег вызвал у охранников пароксизм ярости. Один немецкий заключенный, который спал рядом с местом, где произошел побег, был обвинен в соучастии. Охранники проигнорировали
246
его заявления о невиновности и так его избили, что лицо его превратилось в бесформенное месиво.
Не избежали наказания и остальные. Пайвио, как и все другие, был вынужден спускаться по лестнице под ударами винтовочных прикладов, которыми солдаты пытались сбить их с ног. Наконец он беспомощно покатился по каменным ступеням вниз. Поджидавшие внизу подхватили его и швырнули через узкую дверь. В комнате сержанты выстроились в две линии лицом друг к другу. Каждый сержант держал в руках хлыст, в кожу которого были вшиты металлические шарики. Когда Пайвио шатаясь пошел среди них, сержанты начали хлестать его этими хлыстами. Несколько дней продолжалась эта процедура и несколько раз в день заключенные вынуждены были проходить через строй.
Офицер из немецкого гестапо регулярно приходил в тюрьму для проведения индивидуального расследования. Результаты допросов заносились в протокол. Когда пришла очередь Пайвио, он был раздет и сфотографирован. Его тело было исследовано и детально описано. Он отвечал на бесконечные вопросы о своей родословной и сексуальной жизни.
Пока немцы искали научного объяснения, почему эти люди стали коммунистами и боролись с фашизмом, испанские националисты решили, что религия излечит их от атеизма. Каждое воскресенье они вынуждены были присутствовать на католической мессе. Пайвио был протестантом и, так как уважал все религии, был вполне готов спокойно стоять во время чужой церемонии. Но охрана требовал более чем пассивного участия. Они требовали, что бы заключенные стояли на коленях во время длинной церемонии. Когда два человека отказались, они были жестоко избиты за недостаточное смирение перед богом.
Кнуты и дубины, использовавшиеся охранниками, хранились в закрытых стеллажах вдоль одной из стен тюрьмы. Когда кто-то посещал тюрьму, заключенные легко могли определить симпатизировали ли эти люди Франко, по состоянию стеллажей. Если кнуты и дубины убирались, визитеры были нейтральный или враждебны стороне Франко. Если же кнуты и дубины оставались на виду, визитеры были профашисты.
Во время визита леди Остин Чемберлен, родственницы британского премьер-министра Невила Чемберлена, кнуты и дубины оставались на виду. Ее сопровождала толпа франкистских генералов и полковников. Женщина настойчиво спрашивала каждого пленного, почему он приехал в Испанию. Каждый отвечал, что приехал воевать с фашизмом. Наконец, как кажется, разочарованная она попросила
247
капитана из охраны указать ей одного заключенного с признаками интеллекта. Он ответил ей, что не существует такой вещи как интеллигентный интернационалист.
Офицер и леди Остин думали, что это остроумный ответ. Из ее вопросов заключенные поняли, что она искала кого-то, кто признался бы, что является наемником, а не действует по политическим убеждениям.
Но политические убеждения были для заключенных спасительной благодатью, и они не уступали в этом пункте. Несмотря на террор, грязь и плохую и скудную пищу, люди сохраняли высокий моральный дух. Информации поступало мало, сочувствие было редким. Они организовали подпольную деятельность. Шахматные фигуры были вырезаны из кусков хлеба, мыла или дерева и тщательно прятались. Множество людей участвовало в длительных шахматных турнирах. Бридж так же был популярен карты были сделаны из клочков бумаги или одежды.
Маленькая библиотека была организована из небольшого числа книг, случайно оказавшихся в тюрьме. Спрос был таким, что был назначен библиотекарь для координации использования потрепанных томов.
Некоторые из заключенных были бывшими университетскими профессорами, учителями или другими специалистам в каких-то областях. Они организовали курсы по обучению. Заключенные могли изучать более дюжины языков, включая испанский, французский, немецкий, финский, английский, русский и эсперанто.
Были так же занятия по испанской истории и географии, уроки по арифметике и математике, телеграфии, стенографии, журналистике, философии, зоологии и хиромантии. Пайвио сконцентрировался на изучении языков, став знатоком в испанском, французском и русском.
Всегда в изобилии ходили слухи о возможном освобождении интернационалистов, но раз за разом они оказывались ложными. Даже, несмотря на то, что Красный крест имел имена, национальности и домашние адреса большинства заключенных. Всегда существовали большие опасения, что они могут быть казнены или останутся навсегда в испанских тюрьмах. Они мало слышали новостей о войне, но случайно некоторые новости, достигавшие их, содержали некоторую часть правды.
В июле, вскоре после того, как Пайвио оправился после солнечного удара, стало известно, что республика начала крупное, внезапное наступление вдоль реки Эбро и фашисты отступают. Сперва заключенные приняли их скептически, но слухи были настойчивыми. Постепенно пессимизм перешел в надежду. Может быть, республике удастся принудить Франко к переговорам о почетном мире.
248
Четырнадцатая ~ Последняя игра
Только что ставший капитаном и командиром первой роты батальона Маккензи-Папино, Лайонел Эдвардс знал, что это была последняя отчаянная игра, в которой XV-я интернациональная бригада опять пойдет в бой. Ставкой было выживание испанской республики. Призом было время время для республики убедить мировые демократии, что поддержка демократической Испании защищает их собственную свободу.
В начале лета мирные предложения премьер-министра Хуана Негрина были встречены со стороны Франко ледяным требованием безоговорочной капитуляции. Даже генералы Франко выразили тревогу непримиримостью диктатора. Некоторые признавали, что националисты побеждают только из-за немецкой и итальянской поддержки. Эта поддержка приходит ценой потери национальной независимости.
Некоторые генералы Франко сетовали, что война продолжается слишком долго, число смертей и разрушений испанской культурной и экономической структуры так велико, что любая победа будет пирровой, нанесенные раны никогда не заживут.
За пределами границ фашистской Испании росла ненависть к режиму террора в захваченных провинциях против гражданского населения. Разрушение Герники, изображенное Пабло Пикассо на огромной аллегорической
249
картине, представленной на Всемирной выставке в Париже в 1937, символизировало жестокость Франко. Стало также известно, что националисты арестовали и казнили двести тысяч мирных жителей. Многих других гноили в жестоких тюрьмах. Тысячи беженцев бежали из контролируемой националистами территории во Францию, где они были заключены в концентрационные лагеря. Расспросы беженцем ясно показывали одну вещь они боялись быть убитыми, если вернуться в контролируемую Франко Испанию.
Негрин в речи, широко распространенной в испанской республиканской прессе, где Эдвард ее прочел, предостерегал Лигу Наций, что победоносный Франко утопит Испанию в крови. Судя по теперешнему количеству казней, сказал Негрин, по меньшей мере, четыреста тысяч испанцев ожидает смерть, может быть и миллион. Желает ли Лига иметь эту кровь на своих руках?
Судьба Испании, продолжил Негрин, будет лишь предвестником, того, что ожидает западные демократии, если они не поддержат сторону республики. Гитлер усиливает милитаризацию тевтонской Германии. Соседние страны, даже Франция, дрожат от страха. В апреле третий рейх силой аннексировал Австрию, и Лига не сделала ничего. Германские армии теперь концентрируются на границах Чехословакии, угрожая военным вторжением, пока Лига сохраняет молчание. Муссолини заявил о «исторических правах» на аннексию Албании и ужесточает режим в Эфиопии, но Лигу это не беспокоит.
Только согласованным противодействием фашизму можно предотвратить войну, сказал Негрин. Это противодействие должно быть организовано в Испании, где народ защищает демократия два долгих года. Отмените эмбраго, просил он. Позвольте оружию и жизненно необходимым товарам попадать в республиканскую Испанию. Если демократии сделают эту простую вещь, республиканская Испания получит шанс.
Негрин верил, что каждый день сопротивления республики улучшал шансы демократических стран прийти в чувство и отменить эмбарго. Если бы республика решительно продемонстрировала свое военное мастерство, в демократических странах может быть поколеблена вялая политика умиротворения Чемберлена.
Такая надежда не была совершенно иллюзорна. Уже Уинстон Черчилль и другие британские политики громко и горько осуждали Англо-итальянский средиземноморский пакт Чемберлена и
250
(LAC PA194921)

Долорес Ибаррури (в центре) особенно восхищалась интернациональными бригадами и часто посещала их на фронте. Ко времени наступления на Эбро, многие служившие в XV-й интернациональной бригаде были испанскими мобилизованными подростками, такими, как видны на заднем плане.
выражали поддержку республиканской Испании. Президент США Франклин Рузвельт сожалел о решении об американском нейтралитете. Канада, конечно, оставалась матерью, но канадские добровольцы уже давно не надеялись на премьер-министра Кинга. Он будет танцевать под дудку Чемберлена.
Негрин решил, что последний шанс лежит в крупном летнем наступлении. При проигрыше сдерживать Франко будет почти нечем. Большая часть республиканских резервов оружия, боеприпасов, медикаментов, полевых рационов и солдат будет израсходовано. Но, как сказала Долорес Ибаррури - Пассионария, еще в начале войны: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!». Республиканская Испания хранила эти слова в своем сердце и приготовилась к последнему отчаянному сражению.
Лайонел Эдвардс никогда не сомневался в справедливости призывного клича Пассионарии. Он не одобрял пораженческие разговоры. Пока солнце становилось все жарче, он настойчиво тренировал своих солдат, готовил их к наступлению. Они атаковали через бесчисленные барранкас, штурмовали голые вершины холмов, практиковались в спуске лодок и посадке в них в речных потоках, где не было ничего кроме арагонской пыли.
Природа тренировок сказала Эдвардсу все, что было необходимо знать о предстоящей цели. Они будут воевать
251
в обожженной солнцем провинции Арагон. Они будут сражаться на фашистской стороне реки Эбро. Поэтому не стало сюрпризом, когда XV-я интернациональная была переведена на позиции позади гряды, выходящей на реку Эбро и фашистские траншеи за ней. Эту территорию XV-я знало хорошо. На другой стороне лежали Гандеса и Батеа, Фуэнте де Эбро было к северо-западу, Теруэль с окружающими его горами находился южнее. Все они были в руках врага. XV-я будет атаковать на той же территории, по которой она бежала во время ужасного весеннего отступления.
XV-я была не одна. Восемьдесят тысяч человек стояли в готовности. 24 июля последние части вновь сформированной армии Эбро расположились вдоль сорока километров берега реки Эбро. Меньше чем три тысячи были интернационалистами. Три интернациональные бригады XI-я, XIII-я и XV-я составляли 35-ю дивизию. Ее полная численность составляла двенадцать тысяч, в основном испанских новобранцев. На вооружении было шесть тысяч винтовок, 162 ручных и 69 становых пулемета, 38 минометов и четыре противотанковые пушки. Так как у республики было слишком мало винтовок, чтобы вооружить всех, каждый второй шел в бой безоружным.
Несмотря на ужасные потери, понесенные во время Отступления, люди вновь были готовы идти в бой. Было сильное чувство цели. Каждый, с кем говорил Эдвардс, с энтузиазмом верил, что наступление может быть успешным.
Сильно помогло бы, если бы они смогли урвать несколько часов очень необходимого сна. Летняя жара двинула легионы вшей в дорогу. Люди ворочались, чесались и ковырялись в своей грязной форме. Вши продолжали маршировать неостановимые и ненасытные. Мак-Папс прозвали их тримоторы по названию трехмоторных итальянских бомбардировщиков, которые часто мучили во время бодрствования.
В любом случае драгоценного времени для сна осталось мало. В 1:00 25 июля 1938 республиканцы нанесли удар по фашистским линиям. Лодочники стремительно переправили наступающие части через быстрое течение Эбро в сотне маленьких лодок. Десять готовых, ужасно хрупких мостов были протянуты через реку специально подготовленными саперными командами. К рассвету начали строить более прочные мосты. В законченном виде они смогу выдерживать вес танков и грузовиков со снабжением.
XV-я интернациональная наступала во второй волне. Перед ними каталонские дивизии разгромили фашистские части марокканцев. Внезапность
252
была полной. Никто из пятой колонны не предупредил фашистов. Они были захвачены спящими в своих постелях. Тысячи сдались в плен.
* * *
Константин Олейник ликовал. Украино-канадец из Южного Поркупина около Тимминса в Онтарио, был пулеметчиком в роте Тараса Шевченко из батальона Палафокс. Батальон был частью XIII-й бригады (Домбровского), состоявшей первоначально из интернационалистов славянского происхождения. В 4:00, когда первые проблески рассвета появились на горизонте с востока, Домбровцы пересекли Эбро и начали наступать настолько быстро, насколько их несли ноги.
За двенадцать часов они прошли двадцать пять километров, совершенно ошеломив фашистский гарнизон в Кобрера. По дороге они захватили фашистскую батарею и окружили сотни пехотинцев. На этот раз дела шли, как хотела республиканская армия. Со времени прибытия в Испанию поздним летом 1937, Олейник участвовал в тяжелых боях под Теруэлем и во время Отступления.
Олейник был горд служить в роте Шевченко батальона Домбровского. Названной в честь украинского национального поэта, который предсказал приход украинской революции против царской России. В роте была крепкая украинская солидарность. Олейник чувствовал себя здесь более комфортабельно, чем он был бы в канадском батальоне Маккензи-Папино, потому что он стыдился своего плохого английского и думал, что это может оказаться препятствием для признания его своим канадцами.
Хотя Олейник эмигрировал в Канаду из Румынии 7 апреля 1929, он нашел свой дом внутри украино-канадского сообщества. Он был убежденный украинский националист, который говорил о себе: «Родился в Австрии, румынский гражданин, украинец по национальности». Он родился 1 апреля 1904 в деревне Караптсив в провинции Буковина, тогда части Австо-Венгерской империи, ему было шестнадцать, когда согласно Версальскому договору, Буковина была передана в состав Румынии, после Великой войны. Олейник был призван в румынскую армию и служил несколько лет пулеметчиком. Он страдал от дискриминации, как украинец.
253
Провинция Буковина сильно подавлялась румынами. С 1918 по 1928 она находилась на военном положении. Обучение украинскому языку в школах было строго запрещено. В православных церквях службы проводились исключительно на румынском языке. Как первому сыну в семье ему единственному из восьми детей было разрешено учиться. Любой противодействующий антиукраинским законам получал ярлык коммуниста и попадал либо в тюрьму, либо в ссылку.
Наконец, в поисках лучшей жизни Олейник эмигрировал в Канаду. Он был уже женат и имел двоих детей, но его семья осталась в Румынии. Олейник планировал найти работу, чтобы обеспечить их приезд к нему. Но депрессия развеяла эти мечты. Работы было мало, скопить деньги было невозможно. Олейник никогда не был политиком, но усиливающаяся депрессия толкала его к левым украинским политикам. Вскоре он стал членом Коммунистической партии Канады и также стал членом-основателем Ассоциаци защиты Буковины и Бессрабии, двух провинций находящихся под управлением Румынии.
Олейник считал, что лозунг домбровцев «За вашу и нашу свободу» точно описывает причину, по которым он был в Испании. Здесь он сражался не только за испанскую демократию, но также за свободу Украины и свободу рабочих от притеснений везде, включая принявшую его Канаду. Эта борьба была единой и неделимой. Победа в Испании только ускорит триумф всех обездоленных народов. И сейчас, когда солдаты Франко отступают, вражеская артиллерия попадает в руки домбровцев, а фашистская пехота сдается, казалось, что потрясающая победа в руках.
* * *
Не имело значения, сколько фашистской артиллерии было захвачено, казалось никакого недостатка в орудиях, фиксирующих через свои прицелы узкий береговой плацдарм, не было. Когда XV-я интернациональная начала переправу в лодках до краев набитых людьми и снаряжением, шквал огня обрушился на реку. Огромные гейзеры воды поднимались от взрывов снарядов. Немецкие и итальянские бомбардировщики долбили плацдармы бомбами. Столбы дыма и пламени от груд уничтоженного снаряжения поднимались на обоих берегах. Грохот взрывов был оглушающим, но солдаты по-прежнему вызывающе
254
ухмылялись и смеялись, когда карабкались в лодки. Несмотря на сильный обстрел потерь при форсировании реки практически не было.
Рота Эдвардса была первой из частей Мак-Папс достигшей другого берега. Его приказ был прост: «Идем к Гандесе как можно быстрее». Первой задачей Эдвардса было обезопасить гряду холмов, возвышавшуюся над рекой, что бы остальные части батальона могли пересекать реку без страха встретить вражеский ружейно-пулеметный огонь. Его рота выбралась из лодок, закинула за спины свои тяжелые мешки и двинулась через узкие барранкас к кряжу. Каждый мешок был набит боеприпасами, пищей и водой, настолько, насколько человек мог его нести. До тех пор пока будут наведены надежные переправы, позволяющие грузовикам доставлять необходимое, атакующие части будут жить и воевать с тем, что есть в их мешках.
Эдвардс уже подходил к гребню, как сильный взрыв рядом с ним справа, подбросил его в воздух. Чувствуя тошноту от сернистых газов, сильный удар и острую боль, Эдвардс перекатился на спину и увидел, что его посыльный и один сержант убиты, а несколько других солдат тяжело ранены. Стараясь освободиться от своего мешка, Эдвардс заметил, что он изрешечен шрапнелью. Тяжелая ноша спасла ему жизнь. Однако, Эдвардс был тяжело ранен, его правое плечо было распорото, а левая рука почти
(LAC PA1946011)

Бойцы Маккензи-Папино пересекли Эбро в первый день последнего отчаянного наступления, начатого республиканцами. Была надежда, что оно вынудит фашистов к переговорам о прекращении огня и мирном соглашении.
255
оторвана. Кровь, вылившаяся из его ран, уже настолько ослабила его, что он не мог ни перевязать себя, ни наложить жгут, чтобы остановить кровь.
Несколько солдат перенесли Эдвардса и других раненых к реке, где погрузили их на лодку. Пока они переплывали на другую сторону, Эдвардса одолевали противоположные эмоции. Он был рад, что его солдатская жизнь, очевидно, закончилась, и он остался жив. Но он также чувствовал, что оставил своих людей в самый критический момент.
* * *
Джеймс «Ред» Уолш командовал одной из лодок сновавших взад и вперед через Эбро. Это была мучительная работа. Фашистские бомбардировщики без устали пытались убить лодочников и разрушить немногочисленные мосты. Но ущерб лодкам и мостам в действительности был небольшим. Уолш бы поражен, насколько неэффективным оказался вражеский огонь.
Течение реки оказалось худшим врагом. Множество тяжелых гребков было необходимо, чтобы держать лодку на курсе, и он должен был сделать так, что бы лодка прибывала в нужное место для высадки. Они загружались и выгружались, работая с сумасшедшей быстротой, неистово стараясь доставить все необходимое для поддержания наступления. Скоро люди шатались от истощения, но на отдых не было шансов.
Высадившись на восточной стороне, Уолш услышал, что готов кофе в ближайшей полевой кухне. Он послал за ним человека, а сам хотел начать грузить лодку. Только он повернулся к ней, как услышал рев бомбардировщика, пикирующего на его лодку. Следующее, что он осознал, было, что он лежит на земле с распоротым осколком животом.
Санитарная машина доставила Уолша в госпиталь в двадцати километрах в тылу. Он оставался в сознании во время мучительного из-за тряски путешествия. В госпитале он очень хотел потерять сознание. Там не было рентгена. Спешащий доктор, пытался нащупать осколок, копаясь в ране своими пальцами. Уолш, испытывая боль, наблюдал, как доктор вытащил его внутренности наружу и извлек оттуда несколько осколков. Когда он сделал все, что мог, он сложил кишки в неопрятный узел и засунул его обратно в живот. Далее была вскрыта нижняя часть его живота, что бы доктор смог продолжить извлечение осколков. Наконец, когда он сшил разрез, доктор сказал Уолшу,
256
что он смог достать только часть осколков остальные были вне пределов досягаемости. Уолш был доставлен в палату, полную раненых. С каждым прошедшим днем все больше окровавленных, потрепанных и потрясенных солдат заполняло госпиталь. Когда Уолш был переведен в госпиталь около Барселоны, он был просто одним из сотен раненых в наступлении на Эбро.
* * *
В течении трех дней Джимми Хиггинс участвовал в атаках в подразделении Мак-Папс, двигавшемся за Корберой, взятой ранее бригадой Домбровского. Их целью была Гандеса. Небольшая батарея республиканской артиллерии обстреливала пригороды города. В небольшом отдалении был слышан сильный бой за Гандесу.
Канадцы должны были сменить каталонские части, которые пробили дорогу к пригороду Гандесы. Эти части уже вышли из строя, они валялись вокруг Кобреры истощенными и окровавленными ошметками.
Для XV-й интербригады это тоже было плохое время. Они шли к Кобрере другим путем, не тем, что открыли каталонцы своей атакой. Тяжелые потери были ценой за открытие нового пути от Эбро
Как только Хиггинс достиг Корбера, появилась эскадрилья фашистских самолетов. Никакие противоздушные сирены не предупредили о налете. Дождь бомб сразу начал взрываться на улицах. Дома рушились, другие ярко вспыхивали. Люди кричали на бегу. Осколки разрывали их на куски, а ударная волна бросала их тела, как листья на ветру.
Новые волны бомбардировщиков рокотали над головами и обрушивали дождь бомб на город. Канадцы находились в пригороде, наблюдая эту бойню, и ожидая, когда бомбежка закончится. Во время затишья Хиггинс получил приказ пойти в город и посмотреть, не нужна ли кому-нибудь из гражданских помощь. Хиггинс и его испанский друг Хозе, нашли станцию скорой помощи уже работающей в частично разрушенной кирпичной городской винодельне. Каталонские врачи и санитары ухаживали за ранеными. На улицах люди искали родственников и близких среди мертвых, лежащих на разбитой брусчатке и внутри разрушенных домов.
257
Хиггинс и Хозе решили осмотреть соседние оливковые рощи, куда укрылось большинство гражданского населения. Когда они дошли до главного городского водного резервуара, над ними пролетел вражеский самолет, бросающий бомбы. Одна попала прямо в резервуар, пробив окружающую его стену. Через пробоину хлынула стена воды со скоростью потока, бегущего после сильного дождя по барранка. К счастью дорога послужила в качестве канала, отведя воду в ближайший овраг.
Хозе указал на что-то барахтающееся в потоке. Хиггинс понял, что это ребенок. Прыгнув в поток, он постарался добраться до тела и схватил его одной рукой. Хиггинс тащил тело мальчика лет двенадцати. Паренек задыхался, нахватавшись воды.
Положив паренька себе на плечо, Хиггинс выбрался из воды. Он сел на склоне холма над дорогой и прижал ребенка к своей груди. Снова появились бомбардировщики и бомбили Корберу, поэтому Хиггинс и Хозе решили, что лучше будет оставаться на месте и дождаться конца бомбежки.
Когда самолеты улетели, Хиггинс положил ребенка на землю. Он выглядел очень избитым. Его колено сильно кровоточило, а левая нога была сломана. Пальцы на левой руке были также странно искривлены. Кровь бежала из носа, рта и глубоких ран на щеке. Казалось кровь у него идет везде. Хиггинс улыбнулся, желая ободрить его. Затем взвалил его на спину и понес.
Двое солдат похлюпали по грязной дороге, по которой пронесся поток, по направлению к городу. Хиггинс все время оглядывался на мальчика. «Yo Canadiense», повторял он «Я канадец». Это было все что он мог сказать по-испански. Кровь парнишки просочилась через рубашки и липла к его коже. «Меня зовут Джим», прибавил он по-испански.
Когда они проходили разрушенный водяной резервуар, Хиггинс увидел тело молодой женщины, лежащее на куске бетона. Она была мертва, ее спина сломана, а голова почти оторвана.
«Росита, Росита», закричал мальчишка. Хиггинс продолжал идти. «Я канадец», твердил он, «Я канадец». Слова звучали как заклинание. Они, казалось, успокоили парнишку. Он перестал бороться,
258
стараясь вырваться к мертвой девушке. Хиггинс размышлял, кем она могла быть. Сестрой? Слишком молода, чтобы быть парнишке матерью. Кузиной? Кто знает.
Наконец, после нескольких воздушных налетов, они добрались до винодельни и передали мальчишку в пункт первой помощи. Доктор сделал ему укол. Хиггинс ушел, думая, что паренек, видимо, умрет от шока. (Мальчик, имя которому было Мануэль Альварес, выжил. В 1956 он эмигрировал в Канаду, где продолжил поиски, которые он уже давно вел, канадца, который спас ему жизнь. В 1978 он нашел Хиггинса в Питерборо, Онтарио).
* * *
Уильям Бичинг и уцелевшие бойцы XV-й интернациональной бригады не могли идти дальше. Они наступали сквозь водоворот огня почти сорок километров от реки Эбро до Гаднесы. Они разрушили и овладели бесчисленными сильно укрепленными вражескими позициями. Все это было сделано, фактически, без авиационной, артиллерийской и танковой поддержки. Они покупали территорию ценой жизней сотен пехотинцев.
К вечеру 29 июля более чем три сотни линкольновцев были потеряны. Из них около пятидесяти были мертвы, 250 ранены. Было потеряно много офицеров. Взводами командовали soldatos, ротами сержанты, батальонами лейтенанты.
Холмы и барранкас, лежащие между рекой и Гандесой были завалены трупами. В утреннюю жару тошнотворный запах гниющей плоти висел над полем боя. Падальщики, птицы и животные пожирали мертвых. Живые не имели времени на похороны.
Раз за разом батальоны XV-й выползали из-за своих укрытий и шли в атаку в пасть фашистских пулеметов и огня противотанковых пушек. Вдоль линии фронта противник расположил новейшую немецкую военную инновацию 88-мм многоцелевые артиллерийские орудия. Огонь из этого скорострельного, с высокой начальной скоростью орудия, был опустошающим.
Когда горсть республиканских танков прибыла 29 июля для поддержки, у Бичинга появилась надежда, что они помогут прорыву. Но 88-е выждали, когда танки выйдут на открытую местность. Дождь снарядов из немецких пушек пробивал дыры в тонкой броне так же легко
259
как кулак лист бумаги. Их экипажи исчезали внутри горящих корпусов танков. Эта атака провалилась. Так же было и с последующими.
Действуя на фланге XV-й, Мак-Папс смогли захватить несколько домов внутри города. Это был максимум того, что смогли добиться интернационалисты в борьбе за Гандесу.
Здесь практически не было защитных укрытий, кроме нескольких барранкас. По сторонам от барранкас простирались равнины, плоские и лишенные растительности. Только несколько сантиметров грунта покрывало скальное основание. Копать траншеи было невозможно.
Между тщетными, кровопролитными атаками, Бичинг и остальные из XV-й ютились в барранкас. Они пошли в наступления уверенные в том, что республика может победить. Но в пригороде Гандесы их оптимизм сильно поубавился. В ночь на 6 августа XV-я была заменена 27-й республиканской дивизией. На пути в тыл они проходили через городок Корбера. Едва ли уцелел хоть один дом. Интернационалисты шли через руины молча. По краям освещенных лунным светом улиц и в разрушенных домах, они замечали тела стариков, женщин и детей.
Восемь дней Бичинг и другие интернационалисты отдыхали. Затем они снова отправились в бой. С 15 по 26 августа они удерживали линию у Сьерра Пандолс, известную как Горы Луны. Мак-Папс были на линии фронта, линкольновцы и британский батальон в ближнем резерве. Голые вершины холмов были опасны, как и все, что они занимали. Солдаты строили стены из мешков с песком, но они давали очень небольшую защиту от артиллерийских снарядов и авиабомб.
Бичинг все время чувствовал усталость. Один бесконечный день следовал за другим, фашисты обстреливали холмы артиллерией и бросали пехоту в атаку на позиции XV-й. Интернационалисты отбивали атаки ружейным и пулеметным огнем. После одиннадцати дней они были выведены в ближний резерв, но уже 4 сентября были спешно направлены на новую линию фронта.
* * *
Здесь слишком много вещей, которые могут тебя убить, часто думал Константин Олейник. Вот какой случай произошел со шведским добровольцем.
260
Пулеметчик провел семь лет в тюрьме как политзаключенный. Он был очень политически мотивирован. Но он также носил очки и отказывался их снимать, несмотря на то, что солнечный свет, отражавшийся от линз, несомненно, открывал его позицию каждому фашистскому артиллерийскому наблюдателю на расстоянии в несколько километров. Неудивительно, что прямое попадание скоро уничтожило пулемет и убило пулеметчика.
Такое случалось. Небольшая ошибка и ты убит или счастливая случайность, и ты остаешься в живых. Домбровцы удерживали линию траншей перед группой высоких холмов. Через холмы были проложены туннели для связи разных секций открытых траншей. Это была хорошая позиция, и они удерживали ее недели против бесчисленных фашистских атак.
Во время одной из таких атак, однако, фашистам удалось захватить переднюю траншею. Позиция пулемета Олейника была выкопана на одном из тоннелей. Когда фашисты заполнили траншеи вокруг него и начали убивать или захватывать в плен его товарищей, Олейник понял, что дальнейшее сопротивление только будет стоить ему жизни. Он отскочил от открытого места и отступил к темному тоннелю. Это был просто счастливый случай, что его пулемет был неплохо укрыт, в то время как его товарищи были в открытых траншеях.
Со своего места Олейник наблюдал, как фашисты вытащили нескольких пленных из траншеи и расстреляли. Испуганный увиденным, Олейник оставил свой пулемет и начал карабкаться глубже в систему тоннелей. Вскоре он наткнулся на другого бежавшего домбровца. Они решили бежать вместе.
Они выскочили из тоннеля, съехали по крутому склону и побежали как черти ко второй линии траншей, которая все еще была в руках республиканцев. Вражеский огонь преследовал их по пятам, когда они петляли через рощу и кусты. Примерно в четырех метрах от траншеи другой солдат был ранен в плечо. Несколько человек выскочили из окопа и помогли Олейнику дотащить раненого в безопасное место.
Командир Олейника капитан-венгр был счастлив видеть его, но был огорчен тем, что теперь надо было переделывать дневное донесение. Он уже занес Олейника в число убитых в бою. В качестве награды за выживание, он дал Олейнику бутылку вина и другой пулемет и отправил его снова в бой.
* * *
261
Теперь интернациональные воинские части практически не существовали. Численность бойцов в XV-й не превышала численности обычного батальона. Многие командиры были потеряны. Мак-Папс командовал фино-канадец капитан Гуннар Ебб. Майор Эдвард Сесиль Смит был эвакуирован после того, как из своего пистолета прострелил себе ногу. Ходили неприятные слухи, что он это сделал нарочно. У Бичинга было мало времени для рассуждения о необоснованной клевете. Смит был ранен под Брунете и участвовал почти во всех главных боях Мак-Папс. Он не раз проявлял храбрость ранее. Это был, вероятно, несчастный случай. Такие вещи случались, когда человек был голоден и истощен. (Слухи были официально санкционированы. В своем рапорте командованию интернациональных бригад, оба американские комиссара Франк Роджерс и Джон Гейтс обвиняли Смита в самостреле. Они признавали, что не имеют доказательств для обвинения. Роджерс и Гейтс так же резко критиковали Смита за капризную натуру, индивидуализм и частую критику догм коммунистической партии во время споров.)
21 сентября Бичинг и другие интербригадовцы получили долгожданную новость. Они узнали, что Негрин формально объявил о немедленном отзыве всех иностранных добровольцев с линии фронта.
На следующий день, рано утром немецкие бомбардировщики очень точно бомбили барранкас и холмы, удерживаемые XV-й интернациональной бригадой. Дюжины людей были убиты и ранены. Некоторые линкольновцы были похоронены заживо, когда стенки траншей обрушились на них.
Еще два ужасных дня XV-я выдерживала серию бешеных фашистских атак. 29 сентября после длинного дня взаимного истребления, фронт затих на ночь, и XV-я интернациональная бригада была отведена с линии фронта в последний раз. Только горсть людей могла идти без помощи. В Мак-Папс осталось тридцать пять человек. Линкольновцов было немного больше.
Бичинг был одним из тех, кто выходил. Когда он пересек реку Эбро по поврежденному мосту, он узнал человека позади одной из зенитных пушек. Это был Брюс Макивен из Ванкувера, чей отец Том Макивен был одним из главных в отправке добровольцев. Под продолжительными бомбежками и артиллерийскими обстрелами Макивен и другие зенитчики отражали
262
фашистские бомбардировщики почти шестьдесят дней. Когда Бичинг сказал ему, что интернационалисты должны быть выведены, человек, казалось, не понял и не проявил интереса. Бичинг оставил его, скорчившегося за его орудием, настороженно вглядывающимся в небо, которое, к счастью, было свободно от вражеских самолетов. Бичинг размышлял, осознает ли себя Макивен живым или мертвым. Человек был бледен, как привидение, худ до прозрачности. Его кожа выглядела, как пергамент, натянутый на скелет. Для Бичинга Макивен казался символическим представителем осажденной республики.
Пятнадцатая ~ Флаги больше не вьются

Постоянные бомбардировки изнашивали и так уже потрепанные нервы Рональда Ливерседжа. В течение нескольких недель республиканское правительство собирало интернационалистов, оставшихся в южной части Испании в Валенсии, приготовляя запланированную их отправку в Барселону и затем дальше, через французскую границу. Хотя Валенсия все еще была далеко от линии фронта, город был опасным местом. Каждый день эскадрильи бомбардировщиков Муссолини гудели над городом и засыпали его бомбами. С баз, которые они имели на занятых фашистами Балеарских островах, время полета было только пятнадцать минут, поэтому они могли совершать несколько вылетов в день.
Стараясь застать мирных жителей города за пределами безопасных убежищ, пилоты бомбардировщиков, забравшись на максимальную высоту, планировали на город с выключенными моторами. Первые сирены включались только тогда, когда первые бомбы с подошедших бесшумно самолетов уже начинали взрываться.
Каждая бомбардировка сопровождалась воем сирен пожарных машин и машин скорой помощи. Ливерседж и другие интернационалисты бросались на помощь спасательным командам, лихорадочно пытающимся откопать людей в руинах разрушенных домов.
Отправка добровольцев на север тянулась месяцами, то ускоряясь, то необъяснимо
265
(LAC PA194402)

На все города республиканской Испании совершались ежедневные налеты фашистских бомбардировщиков. После каждого налета спасательные команды пытались в разрушенных домах найти уцелевших.
останавливаясь. Так как делать было нечего, кроме как шататься по разбитым улицам Валенсии, волонтеры становились все более деморализованными. Хотя желающих вернуться в бой было немного, Ливерседжу и его товарищам также надоело беспомощно наблюдать, как республиканская Испания медленно истекает кровью перед их глазами.
Хороших новостей не было. Фронты разваливались, фашисты везде наступали. Как и Валенсия, Барселона подвергалась воздушным атакам. Фашисты на северном фронте медленно продвигались в Каталонии приближаясь к столице провинции. Только Мадрид на линии боев с самого начала держался твердо.
Было очевидно, что никто не придет на помощь республиканской Испании. Лига Наций ограничилась импотентским заламыванием рук. В то время как Германия и Италия открыто нарушали условия соглашения о невмешательстве, комитет отвечал только мягкими упреками. Америка, опасаясь быть втянутой в другую европейскую войну, все глубже тонула в изоляционизме. Республиканская Испания была оставлена умирать в одиночестве.
30 сентября 1938 британский премьер-министр Невил Чемберлен, все еще убежденный, что волчий аппетит Гитлера к соседним территориям, может быть умиротворен, вместе с французским премьером
266
Эдуардом Даладье подписал Мюнхенский пакт, согласно которому чехословацкая Судетская область передавалась Германии. Другими подписантами были Гитлер и Муссолини.
Когда текст Мюнхенского пакта достиг Валенсии, французские добровольцы открыто плакали от гнева и унижения. Канадцы присоединились к своим французским соотечественникам в мрачных поминках, с вермутом и анисовой водкой, по погибшей мученической смертью Чехословакии.
В то время как осенние дни становились все короче, а новости все хуже, Ливерседж проводил все большую часть времени, напившись. Продуктов не хватало, но в барах всегда были напитки. Ливерседж и товарищ-канадец Джо Митчел искали все дальше и дальше бары, предлагавшие блюдо улиток, как закуску к выпивке. Хотя это был испанский обычай предлагать закуску с каждой порцией напитка, традиция эта почти исчезла из-за нехватки продуктов. Но каждый день в нескольких барах удавалось выпросить немного улиток. Поиски этих благословенных баров также помогали занять несколько бессмысленных часов.
* * *
Равно бессмысленные дни проводили и канадцы в северной Испании, освобожденные после трех парадов. В Марса батальон Маккензи-Папино собрался в последний раз как воинское подразделение отметить преобразование батальона в целиком испанскую часть. В Рипол 15 октября состоялся последний формальный парад перед своими командирами. За ним последовал последний прощальный парад в Барселоне для всех интернационалистов.
После этого парада канадцы уверенно предполагали оказаться дома к рождеству. Но святки застали их по-прежнему на базе в Рипол, мрачной деревне у подножия Пиренеев. Британцы и американцы уже уехали, но канадцы ожидали разрешения вернуться домой.
Друзья батальона Мак-Папс регулярно сообщали о бесконечной волоките канадского правительства. Королевская канадская конная полиция утверждала, что Мак-Папс были наемниками и коммунистами и попытаются совершить вооруженную революцию по возвращении, и поэтому энергично противилась их репатриации. Премьер-министр Кинг сомневался, может ли правительство тратить средства
267
(LAC PA193629)

В Марса батальон Маккензи-Папино последний раз собрался как воинская часть и участвовал в последнем параде.
для возвращения этих людей в Канаду. Департамент иммиграции требовал, что бы разрешалось вернуться только тем, кто имеет полное право претендовать на канадское гражданство.
Чтобы подтолкнуть процесс, Друзья достигли соглашения с Канадской тихоокеанской железнодорожной компанией, которое гарантировало оплату перевозки всех добровольцев на океанских лайнерах компании. Друзья имели средства покрывающие перевозку 120 добровольцев. Что бы собрать больше средств Тим Бак приказал заложить все имущество Канадской коммунистической партии.
Канадский комитет помощи испанской демократии начал интенсивную компанию по сбору денег. Но, как и всегда синие воротнички рабочие, безработные, студенты и бесчисленные ряды канадских бедняков были главной поддержкой комитета. Сбор денег среди людей, которые сами имели мало, требовал времени времени у добровольцев не было. Испанская республика была накануне падения, и канадцев надо было доставить быстро, или они могли не выбраться оттуда совсем.
CPR (канадская тихоокеанская железнодорожная компания) выразила удовлетворение гарантией Друзей, но делом канадского правительства было организовать движение добровольцев из Испании в Гавр или другие французские порты. Без заявления канадского правительства
268
о том, что оно примет добровольцев, посаженных на суда CPR, французское правительство отказывалось разрешить им пересечение границы.
Со своей стороны Уильям Бичинг считал, что главная вина за медлительность в возвращении добровольцев лежит на полковнике Эндрю О’Келли помощнике комиссара в лондонском офисе канадской иммиграционной службы. Со времени своего прибытия в Рипол в ноябре О’Келли провел недели, систематически допрашивая каждого канадского добровольца.
Документы интернациональных бригад остались в южной части Испании, в Альбасете. Немногие из добровольцев имели паспорта или другие канадские идентификационные бумаги. О’Келли ясно показывал, что считает отсутствие бумаг частью какого-то темного зловещего заговора, а не военным несчастьем. Без сомнения он подозревал, что Советский Союз старался внедрить агентов-провокаторов, выдавая их за солдат Мак-Папс.
Что бы привести неосторожного иностранного шпиона к саморазоблачению, О’Келли разработал опросный лист. Любимым был вопрос об имени самого известного канадца. К огорчению О’Келли большинство добровольцев назвали Тима Бака.
Не выявив шпионов на допросах, О’Келли разделил их на категории, классифицируя их согласно предполагаемой национальной лояльности. Он разделил их на три группы: канадцев по рождению, канадских граждан, которые или родились в Британии или были натурализованными канадцами, последних он считал иностранцами. Любой, кто утверждал, что прибыл легально в Канаду за пять лет или меньше до отъезда в Испанию, попадал в категорию иностранцев. Большинство из этих людей были украинцы, финны, поляки или выходцы из восточной Европы. О’Келли предполагал, что среди них и скрываются шпионы. Поэтому он проводил часы допросов с добровольцами из этой категории.
Но и родившиеся в Канаде добровольцы, как Бичинг, не были избавлены от допросов. Однажды после полудня, когда О’Келли допрашивал Бичинга, допрос был прерван эскадрильей налетевших фашистских бомбардировщиков. О’Келли взволнованно подбежал к окну, говоря, что хочет посмотреть на налет. В этот же день на пути в свою квартиру, он был обстрелян в своей машине вражеским самолетом. С тех пор О’Келли
269
ездил только под покровом темноты. Бичинг добавил трусость к растущему списку обвинений О’Келли.
* * *
В южной Испании Ливерседж также терпел бесконечные расспросы. Три тысячи добровольцев, застрявших на юге были разделены на группы и распределены по сельской местности. Ливерседж находился с группой в Виллануэва де Кастеллон примерно в тридцати километрах от Валенсии. Комиссия Лиги Наций во главе с финским генералом Бруно Фредерик Яландером прибыла пересчитать добровольцев и подтвердить их национальность.
Финский генерал был талантливым лингвистом, который с удовольствием беседовал с группами добровольцев, разделенными по языковому принципу, на всех этих языках он говорил. Каждая беседа, на которой присутствовал Ливерседж, была бесконечно длинной. Когда все в комнате начинали зевать и в дремоте кивать головами, генерал вдруг подходил к одному из добровольцев и задавал краткий вопрос по-русски. Хотя все в комнате немедленно просыпались и отвечали ему веселым смехом, ни один русский шпион ему так и не попался.
Расследование тянулось и в новом году. Республика вступила в финальную фазу смертельных мук. Все знали, что Франко скоро захватит Барселону, а клин между северной и южной зонами республиканской Испании расширялся с пугающей скоростью. Более двухсот километров побережья были теперь в руках фашистов. Добровольцы на юге сильно опасались, что их репатриация будет одобрена слишком поздно и они не смогут покинуть Испанию. Раньше или позже их должны будут отправить на север, если какая-нибудь эвакуация будет проведена. С каждым днем шансы республиканского суда попасть в Барселону с юга уменьшались. Пока никто не брал ответственности за страстно желаемый исход.
Наконец 20 января 1939 почти три тысячи интернационалистов выстроились в очередь в доке валенсийского порта и с опаской смотрели на два небольших грязных прибрежных парохода под французским флагом. Порт представлял собой сцену ужасных разрушений. Ливерседж не видел ничего кроме щебня и разрушенных зданий. Доки были клубком скрученных балок и
270
и обугленных досок. Ржавые корпуса и голые мачты затопленных судов торчали из воды рядом с разрушенными доками.
Ливерседж подумал о тяжелых испытаниях после торпедирования Ciudad de Barcelona, и ему ужасно не захотелось снова путешествовать в опасных водах. Но это был единственный путь к безопасности.
* * *
Росс Рассел прихрамывая взошел на один из пароходов. Судно было создано для перевозки примерно двухсот человек, совсем не полутора тысяч набившихся на него сейчас. Рассел оказался зажат в беспорядочной мешанине рук и ног. Места было настолько мало, что невозможно было занять более-менее удобную позицию. Затем люк трюма закрылся, и люди погрузились в полную темноту.
Рейс продолжался пятнадцать часов. Недолеченная нога Рассела немилосердно болела всю дорогу. В трюме было очень жарко из-за плотного скопления людей и, казалось, было мало кислорода. Рассел чувствовал этот дискомфорт сильнее, так как осколок в легких иногда затруднял дыхание.
Наконец, когда судно было в видимости Барселоны, команда открыла люки и выпустила людей наверх. Рассел был поражен тошнотворным смрадом пота, фекалий и мочи исходившим от него и других когда они устало выбирались из трюма. Свежий воздух никогда не казался таким сладким.
Рядом с пароходами не торопясь, всплыла республиканская подводная лодка, и пассажиры приветствовали сигарообразный корабль нестройным ура. Рассел понял, что она были рядом все пятнадцать часов, сопровождая два грузовых судна к берегу.
Когда они сошли с судов, то собрались в одном из концов порта послушать горячую речь премьер-министра Хуана Негрина. Он клялся, что Испания будет сражаться, что капитуляция немыслима. Рассел решил поверить ему. Это было лучше, чем примириться с реальностью.
* * *
271
Наконец О’Келли начал разрешать канадцам отъезд. Бичинг был одним из трехсот в первой группе. 25 января 1939 Бичинг и Джо Шон, который прибыл в Испанию на борту несчастливого судна Ciudad de Barcelona, в последний раз спустили флаг батальона Маккензи-Папино, так как они забирали его домой в Канаду. Они выехали поездом во Францию до Перпиньяна. Это было мучительное путешествие. Поезда спешили к пункту пересечения границы в Порт Боу. Два поезда перед ними и один за ними были сброшены с рельс фашистскими бомбами.
Порт Боу был дымящейся руиной. Везде Бичинг видел детей в лохмотьях, все безнадежно просили хлеба и приюта. Бичинг не увидел ни одного взрослого на улицах Порт Боу, когда поезд проезжал по городу и въехал в тоннель, который проходил под Пиренеями к французской границе. Это была долгая поездка через темный тоннель, и в этой чернильной черноте Бичинг почувствовал, как потоки слез свободно текут по его щекам. Это было первый раз в его взрослой жизни, когда Бичинг подавленный ужасным чувством бесполезности и потерь, позволил себе заплакать.
После пересечения границы люди высадились из поезда. Они немедленно были окружены вооруженными французскими солдатами и переведены в закрытые железнодорожные вагоны. Окна были закрыты ставнями и надежно закрыты, двери заперты. Поезд отвез их в Гавр без остановок. Здесь канадцы вновь должны были ждать.
* * *
Это была воскресная ночь, когда телефон зазвонил в лондонской квартире репортера Торонто дейли стар Метью Хэлтона. На другой стороне был друг в Париже, который работал над проблемой возвращения канадских добровольцев домой. Он сказал Хэлтону, что примерно три сотни Мак-Папс прибыли из Испании и скоро будут в Гавре, но Французское правительство угрожает отправить их обратно в Перпиьнянский лагерь для испанских беженцев, если не будет немедленно десяти тысяч долларов. Деньги нужны для оплаты их проезда на судах Канадской тихоокеанской железнодорожной компании в Канаду. Деньги необходимы в три дня, не может ли Хэлтон помочь? Нет времени получить деньги из комитета в Канаде.
272
(LAC C67458)

Первая группа канадских добровольцев добравшихся до Канады была самой большой. В ней было около трехсот человек.
Чувствуя на сердце тоску, Хэлтон обещал постараться. По окончании разговора, Хэлтон сел рядом с телефоном и стал размышлять, как случилось, что с добровольцами обращаются как с преступниками, а не как с героями. И где он мог бы собрать десять тысяч долларов.
Хэлтон сначала обратился к премьер-министру Ричарду Бедфорду Беннету, который уехал в добровольную ссылку из Канады в начале 1938. Беннет жил в поместье в Англии. Хэлтон позвонил и начал рассказывать в каком положении оказались канадцы в Гавре. Он постарался наиболее красноречиво изложить свое дело. «Согласны вы или нет с делом, за которое они сражались, вы должны признать, что они молодые канадцы воодушевленные бескорыстными мотивами, такими же, какие вели людей Вими Риджа и Пашендейля. Когда они стали добровольцами, они знали, что их единственной наградой будет кровь и поношение, хотя, возможно, потомство вспомнит их. Уцелевшие ранены, оборваны и голодают. Не поможете ли мне вернуть их домой?».
«Я уверен, что их мотивы так возвышены, как вы говорите», ответил Беннет, «я испытываю чувство восхищения к этим молодым людям, были они правы или нет». Надежды Холтона начали расти. «Но, к сожалению, я не могу сейчас дать ничего.
273
Я только что сильно потратился». Беннет не предложил никакого дальнейшего сотрудничества. Хэлтон повесил трубку, ругая себя за то, что вообще ему позвонил.
Он надеялся попытать счастья с единственным живущим в Британии канадцем, у которого, как он думал, были и деньги и некоторые левые политические настроения молодым бизнесменом Гарфилдом Уэстоном. Остановив Хелтона прежде, чем тот закончил свою речь, Уэстон обещал прямо с утра чек на пять тысяч долларов.
Остальные пять тысяч долларов были получены из других источников и канадцы были освобождены французами 27 января 1939. Они отправились через Английский канал в портовый город Ньюхевен. Хелтон был там, чтобы приветствовать их и получить сенсационные новости для своей газеты. Разница во времени работала на него, и он отправил телеграмму в Торонто, как раз вовремя для утреннего издания. Он писал:
Флаги не развевались и оркестры не играли, когда в маленьком английском порту Ньюхевен в холодной темноте в 3 часа этого утра примерно 300 канадцев из знаменитой интернациональной бригады... высадились в Англии на последней стадии их одиссеи мужества и идеалов... Как я писал, они едут в Ливерпуль в закрытых вагонах, как столь многие прокаженные... Трое газетчиков, включая меня, составили единственный комитет по встрече, возвращающихся канадских крестоносцев в Ньюхевене.
Мы отправились с ними до Лондона, и я провел два часа, которые не смогу скоро забыть... без сомнения некоторые из них солдаты удачи и отличаются от остальных, но большинство, интеллигентные канадцы, которые видели то, что все начинают видеть сейчас, слишком поздно; и которые имели смелость сделать что-нибудь с этим. Многие из них даже коммунисты. Но сегодня Франция и Британия не были бы так напуганы, если бы Испания была коммунистической, а не фашистской.
* * *
Фашисты захватили еще не всю Испанию. В прибрежном городке Каса де ла Селва Рос Рассел и маленькая группа других
274
канадцев все еще надеялись покинуть оставшийся у республики небольшой кусочек Каталонии. Приехав, они обнаружили, что другие канадцы, большинство из которых не были изолированы на юге, уехали во Францию днем раньше.
Каса де ла Селва была переполнена беженцами и солдатами всех национальностей. На юге, примерно в тридцати пяти или сорока километрах от Барселоны, ветер часто доносил звуки сильного боя. Весь день канадцы наблюдали поток беженцев по направлению к французской границе. Они ехали во всякого рода машинах, включая барселонские мусоровозы. Большинство, однако, шло пешком. Там были старики, женщины и дети. Одна группа включала множество городских проституток. Женщины проследовали с подчеркнутым достоинством, в то же время, по очереди помогая нести детей, матери которых были полумертвыми от истощения. Беженцы шли через Каса де ла Селва нескончаемым потоком. По обе стороны городка фашистские самолеты пикировали и обстреливали и бомбили длинную колонну, как они это делали от Барселоны и до границы.
После нескольких дней в Каса де ла Селва, канадцы перешли в старый пограничный форт. Снова необъяснимая задержка, продолжавшаяся десять дней. Напряжение было ужасным, так как 26 января пала Барселона. Армия Франко рвалась на север, вытесняя остатки республиканской северной армии через французскую границу.
В один из дней пришли примерно три тысячи испанских солдат. Они были в ужасном состоянии. Почти все босые. У них не было оружия. Большинство опиралось на трости, вырезанные из деревьев или старых досок; другие опирались на самодельные костыли. Они рассказали Расселу об их отступлении, как они старались воевать, но лишись всего. Их артиллерия осталась без снарядов, не было продовольствия, не было патронов для винтовок. Это была настолько разбитая армия, что Рассел не мог поверить, что такое возможно.
Пару дней спустя группа Рассела двинулась к границе. Не было ни поездов, ни автомашин. Добровольцы шли, перемешавшись с беженцами. На другом конце тоннеля, который вел во Францию, представители Канадской тихоокеанской железнодорожной компании проводили их в поезд. Окна поезда не были закрыты ставнями и Рассел
275
едва мог поверить своим глазам пока ехал на север от Перпиньяна к Парижу. Километр за километром железнодорожные подъездные пути в каждом городке были забиты грузовыми вагонами и платформами с вооружением. Рассел видел разобранные самолеты, противотанковые пушки, артиллерийские орудия, зенитные пушки, огромные штабеля ящиков с боеприпасами, помеченными русскими буквами. Видя это оружие, которое не было допущено в Республику комитетом по невмешательству, Рассел настолько разозлился, что не мог даже плакать. Внезапно он почувствовал, что ничего не хочет больше, чем покинуть Европу и вернуться в Канаду. Европа не хочет спасения из-за собственной глупости.
* * *
Ганс Ибинг обнаружил, что стал человеком без гражданства. Согласно канадскому иммиграционному закону вид на жительство иностранца автоматически аннулируется после года отсутствия в Канаде. Ибинга не было там почти два года. Представители Комитета помощи испанской демократии в Париже и друзья батальона Маккензи-Папино пытались подготовить документы, которые позволили бы Ибингу вернуться в Канаду, но это была гонка против времени.
Если не удастся получить бумаги быстро, французы депортируют Ибинга в Германию, родную страну бывшего виннипегского водителя грузовика. Все знали, что депортация коммуниста и бойца интернациональной бригады означает смертный приговор, но это, кажется, не заботило французских чиновников. Один французский чиновник предположил, что Ибинг может обратиться в германское консульство за паспортом. В случае успеха он может использовать его для поездки в Мексику, которая принимает интернационалистов без гражданства.
В отчаянии Ибинг немедленно поспешил в немецкое консульство. Флаг со свастикой висел над входом, повязки со свастикой носили все военные и многие из гражданского персонала. Везде Ибинг видел мужчин и женщин, обменивавшихся нацистским партийным приветствием прямой поднятой рукой, слышал обмен громкими «Хайль Гитлер!», а громкое щелканье каблуков звучало как непрерывная стрельба в консульском холле.
Одетый в поношенную гражданскую одежду и берет, которые он носил со времени возвращения из Испании, Ибинг почувствовал, что работники консульства обратили на него внимание с момента, как он вошел в здание.
276
(LAC PA195504)

Ганс Ибинг (крайний слева) оказался человеком без гражданства под угрозой депортации в гитлеровскую Германию, где бойца интербригады ожидала верная смерть.
Консульский чиновник за конторкой подтвердил его впечатление, немедленно спросив Ибинга, был ли он в Испании. Ибинг подтвердил, что был. Немец ответил с угрюмой самодовольной ухмылкой, что единственный паспорт, который он мог ему выдать, пригоден только для путешествия в один конец, в Германию.
Зная, что такой паспорт был чуть больше чем билет на верную смерть, Ибинг все равно его попросил. Чиновник выдал ему паспорт с отметкой о запрете заграничных путешествий.
Наличие официального немецкого документа побудило французов предоставить ему документы, удостоверяющие его личность как человека без гражданства. Но никакой документ не препятствовал им объявить, что он утром должен покинуть Францию или быть депортированным в Германию.
Когда часы начали отсчитывать остаток жизни Ибинга, представитель Канадской тихоокеанской железнодорожной компании пришел в квартиру к Ибингу и сообщил, что Канадский комитет помощи испанской демократии прислал деньги на его поездку в Канаду. Он быстро помчался с Ибингом на вокзал, и они успели на ночной поезд до Гавра, где судно CPR было готово выйти в море с утренним приливом.
Ибинг все еще не имел официальных документов на въезд в Канаду, поэтому он не смог бы пройти таможню. Когда тысячи евреев старались покинуть Европу, люди без надлежащих документов каждый день разворачивались назад таможенными чиновниками. Представитель CPR сказал,
277
что у него нет связей, которые помогли бы Ибингу в таможенной процедуре, но у него есть план.
Ибинг и представитель компании спрятались позади грузового склада на краю пирса, наблюдая, как другие пассажиры заходят на борт. По настоянию представителя Ибинг нес большой, практически пустой чемодан. Когда пассажиры были на борту, таможенные чиновники ушли и два моряка начали поднимать трап, человек из CPR велел ему бежать к судну, как можно быстрее. Ибинг бросился бежать по пирсу, крича и размахивая чемоданом, изображая опаздывающего пассажира. Двое моряков, беспокоясь только об отходе судна, пропустили его, не спрашивая его бумаг.
Позднее в этот же день все пассажиры получили распоряжение представить их паспорта в офис судового казначея. Ибинг вручил свой бесполезный немецкий паспорт и французский документ лица без гражданства. Несколько минут спустя стюард пришел за ним и сопроводил обратно к казначею. Тот был в ярости и заявил Ибингу, что если бы он увидел его документы до отплытия, Ибинг был бы выброшен вон. Если бы не факт, что судно не сделает больше остановок до Канады, казначей воспрепятствовал бы его прибытию в Галифакс.
Но теперь ничего невозможно сделать, кроме как выбросить его за борт. Однако в Галифаксе он был задержан, и подвергнут специальному иммиграционному расследованию. Чиновник иммиграционной службы фанко-канадец изводил Ибинга часами. Несколько телеграмм было послано в Виннипег, что бы подтвердить, что Ибинг жил там раньше. Ибинг становился все более нервозным. Его все еще могли депортировать в Германию.
Наконец, чиновник иммиграционной службы сообщил, что факт проживания Ибинга в Виннипеге подтвержден, но прибытие в Канаду все еще нелегально и он не имеет разрешения на въезд. Ибинг чувствовал себя больным от опасений. Он чуть не закричал от радостного облегчения, когда чиновник сказал ему, что не хочет быть ответственным за депортацию Ибинга в нацистскую Германию, где его ждет ужасная судьба и поэтому выдает ему разрешение на въезд. Ибинг знал, что никогда не сможет достаточно отблагодарить ни человека, ни принявшую его нацию за этот акт милосердия и доброты. Не смог бы он поблагодарить и представителя CPR, так как не знал даже его имени.
278
* * *
Джеймс Уолш знал, что никакой доброты не получит, если фашисты перехватят колонну, идущую к французской границе. Он и еще четверо канадцев из госпиталя присоединились к остальным пациентам в гонке к Пиренеям. Позади них фашистская армия приближалась к границе. Уолш был решительно настроен, быть там до них. Поэтому, несмотря на открытую осколочную рану в животе, Уолш, испытывая боль, шел на север. Большая повязка была единственным, что удерживало его органы внутри.
Уолш и другие беженцы выиграли гонку с фашистами. Но пограничники требовали документы у каждого пересекающего границу. Уолш не имел ничего доказывающего его гражданство или даже личность. Не было ничего и других канадцев. Французская полиция бросила их в городскую тюрьму на ночь.
Утром они были переведены в лагерь для интернированных испанских беженцев около Перпиньяна. Его можно было описать только как концентрационный лагерь: бараки, ограда из колючей проволоки, вооруженная охрана и практически отсутствие гигиенических принадлежностей и свежей воды. По сравнению с ним лагерь помощи в Канаде выглядел курортом.
Уолш не имел возможности помыться и сохранить свою повязку от грязи. В лагере не было ни врачей, ни медсестер сделать перевязку или обработать рану. Уолш знал, что риск инфекции был велик, но поделать ничего не мог. Французские часовые игнорировали тяжелое положение людей, которых они охраняли.
Наконец кто-то из британского консульства в Париже приехал и забрал канадцев. Полицейский эскорт оставался с ними весь путь до Гавра, откуда они отправились в Англию. Во время короткого пути до Ливерпуля их сопровождала британская полиция. После прибытия в город они были закрыты в помещении иммиграционной службы CPR в доках. Здесь они ждали две недели судно, отправляющееся в Канаду. В это время Уолш требовал врача или свежую перевязку, но получил отказ.
Первым, что он сделал на борту лайнера CPR, это попросил стюарда отвести его к судовому врачу. Доктор был менее чем сочувствующим. Он сорвал старую повязку, полил открытую рану алкоголем и наложил новую повязку. «Это поддержит твои внутренности до тех пор, пока ты не доберешься до Галифакса», сказал доктор.
279
* * *
Константин Олейник начал думать, что его шансы на возвращение в Канаду почти не существуют. Он и некоторое число этнических канадцев были задержаны в концентрационном лагере на французской границе. Полковник Эндрю О’Келли искал доказательств, что Олейник пригоден для возвращения в Канаду. Олейник мало, что мог предложить. Он говорил на плохом английском. В его испанских военных документах как место жительства была указана Румыния, как адрес ближайших родственников указан адрес жены в Румынии.
Что еще хуже, он солгал канадским таможенным и иммиграционным властям при отъезде из Канады в Испанию. Он использовал свой румынский паспорт, вместо того, что бы пробовать получить канадский и указал в качестве причины поездки в Европу, возвращение в Румынию. В его паспорте, поэтому стоял штамп, делающий его возвращение в Канаду невозможным. То, что использование румынского паспорта было связано с его отъездом из Канады для нелегальной поездки в Испанию, ничуть не улучшило состояние его дел в глазах полковника О’Келли.
Олейник чувствовал отчаяние. Кандацы уезжали домой. Их число уменьшалось каждый день. О’Келли скоро должен был принять решение, а если он решит, что Олейник должен быть репатриирован в Румынию, будущее его выглядело безрадостно. Коммуниста вернувшегося из Испании, по слухам, ожидали тюрьма, пытки и даже смерть от рук румынского правительства.
Наконец, О’Келли вызвал Олейника на еще одну встречу. На столе О’Келли была развернута карта Канады. Он попросил Олейника показать, где находится Сауз Поркупин. Без всякого промедления Олейник показал маленькую деревню около Тимминса. Он описал район с множеством деталей и даже назвал многих людей, которых знал. Среди них был шеф полиции. О’Келли, казалось, был впечатлен. Это было 6 марта 1939. Несколько дней спустя Олейник был помещен в закрытый поезд до Гавра. Когда он сел там на судно, он получил Канадскую иммиграционную идентификационную карту.
* * *
23 января 1939 фашистская охрана отделила 106 британских и канадских пленных, все еще остававшихся живыми в тюрьме около Бургоса.
280
Люди прошли маршем по столице Франко на следующее утро. Их ноги были больны и покрыты волдырями, их одежда была рваной и грязной. По обеим сторона улиц, по которым они маршировали, гражданские с каменными лицами наблюдали за ними во враждебном молчании. Это была земля рекете. Здесь в Бургосе не было симпатии к республике или людям, которые прибыли из других стран воевать за испанскую демократию. Юлиус Пайвио и другие пленные держали свои головы высоко, спины прямо и маршировали, как если бы они шли на военном параде.
Ходили слухи, что их отправят к французской границе и там освободят. Может это правда, а может, и нет. Пайвио не позволял себе слишком надеяться. Он сосредоточился на том, чтобы пережить еще день.
Из Бургоса людей доставили в закрытых грузовых вагонах в Сан Себастьян в Бискайском заливе. Они прибыли ранним вечером и были проведены через город бывший бастион республиканского сопротивления, который после своего падения 13 сентября 1937, страдал под пятой Франко. Во главе колонны фашисты поставили грузовик с громкоговорителями. Через громкоговорители человек кричал, что пленные красные варвары-иностранцы.
Улицы были заполнены народом, но в отличие от Бургоса, это не была враждебная толпа. В любом удобном случае люди проталкивались вперед и разговаривали с пленными. Некоторые испанские девушки давали свои адреса и просили их писать им, когда они будут репатриированы. Фашистская охрана старалась остановить контакт между пленными и народом, но их было слишком мало для этого. Движение часто останавливалось из-за напора толпы.
Во время одной из остановок Пайвио увидел двух маленьких детей, смотревших на него большими широко расставленными глазами. Он спросил их, действительно ли Rojas (красные) выглядят так ужасно, как говорят через громкоговоритель? К нему подошла молодая мать детей. Она сказала, что знает кто он, и она сама была такой же. Итальянцы убили ее мужа на баскском фронте. Ее брат все еще воюет в Каталонии, но она не получила от него ни слова, с тех пор как пал Сан Себастьян. Она поинтересовалась, не встречал ли Пайвио ее брата. Пайвио постарался мягко объяснить ей, что там было много тысяч солдат и было почти невозможно,
281
(LAC C67448)

Многих волонтеров, все ужасы свидетелями которых они были, пока сражались за обреченное дело, будут преследовать весь остаток их жизни. Многие, однако, остались убежденными до конца своих дней, что, воюя в Испании, они сделали что-то достойное и значимое.
чтобы он и ее брат могли встретиться. Тут молодая женщина зарыдала без слез и пошла со своими детьми прочь. Через плечо она крикнула: “Salud у bueno suerte, camarada!” Пайвио примерно перевел это как «До свиданья и всего доброго, товарищ!». То же самое он прокричал ей в ответ.
Путь их, однако, закончился за железными воротами подвальных камер Сан Себастьянской провинциально тюрьмы и Пайвио подумал, что его удача кончилась. Это была самая ужасная дыра. Стены были совершенно мокрыми. В их пище редко бывало что-нибудь кроме хлеба и воды. Из камер никогда не выпускали на прогулки. Пленных держали там до 5 апреля 1939, когда их посадили на автобусы и повезли до пограничного перехода в Ируне и перевели через международный мост во Францию в город Андей. Все люди были в ужасном состоянии. Пайвио страдал он ревматизма костей из-за дефицита витаминов, а тело его было покрыто цинготными язвами.
Но после года в тюрьме он был на свободе. Никогда слово не звучало так сладко. Оглядываясь назад через мост в Испанию, он вспоминал каждого, кого он знал там. Людей, которые больше не были свободны.
282
Эпилог ~ Дело столетия

Юлиус Пайвио и еще около тридцати канадцев, которые были военнопленными в Испании, вернулись в Канаду в мае 1939. Они были последними канадскими добровольцами, вернувшимися домой. Их возвращение не прошло незамеченным. Как было с каждой маленькой группой вернувшейся домой, они были встречены семьями и друзьями.
В Галифаксе, Монреале, Торонто, Виннепеге, Ванкувере где бы ветераны не выходили из поездов или кораблей, толпы людей приветствовали их. Естественно, самая крупная встречи произошла, когда группа с наибольшим количеством ветеранов прибыла в наиболее населенный город.
5 февраля 1939 г. 272 человека под командой Эдварда Сесиля Смита прибыли на Торонто Юнион стайшн. Более десяти тысяч человек, невзирая на холодную зимнюю ночь, приветствовали их возвращение. Это была дикая, бурная сцена, когда каждый старался коснуться добровольцев.
Семьи тех, кто пропал, старались узнать что-нибудь о них. Слишком часто сведения, которые они получали, приносили только горе, как было в случае родителей Томаса Бекета.
(LAC C67441)

Майор Эдвард Сесил Смит (стоит) обращается к десятитысячной толпе, заполнившей Юинон стейшн в Торонто, пришедшей приветствовать первую группу канадских добровольцев, вернувшихся домой.
283
После бесконечных месяц в надежде найти доказательства, что их сын первый канадец, погибший в Испании может находиться в какой-нибудь забытой тюрьме, эта весть разбила им сердце.
Понадобилось три часа, что бы успокоить толпу и произнести неизбежные речи. Там не было никаких сообщений от федерального правительства, что бы их прочитать, не было и представителей правительства, что бы произнести речь. Единственными представителями правительства была небольшая группа из Королевской канадской конной полиции, которая фотографировала и что-то записывала, разыскивая даже теперь подрывные элементы среди ветеранов.
Смит говорил от имени добровольцев. Это была вдумчивая речь о природе конфликта и о тех, кто ответил на призыв.
Достопочтенный Салем Бланд, известный методистский социальный реформатор, говорил последним. В одном предложении он уловил суть опыта шестнадцати сотен канадцев, которые послужили делу столетия: «Канада сначала не понимала, что вы делаете, но понимает теперь, а по прошествии времени вы будете иметь больше друзей, больше почестей, потому что вы сделали одно из наиболее доблестных дел, сделанных в истории».
284
Bibliography
Books
Academy of Sciences of the USSR. International Solidarity with the Spanish Republic, 1936-1939. Moscow: Progress Publishers, English edition, 1974.
Allan, Ted and Sydney Gordon. The Scalpel, The Sword: The Story of Dr. Norman Bethune, rev. ed. Toronto: McClelland and Stewart, 1989.
Alvarez, Manuel. The Tall Soldier Vancouver: New Star Books, 1983.
Angus, Ian. Canadian Bolsheviks: The Early Years of the Communist Party in Canada. Montreal: Vanguard Publication, 1981.
Beeching, William C. Canadian
Volunteer: Spain, 1936-1939. Regina: Canadian Plains Research Center, 1989.
Beeching, William, and Dr. Phyllis Clarke. Yours in the Struggle: Reminiscences of Tim Buck. Toronto: NC Press Limited, 1977.
Bessie, Alvah. Men in Battle. New York: Pinnacle Books, 1977.
Betcherman, Lisa-Rose. The Swastika and the Maple Leaf: Fascist Movements in Canada in the Thirties. Toronto: Fitzhenry & Whiteside,
1975.
Bethune, Norman. The Crime on the Road: Malaga to Almerнa. Madrid: Publicaciones Iberia, 1937.
Bolloten, Bernard. The Spanish Civil War: Revolution and Counterrevolution. New York: The University of North Carolina Press, 1991.
Brome, Vincent. The International Brigades: Spain, 1936-1939. London: William Heinemann Ltd., 1965.
Broue, Pierre, and Emile Temime. The Revolution and Civil War in Spain. Translated by Tony White. London: Faber & Faber, Inc., 1970.
Buck, Tim. Our Fight for Canada: Selected Writings (1923-1959). Toronto: Progress Books, 1959.
Buck, Tim. Thirty Years 1922-1952: The Story of the Communist Movement in Canada. Toronto: Progress Books, 1952.
Carr, E. H. The Comintern and the Spanish Civil War. New York: Pantheon Books, 1984,
Colodny, Robert Garland. The Struggle for Madrid: The Central Epic of the Spanish Conflict (1936-37). New York: Paine-Whitman, 1958.
Cunningham, Valentine. The Penguin Book of Spanish Civil War Verse. London: Penguin Books, 1980.
Dallet, Joe. Letters From Spain. Toronto: New Era Publishers, 1938.
Esberey, Joy E. Knight of the Holy Spirit: A Study of William Lyon Mackenzie King. Toronto: University of Toronto Press, 1980.
Fraser, Ronald. Blood of Spain: An Oral History of the Spanish Civil War. New York: Pantheon Books, 1979.
Griffin, Frederick. Soviet Scene: A Newspapermans Close-ups of New Russia. Toronto: The Macmillan Company of Canada Limited, 1932.
Hills, George. The Battle for Madrid. New York: St. Martin’s Press, 1977.
Howard, Victor. We Were the Salt of the Earth: The On-to-Ottawa Trek and the Regina Riot. Regina: University of Regina, Canadian Plains Research Center, 1985.
Howard, Victor with Mac Reynolds. The Mackenzie-Papineau Battalion: The Canadian Contingent in the Spanish Civil War. Ottawa: Carleton University Press, 1986.
Johnston, Verle B. Legions of Babel: The International Brigades in the Spanish Civil War. University Park: The Pennsylvania State University Press, 1967.
285
THE GALLANT CAUSE
Kardash, William (Lt.). I Fought for Canada in Spain. Toronto: New Era Publishers, 1938.
Kurzman, Dan. Miracle of November: Madrids Epic Stand, 1936. New York: G.P. Putnam’s Sons, 1980.
Landis, Arthur H. The Abraham Lincoln Brigade. New York: The Citadel Press, 1968.
Landis, Arthur H. Death in the Olive Groves: American Volunteers in the Spanish Civil War, 1936-1939. New York: Paragon House, 1989.
Liversedge, Ronald. Recollections of the On to Ottawa Trek. Edited by Victor Hoar. Toronto: McClelland and Stewart, 1973.
Matthews, Herbert. Ten Years to Alamein. Toronto: S. J. Reginald Saunders and Company Ltd., 1944.
Montero, Gloria. We Stood Together: First-Hand Accounts of Dramatic Events in Canadas Labour Past. Toronto: Lorimer & Co., 1979.
Nelson, Steve. The Volunteers. New York: Masses and Mainstream, 1953.
Orwell, George. Homage to Catalonia. Harmondsworth, England: Penguin, 1938.
Orwell, George. Looking Back on the Spanish Civil War. Harmondsworth, England: Penguin, 1938.
Payne, Stanley G. Spains First Democracy: The Second Republic, 1931-1936. Madison, Wis.: The University of Wisconsin Press, 1993.
Peck, Mary Biggar. Red Moon Over Spain: Canadian Media Reaction to the Spanish Civil War, 1936-1939. Ottawa: Steel Rail Publishing, 1988.
Penner, Norman. Canadian
Communism: The Stalin Years and Beyond. Toronto: Methuen, 1988.
Potvin, Rose, ed. Passion and
Conviction: The Letters of Graham Spry. Regina: Canadian Plains Research Center, 1992.
Preston, Paul. The Coming of the Spanish Civil War: Reform, Reaction and
Revolution in the Second Republic. New York: Methuen & Co., 1978. Richardson, Dan R. Comintern Army: The International Brigades and the Spanish Civil War. Lexington, Ky.:
The University Press of Kentucky,
1982.
Robin, Martin. Shades of Right: Nativist and Fascist Politics in Canada: 1920- 1940. Toronto: University of Toronto Press, 1992.
Rolfe, Edwin. The Lincoln Battalion: The Story of the Americans Who Fought in Spain in the International Brigades. New York: Veterans of the Abraham Lincoln Brigade, 1939.
Ryan, Frank, ed. The Book of the Fifteenth Brigade: Records of British, American, Canadian, and Irish Volunteers in the XVth International Brigade in Spain 1936-1938. Madrid: The Commissariat of War XV Brigade, 1938; reprint, Newcastle upon Tyne: Frank Graham, 1975.
Ryan, Oscar. Tim Buck: A Conscience for Canada. Toronto: Progress Books, 1975.
Stacey, C.P. A Very Double Life: The Private World of Mackenzie King. Toronto: Macmillan of Canada, 1976. Stewart, Roderick. Bethune. Toronto: New Press, 1973.
Stewart, Roderick. The Mind of Norman Bethune. Toronto: Fitzhenry & Whiteside, 1977.
Thomas, Hugh. The Spanish Civil War.
London: Penguin Books, 1968.
Wejr, Patricia and Howie Smith, eds. Fighting for Labour: Four Decades of Work in British Columbia, 1910-1950. Victoria, B.C.: Aural History Program, B.C. Ministry of Provincial Secretary and Government Services Provincial Archives, 1978.
Wyden, Peter. The Passionate War: The Narrative History of the Spanish Civil War. New York: Simon and Schuster,
1983.
286
BIBLIOGRAPHY
Addresses
Bethune, Norman. “Reflections on Return from, Through the Looking Glass.”’ Address to Montreal Medico- Chirurgical Society. Bethune File. Metropolitan Toronto Reference Library, December 20, 1935.
Bethune, Norman. “Symposium on Medical Economics, Discussion.” Address to Montreal Medico- Chirurgical Society. Metropolitan Toronto Reference Library, April 17,
1936.
Magazines
Bethune, Norman. “Red Moon.” Canadian Forum 17 (July 1937).
“Commander Bids Farewell to
Internationals.” Volunteer for Liberty, November 7, 1938.
Farha, Ted. “Canadas Blood Trust in Spain.” The Canadian Magazine, August 1937: 2-3,43.
“The History of the Mac-Paps.” Volunteer for Liberty, November 7, 1938.
“The Mackenzie-Papineau Battalion in Spain.” The Marxist Quarterly (summer 1966): 1-66.
Momryk, Myron. “For Your Freedom and for Ours’: Konstantin (Mike) Olynyk, A Ukrainian Volunteer from Canada in the International Brigades.” Canadian Ethnic Studies 20, no. 2 (1988): 124-34.
Momryk, Myron. “Ukrainian Volunteers from Canada in the International Brigades, Spain, 1936- 39: A Profile.” Journal of Ukrainian Studies 16, nos. 1-2 (summer-winter 1991): 181-94.
Ryan, Larry. “Over the Top.” New Advance (November 1937).
Spencer, David. “Old Soldiers.”
Vancouver (November 1988): 60-61.
“Trek Will Resume: Bennett Gov’t Refuses Demands.” Relief Camp Worker, June 28, 1935: 1, 5.
Williamson, Bill. “Spain, 1936-1939:
An Early Volunteer.” Veterans of the Mackenzie-Papineau Battalion Newsletter, n.d.: 17-18.
Newspapers
Bethune, Norman, “With the
Canadian Blood Transfusion Unit at Guadalajara.” The Daily Clarion, July 17, 1937.
“Emissaries of Spanish Loyalists in Toronto on Speaking Tour of Canada and the United States.” The Toronto Daily Star. October 20, 1936.
Griffin, Frederick, The Toronto Daily Star. December 7-December 21,
1936.
Halton, Matthew, The Toronto Daily Star. January 27, 1939.
Kirkland Lake (Ontario) Northern Daily News. July 6, 1937.
Saskatoon Star-Phoenix, August 23,
1937.
Taylor, Fabrice, “Plaque Unveiled in Honour of Mac-Pap Battalion.” The Globe and Mail, June 5, 1995.
Winnipeg Free Press, July 20, 1937.
Pamphlets
Canadian Committee to Aid Spanish Democracy, Canadas Adopted Children, n.d.
Canadian League Against War and Fascism, Report: First Canadian Congress Against War and Fascism October 6th and 7th, 1934, n.d.
Smith, A. E. Friends of the Mackenzie- Papineau Battalion, Hello Canada! Canadas Mackenzie-Papineau Battalion: 1837-193715th Brigade LB.“Fascism Shall be Destroyed n.d.
Stephen, Alexander Maitland. Canadian League Against War and Fascism, Hitlerism in Canada, n.d.
Unpublished Materials
Beckett, Thomas. “Letter to Audrey” January 17, 1937, Mackenzie-
287
THE GALLANT CAUSE
Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Beckett, Thomas. “Notebook” n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection. Metropolitan Toronto Reference Library.
Beckett, Thomas. “Somewhere in Spain: Letter to Family” January 31, 1937, Mackenzie-Papineau Battalion Collection. Metropolitan Toronto Reference library.
Bethune, Norman. “Letters to Rev.
Ben Spence,” December 17, 1936 and January 11, 1937, Metropolitan Toronto Reference Library.
Higgins, H.J. Reminiscence contained in “Mac-Pap Reminiscences, A-J,” n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Ibing, Hans. Reminiscence contained in “Mac-Pap Reminiscences, A-J,” n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Kardash, Bill. “Tanks,” n.d., Mackenzie- Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Kashton, Bill. Interview Transcript, n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
King, William Lyon Mackenzie. Diaries 1926-39, National Library of Canada, Ottawa.
Komodowski, Edward. “The Story of Fuentes de Ebro,” n.d., Mackenzie- Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Lindstrom-Best, Varpu, trans. Selected passages of “Meidan Poikamme EspanjassaOur Sons in Spain,”
1939, William Lahtinen, ed. USA, Finnish Workers Federation. Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Liversedge, Ronald. “Memoirs of the Spanish Civil War,” n.d., Special Collections. University of British Columbia.
Moscow Records, Mackenzie-Papineau Battalion fonds, Microfilm, 193641. Reels K-257 to K-265. Library Archives Canada, Ottawa.
Pдiviц, Aku. “To my son in Spain,”
1938, Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Pдiviц, Jules. “My Experiences as a Volunteer in Spain,” September 26,
1939, Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada. Ottawa.
Ryan, Larry. “Letter to Mrs. R.
E. Beckett,” October 21, 1938, Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Ryan, Larry. “Memories of a Year Ago: The First Canadians and Americans Take their Places in the Trenches in Spain,” n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Sise, Hazen. Personal Correspondence and Diary, MG30 D 187. Library Archives Canada, Ottawa.
Smith, Edward C. “The Mac-Paps,” n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Sorenson, Henning. Reminiscence quoted in “Mac-Pap Reminiscences, K-Z,” n.d., Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Taylor, J. Secretary of the Friends of the Mackenzie-Papineau Battalion in Spain, Rehabilitation Fund, “Letter to R.E. Beckett.” March 27, 1939, Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Tellier, Lucien. Interview with Luden Tellier, Member of the English Battalion, n.d., Mackenzie-Papineau
288
BIBLIOGRAPHY
Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa. Ukrainian-Canadian Correspondence from Ukrainian Volunteers in Spain, 1937-38, Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa. Williamson, Bill. “Letter to Wally Dent,” March 2, 1981, Mackenzie-Papineau Battalion Collection, MG30 E 173. Library Archives Canada, Ottawa.
Film
Los Canadienses. Tom Daly and Colin Low. National Film Board of Canada, 1987.
Taped Interviews
Taped interviews are drawn from the following sources and are cited by acronyms: the British Columbia Archives and Records Service (BCARS), Canadian Broadcasting Corporation Radio Archives (CBC), Library Archives Canada (LAC). They are identified purely by name of interview subject. CBC interviews are all conducted by
Mac Reynolds; other interviews are by miscellaneous and often unidentified interviewers. Multiple listings indicate distinctly different interviews available at different archives.
Bailey, Thomas (CBC)
Beeching, William (CBC, LAC)
Cook, Gerald (LAC)
Copeman, E (LAC)
Doyle, Bob (LAC)
Edwards, Lionel (CBC)
Geiser, Carl (LAC)
Hilton, Perry (CBC)
Jackson, William (CBC)
Krehm, William (CBC)
Liversedge, Ronald (CBC)
Norm, Len (LAC)
Pдivц, Jules (CBC)
Penn, Marvin (CBC)
Phimisler, Zac Sinclair (CBC)
Salsberg, Joseph Baruch (CBC, LAC) Smorobin, Abe (LAC)
Russell, Ross (CBC, LAC)
Tellier, Lucien (CBC)
Turner and McElliogott (LAC)
Walsh, James “Red” (BCARS)
Wall, George (NAC)
289
This page is intentionally left blank
Index
А
Abraham Lincoln Battalion
at Aragon front, 172, 174-177, 179, 221-222
at Brunete, 159-163 Canadian section, 119 Canadian volunteers, 117 casualties, 239 combat readiness, 242 establishment of, 91 at Jarama front, 99, 105-108 last offensive at Ebro River, 259-260, 262 merging of, 171 morale, 179-180 outfitting in Albacete, 98-100 retreat to Ebro River, 232-233 at Teruel front, 205-210 training, 92-93 volunteers of, 91 Abyssinia, 15 1Action Nationale, 66 agricultural collectives, 5 Agullent, 136 Albacete
Bethune in, 71
celebrations in, 177-178, 199-200 Internationals’ arrival, 104 training in, 90-93 Albania, 250 Albert Hall rally, 72 Alcala post office, 84 Alfambra River, 219 Allan, Ted, 163-166 All-Canadian Congress of Labor, 36 Almeria, 94-98 Almirante, 43 alpargatas, 209 Alphonso XIII, King, 4 Alvarez, Manuel, 258-259 Amalgamated Clothing Workers, 36 ambulance blood service. See blood transfusion services; Canadian Medical Unit
ambulance theft, 180 American Communist Party, 147 anarchists
in Barcelona, 57-58 blame for Malaga defeat, 120 Communist Party propaganda, 124-125 Communist raids on, 126-127 philosophy of, 5-6
weapons of, 125 Anarcho Syndicalists, 5-6, 59 Andalusian front, 124 Anderson, Ivor “Tiny”, 153 Andre (French medical graduate), 115-116 Anglo-Italian Mediterranean Pact, 241, 250 anti-Semitism in Canada, 54, 143 anti-tank battery, 243 Aragon front, 124, 125, 172-192,221-238 last offensive, 251-253, 254-263 Aranjuez, 48-50, 134 Arcand, Adrien, 54, 143 Argentina, 118 Arguelles, 81
Army Medical Service (Sanidad Military), 128 Asia Todayy 147
Association for the Defence of Bukovina and Bessarabia, 254 Atlin, B.C., 148 Austria, 250
Austro-Hungarian Empire, 253 Auto Workers’ Union, 36 Aviezer, Elias, 107 Azaila, 172, 178 Azбсa, Manuel, 48
В
Baha’i library, 144
Bailey, Thomas, 172-178,173, 242
Bakunin, Michael, 5
Balearic Islands, 265
Barcelona
anarchists in, 5, 57-58
children’s shelter, 136
effects of Communist Party power,
124-125
expected fall of, 270 fall of, 275
farewell parade, 9-12, 267 fascist advance, 266 military coup, 14, 15 People’s Olympics, 49 Barcena, Isadora, 235 Basque provinces, 88, 128, 130-131 Batea, 224, 225, 227, 229, 252 Bay of Biscay, 46, 128, 281 Beattie, Henry, 89-93 Beckett, Thomas
background, 61-63, 62 death of, 102, 104, 283-284 journey to Albacete, 89-91, 98
291
THE GALLANT CAUSE
at Morata de la Tajuсa, 101 training, 91-93 Beeching, William
at Aragon front, 221-225 awaiting repatriation, 269 background, 13-14 farewell parade, 10-12 last offensive at Ebro River, 259-260, 262-263
retreat to Ebro River, 232-234 at Teruel front, 209-210 transfer to France, 272 Belchite, 172, 177, 179, 218, 221, 224 Bennett, Richard Bedford immigration policy, 60 meeting with Trekkers, 25-26 On to Ottawa Trek, 24, 29 racism of, 196 Relief Act, 37 relief camps and, 19-20 request for aid for volunteer passage, 273-274 Berlin, 140
Berlin Olympic Games, 49 Bethune, Norman
arrival in Spain, 67, 69 attraction to front line, 122 background, 51-53 control of lnstituto, 127-128 decision to go to China, 145-147 decision to go to Spain, 54-55 dedication of, 123
efforts to expand transfusion service, 119-121
establishment of transfusion service in Madrid, 85-87 in Guadalajara, 114-117, 116 Malaga refugees, 93-98 meeting with Sise, 73-74 return to Canada, 130 Spanish-aid tour, 141-142, 145-147, 146 tour of medical facilities, 70-71 transportation of supplies, 75, 75, 77 vision for refugee children, 129 Bilbao
fascist offensive at, 130-131, 132 fiesta, 32-34 militias, 41 withdrawal to, 46 Black, George, 27, 29 Bland, Salem, 63, 136-137, 284 blood transfusion services Bethune’s assessment of, 70 Bethune’s plan for, 71-72 death rates of wounded, 127
See also Canadian Medical Unit; Instituto Hispano-Canadiense de Transfusion de Sangre Blum, Leon, 74 Bofors anti-tank guns, 243 Brandt, Willy, 155 bridge (card game), 248 Brighton Herald, 233 Britain
embargo, 36
Non-Intervention Agreement, 109, 131, 137, 168, 196 support from, 7 volunteers from, 280-281 British Battalion
capture of company, 227, 229 at Jarama front, 108 last offensive at Ebro River, 260 organization of, 91 retreat to Ebro River, 233 at Teruel front, 205, 213, 217 British Columbia loggers, 171 Browder, Earl, 48, 147 Brunete front, 157-166, 162, 171 Brussels, 46-47, 56 Buck, Tim
assisting Bethune's mission to China, 147 as famous Canadian, 269 foreign military service legislation and, 133-134
imprisonment of, 22, 37-38, 38 Kleber and, 82
on response of volunteers, 63 in Russia, 48
view of wealthy Canadians, 137 vision for Committee to Aid Spanish Democracy, 39 visit to Spain, 46-50 volunteer repatriation, 268 in Winnipeg, 26 Budgen, Clifford, 89-93 Bukovina, Romania, 253-254 Burgos, 245, 280-281
C
Calgary, Alberta, 66 Campbell, Joe, 99, 105 Canada
alien residency status, 276 anti-Semitism in, 54, 143 care packages from, 200-201 fascism in, 2-3, 53-54 foreign military service legislation, 133 134, 141, 239
in Great Depression, 2, 13-14
292
INDEX
neutrality policy, 124, 137, 251 relations with Soviet Union, 52 socialism in, 3 support of The Cause, 35 unemployment in, 64 See also Canadian volunteers Canadian Cadre Service, 200 Canadian Committee to Aid Spanish
Democracy. See Committee to Aid Spanish Democracy
Canadian Criminal Code (Section 98), 3, 22, 29, 37
Canadian Expeditionary Force, 82, 92 Canadian Immigration Service, 269 Canadian League Against War and Fascism, 36-37, 39
Canadian Medical Unit (Servicio Canadiense de Transfusion de Sangre) establishment of in Madrid, 85-87 formation of, 72, 73-74 funding for, 136 in Guadalajara, 114-117 Malaga refugees, 93-98 See also Instituto Hispano-Canadiense de Transfusion de Sangre Canadian Pacific Railway Company (CPR) On to Ottawa Trek, 23-24 reimbursement agreement, 268-269 volunteer transport to Canada, 272, 275- 276, 277-278, 279 Canadian Union of Fascists, 2 Canadian volunteers beliefs of, 4
foreign military service legislation, 133 134, 141, 239
formation of all-Canadian Battalion, 167-171
in Lincoln Battalion, 119 monument to, 1 motivations of, 2 numbers of, 196 prisoners, 280-281 recruitment programs, 134-135 Relief Camp Workers’ Union organizers, 135
repatriation, 267-269, 273, 282 understanding of Spanish politics, 6 Capa, Robert, 164 Capital cinema, 84 capitalism, 63
Carrasco Amilibia, Leon, 41 Caspe, 224 Cassa de la Selva, 274 Castellon, 236-237, 245 Catalonia
anarchist movement in, 5 Children’s Villages, 129 divisions, 252 fascist advance, 266 military coup, 15 troops, 257 Catholic Church, 4 CBC Radio Archives, 2 CCF (Co-operative Commonwealth Federation), 3, 36, 39, 61 Cecil, Lord Robert, 47 Cervera, 43
Chalifoux Labour Club, 2-3 Chamberlain, Lady Austen, 247-248 Chamberlain, Neville, 137, 195-196, 241, 250, 266-267
Chapieff, the Red Guerilla Fighter, 84 chess sets, 248 Chiang Kai-shek, 82 Children’s Art School of Montreal, 53 China, 82, 145-147 China Aid Council, 147 Chinchуn, 100 Churchill, Winston, 250 Ciudad de Barcelona, 151-155 CNT. See Confederation Nacional del Trabajo (CNT)
Cockburn, Claude, 79 Codo, 177 cognac, 208 Colliers, 195 Columna Perezagua, 42 Columna Stalin, 40-42 Comintern, 6
Committee to Aid Spanish Democracy Bethune at rallies, 141-142 foreign military service legislation and, 133-134 formation of, 39
fund-raising, 130, 134, 135-137, 242 recruitment programs, 134-135 Republic delegation to Canada, 65-66 seeking Bethune’s leadership, 51 Sorenson’s position with, 68 volunteer repatriation, 268, 276, 277 communism
Bennett on, 25-26 in Canada, 3 democracy and, 4, 137 Communist Party (CP) of Canada call for support of Popular Front, 14 foreign military service legislation and, 133-134 formation of, 47 the League and, 37
293
THE GALLANT CAUSE
members, 3, 18, 31, 53, 60, 254 support of Republic, 39 view of POUM, 6 volunteer recruitment, 50, 242 volunteer repatriation, 268 Communist Party of Spain. See Spanish Communist Party
Company One (Mackenzie-Papineau Battalion), 190, 205, 222, 249 Company Two (Mackenzie-Papineau Battalion), 206, 222, 229-230 Company Three (Mackenzie-Papineau Battalion), 206, 217, 222, 228 Conchita, 193-194, 202 Condor Legion, 131, 196 Confederacion Nacional del Trabajo (CNT) in Bilbao, 33 in Catalonia, 3, 59 essential services operations, 77 militias, 34
Connaught Tunnel, 24 Cooks Creek, Manitoba, 188 Co-operative Commonwealth Federation (CCF), 3, 36, 39, 61 Copнc, Vladimir, 205 Corbera, 253, 257-259, 260 Cortada, Roldan, 126 Cosgrove, John, 25-26, 29 Costa del Sol, 94 coup, 5, 14-16
CPR. See Canadian Pacific Railway Company (CPR)
Crandall, Margaret, 39-40 “The Crime on the Road: Mбlaga-Almerнa” (Bethune), 97-98 crises and wars, 61-62 Cutters’ Local Industrial Needle Workers’ Union, 36
Czechoslovakia, 250, 267
D
Daily Clarion, 200 Daily Worker, 195, 223 Daladier, Edouard, 267 Dale, Clunie, 73 Dallet, Joseph, 190 David (Albertan), 216 Davis, Roy, 39-40 de Witt Brown, Robert, 180-181 death rates, 127-128
“Defend Democracy in Spain, Tim Buck’s Message from the War Front”, 50 democracies, western, 7, 250 democracy
communism and, 4, 137
international war against fascism, 35-36 Department of Immigration, 268 Department of National Defence, 20 deserters, 180-181 Le Devoir, 35, 66 Diaz, Jose “Pepe”, 46-50 Dimitrov Battalion, 91, 108, 174, 243 Dolores (militiawoman), 32-34, 33, 40-41, 45 Dombrowski Brigade (XIIIth International Brigade), 231, 252, 253-254, 257, 261 Domingo, Marcelino, 65-66 The Door of the Angels, 156 Doran, Dave, 181, 234 Dos Passos, John, 195 Dougher, Joseph, 186 Dundurn Relief Camp, Saskatchewan, 25 Duplessis, Maurice, 66 Durango, 131
E
Ebb, Gunnar, 262
Ebro River, 172, 224, 234, 252-253, 255-256 Edmonton Board of Education, 36 education in prison, 248 Edward VIII, King, 80 Edwards, Lionel at Aragon front, 228 background, 63-66 as clerk, 104, 117-119 effect of The Retreats, 239 at Fuentes de Ebro, 184-186, 191 journey to Spain, 102-104 last offensive at Ebro River, 249, 251-253, 255-256
meeting with Hemingway, 195 observation of Franco’s foreign aid, 240 at Teruel front, 206-207, 211-212, 215-218 training Spanish recruits, 242-243 Edwards Hill, 216, 217 Eibar, 41
Einsel (Estonian opera star), 118 Eisenberg, Robert W., 180-181 Eisenstein, Sergei, 30 Xlth International Brigade, 64-65, 252 embargo, 36
See also Non-Intervention Agreement Escorial Road, 82 Espana, 43 Ethiopia, 250
Europe, domination of fascism in, 15 Evans, Arthur “Slim”, 22-23, 25-26, 27, 29 Ex-Service Men’s League, 36
F
FAI (Federaciуn Anarquista Iberica), 33
294
INDEX
Falkland, Ontario, 200 fascism
in Canada, 2-3 democracy versus, 35-36 in Europe, 15 in Germany, 60 uprising, 13-14 fascist army
advances of, 266 aid to, 49, 196
assaults on civilians, 129, 275 Basque provinces, 99 at Batea-Gandesa line, 230 city air attacks, 266 firing squads, 96
at Guadalajara, 114-117, 127-128 at Madrid, 83-84 at Mosquereales, 243-245 names of, 5 naval blockade, 168 treatment of prisoners, 247 at Zaragoza, 172 See also Nationalists Federaciцn Anarquista Iberica (FAI), 33 Federation of Catholic Workers of Canada, 36 Ferdinand V, King, 211 Field, Fred, 112 XVth International Brigade
at Aragon front, 172-192, 221-225 at Brunete, 157-163 farewell parade, 9 fitness for combat, 242 formation of all-Canadian Battalion, 167-171
at Jarama front, 93,105-108 last offensive at Ebro River, 249, 252-253, 254-256, 257, 259-260, 262-263 Madrid battle, 65 Maxim M1910 machine gun, 176 retreat to Ebro River, 231, 234 Spaniards in, 251 structure of, 91 at Teruel front, 201, 205-219 training base, 117 Fifth Columnists, 124, 128, 253 Figueras, 89, 104
Finnish-Canadians, 109-110, 135, 171, 227, 269
1st Canadian Company (Lincoln Battalion), 174
First Canadian Congress Against War and Fascism Report, 37 Fischer, Louis, 195 food rations, 168-169 Foreign Enlistment Act, 133-134, 141, 239
46th Division, 218 Fowle, John, 222-223 France
border closures, 74, 102, 239 embargo, 36
fear of German escalation, 250 Nationalist volunteers, 240 Non-Intervention Agreement, 109 support from, 7 volunteers from, 196, 267 Francis, Karl, 153 Franco, Francisco Aragon offensive, 221 assaults on civilians, 129 importance of foreign aid to, 240 Jarama offensive, 93 support for, 7, 35-36 surrender demands, 249 Teruel battle, 205 warnings of victory of, 250 Freed, Norman, 39
Friends of the Mackenzie-Papineau Battalion, 200, 267-268, 276 Friends of the Soviet Union, 144 Fromberg, Ellis, 154 front-line conditions, 178 Fuentes de Ebro, 172, 182-186, 190, 252 fund-raising, 130, 134, 135-137, 242
G
Gandesa, 224, 225, 252, 255, 257, 260
Gardiner, James, 29
Garner, Hugh, 180
Gates, John, 233, 262
Gellhorn, Martha, 195
Geneva Convention, 235
George VI, King, 137
George Washington Battalion, 117, 159-163, 171
German military
at Aragon front, 221, 225 Chamberlain’s denial of, 196 conquests of, 47 88-millimetre artillery, 259-260 escalation in Europe, 250 interrogations of prisoners, 247 last offensive at Ebro River, 254, 262 at Madrid, 48, 83-84 as prisoners, 177 in San Sebastian, 43 supplies to Basque provinces and, 131 support from, 240, 249 at Teruel front, 211
German Workers and Farmers League, 60 Germany
295
THE GALLANT CAUSE
consulate in Paris, 276-277
expansion plans, 138
fascism in, 60
fascist Europe and, 15
International Brigade volunteers from,
49, 246 Jews in, 143 King’s visit to, 137-141 Non-Intervention Agreement, 109, 266 support of Franco, 35-36, 80 Gestapo officers, 247 Giral, Jose, 48
Girls Brigade to Aid Spanish Democracy, 148
gold reserve, 124
Golden, B.C., 24
Goring, Hermann, 138
Gran Casino Club, 41
Gran Via Hotel, 67, 79
Grand Banks, 169
Great Depression, 2, 13-14
Greenspan, Celia, 85
Griffin, Frederick, 79-85
Guadalajara, 114-117, 118, 127-128
Guadarrama mountains, 82
Guernica, 129, 131, 136, 249-250
H
Halifax, Nova Scotia, 60, 278 Halton, Matthew, 80, 272-274 Hamilton, Ontario, 16-17 Hans (German volunteer), 118 Hearst newspapers, 35 Hemingway, Ernest, 195 Hendaye, France, 45, 282 Henderson, Neville, 137-138 Henry, Patrick, 168 Herndon, Milt, 191 Higgins, Jimmy, 257-259 Hilton, Perry, 182, 230 Hitler, Adolf as dictator, 15
increased domination of, 250 King’s meeting with, 137-140 Munich Pact, 267 Hitler Youth Camps, 138 Hoar, Charles, 59
Homage to Catalonia (Orwell), 155-156 Hope-Princeton Highway, 20 Hotel du Quai de Voltaire, 74 Hotel Florida, 195-196 Hudson’s Bay Company store, 21 Huesca, 125, 172, 221
I
Ibarruri, Dolores
in Albacete, 178 brigade organization, 50 Buck’s visit to Spain and, 46, 48 at Ebro River, 251 farewell parade, 11-12 inspiration of, 251 Ibing, Hans, 59-61, 276-278, 277 Industrial Workers of the World (IWW), 31 Instituto Hispano-Canadiense de Transfusion de Sangre, 120, 127-128 International Brigades
awaiting transfer to France, 265-267, 270-271 casualties of, 7 deserters, 180-181 effect of The Retreats, 239 establishment of, 49-50 executions of, 102 farewell parade, 9-12 headquarters, 71
as Spanish Communist Party members, 6 training role, 242-243 volunteers of, 2, 240, 241 women in, 200
International Business Machines, 14 International Fur Workers’ Union, 36 International Non-Intervention Committee, 80, 276
See also Non-Intervention Agreement International Physiological Congress, 52 International Red Cross, 248 “The Internationale”, 10, 11, 12, 152 Irish volunteers, 240 Irъn, 44-45, 282 Irъn Ring, 45-46 Isabella I, Queen, 211 Italian anarchist, 127 Italian military
at Aragon front, 221, 225 at Brunete, 163 Chamberlain’s denial of, 196 conquests of, 47 at Guadalajara, 127-128 in Madrid, 48 prisoners, 228-229 in San Sebastian, 44 supplies to Basque provinces and, 131 support from, 240, 249 at Teruel front, 211, 213, 219 train attack, 236 at Valencia, 265 Italy
fascist Europe and, 15
International Brigade volunteers from, 49
Non-Intervention Agreement, 241, 266
296
INDEX
support of Franco, 35-36, 80
J
Jacosta (Corsican volunteer), 118
Jaffe, Philip R., 147
Jalander, Bruno Freidrik, 270
Jarama front, 92-93, 100-102, 104-108, 117
Jews
anti-Semitism in Canada, 54, 143 in Berlin, 140 expulsion from Spain, 211 as volunteers, 135 Jolly, Douglas W, 115, 165-166 Jose (in Corbera), 257-259 Jose (tank driver), 187-188 journalists, 79-85, 195-196 JSU (Juventudes Socialistas Unificadas), 34 Jucar River, 92
Junior chamber of Commerce, 134 Juventudes Socialistas Unificadas (JSU), 34
К
Kahn, Louie, 144 Kamloops, B.C., 20, 23 Karaptsiv, Romania, 253 Kardash, William, 186-188, 193-194, 202-203
Karpathi, Geza, 114 Kashtan, William, 39-40, 47, 129 Keitaanranta, John, 11 Kelly, Joseph, 232 Kerr, Bob, 200
King, William Lyon Mackenzie Bethuneon, 145-146 cable from Canadian volunteers, 119 Edwards’ view of, 196 embargo, 36 on Germany, 140-141 meeting with Hitler, 137-140, 139 neutrality policy, 251 relief camps and, 29 on Spanish conflict, 137 volunteer repatriation and, 267 Kirkland Lake, Ontario, 109, 145 Kisch, Erwin, 71 Kleber, Emil background, 82 death of, 120 Madrid battle, 64-65 meeting with Bethune, 71 new command, 119 Koltzov, Mikhail, 195 Komodowski, Edward, 188-190, 216-217 Krehm, William arrest of, 155-157
arrival in Spain, 57-58
attack on Telefonica building, 126-127
background, 55-57
Communist Party propaganda, 124-125 visit to Aragon front, 125 work for POUM, 59
L
La Muela, 205
Labour Service Corps, 138
Lackey, Frederick, 89-93, 104
landowners and Republic reforms, 4
Laso (Montene