Кузнецов Анатолий. Бабий Яр

Анатолий Кузнецов БАБИЙ ЯР Роман-документ К ЧИТАТЕЛЯМ Первоначальную рукопись этой книги я принес в журнал «Юность» в 1965 год у . Мне ее немедленно – можно сказать , в ужасе – вернули и посоветовали никому не показывать , пока не уберу «антисоветчину» , которую поотмечали в тексте. Я убрал важные куски из глав о Крещатике , о взрыве Лавры , о катастрофе 1961 года и другие – и официальн о представил смягченный вариант , в котором смысл книги был затушеван , но все же угадывался. Тогда в СССР было еще свежо хрущевское «разоблачение культа личности Сталина» , многим казалось , что начинается серьезная либерализация , опубликование «Одного дня Ив ана Денисовича» А . Солженицына вселяло надежду , что , может , наконец , возможна настоящая литература. Но смягченный вариант моего «Бабьего Яра» опять озадачил редакторов . Рукопись была нарасхват , все читали , восторженно отзывались в личном разговоре , а офици ально выдвигали убийственную критику , и редакция не отваживалась на публикацию без специального позволения . На советском языке это именуется : «Мы должны посоветоваться с вышестоящими товарищами». Рукопись пошла по инстанциям – вплоть до ЦК КПСС , где ее про чел (но без ряда глав ), как мне сказали , Суслов , и он в общем разрешил . Решающим для «вышестоящих товарищей» оказался ловкий аргумент редакции , что моя книга якобы опровергает известное стихотворение Евтушенко о Бабьем Яре , вызвавшее в свое время большой с кандал и шум. Нет , конечно , я это великолепное стихотворение не опровергал . Более того , Евтушенко , с которым мы дружили и учились в одном институте , задумал свое стихотворение в день , когда мы вместе однажды пошли к Бабьему Яру . Мы стояли над крутым обрыво м , я рассказывал , откуда и как гнали людей , как потом ручей вымывал кости , как шла борьба за памятник , которого так и нет . «Над Бабьим Яром памятника нет...» – задумчиво сказал Евтушенко , и потом я узнал эту первую строчку в его стихотворении . Я не против опоставлял ему свою книгу , просто размер романа позволял рассказать о Бабьем Яре куда больше и во всех его аспектах . В некоторых зарубежных изданиях к моему роману вместо предисловия ставили стихотворение Евтушенко , что лучше всего говорит само за себя. Та к или иначе публикация была разрешена , но поскольку в ЦК читали без ряда глав , следовало в первую очередь эти главы убрать . Затем главный редактор «Юности» Борис Полевой , ответственный секретарь Леопольд Железнов и еще много других людей сделали столько к у пюр , изменений , пометок , что порой за их разноцветными исправлениями не видно было текста. С огромным трудом удалось сохранить название , его категорически требовали изменить («Чтобы не вызывало воспоминаний о стихотворении Евтушенко» ), но тщательно убрали все критические упоминания о Сталине («Есть такое мнение , что сейчас не время» ), вообще малейшую критику чего-нибудь советского («Роман антифашистский , критикуйте только гитлеровский режим» ). Доходило буквально до анекдота . В начале романа есть фраза , что у немцев орудия тянули огромные рыжие кони-тяжеловозы , перед которыми лошаденки , на которых отступала Красная Армия , показались бы жеребятами . Фразу немедленно вычеркнули . Я доказывал , что в конце книги описываю , как немцы отступают на наших малорослых л о шаденках , ибо их рыжие тяжеловозы передохли , не выдержав . На это Б . Полевой возражал : «Пока читатель дочитает , он забудет начало , а в памяти у него останется лишь , что у немцев лошади были лучше , чем у нас» . После отчаянных споров и всеобщих обсуждений фр а зу оставили в смягченном виде , но это было едва ли не единственное исключение. О брошенном подбитом танке я , например , писал : «Прекрасной игрушкой для деревенских детей был этот танк» . Вычеркнули , изрисовав поля знаками вопроса и ругательствами : оказываетс я , в этой фразе заключена страшная крамола – пацифизм . «Мы не бесхребетные пацифисты , мы не можем воспитывать у молодежи подобные настроения и неуважение к танкам». Или я отважился высмеять негодные воинские повозки , которые , «храни Бог войны , ездить не го дятся» – это уже вычеркивалось , как прямая антисоветчина , с какой-то патологической ненавистью . И что-то доказать , отстоять хоть единое слово – невозможно . Само собой разумеется , что такие главы , как «Людоеды» или «Горели книги» вЂ“ перечеркивались одним вз м ахом , и о них даже речи не могло быть . В романе есть три главы под одинаковым названием «Горели книги» вЂ“ сперва книги горят в 1937 году во время сталинских чисток , затем они горят в 1942 году при немцах , и наконец в 1946 году после выступления Жданова . Бы л а оставлена только средняя глава , как книги горят при немцах. Я спорил отчаянно , доказывал , что критически описывал злоупотребления культа личности , которые ведь осуждены . Мне возражали так : «Партия осудила достаточно . И нечего дальше об этом писать» . А ко гда уж не было аргумента , то , при плотно закрытых дверях , многозначительно говорили мне : «Они нам этого не пропускают , понятно ?» «Кто они ? – спрашивал я. – Дайте мне с ними поговорить , вдруг сумею их убедить» . Но существует правило : никогда , ни при каких обстоятельствах не допускать контакта автора с профессиональным цензором . И сколько я ни пытался , так ни разу не смог увидеть таинственных «их» и не знаю их имен. * До неузнаваемости переделывались и все мои прежние работы , как и писателей , с которыми я был знаком . Мы старались читать произведения друг друга в рукописях , а не напечатанными , потому что разница – огромная. Перед писателем в СССР эта дилемма стоит всегда : либо вообще не печататься , либо печатать хотя бы то , что цензура позволила . Многие сч итают , что лучше донести до читателя хоть что-нибудь , чем ничего . Я тоже так считал . Была у меня переписка с Солженицыным на эту тему , я рассказывал , как меня уродует цензура и как всякий раз , несмотря на отчаянное мое сопротивление , добивается своего , та к что в свет выходят книги-уроды , которые мне самому становятся ненавистны . Он писал , что на разумные уступки цензуре идти можно и приходится , но – до известного предела , очевидно. Когда я увидел , что из «Бабьего Яра» выбрасывается четверть особо важного те кста , а смысл романа из-за этого переворачивается с ног на голову , я заявил , что в таком случае печатать отказываюсь – и потребовал рукопись обратно. Вот тут случилось нечто , уж совсем неожиданное . Рукопись не отдавали . Словно бы я уже не был хозяином ее . Помните заявления Солженицына , что он не имеет никакого контроля над своими рукописями ? Так вот , отдав рукопись редакторам , я не мог получить ее обратно . Дошло до дикой сцены в кабинете Б . Полевого , где собралось все начальство редакции , я требовал рукопи с ь , я совсем ошалел , кричал : «Это же моя работа , моя рукопись , моя бумага наконец ! Отдайте , я не желаю печатать !» А Полевой цинично , издеваясь , говорил : «Печатать или не печатать – не вам решать . И рукопись вам никто не отдаст , и напечатаем , как считаем ну ж ным». Потом мне объяснили , что это не было самодурством или случайностью . В моем случае рукопись получила «добро» из самого ЦК , и теперь ее уже и не публиковать было нельзя . А осуди ее ЦК , опять-таки она нужна – для рассмотрения «в другом месте» . Но я тогд а , в кабинете Полевого , не помня себя , кинулся в драку , выхватил рукопись , выбежал на улицу Воровского , рвал , набивал клочками мусорные урны вплоть до самой Арбатской площади , проклиная день , когда начал писать. Позже выяснилось , что в «Юности» остался дру гой экземпляр , а может и несколько , включая те , что перепечатывались для ЦК . Редакция позвонила мне домой и сообщила , что вся правка уже проделана , новый текст заново перепечатан , а мне лучше не смотреть , чтобы не портить нервы . Идя навстречу , Б . Полевой с огласен проставить на первой странице : «Роман печатается в сокращении» . На это я написал письмо , что подам в суд . Но , подумав , понял , что суд найдет способ , как отказать мне , и при этом все будут говорить : «Что вам надо , ведь редакция сама заявляет , что пу бликует роман в сокращении». Последнее как-то убеждало и меня , опять исходя из принципа «хоть что-нибудь» . И может , люди , увидев сноску , насторожатся , будут искать смысл между строк... Переделанная без меня рукопись пошла в набор , прислали мне гранки , нача л их читать , и у меня потемнело в глазах , точно помню , в прямом смысле . Я еще не знал , что и это не все . Потом еще из гранок продолжали вырезать да переверстывать , что я обнаружил , лишь уже когда купил в киоске журнал . И внизу была едва заметная , ничего н е говорящая сноска «Журнальный вариант» вместо обещанной «Печатается в сокращении»... * К тому времени у меня был договор на издание романа отдельной книгой – с издательством «Молодая гвардия» . Оставалась еще надежда что-нибудь восстановить : должна же «п олная» книга чем-то отличаться от журнального варианта. Сразу выяснилось , что издательство и слышать не хочет о добавлениях , наоборот , требует еще новых сокращений . Здесь началась история , возможная только в Советском Союзе. Журнал «Юность» поступил за гра ницу . И сразу во многих странах роман принялись переводить . Мне посыпались недоуменные письма переводчиков : они не понимали многих мест. Например , цензура досокращалась до того , что в главе «Профессия – поджигатели» не осталось поджигателей , ни намека , даж е слова такого нет , а оставлено лишь несколько абзацев о том , как герой читает Пушкина. Или : вырезан парень с гармошкой , среди всеобщего отступления отрешенно играющий полечку, – но повторное упоминание о нем по недосмотру осталось , и оно совершенно непоня тно без первого . Ругань деда Семерика в адрес советской власти , когда он называет ее порядки «кракамедией» , вырезана, – и в другом месте непонятно , о каких «кракамедиях» дед снова говорит . И так далее. Но , главное , переводчики запрашивали полный текст в от личие от журнального варианта , наивно принимая сноску «Юности» в прямом смысле и всерьез . Они посылали запросы официально через «Международную книгу» . Ни я , ни «Международная книга» не знали , что им отвечать. Наконец , где-то на верхах было решено снова обр атиться к рукописи . С трудом удалось отобрать страниц 30 машинописного текста , которые вне контекста выглядели безобидно , и после великих трудностей , с поддержкой Иностранной комиссии Союза писателей , «Международная книга» исхлопотала штампы цензуры на ка ж дой из страниц – исключительно для доказательства иностранцам , что полный текст есть. Но пока эти страницы кочевали по инстанциям со всей их бюрократией , заграничные переводы повыходили , и страницы со штампами цензуры опоздали. Тогда я отнес их в «Молодую гвардию» ; это были главы «Профессия – поджигатели» , «Осколки империи» , «Миллион рублей» (но опять-таки сильно урезанные ), несколько кусочков к другим главам . В издательстве долго не хотели их вставлять . Я доказывал : «Это разрешено даже для заграницы» , мне возражали : «Для заграницы может быть разрешено , но это еще не значит , что разрешено для СССР» . Потом решились вставить , но при условии , что и я смягчу в других местах и допишу идейно-выдержанные абзацы «для равновесия» , содержание которых мне редакторы бу к вально диктовали. Чтобы спасти книгу в целом , я дописывал . Иногда читаешь хорошую книгу советского писателя – и вдруг натыкаешься на места , такие безвкусные , «идейные» , что плюнуть хочется . Автор их дописывал , отлично зная , что они вызовут только недоумени е и презрение читателя , но далеко не все читатели знают , что только такой ценой могло выйти в свет произведение . Особенно ярко это проявляется в книгах стихов . Они должны открываться стихами дежурно-идейными , которыми автор зарабатывает право поместить да л ьше уже и подлинную поэзию . Поэтому многие читатели начинают читать сборники стихов с конца , т . е . с лучшего. Воевать за каждую фразу , торговаться , дописывать идейщину мне приходилось всегда . В СССР , с его иезуитским издательским делом , все запутано , сложн о , любая книга обрастает наслоениями и зияет цензурными дырами . Издашь в журнале сколько сумеешь , потом в отдельной книге потихоньку что-то добавишь , а при переиздании еще чуточку , но вдруг меняется ситуация , и то , что легко проходило прежде , сегодня уже – страшная крамола , и наоборот. И рукописи у меня существовали как минимум в двух вариантах : главный – только для себя , глубоко запрятанный , для печати же предлагается смягченный. «Ситуация» изменилась в СССР как раз во время выхода «Бабьего Яра» отдельной книгой . Компетентные люди мне говорили , что с книгой мне повезло , еще месяц-другой , и она бы не вышла . Книга вдруг вызвала гнев в ЦК ВЛКСМ , затем в ЦК КПСС , публикация «Бабьего Я р а» вообще была признана ошибкой , переиздание запрещено , в библиотеках книгу перестали выдавать ; начиналась новая волна государственного антисемитизма. * У меня , однако , оставалась главная рукопись . Я продолжал над ней работать , уже , так сказать , «для се бя и для истины» . Вставил обратно переработанные и улучшенные куски к Крещатику , Лавре , катастрофе , добавлял новые факты , причем теперь уже о цензуре не думал , и рукопись стала такой , что я ее дома не хранил . У меня во время отъездов делались обыски , а од н ажды неизвестно кем был подожжен и сгорел мой кабинет . Важнейшие рукописи были у меня пересняты на пленки , которые в железной коробке были зарыты недалеко от дома , а сами рукописи я зарыл в стеклянных банках в лесу под Тулой , где они , надеюсь , лежат и сей ч ас. Летом 1969 года я бежал из СССР , взяв с собой пленки , в том числе и пленку с полным «Бабьим Яром» . Вот его выпускаю , как первую свою книгу без всякой политической цензуры, – и прошу только данный текст «Бабьего Яра» считать действительным. Здесь сведен о воедино и опубликованное , и выброшенное цензурой , и писавшееся после публикации , включая окончательную стилистическую шлифовку . Это , наконец , действительно то , что я написал . Но главные различия я решил сохранить , и вот зачем. Для тех , кто этим интересуе тся , они могут дать представление об условиях , в каких выпускаются книги в СССР . Еще раз подчеркиваю : мой пример не исключение , наоборот , он самый рядовой и типичный . Читая книгу советского автора , всегда делайте поправку на цензуру , мысль ищите между стр о к. Далее , изуродованный цензурой текст «Бабьего Яра» печатался миллионами экземпляров . Людям , которые его читали , а хотели бы знать полный текст , достаточно будет прочесть в этом издании лишь то новое , что публикуется впервые . Тем более , что в выделенных т екстах заключается главный смысл книги , ради которого она вообще написана. Должен сказать , что выделить тексты было не так просто . Засчитывать ли , как выброшенное цензурой , то , что я сам сократил после того , как мне вернули первую рукопись с отмеченной «ан тисоветчиной» и советом никому не показывать ? Нет , очевидно . Это была самоцензура , вынужденная , но самоцензура . Потом я эти куски и переработал , и восстановил , но это уже мое дело , а подлинная цензура их не видела. Далее , с каким текстом сравнивать ? Тираж «Юности» вЂ“ 2 миллиона экземпляров , тираж «Молодой гвардии» вЂ“ 150 тысяч , то есть , большинству читателей известен текст «Юности» . Тридцать машинописных страниц были добавлены цензурой вынужденно , только благодаря иностранным запросам , переиздание запрещено, и главное , все без исключения переводы на другие языки делались только с «Юности» . Я и беру этот текст , как образец подцензурного издания. Следующая сложность . При цензурных сокращениях иногда для логики требовались связующие слова , грамматические перестро ения предложений , редакция это делала , и еще несколько особо ненавистных мне слов дописал Борис Полевой . Восстанавливая текст , я убираю эти правки , а попутно делаю кое-где стилистические улучшения текста »Юности» . Так что если кто-нибудь с журналом в рука х станет буква в букву сверять текст , то он обнаружит кое-где мелкие разночтения , на смысле , однако , совершенно не отражающиеся . По-моему , отмечать их было бы чересчур громоздко . Главную задачу я себе ставил : показать действительно серьезные и принципиаль н ые цензурные вмешательства. * Различия в настоящем издании сделаны так : Обыкновенный шрифт – это было опубликовано журналом «Юность» в 1966 г . Курсив – было вырезано цензурой тогда же. Взятое в скобки [ ] – дополнения , сделанные в 1967-60 гг. АВТОР Л ондон , 1970 г. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА ПЕПЕЛ Все в этой книге – правда. Когда я рассказывал эпизоды этой истории разным людям , все в один голос утверждали , что я должен написать книгу. [Но я ее давно пишу . Первый вариант , можно сказать , написан , когда мне было 14 лет . В толстую самодельную тетрадь я , в те времена голодный , судорожный мальчишка , по горячим следам записал все , что видел , слышал и знал о Бабьем Яре . Понятия не имел , зачем э то делаю , но мне казалось , что так нужно . Чтобы ничего не забыть. Тетрадь эта называлась «Бабий Яр» , и я прятал ее от посторонних глаз . После войны в Советском Союзе был разгул антисемитизма : кампания против так называемого «космополитизма» , арестовывали е врейских врачей-«отравителей» , а название «Бабий Яр» стало чуть ли не запретным. Однажды мою тетрадь нашла во время уборки мать , прочла , плакала над ней и посоветовала хранить . Она первая сказала , что когда-нибудь я должен написать книгу .] Чем больше я жил на свете , тем больше убеждался , что обязан это сделать. Много раз я принимался писать обычный документальный роман , не имея , однако , никакой надежды , что он будет опубликован. Кроме того , со мной самим произошла странная вещь . Я пытался писать обыкновенн ый роман по методу социалистического реализма – единственному , который я знал , которому учили со школьной парты и далее всю жизнь . Но правда жизни , превращаясь в «правду художественную» , почему-то на глазах тускнела , становилась банальной , гладенькой , лжи в ой и , наконец , подлой. [Социалистический реализм обязывает писать не столько так , как было , сколько так , как это должно было быть , или во всяком случае могло быть . Ложный и лицемерный этот метод , собственно , и загубил великую в прошлом русскую литературу. Я отказываюсь от него навсегда .] Я пишу эту книгу , не думая больше ни о каких методах, [ни о каких властях , границах , цензурах или национальных предрассудках .] Я пишу так , словно даю под присягой юридическое показание на самом высоком честном суде – и от вечаю за каждое свое слово . В этой книге рассказана только правда – ТАК , КАК ЭТО БЫЛО. [Я , Кузнецов Анатолий Васильевич , автор этой книги , родился 18 августа 1929 года в городе Киеве . Моя мать – украинка , отец – русский . В паспорте у меня была поставлена национальность «русский» .] Вырос я на окраине Киева Куреневке , недалеко от большого оврага , название которого в свое время было известно лишь местным жителям : Бабий Яр. Как и прочие куреневские окрестности , он был местом наших игр , местом , как говорится , моего детства. Потом сразу в один день он стал очень известен. Два с лишним года он был запретной зоной , с проволокой под высоким напряжением , с концентрационным лагерем , и на щитах было написано , что по всякому , кто приблизится , открывается огонь. Однажды я даже побывал там , в конторе концлагеря , но , правда , не в самом овраге , иначе бы эту книжку не писал. Мы только слышали пулеметные очереди через разные промежутки : та-та-та , та-та ... Два года изо дня в день я слышал , и это стоит в моих ушах сегодня. Под конец над оврагом поднялся тяжелый , жирный дым . Он шел оттуда недели три. Понятно , что когда все кончилось , мы с другом , хоть и боялись мин , пошли смотреть , что же там осталось. Это был огромный , можно даже сказать величественный овраг – глубокий и широк ий , как горное ущелье . На одном краю его крикнешь – на другом едва услышат. Он находился между тремя киевскими районами : Лукьяновкой , Куреневкой и Сырцом , окружен кладбищами , рощами и огородами . По дну его всегда протекал очень симпатичный чистый ручеек . С клоны – крутые , обрывистые , иногда просто отвесные , и в Бабьем Яре часто бывали обвалы . Впрочем , для тех мест он обычен : правый берег Днепра сплошь изрезан такими оврагами , главная улица Киева Крещатик образовалась из Крещатого Яра , есть Репьяхов Яр , Сыре ц кий Яр и другие , их много там. Мы шли и увидели , как с одной стороны оврага на другую перебирается оборванный старик с торбой . По тому , как уверенно он шел , мы поняли , что он где-то здесь обитает и ходит не первый раз. – Дед, – спросил я, – евреев тут стре ляли или дальше ? Дед остановился , оглядел меня с ног до головы и сказал : – А сколько тут русских положено , а украинцев , а всех наций ? И ушел. Мы знали этот ручей как свои пять пальцев , мы в детстве запруживали его маленькими плотинами – «гатками» , и купали сь. В нем был хороший крупнозернистый песок , но сейчас он был весь почему-то усыпан белыми камешками. Я нагнулся и поднял один , чтобы рассмотреть . Это был обгоревший кусочек кости величиной с ноготь , с одной стороны белый , с другой – черный . Ручей вымывал их откуда-то и нес . Из этого мы заключили , что евреев , русских , украинцев и людей других наций стреля л и выше. И так мы долго шли по этим косточкам , пока не пришли к самому началу оврага , и ручей исчез , он тут зарождался из многих источников , сочившихся из-под песчаных пластов , отсюда-то он и вымывал кости. Овраг здесь стал узким , разветвлялся на несколько голов , и в одном месте песок стал серым . Вдруг мы поняли , что идем по человеческому пеплу. Рядом тут , размытый дождями , обрушился слой песка , из-под него выглядывали гранитный тесаный выступ и слой угля . Толщина этого угольного пласта была примерно четверт ь метра. На склоне паслись козы , а трое мальчишек-пастушков , лет по восьми , усердно долбили молотками уголь и размельчали его на гранитном выступе. Мы подошли . Уголь был зернистый , бурого оттенка , так примерно , как если бы паровозную золу смешать со столяр ным клеем. – Что вы делаете ? – спросил я. – А вот ! – Один из них достал из кармана горсть чего-то блестящего и грязного , подбросил на ладони. Это были полусплавившиеся золотые кольца , серьги , зубы. Они добывали золото. Мы походили вокруг , нашли много целых костей , свежий , еще сырой череп и снова куски черной золы среди серых песков. Я подобрал один кусок , килограмма два весом , унес с собой и сохранил . Это зола от многих людей , в ней все перемешалось – так сказать , интернациональная зола. Тогда я решил , что надо все это записать , с самого начала , как это было на самом деле , ничего не пропуская и ничего не вымышляя. Вот я это делаю , потому что , знаю , обязан это сделать , потому что , как говорено в «Тиле Уленшпигеле» , пепел Клааса стучит в мое сердце. Таким об разом , слово «ДОКУМЕНТ» , проставленное в подзаголовке этого романа , означает , что здесь мною приводятся только подлинные факты и документы и что ни малейшего литературного домысла , то есть того , как это «могло быть» или «должно было быть» , здесь нет. Перв ая часть СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ КОНЧИЛАСЬ От Советского Информбюро Вечернее сообщение 21 сентября 1941 года В течение 21 сентября наши войска вели бои с противником на всем фронте . После многодневных , ожесточенных боев наши войска оставили Киев .*) *) «Правда» , 22 сентября 1941 г . Киев был сдан 19 сентября , а не 21 сентября , как сообщает сводка. Я увидел , как они бегут , и понял , что это конец . Красноармейцы – в своей защитной , выгоревшей форме , одни со скатками , иные уже и без ружей – редко побежа ли через дворы , по огородам , перепрыгивали заборы. Говорили потом , чтоони забегали в дома , умоляли дать штатское платье , и бабы , давали поскорее какое-нибудь тряпье , они переодевались , надеясь скрыться , и бабы , топили в выгребных ямах бесполезное оружие и гимнастерки со знаками отличия. Стало очень тихо . Много дней шли бои , гремела канонада , выли сирены , бомбежки были одна за другой , по ночам весь горизонт освещался зарницами и заревами , мы спали на узлах в окопе , земля тряслась и сыпалась нам на головы. И вот стало тихо – та тишина , которая кажется страшнее всякой стрельбы . И было неизвестно , где мы : еще под Сталиным , уже под Гитлером , или на узкой полосе посредине ? С железнодорожной насыпи четко и близко чесанул пулемет . Со старого вяза над окопом посыпа лись мелкие веточки и листья . Я грохнул люком и обрушился в яму , где дед зашипел на меня и дал по уху. Наш окоп , вырытый на огороде , был типовой противовоздушной защитой – «щелью» – тех времен : в форме буквы «Т» , два метра глубиной , сантиметров семьдесят ш ириной . Такими щелями были изрыты дворы , скверы и улицы , советское радио призывало их рыть и объясняло , как. Но мы с дедом работали несколько дней , улучшая схему . Земляные стенки мы обшили досками , пол выложили кусками кирпича , а сверху сделали покрытие . У нас , конечно , не было бревен , чтобы сделать три наката , но мы намостили поверх окопа полутораметровые дровяные плашки и вообще навалили сверху все дрова , какие только нашлись в сарае. Дед рассуждал так : если на окоп упадет бомба , она , значит , шарахнет в э ти дрова , поленья разлетятся , как бильярдные шары , а нас взрыв не достанет : куда ему , подлому , разрушить такую крепость ! Для прочности мы еще набросали на дрова земли , для маскировки обложили дерном , так что получился внушительный и ярко приметный холм , по д которым , если опустить входной люк , было глухо и темно , как в могиле. Наше счастье , что поблизости ничего не взорвалось и не попал хотя бы приличный осколок , а то все эти дрова так бы и рухнули нам на головы . Но тогда мы этого еще не знали , гордились дел ом рук своих и были уверены , что сидим в великолепной безопасности. Прежде , пока у нас не было такого хорошего бомбоубежища , мы с дедом и бабкой прятались от бомб под кроватью. Кровать была старинная , добротная , со спинками из листового железа , на которых были нарисованы масляными красками картины : мельницы , озера с лебедями и замки . Мы думали так : если бомба упадет , она пробьет крышу , потолок , подпрыгнет на пружинном матраце с периной , разорвется , а перина да еще два ватных одеяла осколков , естественно , н е пропустят. Чтобы не лежать на голом полу , бабка постелила и под кроватью одеяло , положила подушки , так что вышло очень уютно. И когда начиналась стрельба и стекла зудели от воя бомбардировщиков , дед кидался под кровать первым . Он закатывался подальше и пр ижимался к стенке . За ним вкатывался кубарем я и прижимался к нему . А бабка , вечно замешкавшись у печки , прихватывала кота Тита , ложилась с краю , закрывая всех нас собой , и так мы спасались. Дед шептал молитвы и ругался в мой адрес : – От , гомон , чего ты кр утишься , будто червяк в тебе сидит ? Закончив строительство нашего мощного окопа , мы стали бегать в него в той же последовательности , только бабка всегда бежала с подушками и одеялом (она их в окопе не оставляла , чтобы не сырели ). Кот Тит привык к войне ; пр и первых же выстрелах , задрав хвост , огромными прыжками несся прямо к люку в окоп и с мукой в глазах мяукал , чтобы его спустили . Потому что по отвесной лестнице он мог только вылезать , а спускаться не научился. До сих пор не знаю , что это за слово – гомон. Дед умер , я забыл у него спросить . А червяк любознательности мучил меня всегда . Я высовывался , чтобы разглядеть самолеты и увидеть на них жуткие кресты , пытался разглядеть , как рвутся бомбы. Но вот когда побежали красноармейцы и стало ясно , что это конец, мне стало страшно видеть это , по-настоящему , наконец , страшно. В окопе горела керосиновая лампа , пахло чадом . Мать (до этого она днями и ночами дежурила в своей школе ) сидела на табуретке с ужасом в глазах . Дед ел – он у нас всегда ел , когда волновался . Е го седая борода , разделенная на два клинышка , резко двигалась , потому что из-за вставных челюстей он не жевал , а «жамкал» , как говорила бабка , и крошки сыпались ему в бороду . Бабка едва слышно молилась , крестясь перед иконой Божьей матери , которую принесл а сюда . Я сам забивал в доску гвоздик , чтобы повесить ; эта икона мне нравилась , из всех бабкиных икон она была у меня самая любимая. А в стенах за досками что-то тихо шуршало , возилось : там жили своей личной жизнью , абсолютно безразличной к войне , жуки и че рви , и деятельные муравьи. Земля , наконец , перестала вздрагивать и сыпаться с потолка . И в этой жуткой тишине казалось , что сейчас произойдет что-то ужаснейшее , какой-то немыслимый взрыв. Я сидел , едва дыша , ожидая этого взрыва... Вдруг раздался глухой топот , люк поднялся , и соседка Елена Павловна , возбужденная , на себя не похожая , закричала с радостным изумлением , с торжеством : – Что вы сидите ? Немцы пришли ! Советская власть кончилась ! Мне было двенадцать лет . Многое для меня в ж изни происходило впервые . Немцы пришли тоже впервые . Я прежде всех вылетел из окопа , зажмурился от яркого света и отметил , что мир стал какой-то иной – как добрая погода после шторма , — хотя внешне как будто все оставалось по-прежнему. Елена Павловна , зах лебываясь , взмахивая руками , говорила умиленно , радостно : – ... молоденький , такой молоденький стоит !.. Мои же окна на улицу . Машина ушла , а он , молоденький , хорошенький, стоит !.. Я немедленно рванул через двор , взлетел на забор. У ограды сквера на нашей Петропавловской площади стояла низенькая , хищная , длинноносая пушка на толстых надутых шинах . Возле нее – действительно очень молоденький , белокурый , розовощекий немецкий солдатик в необычно чистой и ладно сидящей на нем серо-зеленой форме . Он держал винт о вку на весу , заметил , что я смотрю на него , и загордился . Очень мило загордился так , зафасонил. Был у меня друг жизни , старше меня года на три , Болик Каминский , я еще о нем расскажу . Его эвакуировали с училищем фабрично-заводского обучения – ФЗО . Так вот э тот парнишка был очень похож на друга моего Болика. Понимаете , я ожидал всего : что немцы – страшные гиганты , что ли , все сплошь на танках , в противогазных масках и рогатых касках , и меня потрясло , что этот парнишка такой обыкновенный , ну , ничего особенного , совсем как наш Болик. Зафасонил , ага , я б тоже зафасонил , имей такую пушку. В этот момент раздался тот самый невероятный взрыв , которого я так ждал . Я задохнулся , ударился подбородком о забор , чуть не свалился . А солдатик позорно присел и съежился , переп угано прижавшись к пушке. Но нужно отдать ему должное : он тотчас опомнился , независимо встал и принялся смотреть куда-то поверх моей головы . Я обернулся и увидел , как в синем небе , за вершинами деревьев , опадают , крутясь и планируя , обломки досок. – Ах , по дорвали-таки мост , проклятые босяки ! Э ! – сказал дед , подходя к забору и высовывая нос , чтобы тоже поглядеть на первого немца. – Фью-фью , вот это да !.. Ну куда ж с ними Сталину воевать , Господи прости . Это же – армия ! Это не наши разнесчастные – голодные да босые. Ты посмотри только , как он одет ! Действительно , солдатик был одет превосходно . На газетных карикатурах и в советских кинофильмах немцев изображали оборванными бродягами и бандитами , а советские воины были всегда красивые , подтянутые , розовощек ие. Вздымая пыль , подлетела угловатая , квадратная и хищная машина , лихо развернулась (мы с дедом жадно смотрели ), и такие же подтянутые, ловкие , как фокусники , молодые ребята-немцы прицепили пушку в один миг , повскакали на подножки и , вися по обеим сторо нам машины , лихо умчались в сторону Подола. – Да-а... – сказал потрясенный дед и перекрестился широко ; – Слава тебе . Господи, кончилась эта босяцкая власть , а я уж думал не доживу... Ступай , помогай носить вещи в хату : в яме все отсырело . Будем теперь жить. Не весьма охотно поплелся я к окопу . Там мама подавала из темной дыры узлы , чемоданы , табуретки , бабка принимала и складывала в кучу , а я стал носить. Столько раз за последнее время мы это дело повторяли : в окоп , из окопа , вниз , вверх , хоть бы было что порядочное прятать , а то ж одни шмотки на шмотках , какой-то кожух царских времен , в заплатах , молью съеденный , штаны застиранные, подушки ... В общем , занятие не для мужчины. Из-за забора высунулась голова второго моего друга жизни – Шурки Мацы . Делая огромные глаза , он закричал : – По трамвайной линии немцы идут ! Пошли ! И меня как ветром сдуло. Вся Кирилловская улица (при советской власти она называлась улицей Фрунзе , но название не прививалось ), была , сколько видно в оба конца , забита машинами и повозками . Автомобили были угловатые , со всякими выступами , решетками , скобами. У каждой машины есть лицо , она смотрит на мир своими фарами безразлично , или сердито , или жалобно , или удивленно . Так вот эти , как и первая , что увезла пушку , смотре ли хищно . Отродясь я не видел таких автомобилей , и мне казалось , что они очень мощные , они заполнили улицу ревом и дымом. Кузова некоторых грузовиков представляли собой целые маленькие квартиры , с койками , привинченными столами. Немцы выглядывали из машин, прогуливались по улице – чисто выбритые , свежие и очень веселые . Будешь свежим и веселым , если у них пехота , оказывается , не шла , а – ехала ! Они смеялись по любому поводу , что-то шутливо кричали первым выползающим на улицу жителям . Между фурами со снаряд ами и мешками лихо юлили мужественные мотоциклисты в касках , с укрепленными на рулях пулеметами. Доселе нами невиданные , огромнейшие , огненно-рыжие кони-тяжеловозы , с гривами соломенного цвета , медлительно и важно ступая мохнатыми ногами , запряженные шест ерками , тянули орудия , будто играючи . Наши малорослые русские лошаденки , измордованные и полудохлые, на которых отступала Красная Армия , показались бы жеребятами рядом с этими гигантами. В ослепительных белых и черных лимузинах ехали , весело беседуя , офицеры в высоких картузах с серебром . У нас с Шуркой разбежались глаза и захватило дыхание . Мы отважились перебежать улицу . Тротуар быстро наполнялся , люди бежали со всех сторон , и все они , к ак и мы , смотрели на эту армаду потрясенно , начинали улыбаться немцам , в ответ и пробовать заговаривать с ними. А у немцев , почти у всех , были книжечки-разговорники , они листали их и кричали девушкам на тротуаре : – Панэнка , дэвушка ! Болшовик – конэц . Укра йна ! – Украина, – смеясь, поправили девушки. – Йа , йа ! У-край-ина ! Ходит гулят шпацирен битте ! Девчонки захихикали , смущаясь , и все вокруг посмеивались и улыбались. От Бондарского переулка образовалось какое-то движение : видно было , как торжественно плы вут головы , и вышла процессия стариков и старух . Передний старик , с полотенцем через плечо , нес на подносе круглый украинский хлеб с солонкой на нем . Толпа повалила на зрелище , затолкались. Старики опоздали и растерялись : кому вручать ? Передний двинулся к ближайшему белому лимузину , откуда , улыбаясь , смотрели офицеры , и с поклоном подал поднос . Мы с Шуркой потеряли друг друга . Я изо всех сил пытался протиснуться . Там что-то говорили , грохнул смех , задние спрашивали : «Что он сказал ? Что он сказал ?» – но ко л онна двинулась дальше , я только увидел , как в проезжающем автомобиле офицер передавал хлеб с полотенцем на заднее сиденье. Вокруг стали говорить , что где-то тут немцы кричали : «Масло , булки !» – и сбросили прямо на трамвайную линию ящик с маслом и корзины с булками – бери , мол , кто хочешь . Я заметался , пытаясь понять , где это , и побежал к мосту над Вышгородской улицей. У моста масла и булок не оказалось , но был пожар . Угловой кирпичный дом горел спокойно и лениво , подожженный влетевшим в окно снарядом . Забор уже свалили прямо на росшие у дома цветы , по ним топтались . Две женщины и девочка лопатами копали землю и кидали на огонь , потому что воды не было . Из толпы зевак вышел мужчина , взял палку и стал безжалостно бить стекла в окне. Немец спрыгнул с машины , пр ицелился фотоаппаратом , приседал и выгибался , снимая пожар крупным и общим планом. Мужчина полез в окно и стал подавать женщинам стулья , ящики с бельем из шкафа , вышвыривал пальто и платья , и все его хвалили , и я тоже подумал : какой молодец ! Войска продолж али тучей валить из-под моста . Ярко светило солнце , не было никакой пальбы – только рев моторов , грохот колес , голоса , смех . После долгого сидения в яме я совсем одурел от всего этого ; пошатываясь , побрел домой отчитываться. А у нас во дворе стоял серо-зел еный солдат с ружьем через плечо и с веревкой в руках – простецкий такой , с белесыми ресницами и красным лбом , равнодушно поглядывал по сторонам , а дед , жестикулируя , приглашал его в сарай : – Тут ниц , ниц , ниц , а там , может быть , ист ! Надо посмотреть , битт е . Солдат неохотно поплелся в сарайчик. – Они пленных ищут, – сказала мне бабка с крыльца. В сарае был люк в погребок . Солдат стал показывать руками : – Шпицки , пшицки. Дали ему спички . Он зажег и осторожно заглянул в дыру. – Партизан ! – громко и иронически сказала бабка. Солдат отпрыгнул , как ужаленный , вертя головой и подозрительно глядя на всех нас. – Я смеюсь, – сказала бабка, – иди , иди , не бойся . Нет партизан. Но солдат что-то недовольно сказал , в погреб лезть не захотел , а строго показал деду на красн ый домовый флаг , который мы по праздникам должны были вывешивать на воротах. – Это. – Да , да, – засуетился дед , взял флаг и оторвал от древка. – Марфа , скорей кинь в печку . А палка хорошая , на метлу пойдет. Пришел другой солдат , тоже с веревкой , возбужден но кликнул первого , и они побежали . Бабка поманила меня в сени. – На , полезь на чердак , засунь там , в газету какую-нибудь заверни. – Да на что он,бабка ? – Никто ничего не знает , сынок ... Да и у немцев вон красные флаги , велят цеплять – опять новую материю покупай . Делай , сынок , как я говорю. Я понял . Полез на чердак , пробрался по-пластунски в дальний угол , затискал сверток под балку , а когда , наевшись пау тины , спустился , бабка стояла в воротах с Еленой Павловной и звала : – Старый ! Иди быстро , партизана ведут. Наш краснолобый солдат вел по улице здоровенного грязного кабана , захлестнув его веревкой поперек туловища , другой подгонял хворостиной , и вокруг шли еще другие солдаты кучкой , удовлетворенно голготали. Делая большие глаза и ахая , Елена Павловна рассказывала , что солдаты совсем не пленных ищут , а ... грабят . И у Каминских взяли кабана , и кожухи тащат , а у нее заглядывали в шкаф , под кровать , сняли с под ушек наволочки и зачем-то полотенце с гвоздика . Сосед не хотел отдать кабана , так они оставили расписку , сказав : «Официр плати» . Нам , выходит , повезло , если ничего не взяли , может , оттого , что дед немецкие слова говорил , они постеснялись. Дед озабоченно по смотрел вслед мужественной вооруженной процессии с кабаном. – А ну, – строго сказал он, – давайте носить вещи обратно в окоп . Трясця его матери , я и забыл , это же их право победителя : три дня грабить все , что хотят ! Измолоченный , покачиваясь , я вышел наруж у , увидел , как из продовольственного волокут мешки с солью , но , пока я добежал , там остались лишь бумага да пустые ящики. Я готов был зарыдать , я сроду не был жадным , был у бабушки таким воспитанным , вежливеньким внучком , и вдруг этот грабеж захватил меня, как горячая лавина , у меня горло сдавило от жадности и азарта. И , главное , я понимал , что это был неповторимый , редчайший случай – так богато , так великолепно , так безнаказанно пограбить . А я все пропустил , опоздал на какую-то малость !.. Что значит отсутс твие опыта . «Ну , ладно же, – подумал я , утешая сам себя. – Зато уже в следующий раз...» А когда же он будет , этот следующий раз ?.. Собрал с горя по прилавкам гири от весов и понес все добро домой. Из окон , из ворот выглядывали люди . Сосед Павел Сочава на всю улицу иронически сказал : – А вот и Толя награбил . Иди скажи своей матери , чтобы она тебя выпорола. Меня словно окатили холодной водой . Я так гордо нес свою лампу и щетки , а тут поскорее юркнул во двор , выгрузил в сенях добычу ... Мама ахнула : – Это что еще такое ? Бабка посмотрела , качнула головой : – Или у нас лампы нет , сынок ? Зато дед меня понял и похвалил : – А вот и пусть ! Молодец ! Большевики сами у народа все ограбили да втридорога же и продавали , это наше. Ах , я не знал , прозевал , ах , прозевал ! Шатк овский вон пол-«Гастронома» вынес , бочку с подсолнечным маслом прикатил . Какой был случай ! А тут только нас грабят. Оказывается , пока я был на базаре , пришли шесть солдат , потребовали : «Яйка , млеко !» – полезли всюду , как у себя дома , забрали картошку , капу сту , помидоры... Ну , чертовщина , гляди , что на свете делается : одни там грабят , другие , значит , тут . Дела ! Меня все еще трясло от возбуждения и подстегнула дедова похвала , я побежал звать Шурку Мацу , мы вдвоем понеслись опять на базар . Он был уже пуст . Как мы ни шарили – ничего , как метлой подметено , магазины усыпаны только бумагой , соломой и стеклом . В обувном мы залезли в кассу , стали крутить ручку . Навыбивали себе чеков на тысячи рублей , вышли , разбрасывали их по улице и , уже равнодушные , смотрели , как в город все вступают и вступают войска. Шли тягачи , вездеходы , ехали колонны солдат на велосипедах и обозы на простых телегах . Те , что вошли и разместились , носили узлы с барахлом , перекинутые через плечо шубы. Поднялся ветер , гонял солому и бумагу , нес ды м от машин , войска все шли , шли тучей , и не было им конца , и все исправно , как саранча , принимались что-нибудь тащить . Спокойный такой , вроде нормальный , прозаический грабеж ... Это была пятница , 19 сентября 1941 года. ИТАК , МЫ В ЭТОЙ НОВОЙ ЖИЗНИ КИЕВ В РУКАХ НЕМЕЦКИХ ВОЙСК Главная квартира Фюрера 20 сентября Верховное Командование Немецких Воору женных Сил сообщает : Наряду с операциями по окружению советских армий на востоке было начато наступление на столицу Украины – Киев . После отважного п рорыва сильных укреплений на западном берегу Днепра наши войска вошли в город . Над цитаделью Киева с сегодняшнего утра развевается немецкое военное знамя. Наступательные операции на восток от Днепра неудержимо идут вперед . В боях за укрепления Ленинграда и меем крупные успехи ...* *) «Укра ïнське слово» , 21 сентября 1941 г . Газета на украинском языке , издававшаяся оккупационными властями. Газета «Украинское слово» к моменту взятия немцами Киева вышла пятнадцатым номером , печатаясь сперва в Житомире . Ее не то продавали , не то раздавали на улицах торжествующие энтузиасты , это дед ее добыл , как святыню принес и жадно хотел читать. Но в чтении мелкого шрифта , да еще на дрянной , словно оберточной бумаге , он не был силен и перепоручил это дело мне , сам же слу шал , философски осмысляя . Привожу только заголовки из этой газеты : КИЕВ В РУКАХ НЕМЕЦКИХ ВОЙСК ПОЛТАВА ЗАНЯТА ВЫДАЮЩИЕСЯ УСПЕХИ ПОД ЛЕНИНГРАДОМ ЗАНЯТИЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ТЕРРИТОРИЙ ПОД ЛЕНИНГРАДОМ 100.000 КГР . БОМБ СБРОШЕНО НА ПОРТ ОДЕССЫ ГИГАНТСКИЕ ДОСТИЖЕНИ Я НЕМЕЦКИХ ВОЙСК В БОЯХ НА ПЛАЦДАРМЕ НИЖНЕГО ТЕЧЕНИЯ ДНЕПРА БОРЬБА УКРАИНСКОГО НАРОДА РОСТ ИСКУССТВА В ЖИТОМИРЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ ЦЕРКВИ НА ХОЛМЩИНЕ «КИЕВУ» , стихотворение Якова Нагорного. ...Здесь я сделаю традиционное отступление и хотя бы самым беглым обр азом расскажу о нашей маленькой семье : кто мы были , какие и почему. Сам я терпеть не могу в книгах подобные отступления , пропускаю их , и если вам мое отступление покажется неинтересным , вы тоже смело пропускайте его , потому что главное в этой книге – гораздо дальше. Но если вам интересно , как человек мечтает о Гитлере , про чтите хотя бы про моего деда. СЕМЕРИК Федор Власович , мой дед , ненавидел советскую власть всей своей душой и страстно ждал немцев , как избавителей , полагая , что хуже советской власти уж ничего на свете быть не может. Нет , он отнюдь не был фашистом или мон архистом , националистом или троцкистом , красным или белым , он в этом вообще ни черта не смыслил. По происхождению он был из украинских крепостных , крестьянин-бедняк . По социальному положению – городской рабочий с долгим стажем . А по сути своей – самый прос той, маленький , голодный, запуганный обыватель Страны Советов , которая ему – мачеха. Дед родился в 1870 году – в одном году с Лениным , но на этом общее между ними кончалось . Дед не мог слышать самого имени Ленина , хотя тот давно умер , как умерли или был и перебиты многие ленинцы . Он считал , что именно от Ленина все беды , что тот «играл в Россию , как в рулетку , все проиграл и сдох». Когда он такое говорил, бабка в ужасе оглядывалась по сторонам и демонстративно восклицала во дворе : – Перестань молоть , м алахольный. Вот хорошие люди умирают , а ты , паразит , все живешь. Дед родился и вырос в селе Шендеровке Каневского уезда , в какой-то отчаянной селянской семье с одиннадцатью детьми , жившей , по его словам , в полуразрушенном курене. Юность он провел в батрак ах у немецких колонистов на Херсонщине , навсегда оставив семью . Отслужив в солдатах , пошел на заработки в Киев , слонялся в поисках работы , был дворником у генерала , женился на прачке , пошел на трамвай кондуктором и все мечтал о своем домике и достатке : чт о б можно было досыта наесться и не думать о завтрашнем дне – вот был предел его мечтаний. Они с бабкой голодали , холодали , складывали копейку к копейке , угробили свою молодость , но купили , наконец , крохотный кусочек болота на Куреневке , сами осушили его , са ми долго строили хату – и тут грянула революция. Добра она не принесла , лишь новый голод , страх , — и начисто отняла мечту . Красивым словам большевиков о земном рае в туманном будущем дед не верил . Он был практик. Много лет затем дед работал на обувной фа брике № 4 слесарем-канализатором , в вонючей робе лазил с ключами по трубам , ранился у станка – уж такой рабочий класс , что дальше некуда. И все эти годы он не переставал ненавидеть власть «этих босяков и убийц» и «нет , не хозяев». Его , бывшего крестьянин а , в окончательный ужас привела коллективизация с ее колхозами , вызвавшая невиданный голод. Строительство заводов , шумно расписываемые в те годы Днепрогэс, завоевание Северного полюса там или неба – были деду решительно «до лампочки». Северный полюс заво евали, зато когда дед с бабкой завели , наконец , свою радужную мечту — корову , ее нечем было кормить . Очереди за комбикормом были , как туча . Рядом с хатой , за железнодорожной насыпью огромный богатый луг пропадает , а пасти нельзя . Как уж дед ни изворач ивался , кому только ни совал , чтобы достать сена ! Рыскал с мешком и серпом по Бабьему и Репьяхову Ярам , аккуратно срезал траву под заборами. Сам не пил молока – посылал на базар бабку продавать . Помнил , что у барина-немца была корова , дававшая в день три ведра молока , и думал , что если нашу облезлую Лыску кормить , она , может , тоже столько будет давать. В общем , он был великий комбинатор . И от постоянных неудач , судорожной бедности противен стал и завистлив необычайно . Завидовал половине Куреневки , особен но тем , у кого был хороший огород и кто мог таскать корзинами на базар редиску . Куреневка испокон веков спасалась редиской , а также поросятами и курами , глухая ко всяким наукам , искусствам или политике , вернее , требуя в политике одного : чтоб разрешали про д авать редиску . У Горького в «Детстве» есть такая песня : Один нищий вывесил портянки сушить , А другой нищий портянки украл . Так вот мой дед был завистлив. Но ему не дотянуться было до подлинных куреневских «куркулей» : огород его можно было измерить ладонями , полоски шагов в восемь шириной, у хаты и сарайчика . За забором были грядки коллективного огородного хозяйства . Однажды ночью дед выкопал новые ямки и перенес забор на полметра , украв у огородников метров пять квадратных земли , и равнодушное колхозное начальство этого не заметило ! Дед целую неделю был в отличном настроении и торжествовал , строя планы , как через несколько лет он снова подвинет забор на полметра. К старости он стал страшно вздорный , тайком обрывал соседские груши , свешивавшиеся через забор на «его землю» , убивал палкой соседских кур , если они забредали к нам , и потому он перессорился со всей улицей. Когда он , брызжа слюной , ругался , слышн о было до самого базара : «У-ту-ту-ту !» – и его прозвали «Семерик-тру-ту-ту-три-ведра-молока». Водки дед не пил от скупости , не курил , в кино не ходил , на трамвае старался проехать зайцем , штаны и пиджаки донашивал до того , что они сопревали и расползались на нем . Если по улице ехал воз с сеном и терял клок , дед первым оказывался на мостовой , старательно сгребал палочкой клок и с торжеством нес домой. Корова не оправдала себя , пришлось продать . Дед на пробу завел уток , мы с ним ходили на пруд , бултыхались т ам с драной корзиной , собирая «ряску» , чтоб их кормить , да на ряске утки выросли костлявые , мослатые. Дед переключился на кур : те , мол , ходят , гребутся и сами добывают себе пропитание . Куры с голоду щипали рассаду на грядке , а нестись не хотели . Заводил по росят , чтоб не пропадали объедки и помои . Поросята у деда росли длинноногие , мускулистые , поджарые , как гончие псы . И как раз перед приходом немцев оба поросенка заболели чумкой и сдохли . Пришлось закопать. Очень энергичный был дед , воевал и толокся целый день с рассвета до темна , но разбогатеть не мог. [Были вокруг такие , что «жили» : партийцы , чекисты , воры , стукачи , разные профсоюзные деятели . Раскатывали в казенных автомобилях , нежили брюхо на кавказских курортах , получали в конвертах секретные зарплаты. Дед за свое ужасное лазанье по канализационным трубам получал жалованье в месяц вдвое меньшее , чем стоил простой костюм . И за всю жизнь костюма у него не было , он так и умер , не поносив ни разу костюм. Но были люди , которые смотрели на жизнь дедовой семьи , как на райское благо . В колхозах вокруг Киева крестьяне работали , как при крепостном праве . Нет , хуже . При крепостном праве помещик оставлял им дни для работы на себя , на своем маленьком поле . А в кол х озе человек не имел и таких дней , как не имел и поля . За выход на работу ему ставили в ведомости палочку – «трудодень» , а осенью что-то платили , а может не платили , а то платили одну копейку за трудодень .] Так что когда приходил гость , у моего деда была то лько одна тема для разговора : как в старину было хорошо , и люди были сыты , и богатели , а большевики-босяки все загубили. Но когда в 1937 году его дружка , старика Жука , арестовали за рассказанный в очереди глупый анекдот , и этот Жук сразу пропал без вести , как утонул , дед страшно перепугался , замкнулся, и у него осталось только полтемы , то есть как в старину было хорошо. Я полагаю , что он был так же прав , как и неправ . Это самое «хорошо» вЂ“ познается лишь в сравнении . И бедному деду моему в 1937 году царска я Россия уже казалась справедливым , потерянным раем. Он почему-то не вспоминал курень своего отца , арендовавшего клок чужой земли , но запомнил , как славно жил генерал , и как он был щедр . Какие при царе были цены : булка стоила пять копеек , селедка две копе йки , а на воблу никто и смотреть не хотел. Про свою же ненависть к большевикам он теперь рассказывал только Богу , подолгу стоя перед иконами на коленях , и все шептал , шептал , страстно рассказывал им что-то : знал , что уж кто-кто , а Бог выслушает – и не п родаст. И вот вскоре после начала войны на нашу крышу упала немецкая листовка и с утренней росой прилипла там у трубы . Дед увидел , приставил лестницу и послал меня достать . С трудом я снял раскисший листок , и мы стали читать. В листовке писалось , что Герма ния призвана уничтожить большевиков и устанавливает новый , справедливый порядок , когда «кто не работает – тот не ест» , зато «каждый , кто честно трудится , получает по заслугам» . Что жизнь на освобожденной земле прекрасна : масло стоит десять копеек фунт , хл еб – семь копеек , селедка – три. У деда полезли глаза на лоб . Это было послание лично ему. Он выучил листовку наизусть , только после этого порвал на меленькие клочки . Ему шел семьдесят второй год , и вот его мечта – с ума сойти ! — возвращалась , и может на лугу еще будет пастись его корова , дающая три ведра молока , и в доме будет запас еды , на завтрашний день и даже на послезавтрашний день , и может быть он даже купит себе , наконец-то , первый костюм. СЕМЕРИК (в девичестве ДОЛГОРУК ) Марфа Ефимовна , моя бабуш ка , родилась и выросла в селе Деремезна Обуховского уезда , в проклятущей халупе , где , как и в дедовой семье , некуда было плюнуть из-за детей. [Детство великого украинского поэта из крепостных Тараса Шевченко прошло в такой халупе : Не називаю ÏÏ раем Moi там сльози пролились , Найперш i сльози . Я не знаю , Чи е на св iт i люте зло , Щоб у т iй хат i не жило. ] Их там было так много , бабкиной родни , в Деремезне , и в Перегоновке , и в Киеве «по наймах» , что я так никогда и не разобрался , сколько их , кто кем мне приходится : Гапка и Конон , Ганна и Нина , Фома и юродивая Катька ... Они иногда приезжали , бабка их кормила , дарила кому старую юбку , кому стоптанные калоши. Только о юродивой Катьке я понял , что она мне – двоюродная тетка . После тифа она впала в сл абоумие , стала нищенкой , она сидела с сумой под церквями , просила по дворам , приносила кусочки хлеба в суме , дед накидывался и отбирал для поросят , бурча : «Подумать только , вот же живут эти нищие , а сколько им на Пасху подают !» Я любил ее , Катьку , она был а , как святая , безобидная и добрая . Если ей подавали конфетку , она ее непременно берегла для меня , а иногда на собранные копейки покупала на базаре мне гостинец – глиняную свистульку-лошадку . Я потом и вырос , а она этого не замечала , приносила свистульки и все что-то невнятно бормотала , бормотала ... Умерла она на улице , тихо и незаметно , как погибают воробьи , ее погрузили на телегу и где-то закопали. Двенадцати лет бабка моя пошла в люди , нянчила чужих детей , была прислугой , потом стала прачкой . Как я ни с прашивал , она никогда не хотела вспоминать ни молодость свою , ни любовь , может , потому , что вспоминалась одна муть. Она была совершенно неграмотна . Не знала даже цифр . Бумажные деньги она различала по рисунку и цвету , монеты – по величине. Поскольку мать м оя , учительница , работала в школе по две смены да еще оставалась после уроков , я полностью вырос при бабке . Она меня будила , умывала , кормила , лупила , забавляла украинскими «казочками» , и все она топала , варила , мешала , толкла , делала пойло поросенку , гон я ла кота , гнулась на грядках , колола дрова , и у нее постоянно болела поясница , так что она время от времени ложилась , тихо стонала , потом поднималась и опять бралась за работу. Она была мягкая , рыхлая , с грубым деревенским лицом , всегда в сером ветхом платке или косынке в горошек. Как и деда , ее не восхищали ни самолеты , ни дирижабли , которые тогда летали , наоборот , они ее пугали . Укладывая меня на печи спать , она рассказывала : – Так , когда я маленькой была , забьемся мы на печку , один к одному лепимся , голенькие , босенькие , голоднючие , как черва , а бабуся наша покойная пугает : вы сидите тихо , это еще хорошо , а придет время , страшное время , когда по земле пойдет враг , и всю землю о путают проволоками , а в небе будут летать железные птицы и клювами своими железными будут клевать людей , и то уже будет перед концом света ... А мы стучим зубенятами от страха и молимся : не приведи , Господи , дожить до того ... Не внял Господь , дожили мы . Вс е так вышло , как предсказывала бабуся : и проволоки , и птицы железные , и скоро , видно , конец света... Вероятно , в ожидании его бабка совершенно не заботилась о материальном «добре» , а очень много раздавала ради спасения души . Может , мы и жили бы чуточку луч ше , но бабка могла сама не съесть , а другому отдать . Несла она копейки на церковь , нищим , то вдруг готовила какие-то передачи в больницы , знакомым , соседям. Дед выходил из себя , вопил : «Злыдни ! Кого ты кормишь , мы сами голодные» . Но бабка только рукой маха ла . Пряталась от него , и «злыдни» прятались по всем углам , когда дед с работы являлся . Чтобы не ругаться и не впадать в грех , бабка становилась на колени и молилась. У нее было много икон . Целый иконостас в углу комнаты , с таинственно теплящейся лампадкой, щепотками ладана , пучками трав , двумя деревянными крестиками – для деда и для нее , чтобы вложить в руки в гробу, – и книжечками-«граматками» , куда я под ее диктовку вписывал многочисленные имена родственников «во здравие» и «за упокой». В центре находилас ь строгая , измученная , с фанатическим взглядом Богоматерь . Даже младенец у нее походил на маленького сердитого старичка , который говорит : «Нельзя , нельзя !» У них были такие выразительные взгляды , что если долго смотреть – морозшел по коже . Икона была в фу т ляре под стеклом , с богатым позолоченным окладом : какие-то невиданные цветы с пупырышками , гроздья металлических ягод ... И мне ужасно хотелось потрогать эти ягоды , но под стеклом они были недосягаемы . Когда бабка уходила на базар , я подставлял табуретку и готов был часами разглядывать эти ягоды , мечтая , что когда бабка умрет , я-то уж до них доберусь. Был там ласковый Николай-Угодник с белокурой бородкой , храбрый Георгий-Победоносец , а сбоку стояла еще одна Богоматерь – с золотистыми волосами и нежным , до у дивления знакомым лицом . Она улыбалась , и мальчишка у нее на коленях был пухленький , очень довольный жизнью , с ямочками на голом тельце. И хотя она была без украшений , я в эту икону был по-настоящему влюблен . У нас на Куреневке много таких девушек – белок урых , мягких и нежных . Они идут за первых красавиц ; выйдя замуж , рожают вот таких пухленьких детей с ямочками , но , к сожалению , быстро блекнут и старятся . Моей самой первой детской любовью был образ такой женщины с бабкиной иконы , а когда потом , после вой н ы , я уж совсем вырос , я первым делом влюбился в живую именно такую девушку. Отец мой был революционер и коммунист , мама – учительница . Поэтому , когда я родился , о крещении не могло быть и речи. Но однажды , когда родители ушли на службу , бабка закутала ме ня в платок , отнесла в церковь Петра и Павла , и там меня бултыхнули в купель . Бабка не могла допустить , чтобы я остался без рая после смерти . Тайну эту она открыла , лишь когда мне минуло десять лет , и вспоминала , что я протестовал и хватал попа за бороду : «Вот же вылупок , такое маленькое , а уже заодно с нынешними антихристами...» Под руководством бабки , однако , я лет до шести был религиозным человеком . Она водила меня в церковь Петра и Павла , причащала, ставила перед иконами , брала мою руку своей коричнев ой , изъеденной морщинами рукой , учила креститься и произносить магические слова , которых , по-моему , сама не понимала . Потому что вот как у нее звучало и как я выучил на всю жизнь : – Оченаш жои си на небеси . Да светится имя твое , да прииде царство твое . Я вЂ“ ко на неби . Та – ко на земли . Хлеб наш насушный даж нам несь . Да не прости нам долги наши , да не избави нас от лукавого... Бабке , видимо , не было известно , что таинственное «Оченаш» – это «Отче наш» . Я же решил , что Оченашем зовут Бога , что это имя светит ся в темноте , что бабка просит сухарей – «хлеба насущного» , и автоматически повторял за ней это «не прости нам» и «не избави». Но вот заметил это отец , пришел в ужас и велел матери срочно вырвать меня из когтей «религии – опиума для народа» . Мама , которой я очень верил , повела со мной беседы и , главное , сказала : – Бога нет . Летчики летают в небе и никакого Бога не видели. Это меня потрясло . Я немедленно сообщил бабке этот убийственный довод . Она огорчилась и возразила , что таким безбожникам , как летчики , Б ога видеть не дано . Я размышлял и пришел к заключению , что лучше бы Бог показался им , ну , не всем , но хотя бы самым храбрым и знаменитым на весь мир летчикам Чкалову или Байдукову , они бы спустились , рассказали всем , что Бог есть , и споры прекратились бы. Если он есть и сидит там на тучах , так почему он прячется , почему вообще позволяет летать неугодным безбожникам , какой же он всемогущий ? У нас с бабкой начались богословские споры , они ни к чему не привели , она осталась при своем мнении , я при своем , но в церковь за ней шел все неохотнее , а когда в школу пошел , так и вовсе перестал. Спрашивал деда , но он в божественных вопросах занимал осторожную позицию . Он вспоминал , что когда в 1890 году он батрачил и его призвали в солдаты , он очень молился , чтобы не вз яли , все иконы в церкви перецеловал , а все равно взяли . Опять же таки , двадцать лет молится , чтобы большевиков дьявол забрал , а они все есть. И довод с летчиками он признавал убедительным , но , когда запутывался в долгах , хотел достать комбикорм , или прост о некому было пожаловаться , он подолгу стоял на коленях , бился лбом о пол , подметал его бородой – и убеждал иконы , молил их , канючил , клянчил хоть какую-нибудь удачу. В отличие от деда , у бабки не было ни единого врага , а по всей улице были только друзья . К ней бежали с бедой , с нуждой , она всем советовала , одалживала , улаживала семейные конфликты , присматривала за грудными детьми , всех лечила травами от желудка , выгоняла глистов. [Она видела таинственные и непонятные вещи , верила в чудеса , которых советска я власть не признает . Я тоже верю в чудеса . Одно я видел. Мне было лет десять . Бабка поздно вечером вышла во двор , тотчас вернулась и закричала : «Скорее , идите . Бог на небе !» Мама засмеялась и принципиально не пошла , а мы с дедом побежали . На черном звездн ом небе светилась людская фигура , похожая на Николая-Угодника . Вернее , она как бы состояла из контуров , прочерченных едва различимыми точками-звездочками . Почему-то меня охватил такой ужас , что я кинулся в сени и спрятался за дверь . Бабка радостно звала : « Не бойся , иди скорее , перекрестись» . Но я только , задыхаясь от ужаса , выглядывал из-за двери , а дед и бабка посредине двора , подняв лица , крестились на небо . Потом видение померкло , они пошли в хату , и весь вечер бабка была просветленная , неземная , а дед – задумчив , крайне озабочен. Я не знаю до сих пор , что это было , и как объясняется .] Бабка умела знахарствовать . Очень хорошо она снимала сглаз . Это болезнь без причин , просто потому , что кто-то на тебя посмотрел дурным глазом . В детстве я этому был сильно подвержен. Вот мне стало нехорошо , поднялся жар , затошнило , заныли суставы ... Бабка посмотрела , как я маюсь , налила в чашку святой воды из бутылки , бросила туда угольки из печи , смотрела , какие тонут , какие нет . Угольки показали , что меня сглазили карие г лаза . Мы выходим под чистое небо , бабка держит руки на моей голове и что-то шепчет . Я запомнил только из этих формул : «От карих глаз сойди беда , как с гуся вода» . И вдруг мне становится хорошо , спокойно , блаженство разливается по телу , болезни как не быва л о. Бабка излечивала малярию-«пропасницу» , или еще , как говорят на Украине , «трясцю» , излечивала экзему . Только свою поясницу вылечить не могла. КУЗНЕЦОВА Мария Федоровна , моя мать , была единственной дочкой у деда и бабки , и вот ей-то революция дала много . Быть бы ей прислугой или прачкой , да открылись курсы , она закончила их в 1923 году , стала учительницей первых – четвертых классов , и преподавал а она потом всю жизнь. Была она очень красивой , начитанной , способной , пела и играла в самодеятельности Народного дома , и вот стал дед замечать , что к нему придирается милиция. Участковый милиционер Вася Кузнецов все приходит да приходит : то улица плохо под метена , то домовой номер надо сменить . Короче говоря , когда Василия избрали членом Киевского горсовета , дед решил , что такой зять вполне подходит : они , горсоветчики , для себя все достанут. Как же он ошибся ! Это была одна из крупнейших ошибок деда в жизни . Он потом до самой смерти не мог простить зятю того , что он ничего в дом не нес , и даже когда дед ходил в милицию на перерегистрацию подворной книги , ему приходилось сидеть в очереди на прием к своему зятю , как и всем прочим . Василий Кузнецов был большевик. [И он тогда был честный большевик . Таких , как он , в 1937 году отправляли в лагеря либо на тот свет под их же ошалелые крики «Да здравствует Сталин» !] Он был настоящий русак , курский , в 1917 году стоял у станка , когда подошел дружок : «Васька , вон записываю т в Красную гвардию . Пишемся ?» – «Пишемся !» – сказал Василий и пошел . Он громил буржуев , вступил в партию в 1918 году , партизанил на Украине , стал командиром пулеметчиков и под командой Фрунзе брал Каховку , брал Перекоп и сбрасывал Врангеля в Черное море. Он казался мне необыкновенным человеком , [и слово его было для меня свято . Однажды мама решила учить меня английскому языку . Мы сидели за столом , когда вошел отец . Посмотрел , как я заучиваю «мазе» , «фазе» , говорит возмущенно матери : «Это что такое ? Буржуй скому языку ребенка учишь ? Прекратить !» И прекратили .] Иногда он очень здорово пел красивым баритоном , хохотал , но почему-то никогда ничего всерьез не рассказывал. – Ну , как же вы там в Крыму босяковали ? – спрашивал дед. – А что ? – смеялся отец. – В Крыму хорошо , вина много . Прогнали Врангеля и буржуев , все винзаводы – открыты . Мы к чанам . Гляжу : один уже плавает в вине по уши , как есть – с пулеметными лентами и в сапогах . Тут я с братвой поспорил на маузер , что выпью четверть портвейна. – Три литра ? – ахал дед. – И выпил. – Ну вот , что от них , пропойц, ждать ? – плевался дед. – Пропили Россию. Ты скажи , что тебе твоя революция дала , голодранцу ? – А меня представили к ордену Красного Знамени, – хвастался отец. – Это были самые первые ордена , только ввели , Ф рунзе представили и еще кое-кого . А мы в то время гор-рячие были , непримиримые . Шумим : «При царе были ордена , а теперь опять эти висюльки ? Может , и погоны введете ? Мы не за висюльки кровь свою проливаем» . Я взял и отказался . Мне комиссар говорит : «Из парт ии погоним» . Я в бутылку : «Пошли вы к такой матери , значит , если вы такая партия» . И исключили. – Господи ! А как же ты сейчас партеец ? – А я потом обратно заявление подал . Восстановили . А орден уже не дали. – Ох , дурак ! – всплескивал руками дед. – Ты б по нему деньги получал . А так что у тебя есть , одни единственные штаны милицейские. Отец , действительно , вышел из гражданской войны гол , как сокол . [Демобилизовав , его направили в Киев , служить в милиции . По пути в поезде он крепко выпил и сел играть в очк о . Не доезжая километров сто до Киева , он проиграл все , проиграл свою командирскую форму и остался в одних кальсонах . Сердобольный дежурный на каком-то полустанке пожертвовал ему ветхое тряпье с лаптями в котором бывший командир пулеметчиков и предстал пе р ед начальством в Киеве . Ему выдали форму , и начал Василий бороться против спекуляции и за чистоту улиц .] Мама и бабка любили его , заботились наперебой , у них он скоро отъелся , похорошел , и наконец общими силами справили ему первый костюм , которым дед его п ри всяком удобном случае попрекал. У отца было два класса приходской школы образования . Он пошел на рабфак , закончил его вечерами , бросил милицию и поступил в Политехнический институт. Ночами он сидел над чертежами . Его надолго оторвали – послали под Умань проводить коллективизацию . Мама ездила к нему и возвращалась в ужасе. Потом он защищал диплом и взял меня на эту защиту . Когда он кончил , ему аплодировали . Он стал инженером-литейщиком. Тут они стали срезаться с дедом всерьез . Отец гремел : – Зарываешься, тесть , бузу мелешь , оскорбляешь революцию ! Ты посмотри : твоя дочка выучилась , зять выучился , работа есть , спекуляции нет , конкуренции , обмана , а то ли еще будет. – Ты разу-умный, – ехидничал дед. – А ты позволь мне десять коров держать и луг дай под выпас. – Луг колхозный . Любишь коров – иди в колхоз. – Да-да ! Сам иди в свои каторжные колхозы ! К этому времени вовсю пошли и нелады отца с матерью . Там была другая причина – ревность . Мама была очень ревнивая . Я тогда ничего не понимал , ощущал только , что характеры у папы и мамы ого-го . В доме начались сплошные споры да слезы. И вдруг я от бабки узн ал , что отец с матерью уже давно съездили в суд и развелись , только расстаться никак не могут . Наконец , отец взял под мышку свои чертежи и уехал работать на Горьковский автозавод , где вскоре женился. [Это случилось как раз в 1937 году , и я много думал пото м , почему моего отца , такого непримиримого , миновала чаша та . Член партии в те времена мог избежать ее только двумя путями : либо молчать , либо доносить на других . А отец вдруг стал на ГАЗе начальником литейного цеха , получил квартиру , машину ... Но это из п исем . Такого отца я уже не знал .] Мама [запрещала с ним переписываться , но ] продолжала любить его всю жизнь и никогда больше замуж не вышла. Когда началась война и стало ясно , что немцы войдут в Киев , мать , однако , послала отцу несколько отчаянных телеграм м , чтобы он принял нас . Но ответа на них не пришло. Мать истерически плакала по ночам . Бабка утешала : – Да нич óго , нич óго , Маруся , проживем и при немцах. – Что я буду делать при немцах ? – говорила мать. – Учить детей славить Гитлера ? То учила с лавить Сталина – то Гитлера ? Возьму Толика и поеду , будь что будет. – Мы ж без тебя пропадем... – плакала бабка . Это верно , вся семья держалась на маминой зарплате . Она была гордая , не хотела подавать на алименты на отца , лишь незадолго перед войной дед е е все-таки донял , и нам стали приходить переводы из бухгалтерии ГАЗа , война их оборвала. Мама вела два класса в обычной школе , но часто ей удавалось подрабатывать еще и в вечерней для взрослых . Ей разрешали , потому что она была старательной , талантливой уч ительницей . [Много раз ее собирались наградить , но никогда даже самой крохотной премии ей не дали , как беспартийной . Только на словах хвалили да подгоняли . Знакомые же ее учительницы , вступившие в партию , и на курорт бесплатно ездили , и орденами сверкали. Иная уде такая бездарь , бревно-бревном , класс развалила , ничему детей научить не может – а ее в депутаты , в президиумы ... А класс отдают матери , чтоб восстановила , и мать сидит дни напролет с детьми , сидит ночи над тетрадями . Но в партию она не пошла , для нее это было просто дико. Детям она отдала всю жизнь , а к себе относилась , как монахиня .] Иногда ее ученики-вечерники , взрослые усатые дяди , рабочие , приходили к нам женихаться . Дед их очень любил , потому что они приносили колбасу , консервы , выпивку , он с ними толковал , заказывал достать гвоздей или белил , а мама сердито сидела минуту-другую и уходила спать . Женихи скисали и исчезали. Последнее время мать дежурила в пустой школе возле телефона – на случай воздушных тревог , зажигательных бомб . Учителей в орг анизованном порядке не эвакуировали , мы сидели на чемоданах , но уехать так и не смогли , и мать встретила немцев с ужасом , не ожидая ничего хорошего. Кот ТИТ вЂ“ мой верный друг и товарищ , с которым прошло все мое детство . Я подумал и решил , что погрешу прот ив правды , если не упомяну и его как члена нашей семьи . По крайней мере для меня он таковым был всегда , и он сыграл в моей жизни немаловажную роль , о чем будет сказано дальше. Кот Тит был старый , душевно ласковый , но внешне весьма сдержанный и серьезный . Ф амильярностей не любил и очень чутко различал , кто к нему относится действительно хорошо , а кто только сюсюкает и подлизывается. Бабка его любила , а дед ненавидел лютой ненавистью – за то , что он дармоед. Однажды дед посадил Тита за пазуху и повез в трамва е на четырнадцатую линию Пущи-Водицы , это примерно пятнадцать километров , и все лесом . Он выпустил его там , в лесу , и пугнул. Тит явился домой через неделю , очень голодный , запуганный и несчастный. Дед пришел в ярость , посадил Тита в мешок , повез через вес ь город на Демиевку и выкинул там в Голосеевском лесу. Оттуда Тит явился только через три месяца , с оторванным ухом , перебитой лапой – ему ведь пришлось идти через весь огромный город . Но после этого озадаченный дед оставил его в покое. Когда потом мне поп алась потрясающая повесть Сетона-Томпсона о кошке , которая через города и реки упрямо идет к тому мусорному ящику , где когда-то родилась , я верил каждому слову . Кошки умеют это. Наш Тит , хотя и приучился прятаться от фашистских самолетов в окопе , все же в политике не разбирался совершенно . Он был , так сказать , самым аполитичным из всех нас , а напрасно , потому что новая жизнь существенно касалась и его. Вот такими мы были к приходу фашизма и вообще к приходу войны : незначительные , невоеннообязанные , старик и , женщина , пацаненок , то есть те , кому меньше всего нужна война и которым , как назло , как раз больше всего в ней достается. Но ни в коем случае я не собираюсь дальше показывать : вот , мол , смотрите , как от войны страдают женщины , дети и старики . Хотя бы по тому , что доказывать это никому не нужно . Конечно , я рассказываю много личного , но меньше всего, – подчеркиваю, – меньше всего здесь ставится цель рассказывать о всяких личных передрягах. Эта книга – совсем о другом. – Что это за медали ? – спросил дед , ра зглядывая газету. Целую полосу занимала «Борьба украинского народ໠– исторический обзор с портретами-медальонами князя Святослава , княгини Ольги , Владимира Крестителя , Богдана Хмельницкого , Мазепы , Шевченко , Леси Украинки и Симона Петлюры. [Сочетание было невероятное , на что я , мальчишка , и то вытаращил глаза . Святослав , Ольга и Владимир – основатели Руси , тогда не было Украины и России , а просто Киевская Русь . Ладно , тут все в порядке . Святые предки у украинцев и русских общие . Но дальше.. . Хмельницкий Украину к России присоединил . Мазепа хотел оторвать . Тарас Шевченко и Леся Украинка – поэты , которых превозносила советская власть . А Петлюра боролся в революцию за независимую Украину , и всех петлюровцев постреляли и сгноили в советских ла герях .] – И Богдан у них великий ? – удивился дед. – Да. – Чудно ! Мазепа ... Петлюра... – Дед озадаченно погладил бороду. – Насчет того черта не знаю , давно было , при Петре Первом , а Петлюру сам видел – и паразит , и горлохват . Что они только тут творили !.. М ать в другой комнате перешивала мне пальто к зиме . Она вышла , глянула в газету. – Не верю я ничему, – пробормотала она. – Кошмар какой-то . Не было хороших царей . Убивали все от Святослава до Сталина. – Про Сталина забудь , дурная ! – весело сказал дед. – И ныне , и присно , и во веки веков . Будет хороший царь. – Нет, – сказала мать. – Может где-нибудь на Мадагаскаре , в Америке , в Австралии , только не в России . В России – нет. Я принялся читать подробности возрождения церкви на Холмщине и бурного роста искус ства в Житомире . Дед выслушал с большим удовольствием , солидно кивая головой. – Очень хорошо, – сказал он. – Немцы знают , что делают . Вот послушай : когда я был молодой и работал у немецких колонистов , я уже тогда понял , что немцы – это хозяева . Они работу любят , а ленивых ненавидят : что ты заработал , то и получай . А воровства у них нет : уходят из дому , дверь палочкой подопрут – и никаких замков . А если , случись , поймают вора – так уж бьют его , бьют , пока не убьют . Вот теперь ты сам посмотришь , какая будет с праведливая жизнь . Рай на земле ! – Ничего не будет, – сказала мама как-то странно. – И большевики еще вернутся. Мы не стали с ней спорить , потому что знали , о чем она думает , только не говорит : что , может , вернется когда-нибудь отец , которого она любит и б удет любить до самой смерти. – Ах , ты счастливый, – сказал дед. – К нам с бабкой вот только на старости пришла новая жизнь . Маруся ничего не понимает . А ты счастливый , ты молодой , ты еще так поживешь ! Я подумал : вот черт возьми ! Я ведь в самом деле молодо й , и сразу так повезло : вот пришли хозяева-немцы , даже воров и замков не будет . И от предчувствия грядущего счастья стало мне тревожно и удивительно. – Ладно , шут с ним , пускай хоть Петлюра , хоть черт , хоть дьявол с рогами висит у них иконой, – с внезап ной ненавистью сказал дед, – лишь бы не тот Сталинюга , сапожник проклятый , грузин недорезанный , убийца усатый с его босячней ! Боже , Боже , такую страну довести до разорения . За несчастным ситцем тысячи душатся в очередях , да я при царе последний батрак был, а этого ситцу мог штуками покупать. – Що старэ , що малэ... – вздохнула бабка у печи. – Много ты его напокупал ? – Мог ! Мог купить . Потому что он был . Все было ! Я батрак , а ты прачка – а мы , себе дом построили . Попробуй сейчас построй. Раньше , бывало , од ин муж в семье работает , семья семь душ , он один кормит всех . А при этих большевиках и муж работает , и жена работает , и дети работают , и все равно не хватает . Это для того царя скинули ? – При царе было плохо ! – воскликнул я. – Да , вас теперь так в школах учат . А ты видел ? – Царь людей в тюрьмы сажал и в ссылки ссылал. – Дурачок ты , дурачок, – сказал дед. – Людей сажают и ссылают во все времена . Ленин больше народу загубил , чем все цари до него . А уж того , что Сталин натворил – никаким царям , никаким кровопивцам не снилось . Были у нас и Грозные , и Петры , да такого Стали н а Бог , видно , перед концом света на нас послал . Дожились до того , что самой тени своей боишься . Одни стукачи кругом , слова не скажи . Только одну «славу партии» можно кричать . Да милиция тебе штраф влепит , если флаг на ворота не прицепишь на их праздник да на их проклятущие выборы . С утра , чуть свет – уже тарабанят в окна : «К шести часам на выборы , все как один , всенародный праздник , стопроцентное голосование !» Ах , чтоб вы подавились моим голосованием ! Сами себя выставляют , сами себя назначают , сами меж со бой делят – а мне говорят , что это я их выбрал ! Это ж кракамедия сплошная . Кто живет при советской власти ? Кто горластый подлец . Разевает пасть : «Наш великий , гениальный , мудрый вождь , солнце ясное в небе , наша родная партия , под водительством !» Тра-та-та ! За это и получает , и жрет , злыдень . Развели одних паразитов . Один работает , трое присматривают , шестеро караулят . Да жрут , как гусенъ , да в автомобилях разъезжают . Буржуев свергли – сами буржуями похлеще заделались . Благодетели !.. – От язык без костей, – испуганно сжалась бабка у печки. – Шо ты кричишь , на всю улицу слышно ! – Вот ? Я ж говорю : мы привыкли уже только шепотом говорить . Пусть слышно ! Я хочу хоть перед смертью вголос поговорить . Нет их власти больше , нету их ГПУ , драпанули распроклятые энкавед исты . Чтоб он сдох , тот Сталин ! Чтоб она сдохла , их партия ! Вот ! И никто меня больше не арестует . Это ж я при проклятых буржуях последний раз мог вголос говорить . Двадцать лет как воды в рот набрали . Добрые люди , пусть лучше Гитлер , пусть царь , пусть бурж у и , турки , только не те а-ди-о-ты , бандиты с большой дороги ! – Да , турки много тебе добра дадут ... И при буржуях много ты его видел, – вздохнула бабка. – Забыл уже про батыгов курень ? Тебе советская власть пенсию дала , хоть бы за то спасибо сказал . А бурж уи бы тебе дулю дали. – Буржуй – сволочь ! – закричал дед («Ну , началось, – подумал я, – теперь опять до вечера скандал» .) – Буржуй – сволочь , но он хоть дело знал . Большевики буржуев постреляли – а сами что развели ? Несчастная Россия , не было в ней добра – и не будет с такими босяцкими порядками . И сами мы , видать , того стоим . Быдло мы , батогом нами управлять . Вот нам немцы нужны , пусть нас поучат . Эти кракамедиями заниматься не станут . Хочешь честно работать ? Работай . Не хочешь – иди к растакой матери . А этих , которые языком чесать привыкли да жопу Сталину лизать – этих немцы в два счета выведут ... Господи , слава тебе за то , что живыми пережили мы твое испытание , эту большевистскую чуму !.. А ну , сынок , читай , что там еще пишут ? Я покопался в газете и нашел объявление , подтверждающее слова деда . В нем говорилось , что «некоторые безработные мужчины , от 16 до 55 лет , УКЛОНЯЮТСЯ ОТ РАБОТЫ» . Им предлагалось немедленно явиться на регистрацию. – Ага . Вот ! – с торжеством сказал дед , подн имая палец. ОТ АВТОРА Ребята рождения сороковых , пятидесятых и далее годов , не видевшие всего этого и не пережившие. Для вас , естественно , то , что я рассказываю, – чистой воды история. Вы не любите сухую школьную историю . И я ее не люблю.Иногда она каж ется скоплением царств, дат, идиотских битв , которыми я зачем-то должен восхищаться . Да еще – книжных ужасов, подлости на подлости , глупости на юродстве , так что становится стыдно : и это-то есть история цивилизации ? Иные занятные старики не устают твердит ь о том , что ваше счастье в том , что ваша юность при­шлась на мирное время . Что ужасы войн существуют для вас только в книгах . Вы слушаете и не слушаете . Говорите : надоело . Говорите : а пошли вы с вашими войнами , с вашим хаосом в мире , который вы же натвори ли и в котором сами не можете разобраться, – а пошли вы , к чертовой матери. Хорошо сказано . Вас понял. Ну , а если я [из своего слухового окошка каркну ] вам : «Осторожно !» – вы меня поймете ? [Выдвигаю антенны , перехожу на прием. Слышу много музыки , слышу п енье , звон разби­ваемых бутылок и стекол , рев мотоцикла , и вдруг хором скандируемое «Мао» . Вежливый голос поли­цейского : он просит хиппи подвинуться , у фонтана на Пикадилли идет уборка .] Все-таки как это хорошо : плевать на всю и вся­ческую политику , танц евать , любить , пить вино , спать , дышать . Жить . О , дай вам Бог ! Только [из своего слухового окошка смотрю я и вижу , как , пока одни любят и спят , другие деятель­но штампуют для них наручники . Зачем ? А вот это вопрос . В мире такая пропасть благодетелей . И вс е хотят непременно облагодетельствовать целый мир . Никак не меньше . Для этого нужно немного : мир должен уложиться в схему , которая Бог весть как формируется в их малосильных , измученных ком­плексами мозгах. Они не плюют на политику , они ее делают . Стро­гаю т свою дубину . Потом опускают дубину на чужие головы , проводя таким образом свою политику в жизнь. Осторожно , люди !] На основании своего , чужого , всеобщего опыта , на основании многих мыслей , поисков , тревог и рас­четов говорю вам : ГОРЕ СЕГОДНЯ ТОМУ , КТО ЗА ­БЫВАЕТ О ПОЛИТИКЕ. Я не сказал , что люблю ее . Я ее ненавижу . Презираю . Не призываю вас любить ее или уважать . Только говорю вам : НЕ ЗАБУДЬТЕ. Если вы уже взяли в руки эту книгу , и у вас хватило терпения дочитать до этих строк , я вас поздравляю , и я вас попрошу : пожалуйста , в таком случае не бросайте ее и дочитайте до конца. Ведь я вам предлагаю все-таки не обычный роман . Это документ , точная картина того , что было . А представьте себе , что , родись вы на одно историческое мгновение раньше, – и это уже был а бы ваша жизнь, а не книжное чтиво . Судьба играет нами , как хочет, – малыми микробами , ползающими по земному шару. Вы могли быть мною , родиться в Киеве , на Куреневке , а я вот в этот момент мог быть вами и читать эту страницу. Я приглашаю вас : войдите в м ою судьбу , вообразите , что вы живете в моей оболочке , и другой у вас нет , и вам двенадцать лет , а в мире идет война , и неизвестно , что будет дальше . Только что вы держали в руках газету с объявлением об уклоняющихся от работы . Только что . Сейчас. Теперь по йдем на улицу . Над цитаделью развевается немецкое военное знамя . Советской власти нет . Теплый осенний день , хорошая погода. К ВОПРОСУ О РАЕ НА ЗЕМЛЕ Нам предстоял далекий путь , через весь город , на Зверинец , и потому бабка положила в кошелку хлеба , ябл ок , две бутылки воды. Кирилловская улица была усыпана соломой , бумагами , конским навозом : никто не убирал . Все витрины разбиты , стекло хрустело под ногами . Кое-где бабы стояли в открытых окнах и смывали крестообразные бумажки. Из ручья , вытекающего из Бабьего Яра , толпа брала воду . Черпали кружками , стаканами , наливали в ведра . Воды в водопроводе не было , поэтому весь город потянулся с разной посудой к ручьям , к Днепру , подставляли тазы и бочки под водосточные трубы , чтобы соби р ать дождевую воду. На рельсах стоял трамвай – там , где его застало отключение тока . Я вскочил внутрь , бегал среди сидений , занял место вагоновода и стал крутить ручки , звякать . Красотища : весь трамвай твой , делай с ним , что хочешь . Лампочки в нем уже повыв инчивали и начали вынимать стекла. Брошенные трамваи стояли по всей линии и иные не только без стекол , но уже и без сидений. На заборах еще висели советские плакаты с карикатурами на Гитлера , но в одном месте они были заклеены немецкими . На черном листе же лтыми штрихами были нарисованы картинки счастливой жизни , которая теперь будет : упитанные чубатые мужики в казацких шароварах пахали волами землю , потом размашисто сеяли из лукошка . Они весело жали хлеб серпами , молотили его тоже вручную – цепами , а на по с ледней картинке всей семьей обедали под портретом Гитлера , украшенном рушниками. И вдруг я рядом прочел такое , что не поверил своим глазам : «ЖИДЫ , ЛЯХИ И МОСКАЛИ вЂ“ НАИЛЮТЕЙШИЕ ВРАГИ УКРАИНЫ !» У этого плаката впервые в жизни я задумался : кто я такой ? Мать моя – украинка , отец – русский . Наполовину украинец , наполовину «москаль» , я , значит , враг сам себе. Дальше – хуже . Мои лучшие друзья были : Шурка Маца – наполовину еврей , то есть жид , и Болик Каминский – наполовину поляк , то есть лях . Сплошная чертовщина . Немедленно сообщил бабке. – Не обращай внимания , сынок, – сказала она. – То дураки написали. Допустим , дураки . Но не написали , а напечатали . Зачем такой бред печатать и расклеивать по заборам ? На Подоле улицы кишели озабоченными , занятыми людьми – все тащи ли вещи , шныряли с мешками . Старик и старуха , надрываясь , волокли зеркальный шкаф . Ехал ломовик с испитым лицом , вез ослепительный концертный рояль . И тут все магазины , парикмахерские , сберкассы разбиты , усыпаны стеклом. Немцы ходили компаниями и поодиночк е , тоже носили разное барахло . Они никого не трогали , и на них не обращали внимания . Каждый грабил сам по себе , все были заняты делом : этакий всегородской передел имущества. Чем ближе к Крещатику , тем больше попадалось офицеров . Они ходили четко , чеканя ш аг , с высоко поднятой головой , все они были в фуражках , расшитых серебром и надвинутых на самые брови. Висели красные немецкие флаги . Они были потрясающе похожи на советские , если их не развевал ветер . На советских красных флагах – серп и молот . На немецки х красных флагах – свастика . Что-то меня озадачили эти красные фашистские флаги. Иногда рядом с красным свисал украинский флаг националистов – жовтоблакитный , то есть из желтой и голубой полос . Желтое – это пшеница , голубое – небо . Хороший , мирный флаг. День был прекрасный . Осень , желтели каштаны , грело солнце . Бабка размеренно шла и шла себе , а я носился по сторонам , как борзой щенок . И так мы миновали Крещатик , где дядьки тащили ряды кресел из кинотеатра , поднялись на Печерск , забитый войсками . И вдруг перед нами открылась Лавра. [Киево-Печерская Лавра – великая историческая святыня . Почти тысячу лет назад , после крещения Руси , первые монахи , удалясь из города , выкопали в Днепровских склонах пещерный монастырь . Он стал оплотом христианства , а с ним кул ьтуры .] Теперь Киево-Печерская Лавра – это целый город , обнесенный древними стенами с бойницами , город фантастический : церкви , купола , белоснежные дома причудливой архитектуры , белоснежная колокольня , самая высокая на Руси , и все это утопало в буйной зелен и... Я успел ее узнать и полюбить , потому что в нее собрали все главные музеи Киева. Лавра стала называться «Музейный городок». Там – страшные лабиринты пещер с мощами в гробах под стеклом , туда водили экскурсии при свете сперва свечей , а потом проведенных тусклых электрических лампочек . В одном гробу под стеклом лежит Нестор-летописец , автор «Повести временных лет» , благодаря которой мы и знаем свою историю. В центре Лавры – Успенский собор XI века , и у его стены – могила Кочубея , казненного Мазепой . Когда -то над нею стоял Пушкин и списывал стихи , отлитые старинной вязью на чугунной плите , и с этого началась его «Полтава» . Там похоронен даже основатель Москвы князь Юрий Долгорукий. Мы с бабкой сели в траву и стали смотреть . Церкви , стены , купола – все это т ак и сверкало под солнцем , выглядело таким красивым , необычным . Мы долго , долго молча сидели . И мир был у меня в душе. Потом бабка сказала : – Не доверяй , сынок , людям , которые носят фуражку на самые глаза. – Почему ? – Это злые люди. – Почему ? – Я не знаю . Меня мать так учила. – Это ты говоришь про немцев ? – И про немцев , и про русских , про всех . Вспомни разных бандюг , милицию , энкаведешников , как они картузы носят... Я этих немцев сегодня как насмотрелась , так сердце упало : враги ! Враги , дитя мое . Идет горе. У бабки слово «враг» было очень емкое : и болезнь приключалась потому , что в человека забирался враг , и антихриста обозначало оно : «пойдет по земле враг». – Дед говорит : «рай на земле». – Не слушай его , старого балабона . Рай на небе – у Бог а . На земле его никогда не было . И не будет . Сколько уж тех раев людям сулили , все кому не лень, – все рай обещают . А несчастный человек как бился в поте лица за кусок хлеба , так и бьется . А ему всё рай обещают ... Твой дед селедку да ситец помнит , а как я по чужим людям за пятнадцать копеек в день стирала от темна до темна, – он это помнит ? А ты спроси у него , как его петлюровцы расстреливали в Пуще-Водице . Да что там говорить , не видела я на земле добра . Вон там – рай. Она кивнула на Лавру и стала бормотат ь молитву . Мне стало тревожно , не по себе . Я-то ведь давно был безбожником , и учился в советской школе , и знал точно , что и того , бабкиного , рая нет. Дело на Зверинце у нас было следующее. Там бабкина племянница , тетя Оля , и ее муж перед самой войной выстр оили себе домик . Они работали на заводе «Арсенал» вЂ“ и теперь эвакуировались вместе с ним . Уезжая , пустили в дом одинокую женщину по имени Маруся , чтобы жила и присматривала за домом . Но все документы и доверенность оставили бабке , чтобы она время от време н и наведывалась и убеждалась , все ли в порядке. Домишко не сгорел , не был разграблен , и все было в порядке . Маруся встретила нас хорошо . У нее сидел веселый , смуглый и небритый дядька , которого она отрекомендовала своим новым мужем . Бабка тут же расцеловала ее и поздравила. Сосед Грабарев из-за забора окликнул бабку . Она ахнула : – А вы почему тут ? – Да вот такая глупость вышла, – сказал Грабарев. – Я ведь , Марфа Ефимовна , вывозил «Арсенал» , уехал на Урал , жду семью , шлю телеграммы , а тут паника , вокзалы бомб ят, они никак не могут выехать . Тогда я все бросил , примчался сюда – а они только что эвакуировались . Я бросаюсь обратно – а Киев уже окружен . Вот они уехали , а я застрял. Был он грустный , ссутулившийся и постаревший . Я отметил , что у него фуражка сидит н а затылке , и мне стало его жаль. – О Господи, – сказала бабка, – но вы же – коммунист ! – А что вы думаете , из-за этого окружения мало коммунистов в Киеве осталось ? Да и какой я там коммунист ... Вступал в партию , как все , чтобы , прожить. Числился да взносы платил . Летом меня ведь исключали , вы разве не слышали ? Только до конца не довели : война приостановила . Ну , теперь , раз я остался в оккупации – точно исключили. Бабка сочувственно покачала головой. – Что ж вы делать будете ? – Работать . Столярничать. Он на сыпал полный картуз яблок и передал мне через забор. Мы остались ночевать . Мне хорошо спалось на новом месте , но среди ночи меня разбудила бабка : – Сынок , проснись , сынок ! – тормошила она. – Переберись под кровать. Пол и стекла дрожали от стрельбы , отврати тельно завывали самолеты . Мы с бабкой залезли под кровать , где уже лежало одеяло (ну , предусмотрительная же бабка !) и прижались друг к дружке. Это бомбили уже советские самолеты , и в кромешной тьме взрывы бомб казались особенно близкими и мощными . Кровать так и ходила ходуном , и весь домик пошатывало , как при землетрясении . Бомбили не нас , а железнодорожный мост через Днепр у Лавры , но , боюсь , в темноте они сыпали бомбы куда попало. – Оченаш , жои си на небеси... – страстно шептала бабка и толкала меня. – М олись ! Молись ! Бог нас спасет. Я стал бормотать : – Да прииде царство твое . Я вЂ“ ко на неби . Та – ко на земли . Хлеб наш насушный... Утром Маруся сказала бабке : – Я вас очень уважаю , Марфа Ефимовна , но только вы сюда больше не ходите . Этот дом будет наш с мужем . Советы не вернутся , а вам он не нужен , мы его запишем на себя. Бабка всплеснула руками. – Так сейчас все делают, – объяснила Маруся. – Дома эвакуированных берут себе , которые нуждающие . Тем более , что это дом коммуниста , паразита . Кончилось их время ! Доверенность вашу мне не показывайте , она советская , недействительная . И не забывайте , что вы сами – родственница коммуниста. Вышел небритый веселый ее муж , ст ал в дверях , уперев руки в бока , поигрывая мускулами . Бабка и про совесть упоминала , и про Бога , и что она пойдет жаловаться – он только , забавляясь , усмехался. Обратный путь наш был унылым . Бабка шла , как оплеванная. У начала Крещатика нас вдруг останови л патруль. – Юда ? – спросил солдат у бабки. – Пашапорт ! Бабка испуганно полезла за пазуху доставать паспорт . Рядом проверяли документы у какого-то старичка. – Да , я еврей, – тоненьким голосом сказал он. – Ком ! – коротко приказал немец , и старичка повели. – Я украинка , украинка ! – испуганно заговорила бабка. Солдат просмотрел паспорт , отдал и отвернулся . Мы скорее кинулись вниз по Владимирскому спуску на Подол . Тетка сказала бабке : – Утром видели , как по улице бежала девушка-еврейка , выстрелила из пистолета, убила двух офицеров , а потом застрелилась сама . И они стали евреев вылавливать . Говорят , их проверяют и гонят разбирать баррикады ... Господи , то их строили , то теперь разбирать , а все жителям , ходят по дворам , всех молодых на разборку выгоняют... У афишно й тумбы стояла кучка людей , читая объявления . Я немедленно протолкался . Это были первые приказы комендатуры . Привожу их содержание по памяти. ПЕРВЫЙ . Все вещи , взятые в магазинах , учреждениях и пустых квартирах , должны быть не позднее завтрашнего утра воз вращены на место . Кто не выполнит этого приказа и оставит себе хоть малый пустяк , будет РАССТРЕЛЯН. ВТОРОЙ . Все население обязано сдать излишки продовольствия . Разрешается оставить себе запас только на двадцать четыре часа . Кто не выполнит этого приказа , б удет РАССТРЕЛЯН. ТРЕТИЙ . Все население обязано сдать имеющееся оружие , боеприпасы , военное снаряжение и радиоприемники . Оружие и радиоприемники надлежит доставить в комендатуру на Крещатике , военное снаряжение – на Крещатик , дом 27. Кто не выполнит этого п риказа , будет РАССТРЕЛЯН. Волосы у меня поднялись дыбом ; побледнев , я отошел . Я вспомнил про свои награбленные щетки , гири , лампу , пуговицы... Только сейчас я обратил внимание , что на улицах совершенно нет грабителей , только кучки людей читают приказы и б ыстро расходятся. Мы с бабкой пришли домой крайне встревоженные . Мама сложила кучкой мое награбленное добро и коротко велела : – Неси. – Не надо хоть гири ! – завопил дед. – У нас есть весы , пусть докажут , что это не наши гири , на них не написано , что они из магазина ! А пуговицы я выкину в уборную. В общем , меня заставили вернуть только лампу и щетки , поскольку вся улица видела , как я их нес . Страшно и стыдно мне было идти к базару . Еще никто ничего не сносил , я оказался первым . И я долго выжидал , пока поблиз ости не будет прохожих . Выбрав такой момент , сунул лампу в витрину , зашвырнул щетки – и ходу. Дома все озабоченно обсуждали , что делать с продуктами . Учитывали торбочки с горохом , гречку , сухари – их было недели на полторы , и дед был готов на казнь , только бы не сдавать. – Это они пугают ! – жалобно кричал дед. – Это пусть такие , как Шатковский , что грабили масло бочками , возвращают ! Мы сначала поглядим. Вечером меня послали поглядеть . Магазины были такие же разбитые и пустые . В витрине не было уже моей лампы , не было и щеток. Никто ничего не вернул и не сдал . Но на всякий случай дед спрятал продукты в сарае под сено . Узлы и чемоданы были в окопе под земле й . Оружия и приемника у нас сроду не было. Пришли двое солдат на другой день . Мы так и затряслись . Но они походили по дому , взяли старый бабкин платок и ушли , не сказав ни слова . Мы ошарашено смотрели им вслед : никак не могли привыкнуть . Бабка сказала : – И правда , замки не нужны , можно палочкой подпирать ... Уж и три дня прошло , а они все грабят. – Значит , продлили на пять, – не сдавался дед. – Киев – большой город , столица , его разграбить не так легко , вот им и дали пять дней . Помянете мое слово , двадцать ч етвертого числа все кончится. Он очень ошибался. Двадцать четвертого сентября все только и началось. КРЕЩАТИК 19 сентября 1941 года германские войска входили на Крещатик с двух сторон. Одна колонна шла с Подола – это были те , которых встречали еще на Кур еневке , бравые , веселые , на автомобилях . Другая входила с противоположной стороны , через Бессарабку , эти были на мотоциклах , прямо с поля боя , закопченные , и шли они тучей , захватывая тротуары , наполнив весь Крещатик треском и бензиновым дымом. Это походил о на колоссальный и неорганизованный военный парад , полный задержек , путаницы и бестолковщины . Из подъездов смотрели жители , зеваки сбегались отовсюду , некоторые охотно помогали отодвигать противотанковые ежи или соскабливали со стен советские плакаты. Оч евидно , по заранее намеченному плану войска стали занимать пустые здания Крещатика . Дело в том , что там было больше учреждений и магазинов , чем квартир . Из квартир же почти поголовно все жители эвакуировались . На этой центральной улице Киева жили сплошь па ртийные работники , чекисты , известные актеры , и они все , конечно , уехали. Крещатик был пуст. Комендатура облюбовала себе дом на углу Крещатика и улицы Прорезной , где на первом этаже был известный магазин «Детский мир» . Немецкий штаб занял огромную гостини цу «Континенталь» . Дом врача превратился в Дом немецких офицеров. Все было продуманно , четко организовано в самое короткое время : прямо на тротуарах ставились движки с динамо-машинами , дававшими ток , воду привозили из Днепра цистернами. Это выглядело как э нергичное и деловитое новоселье шумно прибывших гостей , прибывших не гулять , а действовать , и город выжидательно смотрел на них. Грабеж Крещатика из-за этих войск начался не сразу , а позднее , а именно ночью , когда стало ясно , что войска заняты лишь своим устройством . После того , как первые осторожные грабители потянули из-под носа у немцев полные мешки , на Крещатик побежали люди со всего города. К утру все витрины были уже выбиты , по Крещатику метались фигуры , тащившие рулоны ковров и стопы сервизов , связ ки ученических портфелей и занавеси из театров. Среди них орудовали немцы . С грозным криком и подзатыльниками они разгоняли грабителей и лезли грабить сами . Как в разворошенном муравейнике – каждый что-нибудь куда-нибудь тащил. После обеда вдруг ожил Бесс арабский рынок : первые торговки вынесли горячие пироги с горохом и вареную картошку , справедливо полагая , что грабящие проголодались . Они сами толком не знали , какую спрашивать цену : давай пачку махорки и наедайся «от пуза». Открылись две парикмахерские . Р асчет предприимчивых евреев-парикмахеров был точный : к ним повалили немецкие офицеры. Все это происходило так весело , чуть ли не празднично , и солнышко светило , подогревая хорошее настроение. Ключи от запертых квартир сбежавших партийцев и бюрократов хран ились в домоуправлениях . Немцы вместе с домоуправами или дворниками пошли по квартирам , вскрывали их , занимали или брали все , что им нравилось. Тут-то эти домоуправы и дворники , разные сторожа и лифтеры кинулись «прибарахлятъся» . Они захватывали квартиры п о пять-шесть комнат , принадлежавшие каким-нибудь секретарям горкома , полные невиданных , сказочных вещей (особенно если учесть , что еще недавно этот дворник за двумя метрами ситцу дрался два дня в очереди !). В эти свои новые квартиры они стаскивали барахло со всех этажей , превращая их в подлинные склады . Рассказывали , что один дворник , переселясь из подвала в бельэтаж , натащил к себе двенадцать роялей , ставя их в два этажа один на другой. Никто ничего этого не вернул , когда появились приказы комендатуры . Эт о было как бы немыслимо . За свои двенадцать роялей ошалевший дворник , возможно , пошел бы под расстрел , но вот так , своими руками , взять и вернуть , он просто не мог . Не мог ! Но ненавистное оружие и опасные радиоприемники – понесли . Возможно , кто-то первы й понес , и все , испугавшись , понесли . Особенно много несли противогазов . Отнес противогаз – и как бы уже частично выполнил приказы . Их сбрасывали в кучу в помещении кафе-кондитерской напротив комендатуры , в доме 27 по Крещатику , и вскоре горы противогазов забили кафе до потолка. Первыми созвали (найдя списки и адреса в отделе кадров ) работников киевского радио . Радиокомитет со студией был на углу Крещатика и Институтской улицы . Только что назначенный немец-шеф вышел на эстраду , оглядел собравшихся в зале и начал очень необычно : – Евреи , встать ! В зале наступила мертвая тишина . Никто не поднялся , только пошевеливались головы. – Евреи , встать !! – повторил шеф громче и покраснел. Опять никто не поднялся. – Жиды , встать !!! – закричал шеф , хватаясь за пистолет. Тогда в разных местах зала стали подниматься музыканты – скрипачи , виолончелисты, – некоторые техники , редакторы . Наклоняя головы , гуськом побрели к выходу. Шеф дождался , пока за последним закрылась дверь . Затем на ломаном русском языке он объявил оставшим ся , что мир должен услышать голос свободного Киева . Что в считанные дни нужно восстановить радиостанцию и с завтрашнего дня – все за работу . Кто уклонится , будет рассматриваться как саботажник . Начинается мирная созидательная работа. Притихшие , озадаченные люди поднялись , чтобы расходиться. И тут раздался первый взрыв. Это было 24 сентября , в четвертом часу дня. Дом немецкой комендатуры с «Детским миром» на первом этаже взорвался . Взрыв был такой силы , что вылетели стекла не только на самом Крещатике , но и на параллельных ему улицах Пушкинской и Меринга . Стекла рухнули со всех этажей на головы немцев и прохожих , и многие сразу же были поранены. На углу Прорезной поднялся столб огня и дыма . Толпы побежали – кто прочь от взрыва , кто , наоборот , к месту взрыва, смотреть. В первый момент немцы несколько растерялись , но потом стали строить цепь , окружили горящий дом и хватали всех , кто оказался в этот момент перед домом или во дворе. Волокли какого-то долговязого рыжего парня , зверски его били , и разнесся слух , чт о это партизан , который принес в «Детский мир» радиоприемник – якобы сдавать , но в приемнике была адская машина. Всех арестованных вталкивали в кинотеатр здесь же рядом , и скоро он оказался битком набитым израненными , избитыми и окровавленными людьми. В эт от момент в развалинах того же самого дома грянул второй , такой же силы , взрыв . Теперь рухнули стены , и комендатура превратилась в гору кирпича . Крещатик засыпало пылью и затянуло дымом. Третий взрыв поднял на воздух дом напротив – с кафе-кондитерской , заб итой противогазами , и с немецкими учреждениями. Немцы оставили кинотеатр и с криками : «Спасайтесь , Крещатик взрывается !» – бросились бежать кто куда , а за ними арестованные , в том числе и рыжий парень. Поднялась невероятная паника . Крещатик действительно в зрывался. Взрывы раздавались через неравные промежутки в самых неожиданных и разных частях Крещатика , и в этой системе ничего нельзя было понять. Взрывы продолжались всю ночь , распространяясь на прилегающие улицы . Взлетело на воздух великолепное здание цир ка , и его искореженный купол перекинуло волной через улицу . Рядом с цирком горела занятая немцами гостиница «Континенталь». Никто никогда не узнает , сколько в этих взрывах и пожаре погибло немцев , их снаряжения , документов , а также мирных жителей и имущест ва , так как никогда ничего на этот счет не сообщалось [ни большевиками , ни фашистами .] Стояла сухая пора , и потому начался пожар , который можно сравнить , пожалуй , лишь со знаменитым пожаром Москвы во время нашествия Наполеона в 1812 году. На верхних этажах и чердаках зданий было заготовлено множество ящиков боеприпасов и противотанковых бутылок с горючей смесью , ибо советское военное командование собиралось драться в Киеве за каждую улицу , для чего весь город был изрыт рвами и застроен баррикадами. Теперь, когда к ним подбирался огонь , эти ящики ухали с тяжким характерным взрывом-вздохом , обливая здания потоками огня . Это и доконало Крещатик. Немцы , которые так торжественно сюда вошли , так удобно расположились , теперь метались по Крещатику , как в мышеловке. Они ничего не понимали , не знали , куда кидаться , что спасать. Надо отдать им должное : они выделили команды , которые побежали по домам всего центра Киева , убеждая жителей выходить на улицу , эвакуируя детей и больных . Много уговаривать не приходилось. Жите ли – кто успел схватить узел , а кто в чем стоял – бежали в парки над Днепром , на Владимирскую горку , на бульвар Шевченко , на стадион . Было много обгоревших и раненых. Немцы оцепили весь центр города . Пожар расширялся : горели уже и параллельные Пушкинская и Меринга , поперечные улицы Прорезная , Институтская , Карла Маркса , Фридриха Энгельса , Пассаж . Было впечатление , что взрывается весь город. До войны в Киеве начинали строить метро , и теперь поползли слухи , что то было не метро , а закладка чудовищных мин под всем Киевом . Но более правдоподобными были запоздалые воспоминания , что по ночам во дворы приезжали грузовики , и люди в форме НКВД что-то сгружали в подвалы . Но куда в те времена не приезжали по ночам машины НКВД и чем только они ни занимались ! Кто и видел из-за занавески – предпочитал не видеть и забыть. И никто понятия не имел , где произойдет следующий взрыв , поэтому бежали из домов далеко от Крещатика. Откуда-то немцы срочно доставили на самолете длинные шланги , п ротянули их от самого Днепра через Пионерский парк и стали качать воду мощными насосами . Но до Крещатика вода не дошла : среди зарослей парка кто-то шланги перерезал. Над чудовищным костром , каким стал центр Киева , образовались мощные воздушные потоки , в ко торых как в трубе , высоко взлетали горящие щепки , бумаги , головни , посыпая то Бессарабку , то Печерск . Поэтому на все крыши повзбирались немцы , полицейские , дворники , добровольцы, засыпали головни песком , затаптывали угли . Погорельцы ночевали в противовозд ушных щелях , в кустах бульваров и парков. Немцы не могли даже достать трупы своих погибших или жителей , они сгорали дотла . Горело все , что награбили немцы , горели шестикомнатные квартиры , набитые роялями , горели радиокомитет , кинотеатры , универмаги . Посл е нескольких отчаянных дней борьбы с пожаром немцы прекратили сопротивление , вышли из этого пекла , в котором , кажется , уже не оставалось ничего живого , и только наблюдали пожар издали. Крещатик продолжал гореть в полном безлюдье , только время от времени в каком-нибудь доме с глухим грохотом рушились перекрытия или падала стена , и тогда в небо взлетало особенно много углей и факелов. Город насквозь пропитался гарью ; по ночам он был залит красным светом , и это зарево , как потом говорили , было видно за сотни к илометров и служило ориентиром для самолетов. Сами взрывы закончились 28 сентября . Главный пожар продолжался две недели , и две недели стояло оцепление из автоматчиков. А когда оно было снято и немцы туда пошли , то улиц , собственно , не было : падавшие с двух сторон здания образовали завалы . Примерно месяц шли работы по прокладке проездов . Раскаленные развалины дымились еще долго ; даже в декабре я своими глазами видел упрямо выбивающиеся из-под кирпича струи дыма. * Взрыв и пожар Крещатика , нигде и никем до сего не описанные, должны , по-моему , войти в историю войны принципиальной вехой. Во-первых , это была первая в истории строго подготовленная акция такого порядка и масштаба. Нужно уяснить , что значил Крещатик для Киева . ( При соответствующем масштабе это все равно , как если бы взорвался центр Москвы в пределах Бульварного кольца , Невский проспект в Ленинграде с окружающими улицами , или , скажем , сердце Парижа до Больших бульваров . До Крещатика такое и вообразить было трудно , а вот НКВД вообразило и , так ска зать , открыло в войнах новую страницу. Только после Крещатика и у немцев , и у советских родилось это правило : обследовать каждое занятое здание и писать «Проверено . Мин нет» . Понятным было уничтожение при отступлении мостов , военных и промышленных объекто в . Но здесь взрывалось сердце города сугубо мирное , с магазинами и театрами. Во-вторых , многие приняли акцию с Крещатиком как первое такого размаха проявление подлинного патриотизма. Ни одна столица Европы не встретила Гитлера так , как Киев . Город Киев не мог больше обороняться , армия оставила его , и он , казалось , распластался под врагом . Но он сжег себя сам у врагов на глазах и унес многих из них в могилу . Да , они вошли , как привык л и входить в западноевропейские столицы , готовясь пировать , но вместо этого так получили по морде , что сама земля загорелась у них под ногами . Где это было до Крещатика , скажите ? [С другой стороны , уничтожать древний и великолепный центр столицы ради одной патриотической пощечины врагу , губя при этом и множество мирных жителей, – не слишком ли это ? И вот тут начинаются вещи странные. Никогда , ни в то время , ни после советские власти не признались во взрыве Крещатика , а наоборот , приписали этот взрыв ... нем цам . Они кричали в печати о варварстве фашистов , а потом после войны обтыкали развалины плакатами и писали во всех газетах : «Восстановим гордость Украины Крещатик , зверски разрушенный фашистскими захватчиками». Весь Киев , вся Украина , весь народ прекрасно знали , что Крещатик разрушен советскими , а им вдалбливалось , что это сделали проклятые немцы . То есть , что они вошли в прекрасный город , заняли его великолепный центр , пять дней трудились , закладывая мины под собой , чтобы их под собой же и взорвать . Зачем ? На это ответ точный : фашисты есть варвары . С этим никто не спорит , фашисты – варвары , но Крещатик взорвали большевики. Только в 1963 году КГБ выдало для публикации небольшую «Справку КГБ при Совете Министров УССР о диверсионно-разведывательной деятельност и группы подпольщиков г . Киева под руководством И . Д . Кудри» .] [Справка эта не говорит об уничтожении Крещатика , но лишь о «взрывах» , совершенно обходя само слово «Крещатик» .] Из нее высняется , что И . Д . Кудря , под кличкой «Максим» , был работником органов безопасности , по их заданию был оставлен в городе вместе с группой , в которую входили Д . Соболев , А . Печенев , Р . Окипная , Е . Бремер и другие . Цитирую : «В городе ... не прекращались пожары и взрывы , принявшие особенный размах в период с 24 по 28 сентября 19 41 года , в числе других был взорван склад с принятыми от населения радиоприемниками , немецкая военная комендатура , кинотеатр для немцев и др . И хотя утвердительно никто не может сказать , кто конкретно осуществлял подобные взрывы , уносившие в могилу сотни „ завоевателей“ , нет сомнения , что к этому приложили руку лица , имевшие отношение к группе „Максима“ . Главное же состояло в том , что заносчивым фашистским „завоевателям“ эти взрывы давали понять , что хозяином оккупированной земли являются не они». Далее соо бщается , что Д . Соболев погиб при одной из своих многочисленных операций , А . Печенев застрелился раненый в постели , когда его хватали гестаповцы . Кудря-«Максим» , Р . Окипная и Е . Бремер были схвачены в Киеве в июле 1942 года , но где они умерли , достоверно н еизвестно. В 1965 году в «Правде» был опубликован без всяких комментариев указ о присвоении И . Д . Кудре посмертно звания Героя Советского Союза. [Более двадцати лет для колебаний по поводу такого решения , видимо , понадобились , чтобы убедиться , что Кудря действительно погиб , а не переметнулся к немцам и не работает сейчас где-нибудь на Западе. Подробности эпопеи Крещатика могло бы осветить только КГ Б , но оно хранит тайну . И остается масса неясного , непроверенного .] Существует много слухов и легенд : о каком-то чекисте-смертнике , который ворвался в вестибюль «Континенталя» , включил взрыватели и погиб при этом сам . О том , что другой смертник взорвал во время сеанса кинотеатр Шанцера , когда он был набит немцами и прочее . Все это трудно проверить. [Несомненно одно : мины закладывались основательно , обдуманно , задолго до взятия немцами Киева и по крайней мере в основной своей части имели систему взрывания , п озволявшую их взрывать выборочно и в намеченное время. Живы свидетели , видевшие доставку взрывчатки на грузовиках НКВД за месяц-полтора до взрывов . Им тогда и в голову не приходило , что это закладываются мины , потому что немцы были далеко от Киева , а газет ы и радио захлебывались , заявляя , что Киев ни за что не будет отдан врагу . Но видимо органы безопасности лучше отдавали себе отчет в ситуации. Так зачем же все-таки был взорван Крещатик ? Я выскажу мнение свое и мнение большинства киевлян , а вы судите сами. Взорван был центр , принадлежавший аристократии , бюрократии и самим чекистам . Им , конечно , не хотелось покидать свои квартиры , свои мягкие кресла . И они решили устроить сюрприз . Взорвав Крещатик вместе с немцами , они так злорадно потирали руки , что даже не догадались придать этому патриотическую окраску , а немедленно свалили вину на врагов . В этом – смысл слов из их вымученной справки-признания : «заносчивым фашистским „завоевателям“ эти взрывы давали понять , что хозяином оккупированной земли являются не он и ». Взрывая мирный Крещатик , они , однако , действительно наносили немцам и ощутимый военный урон , а то , что при этом погибнет втрое больше мирных жителей , это советскую власть никогда не волновало . Тем более , что по советским понятиям люди , оставшиеся на окк упированной территории, – не патриоты , значит и не люди. Чекисты выжидали целых пять дней , держа руки на взрывателях , чтобы побольше немцев разместилось на Крещатике , чтобы определить порядок взрывов . Первой была взорвана комендатура . И еще эти пять дней д авали возможность все свалить на немцев. Но был еще один , самый зловещий аспект Крещатика : обозлить немцев для того , чтобы , озверев , они сняли чистые перчатки в обращении с народом . Госбезопасность СССР провоцировала немцев на беспощадность . Благо , в беспо щадности они были хорошими учениками. И немцы на это клюнули . Свой ответ на Крещатик они обнародовали тоже спустя пять дней , а именно – 29 сентября 1941 года .] Нет , они официально в связи с Крещатиком ничего не объявили и никого не казнили публично . [Но он и стали мрачны и злы , начисто исчезли улыбки . На них , закопченных и озабоченных , жутковато было смотреть , и похоже , они к чему-то готовились .] ПРИКАЗ Утром 28 сентября к нам вдруг явился Иван Свинченко из села Литвиновки . Он шел домой из окружения. Это б ыл добрый , простодушный и малограмотный крестьянин , великий труженик и отец большой семьи . До войны , приезжая из деревни в город на базар , он ночевал у деда с бабкой . Никогда не забывал для меня какой-нибудь немудрящий деревенский гостинец , только я его д и чился , может , потому , что у него был дефект речи : иногда в разговоре он захлебывался , и тогда слышалось одно невнятное бормотание «бала-бала» . Очень странный дефект. Как все окрестные колхозники , он и раньше вечно был в каком-то тряпье , грязен . Но сейчас он явился такой уж оборванный , такой страшный , что его трудно было узнать . Где-то он сменял свою военную форму на это тряпье. Вот что с ним произошло. Вместе со своей частью Иван Свинченко защищал Киев , потом пришел приказ отступать , и они перешли через Дн епр на левый его берег , в Дарницу . Там они долго и бессмысленно кружили по лесам и проселкам , их бомбили , косили пулеметами с воздуха , никто из командиров понятия не имел , что делать . Потом командиры вообще куда-то исчезли , и все стали кричать , что надо и дти по домам . У всех было ощущение , что войне конец. Но в глухом лесу наткнулись на партизан . Ими руководили энкаведисты , и партизаны были хорошо экипированы , с возами , продовольствием , имели много оружия , они пугали немцами и звали к себе . Иван эмкаведи стов ненавидел , и он затосковал. – То я подождав , бала-бала , ночи – и утик ! – объяснил он. Несколько дней он шел полями и лесами , и повсюду брели такие же , не хотевшие воевать . А за что , спрашивается – за колхозы , за колымские лагеря , за нищету ? А вокруг была родная Украина , и совсем , недалеко где-то – хата , жена и дети . Украинцы шли по домам , русские , чьи дома были у Советов , брели сами не зная куда , или искали немцев , чтобы сдаться в плен. Иван наткнулся на колонну , сотни в две , таких сдавшихся . Их вели всего двое немцев , да и то , повесив на плечо явно ненужные винтовки . Ивана присоединили . Мужики приняли Ивана с хохотом и свистом , они были рады , что отвоевались и идут отдыхать в плен . Но этот чудак Иван не хотел отдыхать , а все думал о семье. – То я пр ойшов трошки , бала-бала , сховався в яму – и утик ! Бабка кормила оголодавшего Ивана , сердобольно ахала . Дед по какому-то делу пошел было на улицу , но почти тотчас затопотал ногами по крыльцу и ввалился в комнату : – Поздравляю вас ! Ну !.. Завтра в Киеве ни о дного жида больше не будет . Видно , правду говорят , что это они Крещатик сожгли . Слава тебе . Господи ! Хватит , разжирели на нашей крови , заразы. Пусть теперь едут в свою Палестину , хоть немцы с ними справятся. Вывозят их ! Приказ висит. Мы стремглав побежал и все на улицу . На заборе была наклеена серая афишка на плохой оберточной бумаге , без заглавия и без подписи : Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбищ ). Взять с собой документы , деньги , ценные вещи , а также теплую одежду , белье и проч. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте , будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи , будет расстрелян .* *) Центральный государственный архив Октябрьской революции , Москва . Фонд 7021, опись 65, единица хранения 5. Ниже следовал этот же текст на украинском языке , еще ниже , мелким петитом , на немецком , так что афишка получилась трехэтажная. Я перечитал ее два раза , и почему-то холодок прошел по коже . Уж очень жестоко , с какой-то холодной ненавистью написано . Да еще день был холодный , ветренный , на улице пустынно . Я не пошел в дом , а взволнованный , сам не зная п очему , побрел к базару. Через три двора от нас – большой двор коллективного огородного хозяйства . Там одна к одной лепились мазанки , сарайчики , коровники , и там жило и работало много евреев, убогие , темные , такие уж жалкие... Я заглянул – у них во дворе с тояла тихая паника , они метались из халупки в халупку , таскали вещи. Афишки висели и в других местах . Я останавливался , перечитывал , все равно чего-то не понимая. Во-первых , если евреев решили вывезти , действительно , в отместку за Крешатик , то при чем здес ь все ? Может , взрывали какие-нибудь десять человек , а остальные за что должны , страдать ? Правда , понять можно : немцы не могут выявить поджигателей , и тогда они решили просто вывезти всех . Жестоко , но верно ? Во-вторых , улиц Мельниковской и Дохтуровской в К иеве нет , но есть улицы Мельникова и Дегтяревская, – приказ явно сочиняли сами немцы и с плохими переводчиками . Эти улицы действительно возле русского и еврейского кладбищ на Лукьяновке , а поблизости – товарная станция Лукьяновка . Значит , их повезут ? Но к у да ? Неужели в Палестину , как предполагает дед ? Но опять это жестоко : выгонять силой тысячи людей из родных мест , везти туда , где у них ни кола , ни двора , а сколько их заболеет и умрет в дороге ! И все из-за того , что несколько из них оказались поджигателям и ? Это значит , что и Шурка Маца поедет ? Но его мать – русская , и она с отцом разошлась , и Шурка давно не знает своего отца , как и я . Значит , Шурку повезут одного ? Мать останется , а он поедет ? Мне стало жалко его , жалко навсегда с ним расставаться. И вдруг – неожиданно для самого себя , прямо как-то стихийно – я подумал словами деда , даже с его интонацией и злобой : «А ! Ну и что ? Вот пусть и едут в свою Палестину . Хватит , разжирели ! Здесь Украина , а они , видите ли , расплодились , расселись , как клопы . И Шурка Маца – тоже жид пархатый , хитрый , вредный , сколько книг у меня зажилил ! Пусть уезжают , без них будет лучше , дед мой умный , дед прав». Так размышляя , я дошел до Куреневского отделения милиции , где когда-то служил мой батя . Теперь здесь была полиция . В окне они выставили портрет Гитлера . Гитлер смотрел строго , почти зловеще , он был в разукрашенном картузе . И картуз этот был надвинут на самые глаза. Конечно , я не мог пропустить такое невероятное зрелище , как вывоз евреев из Киева . Дождавшись рассвета , я выск очил на улицу. Они выходили еще затемно , чтобы оказаться пораньше у поезда и занять места . С ревущими детьми , со стариками и больными , плача и переругиваясь , выползло на улицу еврейское население огородного колхоза . Перехваченные веревками узлы , ободранные фанерные чемоданы , заплатанные кошелки , ящички с плотницкими инструментами ... Старухи несли , перекинув через шею , как гигантские ожерелья , венки луку – запас провизии на дорогу... Понимаете , когда всё нормально , всевозможные калеки , больные , старики сидят дома , и их не видно . Но здесь должны были выйти все – и они вышли. Меня потрясло , как много на свете больных и несчастных людей. Кроме того , еще одно обстоятельство . Здоровых мужчин мобилизовали в армию , остались одни инвалиды . Кто мог эвакуироваться , у кого были деньги , кто мог уехать с предприятием или используя блат, те уезжали. [Один куреневский продавец по фамилии Клоцман суме л уехать вместе с семьей , уже когда Киев был окружен . Не знаю , правда ли , но говорят он заплатил баснословные деньги каким-то летчикам , и те погрузили его с вещами в самолет . (И после войны он явился на Куреневку живой и здоровый ).] А осталась в городе сам ая настоящая шолом-алейхемовская беднота , и вот она выползла на улицы. «Да зачем же это ? – подумал я , сразу начисто забыв свой вчерашний антисемитизм. – Нет , это жестоко , несправедливо , и очень жалко Шурку Мацу ; зачем это вдруг его выгоняют , как собаку ?! Пусть он книжки зажиливал , так это потому , что он забывчивый , а я сам – сколько раз его несправедливо лупил ?» В судорожном возбуждении я шнырял от кучки к кучке , прислушивался к разговорам , и чем ближе к Подолу , тем больше людей становилось на улицах . В воротах и подъездах стояли жители , смотрели , вздыхали , посмеивались или кричали евреям ругательства . Одна злобная старуха в грязном платке вдруг выбежала на мостовую , вырвала у старухи-еврейки чемодан и побежала во двор . Еврейка закричала , но в воротах ей заступили дорогу здоровенные усатые мужики . Она рыдала , проклинала , жаловалась , но никто за нее не заступился , и толпа шла мимо , наклоняя головы . Я заглянул в щелку и увидел , что во дворе лежит уже целая куча отнятых вещей. Краем уха услышал разговоры , чт о где-то тут извозчик , специально нанятый , вез багаж нескольких семей . Он хлестнул коня и погнал в переулок – и его не догнали. По Глубочице поднималась на Лукьяновку сплошная толпа , море голов , шел еврейский Подол . О , этот Подол !.. [Этот самый вопиющий р айон Киева можно было узнать по одному тяжкому воздуху – смеси гнили , дешевого жира и сохнущего белья . Здесь испокон веков жила еврейская нищета , голь перекатная : сапожники , портные , угольщики , жестянщики , грузчики , шорники , спекулянты , воры ... Дворы без з елени , зловонные мусорные ямы , покосившиеся сараи , полные огромных жирных крыс , уборные с выгребами и роями мух , пыльные и грязные улички , разваливающиеся дома и сырые подвалы – таким был этот галдящий , плодючий и разнесчастный Подол .] От шума и галдения у меня голова лопалась . Сплошь разговоры : куда повезут , как повезут ? В одной кучке только и слышалось : «Гетто , гетто !» Подошла взволнованная немолодая женщина , вмешалась : «Люди добрые , это смерть !» Старухи заплакали , как запели . Разнесся слух , что где-то ту т прошли караимы (я первый раз слышал это слово , оказывается , это такая маленькая семитская народность ) – древние старики шли в хламидах до пят , они всю ночь провели в своей караимской синагоге , вышли и проповедовали : «Дети , мы идем на смерть , приготовьте с ь . Примем ее мужественно , как принимал Христос». Кто-то возмущался : как можно так сеять панику ! Но уже было известно , что какая-то женщина отравила своих детей и отравилась сама , чтобы не идти . У Оперного театра из окна выбросилась девушка , лежит , накрытая простыней , и никто ее не убирает. Вдруг все заволновались , заговорили , что впереди , на улице Мельникова , стоит оцепление , туда впускают , а обратно нет. Тут я испугался . Я устал , у меня гудела голова от всего этого , и я испугался , что не выберусь обратно и меня увезут . Стал проталкиваться против толпы , выбрался , потом долго шел по опустевшим улицам – по ним почти бегом спешили редкие опоздавшие , из ворот им свистели и улюлюкали вдогонку. Придя домой , увидел деда . Он стоял на середине двора , напряженно прис лушиваясь к какой-то стрельбе , поднял палец. – А ты знаешь, – сказал он потрясенно, – ведь их не вывозят . Их стреляют. И тут до меня дошло. Из Бабьего Яра неслись отчетливые , размеренные выстрелы из пулемета : та-та-та , та-та... Тихая , спокойная , размеренн ая стрельба , как на учениях . Наш Бабий Яр лежит между Куреневкой и Лукьяновкой , чтобы попасть на кладбища , стоит только перейти его . Их , оказывается , гнали оттуда , с Лукьяновки , в этот наш овраг. Дед выглядел озадаченным и испуганным. – Может , это стрельби ще ? – предположил я. – Какое стрельбище ! – жалобно закричал дед. – Вся Куреневка уже говорит , на деревья лазили – видели . Виктор Македон прибежал – жену-еврейку провожал , едва спасся , Матерь Божья , Царица Небесная , что же это , да зачем же это их ? Мы пошли в дом , но сидеть там было невозможно . Стрельба , стрельба. Дед пошел к Македону узнавать , там сидело много народу , и этот парень (он женился перед самой войной ) рассказывал , что там смотрят паспорта и бросают их в костер , а он закричал : «Я русский !» , тогда от него жену оторвали и повели в Яр , а его полицейский выгнал... На дворе было холодно , все так же дул пронзительный ветер , как и вчера . Я все выбегал , прислушивался . Бабка вынесла мне пальто и шапку , слушала сама , заламывала руки , бормоча : «Боже , и бабы там , и деточки маленькие...» Мне показалось , что она плачет . Обернулся – она крестилась , стоя лицом к Бабьему Яру : – Оченаш , жои си ... на небеси На ночь стрельба прекратилась , но утром поднялась снова . По Куреневке говорили , что за первый день расстреляно тридцать тысяч человек , остальные сидят и ждут очереди. Бабка пришла от соседей с новостью . Во двор огородного хозяйства прибежал четырнадцатилетний мальчик , сын конюха колхоза , рассказывает ужасы : что там всех раздевают , ставят над рвами по нескольку человек в затылок , чтобы одной пулей убивать многих ; положа т штабель убитых , присыпают , потом снова кладут , а много недобитых , так что земля шевелится , и некоторые выползают , их бьют по голове и , снова запихивают в землю . А его не заметили, он выполз и прибежал. – Его надо спрятать ! – сказала мама. – В окоп. – Сын ок, – воскликнула бабка, – беги скоренько , покличь его , накормим да сховаем. Я поспешил в огородное хозяйство. Но было уже поздно . У ворот стояла телега , запряженная понурым коньком , на ней сидел немецкий солдат с кнутом . Другой солдат , с ружьем под мышкой , вел из ворот бледного мальчишку . Собственно , он даже не вел , а они как-то вышли рядом. Они подошли к телеге , сели на нее с двух сторон , и солдат даже сдвинул сено , чтобы мальчишке было удобнее . Он положил ружье в сено , а мальчишка лег боком , опершись на локоть . Его большие карие глаза спокойно и безразлично скользнули по мне. Солдат взмахнул кнутом , чмокнул , и телега тронулась – так просто и буднично , словно они поехали на луг косить сено. Бабы во дворе громко спорили , я подошел и послушал . Одни возмущали сь , другие возражали : – Она правильно сделала . Всех их подушить . Это им за Крещатик ! В колхозе жила одинокая женщина-русская , работала скотницей . Мальчишка из Яра прибежал в свою квартиру . Она его увидела , разохалась , выслушала его повесть , поставила на стол кувшин с молоком , велела сидеть тихо , не выходить , чтобы никто не увидел , затем пошла в полицию – и заявила . Да еще , вернувшись , постерегла , пока не приехала подвода с немцами. Из самого оврага Бабий Яр в те дни спаслась женщина , мать двоих детей , ак триса Киевского театра кукол Дина Мироновна Проничева . Это – единственный свидетель , вышедший оттуда . Привожу ее рассказ , записанный лично мною с ее слов , не добавляя ничего. БАБИЙ ЯР Она ходила читать приказ , быстро прочла и ушла : у листков с приказом в ообще никто долго не задерживался и разговоров не возникало. Весь день и вечер шли обсуждения и предположения . У нее были отец и мать , дряхлые уже , мать перед приходом немцев вышла из больницы после операции , вот все думали : как же ей ехать ? Старики были у верены , что на Лукьяновке всех посадят в поезд и повезут на советскую территорию. Муж Дины был русским , фамилия ее русская , кроме того , и внешность совсем не еврейская . Дина была скорее похожа на украинку и знала украинский язык . Спорили , гадали , думали и решили , что старики поедут , а Дина их проводит , посадит в поезд , сама же останется с детьми – и будь , что будет. Отец был стекольщиком , они с матерью жили на Тургеневской , дом 27. Дина с детьми – на Воровского , дом 41. Она пошла домой поздно , пыталась засн уть , но так и не спала в ту ночь . По двору все время бегали , топотали : ловили одну девушку из этого дома . Эта девушка спасалась на чердаке , потом пыталась спуститься по пожарной лестнице , мужские голоса кричали : »Вон она !» Дело в том , что перед приходом не мцев эта девушка говорила : – Они ни за что не войдут в Киев , а если войдут , я оболью дом керосином и подожгу. Так вот теперь жена дворника вспомнила это и , боясь , как бы она в самом деле не подожгла , заявила немцам , и как раз в эту ночь ее ловили. Это была муторная , напряженная , жуткая ночь . Дину всю трясло . Она так и не поняла , схватили ту девушку , или нет. Когда стало светать , она умылась , причесалась , взяла документы и пошла к старикам на Тургеневскую – это рядом . На улицах было необычно много народу ; вс е куда-то деловито спешили с вещами. У родителей она была в седьмом часу утра . Весь дом не спал . Уезжающие прощались с соседями , обещали писать , поручали им квартиры , вещи , ключи. Старики много нести не могли , ценностей у них не было , просто взяли необходи мое и еду . Дина надела на спину рюкзак , и в восьмом часу утра они вышли. По Тургеневской шло много людей , но на улице Артема уже было сплошное столпотворение . Люди с узлами , с колясками , разные двуколки , подводы , изредка даже грузовики – все это стояло , по том подвигалось немного , снова стояло. Был сильный говор , гул толпы , и было похоже на демонстрацию , когда улицы так же запружены народом , но не было флагов , оркестров и торжества. Странно с этими грузовиками : откуда их добывали ? Было , что целый дом складывался и нанимал под вещи транспорт , и так уж они все держались по бокам своей подводы или грузовика . Среди узлов и чемоданов лежали больные , гроздьями сидели детишки . Грудных детей иногда везли по двое , по трое в одной коляске. Очень много было провожающих : соседи , друзья , родственники , украинцы и русские , помогали нести вещи , вели больных , а то и несли их на закорках. Все это шествие двигалось очень медленно , а улица Артема очень дл инная . У одних ворот стояли немецкие солдаты , смотрели , особенно на девушек . Видимо , Дина им понравилась , они стали звать ее во двор , показывая , что , мол , нужно вымыть полы : – Ком вашен ! Она отмахнулась . Очень , очень долго , до одури долго длилось это гудящ ее шествие , эта «демонстрация» с толкотней , разговорами и детским плачем . Дина была в меховой шубке , ей стало жарко. Лишь где-то после обеда дошли до кладбищ . Она помнит , что направо была длинная кирпичная стена еврейского кладбища с воротами. Здесь попере к улицы было проволочное заграждение , стояли противотанковые ежи – с проходом посредине , и стояли цепи немцев с бляхами на груди , а также украинские полицаи в черной форме с серыми обшлагами. Очень рослый деятельный дядька в украинской вышитой сорочке , с к азацкими висящими усами , очень приметный , распоряжался при входе . Толпа валила в проход мимо него , но обратно никто не выходил , только изредка с криками проезжали порожняком извозчики : они уже где-то там сгрузили вещи и теперь перли против толпы , орали , р а змахивали кнутами , это создавало толкучку и ругань. Все было очень непонятно . Дина посадила стариков у ворот кладбища , а сама пошла посмотреть , что делается впереди. Как и многие другие , она до сих пор думала , что там стоит поезд . Слышалась какая-то близка я стрельба , в небе низко кружил самолет , и вообще вокруг было тревожно-паническое настроение. В толпе обрывки разговоров : – Это война , война ! Нас вывозят подальше , где спокойнее. – А почему только евреев ? Какая-то бабушка весьма авторитетным голосом предпо лагала : – Ну потому , что они – родственная немцам нация , их решили вывезти в первую очередь. Дина с трудом проталкивалась в толпе , все больше беспокоясь , и тут увидела , что впереди все складывают вещи . Разные носильные вещи , узлы и чемоданы в кучу налево , все продукты – направо. А немцы направляют всех дальше по частям : отправят группу , ждут , потом через какой-то интервал опять пропускают , считают , считают ... стоп . Как бывает , в магазин за ситцем пропускают очередь десятками. Опять разговоры в шуме и гаме : – Ага , вещи идут , конечно , багажом : там разберемся на месте. – Какое там разберемся , такая пропасть вещей , их просто поровну между всеми поделят , вот вам и не будет богатых и бедных. Дине стало жутко . Ничего похожего на вокзал железной дороги . Она еще не знала , что это , но всей душой почувствовала , что это не вывоз . Все что угодно , только не вывоз. Особенно странными были эти близкие пулеметные очереди . Она все еще не могла и мысли допустить , что это расстрел . Во-первых , такие огромные массы людей ! Так не бывает . И потом – зачем ?! Можно уверенно предположить , что большинство чувствовало то же , что и Дина , чувствовало неладное , но продолжало цепляться за это «нас вывозят» вот еще по каким причинам. [Когда вышел приказ , девять евреев из десяти слыхом не слых али о каких-то фашистских зверствах над евреями . До самой войны советские газеты лишь расхваливали да превозносили Гитлера – лучшего друга Советского Союза и ничего не сообщали о положении евреев в Германии и Польше . Среди киевских евреев можно было найти даже восторженных поклонников Гитлера как талантливого государственного деятеля. С другой стороны ,] старики рассказывали , как немцы были на Украине в 1918 году , и тогда они евреев не трогали , наоборот , весьма неплохо относились к ним , потому что – похожий язык и все такое... Старики говорили : – Немцы есть разные , но в общем это культурные и порядочные люди, это вам не дикая Россия , это Европа – и европейская порядочность. Или такой – уже совсем свежий – факт . Два дня назад какие-то люди на улице Воровског о захватили квартиру эвакуированной еврейской семьи . Оставшиеся в доме родственники пошли в штаб ближайшей немецкой части и пожаловались . Тут же явился офицер , строго приказал освободить квартиру и любезно поклонился евреям : «Пожалуйста , всё в порядке» . Э т о было буквально позавчера , и все это видели , и об этом сразу разнеслись слухи . А ведь немцы очень последовательны и логичны , уж чем-чем , а последовательностью они отличались всегда. Но если это не вывоз , то что же тут делается ? Дина говорит , что в этот момент она чувствовала только какой-то животный ужас и туман – состояние , ни с чем не сравнимое. С людей снимали теплые вещи . Солдат подошел к Дине , быстро и без слов ловко снял с нее шубку. Тут она кинулась назад . Отыскала старико в у ворот , рассказала , что видела . Отец сказал : – Доченька , ты нам уже не нужна . Уходи . Она пошла к заграждению . Тут довольно много людей добивались , чтобы их выпустили назад . Толпа валом валила навстречу . Усач в вышитой сорочке все так же кричал , распоряж ался . Все называли его «пан Шевченко» . Может , это была его подлинная фамилия , может , кто-то назвал его так за усы , но звучало это довольно дико , как «пан Пушкин» , «пан Достоевский». Дина протолкалась к нему и стала объяснять , что вот провожала , что у нее остались в городе дети , она просит , чтобы ее выпустили. Он потребовал паспорт . Она достала . Он посмотрел графу «национальность» и воскликнул : – Э , жидивка ! Назад ! Тут Дина окончательно поняла : это расстреливают. Судорожно она стала рвать паспорт на мелкие кусочки . Она бросала их под ноги , налево , направо . Пошла обратно к старикам , но ничего им не сказала , чтобы не волновать преждевременно. Хотя она была уже без шубки , ей стало очень душно . Вокруг было много народу , плотная толпа , испарения ; ревут потерявшие ся дети ; некоторые , сидя на узлах , обедают . Она еще подумала : «Как они могут есть ? Неужели до сих пор не понимают ?» Тут стали командовать , кричать , подняли всех сидевших , подвинули дальше , и задние напирали – получалась какая-то немыслимая очередь . Сюда кл адут одни вещи , туда – другие вещи , толкаются , выстраиваются . В этом хаосе Дина потеряла своих стариков , высматривала , увидела , что их отправляют в группе дальше , а перед Диной очередь остановилась. Стояли . Ждали . Она вытягивала шею , чтобы понять , куда пов ели отца и мать . Вдруг подошел огромнейший немец и предложил : – Иди со мной спать , а я тебя выпущу . Она посмотрела на него , как на ненормального , он отошел . Наконец , стали пропускать ее группу. Говор затих , все умолкли , словно оцепенели , и довольно долго молча шли , а по сторонам стояли шеренгами фашисты . Впереди показались цепи солдат с собаками на поводках . Позади себя Дина услышала : – Дети мои , помогите пройти , я слепой . Она обхватила старика за пояс и пошла вместе с ним. – Дедушка , куда нас ведут ? – спр осила она. – Детка, – сказал он, – мы идем отдать Богу последний долг. В этот момент они вступили в длинный проход между двумя шеренгами солдат и собак . Этот коридор был узкий , метра полтора . Солдаты стояли плечом к плечу , у них были закатаны рукава , и у всех имелись резиновые дубинки или большие палки. И на проходящих людей посыпались удары. Спрятаться или уклониться было невозможно . Жесточайшие удары , сразу разбивающие в кровь , сыпались на головы , на спины и плечи слева и справа . Солдаты кричали «Шнель ! Шнель !» и весело хохотали , словно развлекались аттракционом , они исхитрялись как-нибудь покрепче ударить в уязвимые места , под ребра , в живот , в пах. Все закричали , женщины завизжали . Словно кадр в кино , перед Диной промелькнуло : знакомый парень с ее улицы , очень интеллигентный , хорошо одетый , рыдает. Она увидела , что люди падают . На них тотчас спускали собак . Человек с криком подхватывался , но кое-кто оставался на земле , а сзади напирали , и толпа шла прямо по телам , растаптывая их. У Дины в голове от всего этого сделался какой-то мрак . Она выпрямилась , высоко подняла голову и шла , как деревянная , не сгибаясь . Ее , кажется , искалечили , но она плохо чувствовала и соображала , у нее стучало только одно : «Не упасть , не упасть». Обезумевшие люди вываливались на оц епленное войсками пространство – этакую площадь , поросшую травой . Вся трава была усыпана бельем , обувью , одеждой. Украинские полицаи , судя по акценту – не местные , а явно с запада Украины , грубо хватали людей , лупили , кричали : – Роздягаться ! Швидко ! Быстро ! Шнель ! Кто мешкал , с того сдирали одежду силой , били ногами , кастетами , дубинками , опьяненные злобой , в каком-то садистском раже. Ясно , это делалось для того , чтобы толпа не могла опомниться . Многие голые люди были все в крови. Со стороны группы голых и куда-то уводимых Дина услышала , как мать кричит ей , машет рукой : – Доченька , ты не похожа ! Спасайся ! Их угнали . Дина решительно подошла к полицаю и спросила , где комендант . Сказала , что она провожающая , попала случайно. Он потребо вал документы . Она стала доставать из сумочки , но он сам взял сумочку , пересмотрел ее всю . Там были деньги , трудовая книжка , профсоюзный билет , где национальность не указывается . Фамилия «Проничева» полицая убеждала . Сумочку он не вернул , но указал на буг о рок , где сидела кучка людей : – Сидай отут . Жидив перестреляем – тоди выпустым. Дина подошла к бугорку и села . Все тут молчали , ошалелые . Она боялась поднять лицо : а вдруг кто-нибудь ее здесь узнает , случайно совершенно , и закричит : «Она – жидовка !» Чтобы с пастись , эти люди ни перед чем не остановятся . Поэтому она старалась ни на кого не смотреть , и на нее не смотрели . Только сидевшая рядом бабушка в пушистом вязаном платке тихо пожаловалась Дине , что провожала невестку и вот попала ... А сама она украинка , никакая не еврейка , и кто бы мог подумать , что выйдет такое с этим провожанием. Здесь все были провожающие. Так они сидели , и прямо перед ними , как на сцене , происходил этот кошмар : из коридора партия за партией вываливались визжащие , избитые люди , их при нимали полицаи , лупили , раздевали – и так без конца. Дина уверяет , что некоторые истерически хохотали , что она своими глазами видела , как несколько человек за то время , что раздевались и шли на расстрел , на глазах становились седыми. Голых людей строили не большими цепочками и вели в прорезь , наспех прокопанную в обрывистой песчаной стене . Что за ней – не было видно , но оттуда неслась стрельба , и возвращались оттуда только немцы и полицаи , за новыми цепочками. Матери особенно копошились над детьми , поэтому в ремя от времени какой-нибудь немец или полицай , рассердясь , выхватывал у матери ребенка , подходил к песчаной стене и , размахнувшись , швырял его через гребень , как полено. Дину словно обручами схватило , она долго-долго сидела , втянув голову в плечи , боясь в зглянуть на соседей , потому что их все прибывало . Она уже не воспринимала ни криков , ни стрельбы. Стало темнеть. Вдруг подъехала открытая машина , и в ней – высокий , стройный , очень элегантный офицер со стеком в руке . Было похоже , что он здесь главный . Рядо м с ним был русский переводчик. – Кто такие ? – спросил офицер через переводчика у полицая , указывая на бугорок , где сидело уже человек пятьдесят. – Цэ наши люды, – ответил полицай. – Нэ зналы , треба их выпустыть . Офицер как закричит : – Немедленно расстреля ть ! Если хоть один отсюда выйдет и расскажет по городу , завтра ни один жид не придет. Переводчик добросовестно перевел это полицаю , а люди на бугорке сидели и слушали. – А ну , пишлы ! Ходимо ! Поднимайсь ! – закричали полицаи. Люди , как пьяные , поднялись . Вре мя было уже позднее , может , потому эту партию не стали раздевать , а так и повели одетыми в прорезь. Дина шла примерно во втором десятке . Миновали коридор прокопа , и открылся песчаный карьер с почти отвесными стенами . Было уже полутемно . Дина плохо разгляде ла этот карьер . Всех гуськом , быстро , торопя , послали влево – по очень узкому выступу. Слева была стена , справа яма , а выступ , очевидно , был вырезан специально для расстрела , и был он такой узкий , что , идя по нему , люди инстинктивно жались к песчаной стенк е , чтобы не свалиться. Дина глянула вниз , и у нее закружилась голова – так ей показалось высоко . Внизу было море окровавленных тел . На противоположной стороне карьера она успела разглядеть установленные ручные пулеметы , и там было несколько немецких солдат . Они жгли костер , на котором варили , похоже , кофе. Когда всю цепочку загнали на выступ , один из немцев отделился от костра , взялся за пулемет и начал стрелять. Дина не столько увидела , сколько почувствовала , как с выступа повалились тела и как трасса пуль приближается к ней . У нее мелькнуло : «Сейчас я ... Сейчас !» Не дожидаясь , она бросилась вниз , сжав кулаки. Ей показалось , что она летела целую вечность , вероятно , было действительно высоко . При падении она не почувствовала ни удара , ни боли . Сначала ее об дало теплой кровью , и по лицу потекла кровь , так , словно она упала в ванну с кровью . Она лежала , раскинув руки , закрыв глаза. Слышала какие-то утробные звуки , стоны , икоту , плач вокруг и из-под себя : было много недобитых . Вся эта масса тел чуть заметно пош евеливалась , оседая , уплотняясь от движения заваленных живых. Солдаты вошли на выступ и стали присвечивать вниз фонариками , постреливая из пистолетов в тех , кто казался им живым . Но недалеко от Дины кто-то по-прежнему сильно стонал. Она услышала , как ходят рядом , уже по трупам . Это немцы спустились , нагибались , что-то снимали с убитых , время от времени стреляя в шевелящихся. Тут же ходил и полицай , который смотрел ее документы и забрал сумочку : она узнала его по голосу. Один эсэсовец наткнулся на Дину , и она показалась ему подозрительной . Он посветил фонариком , приподнял ее и стал бить . Но она висела мешком и не подавала признаков жизни . Он ткнул ее сапогом в грудь , наступил на правую руку так , что рука хрустнула , но не выстрелил и по ш ел , балансируя , по трупам дальше. Через несколько минут она услышала голос наверху : – Демиденко ! Давай прикидай ! Зазвякали лопаты , послышались глухие удары песка о тела , все ближе , и наконец груды песка стали падать на Дину. Ее заваливало , но она не шевел илась , пока не засыпало рот . Она лежала лицом вверх , вдохнула в себя песок , подавилась и тут , почти ничего не соображая , забарахталась в диком ужасе , готовая уж лучше быть расстрелянной , чем заживо закопанной. Левой , здоровой рукой она стала сгребать с себ я песок , захлебывалась , вот-вот могла закашляться и из последних сил давила в себе этот кашель . Ей стало легче . Наконец она выбралась из-под земли. Они там наверху , эти украинские полицаи , видимо , устали , после тяжкого дня , копали , лениво и только слегка п рисыпали, побросали лопаты и ушли . Глаза Дины были полны песку . Кромешная тьма , тяжелый мясной дух от массы свежих трупов. Дина определила ближайшую песчаную стену , долго , долго , осторожно подбиралась к ней , потом встала и принялась левой рукой делать я мки . Так прижимаясь к этой стене , она делала ямки , поднимаясь пядь за пядью , каждую секунду рискуя сорваться. Наверху оказался куст , она его нащупала , отчаянно уцепилась и , когда переваливалась через край , услышала тихий голос , от которого чуть не кинулас ь обратно : – Тетя ! Не бойтесь , я тоже живой . Это был мальчик , в майке и трусиках , он вылез , как и она . Мальчик дрожал. – Молчи ! – шикнула она на него. – Ползи за мной. И они поползли куда-то , молча , без звука. Они ползли чрезвычайно долго , медленно , натыка ясь на обрывы , сворачивая , и ползли , очевидно , всю ночь , потому что начало светать . Тогда они нашли кусты и залезли в них. Они были на краю большого оврага . Недалеко увидели немцев , которые пришли и стали сортировать вещи , складывать их . У них там вертелис ь и собаки на поводках . Иногда приезжали грузовики за вещами , но чаще – просто конные площадки. Когда рассвело , они увидели бежавшую старуху , за ней мальчика лет шести , который кричал : «Бабушка , я боюсь !» Но старуха от него отмахивалась . Их догнали два нем ецких солдата и застрелили : сначала старуху , потом малыша. Потом по противоположной стороне оврага человек семь немцев привели двух молодых женщин . Они спустились пониже в овраг , выбрали ровное место и стали по очереди насиловать этих женщин . Удовлетворивш ись , закололи женщин кинжалами , так что те и не вскрикивали, – а трупы так оставили , голые , с раскинутыми ногами. Немцы постоянно проходили то внизу , то поверху , разговаривали . Все время стояла стрельба где-то тут , рядом . Столько стрельбы , что Дине стало к азаться , будто она всегда была , и вообще не прекращалась , что она и ночью была. Они с мальчиком лежали , забывались , просыпались . Мальчик сказал , что его зовут Мотя , что у него никого не осталось , что он упал вместе с отцом , когда стреляли . Он был хорошеньк ий , с красивыми глазами , которые смотрели на Дину , как на спасительницу. Она подумала , что , если удастся спастись , она усыновит его. К вечеру у нее начались галлюцинации : пришли к ней отец , мать , сестра . Они были в длинных белых халатах , все смеялись и ку выркались . Когда Дина очнулась , над ней сидел Мотя и жалобно говорил : – Тетя , не умирайте , не оставляйте меня. Она с большим трудом сообразила , где находится . Поскольку стало опять темно , они выбрались из кустов и поползли дальше . Днем Дина наметила путь : по большому лугу к роще , видневшейся вдали . Иногда она забывалась , приподнималась , тогда Мотя цеплялся за нее , прижимал к земле. Кажется , она теряла сознание , потому что однажды свалилась в овраг . Они не ели и не пили больше суток , но об этом мысль не прих одила . Это был какой-то шок. Так они ползли еще ночь , пока не стало светать . Впереди были кусты , в которых они решили спрятаться , и Мотя полез разведать . Они так делали много раз , и если там все благополучно , Мотя должен был шевельнуть кустом . Но он пронзи тельно закричал : – Тетя , не ползите , тут немцы ! И раздались выстрелы . Его так на месте и убили . На ее счастье , немцы не поняли , что кричал Мотя . Она отползла назад , очутилась среди какого-то песка . Она сделала ямку , потом аккуратно засыпала ее холмиком , во ображая , что хоронит Мотю , своего спутника, – и поплакала . Она была уже как помешанная. Светало , и Дина обнаружила , что сидит , покачиваясь , прямо на дороге , что слева заборы , проулок , мусорная свалка. Она бросилас ь ползком на свалку , зарылась в мусор , набросала на себя всяких тряпок , коробок , надела на голову драную корзину – «верейку» , чтобы под ней дышать. Лежала так , затаившись . Однажды прошли мимо немцы , остановились , закурили. Прямо перед собой , на краю огород а , она увидела два зеленых помидора . Чтобы достать их , надо было подползти . Вот только тут ей захотелось пить , и начались муки. Она старалась думать о чем угодно , закрывала глаза , убеждала себя , приказывала не думать , а ее , как магнитом , поворачивало в сто рону помидоров . Она не вылезла и пролежала дотемна. Лишь в сплошной темноте выбралась , нащупала помидоры , съела и опять поползла на животе . Она уже столько наползалась , что , кажется , разучилась ходить на ногах. Ползла долго , провалилась в окоп с колючей пр оволокой , забывалась . Под утро увидела хату , за ней сарай и решила забраться в этот сарай . Он не был заперт , но едва она влезла , во дворе тявкнула собака . Залаяли соседние собаки . Ей показалось , что лаяли сотни собак – так не нужен был ей этот шум. Вышла с онная хозяйка , закричала : – Тихо , Рябко ! Она заглянула в сарай и увидела Дину . Вид у хозяйки был хмурый , и когда она стала расспрашивать , кто такая Дина да почему здесь . Дина вдруг стала врать , что идет с рытья окопов , издалека , заблудилась , решила в сарае переночевать . Спросила дорогу к коменданту города. – А дэ ж ты була ? – У Билий Церкви. – У Билий Церкви ? И оцэ тут – дорога з Билои Церквы ? Ну , ну... Вид у Дины был , конечно , аховый : вся в засохшей крови , в грязи и песке , туфли потеряла еще в карьере , чу лки изорвались. На шум вышли соседки , понемногу окружили Дину , разглядывали . Хозяйка позвала сына , мальчика лет шестнадцати. – Ваньке, иды приводы нимця , мы ий , зараз покажем дорогу. Дина стояла и понимала , что она не может побежать – сил нет , и потом эт и бабы закричат , спустят собак . Хозяйку они называли Лизаветой. Немцы , видимо , были близко , потому что Ванько почти сразу привел офицера. – Ось , пан , юда ! Офицер оглядел Дину , кивнул : – Ком. И пошел по тропинке вперед . Дина за ним . Он ничего не говорил , то лько поглядывал , идет ли она . Она сложила руки на груди , сжалась , ей стало холодно , болела правая рука – она была в крови , болели ноги – они были разбиты. Вошли в одноэтажный кирпичный дом , где десятка два солдат завтракали , пили кофе из алюминиевых кружек . Дина хотела сесть в углу на стул , но офицер закричал – тогда она села на пол. Вскоре немцы стали брать винтовки и расходиться . Остался лишь один солдат – дневальный . Он ходил , убирал , показал Дине на стул : садись , мол , ничего. Она пересела на стул . Солда т посмотрел в окно и подал Дине тряпку , показывая , чтобы она протерла стекла . Окно было большое , чуть не во всю стену , в частых переплетах , как на веранде . И тут сквозь окно Дина увидела , что ползала она вокруг да около Яра и попала опять в то же место , о т куда бежала. Солдат стал тихо говорить . Дина его понимала , но он думал , что она не понимает , и изо всех сил старался втолковать : – Ты пойми хоть немножко . Начальство ушло . Я даю тебе тряпку , чтобы ты удрала . Ты вытирай окно и смотри в окно , куда удрать . Да пойми же , думм-копф , дурная голова ! Он говорил сочувственно . Дина подумала , что это не похоже на провокацию . Но тогда она была в таком состоянии , что не верила уже ничему . На всякий случай вертела головой с непонимающим видом. Солдат с досадой сунул ей ве ник и послал подметать соседний домик , где вообще не было никого . Дина заметалась , готовая бежать , но послышался шум и плач. Явились офицер с Ваньком , сыном Лизаветы, ведя двух девушек лет по пятнадцати-шестнадцати. Девчонки кричали , рыдали , бросались на землю и пытались целовать сапоги офицера , умоляли заставить делать их все , что угодно , спать с ними, только не расстреливать. Они были в одинаковых чистеньких темных платьях , с косичками. – Мы из детдома ! – кричали о ни. – Мы не знаем , кто мы по национальности . Нас принесли грудными ! Офицер смотрел , как они валяются , и отодвигал ноги . Велел им и Дине следовать за ним. Вышли на ту площадь , где раздевали . Здесь по-прежнему валялись кучи одежды , туфель . За вещами , в сторо нке , сидели тридцать или сорок стариков , старух и больных . Верно , это были остатки , выловленные по квартирам. Одна старуха лежала парализованная , завернутая в одеяло. Дину и девочек посадили к ним . Девочки тихо плакали. Они сидели под каким-то уступом , а п о уступу прохаживался туда-сюда часовой с автоматом . Дина исподлобья следила за ним , как он то удаляется , то приближается . Он заметил это , стал нервничать и вдруг закричал яростно , по-немецки : – Что ты следишь ? Не смотри на меня ! Я ни-че-го не могу тебе сд елать . У меня тоже дети есть ! К ней подсела девушка в гимнастерке и шинели – увидела , что Дина дрожит от холода , и прикрыла ее шинелью . Они тихо разговорились . Девушку звали Любой , ей было девятнадцать лет , она служила медсестрой и попала в окружение. Подъ ехал грузовик с советскими военнопленными , у всех были лопаты . Старики в ужасе заволновались : неужели будут закапывать живьем ? Но один из пленных посмотрел издали , сказал : – Вам повезло. Всех стали поднимать и загонять в кузов этого же грузовика . Двое солд ат подняли старуху в одеяле и , как бревно , сунули в кузов , там ее подхватили на руки. Кузов был открытый , с высокими бортами . Один немец сел в кабину , другой в кузов , и четверо полицаев поместились по бортам. Куда-то повезли. Трудно было усмотреть в этом к акую-то знаменитую немецкую логику или последовательность : одних раздевали , других нет , одних добивали , других оставляли медленно умирать, тех везли сюда , этих отсюда... Грузовик приехал на улицу Мельникова , где было большое автохозяйство . На просторный д вор выходило много ворот гаражей и мастерских . Открыли одни ворота – оказалось , что там набито людей как селедок , они кричали , задыхались – так и вывалились из ворот . Среди прочих вывалилась старушка и сразу же стала мочиться под дверью . Немец закричал и в ыстрелил ей в голову из пистолета. Парализованную старуху в одеяле вынули из кузова и сунули в гараж прямо по головам . С трудом , под крики и визг , немцы поднатужились и закрыли эти ворота , вкатив туда же и труп убитой, и стали озабоченно говорить между с обой , что нет мест. Это сюда загнали на ночь толпу с улицы , и именно здесь люди сидели по нескольку суток , ожидая очереди на расстрел. Дина понимала немецкую речь , слушала и соображала : что же дальше ? Машина стала задним ходом сдавать из двора . Немец из ку зова спрыгнул , остались четыре полицая : двое у кабины , двое у бортов , но они сели не у самого заднего борта , а ближе к середине . Они выглядели усталыми , но не злыми. Дина и Люба стали сговариваться : надо прыгать. Будут стрелять – пусть . По крайней мере буд ет быстрая смерть , а не ждать очереди. Поехали быстро . Люба прикрыла Дину от ветра шинелью . Петляли по улицам . Оказались на Шулявке , двигались куда-то к Брест-Литовскому шоссе. Покрытая шинелью . Дина перевалилась через задний борт и прыгнула на большом ход у . Она упала , разбилась в кровь о мостовую , но с машины ее не заметили . А может , не захотели заметить ? Ее окружили прохожие . Она стала бормотать , что вот ехала , надо было сойти у базара , а шофер не понял , она решила спрыгнуть ... Ей и верили и не верили , но вокруг она видела человеческие глаза . Ее быстро увели во двор. Еще через полчаса она была у жены своего брата , польки по национальности . Всю ночь грели воду и отмачивали на ее теле сорочку , влипшую в раны. * Д . М . Проничева потом много раз еще была на краю гибели , скрывалась в развалинах , в Дарнице , затем по селам под именем Нади Савченко . Ее детей спасли люди , она долго разыскивала их и нашла в самом конце войны . В 1946 г . она была свидетелем обвинения на Ки е вском процессе о фашистских злодеяниях на Украине . [Но из-за последовавшего вскоре разгула антисемитизма она стала скрывать , что спаслась из Бабьего Яра , скрывала опять , что она – еврейка , опять ее выручала фамилия «Проничева» .] Она вернулась в Киевский те атр кукол , где работает и поныне актрисой-кукловодом . [Мне стоило огромного труда , убедить ее рассказать , как ей , единственной из расстрелянных в сентябре 1941 г . 70.000 евреев , удалось спастись , она не верила , что это может быть опубликовано и что это ко м у-нибудь нужно . Ее рассказ длился несколько дней и перемежался сердечными приступами . Это было в том же доме на улице Воровского , откуда она уходила в Бабий Яр , в старой разрушающейся комнате . Только в 1968 г . Д . М . Проничевой удалось выхлопотать маленьку ю квартиру в новом доме , и она прислала мне письмо , где писала , что после выхода этой книги к ней приходил один киевлянин , сказавший , что он тоже спасся из Яра . Он тогда был совсем ребенком и вылез , как и Мотя , его скрывала украинская семья , он принял их ф амилию , в паспорте у него стоит «украинец» , и он никогда никому не рассказывал , что он из Бабьего Яра . Судя по деталям , которые он помнит , рассказ его правдив . Но он просто так посидел , повспоминал – и ушел , не назвав себя .] ГЛАВА ВОСПОМИНАНИЙ 1. Людоеды Самый большой за всю историю Украины , голод был при советской власти в 1933 году . Это первое осмысленное воспоминание моей жизни. Бабка месила в деревянном корыте ма малыгу , я вертелся рядом : не перепадет ли кусочек . А отец , осунувшийся и усталый , сидел на табуретке и рассказывал. Он только что вернулся из-под Умани , где проводил коллективизацию . Раньше , бывало , приезжая , он привозил муку , горшочки с медом , потом пере стал ; и на этот раз не привез ничего. – Ну , загнали мы крестьян в колхозы револьверами, – говорил отец. – А они работать не хотят . Опустили руки и ничего не делают . Скот передох , поля остались незасеянными , заросли бурьянами . Говорить с людьми , столковать ся – нет никакой возможности . Замкнутые , тупые , молчат , словно не люди . Сгоним на собрание – молчат , велим разойтись – расходятся . В общем , нашла коса на камень . Мы им : колхозы или смерть . Они на это : лучше смерть . Говорят : Ленин пообещал нам землю , за эт о революция была . И вот это одно задолбили , и стоят на том . Какая-то немыслимая , полоумная крестьянская забастовка , жрать больше нечего... – Господи, – охала бабка, – так что ж ты там ел ? – Нам , коммунистам , выдавали по талонам , чтоб не сдохли , немножко д еревенским активистам тоже , а вот что ОНИ жрут – это уму непостижимо . Лягушек , мышей уже нет , кошки ни одной не осталось , траву , солому секут , кору сосновую обдирают , растирают в пыль и пекут из нее лепешки . Людоедство на каждом шагу. – Людоедство ! Господ и ! Как же это ? – Очень просто . Скажем , сидим мы , в сельсовете , вдруг бежит деревенский активист , доносит : в такой-то хате девку едят . Собираемся , берем оружие , идем в эту хату . Семья вся дома в сборе , только дочки нет . Сонные сидят , сытые . В хате вкусно п ахнет вареным . Печка жарко натоплена , горшки в ней стоят. Начинаю допрашивать : – Где ваша дочка ? – У город поихала... – Зачем поехала ? – Краму (Ткани -Укр .) на платье купить. – А в печи в горшках что ? – Та кулиш... Выворачиваю этот «кулиш» в миску – мясо , мясо , рука с ногтями плавает в жире. – Собирайтесь , пошли. Послушно собираются , как сонные мухи , совсем уже невменяемые . Идут . Что с ними делать дальше ? Теоретически – надо судить . Но в советских законах такой статьи – о людоедстве – нет ! Можно – за убийство , так это ж сколько возни судам , и потом голод – это смя г чающее обстоятельство , или нет ? В общем , нам инструкцию спустили : решать на местах . Выведем их из села , свернем куда-нибудь в поле , в балочку , пошлепали из пистолета в затылок , землей слегка присыпали. – потом волки съедят. [ Голод был вызван искусственно , по приказу Сталина . У сопротивлявшихся коллективизации крестьян были реквизированы все запасы . Вымирали многие села до последнего человека . На железнодорожных станциях , по городам лежали тысячи опухших и умиравших крестьян , бежавших из сел в поисках хле б а . Исходя из цифр переписей , показаний свидетелей и других данных , исследователи находят , что число погибших превышало 7 миллионов человек . Сталин в беседе с Черчиллем обронил фразу , что ему тогда понадобилось ликвидировать сопротивление 10 миллионов прот и вников : «Десять миллионов, – сказал он , подняв руки. – Это было страшно . Это длилось четыре года» . (Уинстон Черчилль . Вторая мировая война . Лондон , 1951. Том 4, книга 2, стр . 447.)] 2. Кто принес елочку ? Мое детство окружала ложь. Я пошел учиться в пер вый класс школы в историческом 1937 году (тогда начинали учиться с восьми лет ). Здание было древнее , ветхое , в классах было по пятьдесят учеников , занятия шли в три смены. Мы распевали песенку про козла и учили букву «О» . Мама научила меня грамоте с четыр ех лет . В классе мне было скучно , потому что я читал , как пулемет , уже прочел главные романы Гюго и «Размножение» Золя , где меня особенно потрясло то , что хирургическое предупреждение беременности приводит женщину к преждевременной старости . Там осуждаетс я женщина , которая не хотела беременеть , а только свободно спать с мужчинами и веселиться , и врач ей что-то вырезал , и через несколько лет она стала старухой . Я очень жалел эту женщину , но слащавая картина чудовищного многодетного семейства , которую Золя н а рисовал как образец , мне почему-то показалась еще более противной . Я про себя решил , что когда вырасту , ни за что не женюсь на матроне , плодовитой , как жирная самка тутового шелкопряда , а буду гулять , спать и веселиться. На праздник 20-й годовщины революц ии мы переселились в новую школу . Она встала на нашей Куреневке среди кособоких домишек и купеческих особняков , как Гулливер среди лилипутов – с огромными окнами , колоннами , широкими лестницами , истинный символ нового , живой пример заботы партии и лично т о варища Сталина. Нам , маленьким клопикам , постоянно говорили это на уроках . Мы переселились в новую школу со знаменами , барабанным боем и песнями о любимом Сталине . Нас возили в грузовиках на демонстрацию , где мы восторженно визжали «ура !» В школьном зале по субботам бесплатно показывали кино . Мы , первоклассники , занимали лучшие места на полу под экраном и смотрели , задрав головы , разинув рты. Никто не знал заранее , какое будет кино , потому что коробки с кинолентами привозили в самый последний момент . Из- за этого случались неувязки . Так , одной из первых показали картину , сюжет которой был такой. Молодой рабочий-ударник , комсомолец женится на отсталой мещанской девице . Входит в мещанскую семью . Бурные сцены борьбы коммунистической и мещанской идеологий . Мо лодой муж уходит из дому и ночует у приятеля . В это время престарелый отец героини утирает ей слезы , а затем спит с ней , в результате чего рождается ребенок . Молодой муж узнает об этом у станка , выполняя очередную ударную норму . Он ломает голову : от кого р ебенок ? Из-за этого он делает брак и не выполняет норму . Название и конец фильма не остались у меня в памяти , но на всех нас , сидевших в первых рядах на полу , он произвел глубокое впечатление. Напротив школы открылась детская агротехническая станция , и ра зные тети приходили записывать в юннаты , чтобы по методу академика Лысенко выращивать невиданные урожаи . Мы с Жориком Гороховским немедленно записались , нам дали участок земли и пакет с арахисом . К сожалению , мы его попробовали и уже не могли остановиться, пока не съели весь . Посмотрели друг на друга и , ни слова не говоря , удрали навсегда , пожертвовав карьерой последователей Лысенко. В старом особняке открылась детская техническая станция – ДТС вЂ“ с кружками фотографии , радио , авиамоделизма , и мы записались в фотокружок . Первой работой , которую нам поручил руководитель , была фотография бюста Сталина. На нашей кривой и противной улице асфальтировались тротуары , по тем временам это было истинное чудо. В газетах сообщалось , что по предложению выдающегося стал инского соратника Постышева вводится новый праздник – Новый год с елкой . До той поры с самой революции елки не было , и для нас , детишек , это было открытие . В новой школе установили елку , девочки изображали снежинок , я декламировал стихи про Мороза , которы й дозором обходит владенья свои . И в заключение мы пели песню , которая была напечатана в газете и кончалась словами : «И эту чудо-елочку нам Постышев принес.» Бабка сказала : – Это Рождество . Елку Иисус Христос принес. Я возражал : – Нет , Постышев . Никако го Иисуса Христа нету и не было ! Это советская власть дала детям елку. – Ты – щеня, – сказала бабка , и мы жестоко поссорились. Мама сказала : – Вот , Толя , какой ты везучий . Только пошел учиться – построили тебе новую школу , открыли агростанцию и ДТС , вве ли елку , даже асфальт вам проложили, – только учитесь . Ты пользуйся этим и учись , но только читай побольше , читай и читай , в книгах – мудрость. Однако очень скоро выяснилось , что в книгах не все мудрость . Как-то на уроке нам велели раскрыть учебники на ст ранице с портретом Постышева и эту страницу вырвать : Постышев оказался врагом народа. И его расстреляли , хоть он и елочку принес . Для наших детских мозгов это было потрясением , но нам и сообразить не дали , сразу сделали это системой , чем-то обыкновенным и привычным . То велели вырывать новые страницы , то – густо замазывать чернилами какие-то строчки и имена . Портить учебники – это было даже весело , это всем ужасно понравилось. Однажды , во время урока вдруг распахнулась дверь класса , вошли взволнованные дир ектор , завуч и парторг , скомандовали : – Тетради – на парты ! На обложках тетрадей для красоты был напечатан букет цветов . Все тетради с букетом немедленно отобрали и отнесли в кочегарку , где сожгли в топке . Школьный телефон надрывался от звонков из гороно : все ли тетради изъяты ? Оказалось , что среди цветов обнаруже н а замаскированная царская корона . Как в загадочной картинке : «Где охотник ?» – листики , штрихи , завитушки , а если перевернуть вверх ногами да некоторые линии обвести карандашом , то в аляповатом букете при желании можно было обнаружить корону . А можно и лош а дку ... И говорили , что много людей было арестовано за эту проклятую тетрадку , и исчезли они неизвестно куда. 3. Горели книги – А ну, – сказала мама, – разорви эту книгу , клади в печку и разжигай. Книг у нас было много , мама собирала их и постоянно пок упала новые . И вот она стала пересматривать их , стопу за стопой – и отправлять в печь . Книги горят долго и упрямо , их надо ворошить кочергой . Была теплая погода , и вскоре от раскаленной печки стало жарко , пришлось открыть окна – и все равно душно. Довольн о много из наших книг я уже прочел , подобно этому самому «Размножению» Золя , но еще больше не успел . Особенно жаль было великолепно иллюстрированных , переплетенных годовых комплектов «Иностранной литературы» с 1890 по 1910 год , напечатанную при царе «Русс к ую историю в картинах» , не говоря уж о книгах Горького. – Это вредительские книги, – объяснила мать . Понятно . Если в школе тетради жгут , то вредительские книги надо и подавно – в печь . Горький не так давно умер , но вокруг все шепотом говорили , что его отр авили . Сперва сына его убили , а потом и самого «залечили» в Кремлевской больнице . А раз такое дело , лучше его книг не держать. Но я буквально завизжал , когда к сожжению были приговорены , японские сказки : – Не надо , мама , не надо ! Это была самая любимая книга моего детства , по ней я выучился читать . В ней рассказывалось о занятных и поучительных историях , происходивших с мальчиком Таро и девочкой Такэй , а на картинках были прудики с золотыми рыбками и японские домики среди карликов ы х сосенок . Я вцепился в книгу , а мать стала вырывать , и она была сильнее , и мои Таро и Такэй полетели в огонь . Обложка была плотная , лакированная и долго не хотела гореть . Лежит великолепная детская книга среди огня – и не горит. – Японцы – капиталисты и наши враги, – сказала мать. – Нельзя держать в доме японские книги. Чтобы я не разревелся , она дала мне ножницы и велела кромсать семейные фотографии . Ставила крест на лицах , которые надо вырезать , это были враги народа , и я их аккуратно вырезал . Что-то у нас оказалось подозрительно много знакомых врагов народа. После моей обработки фотографии выглядели презабавно . Вот , например , большая групповая фотография , ряды проглотивших аршин мужчин и женщин , надпись : «Учительская конференция 1935 года» . А в этих р ядах теперь , после моих ножниц, – пустые дырки в форме человеческих силуэтов , словно не люди были , а привидения . Все они оказались врагами народа , теперь их уж нет , их надо забыть. И начались ночи. По ночам мама почти не спала . Ходила из угла в угол , при слушивалась к каждому звуку . Если на улице гудел мотор автомобиля , она вскидывалась , бледнела и металась . Но это были просто проезжающие мимо автомобили. Приходя с работы , рассказывала , что очень трудно : не пришел такой-то учитель , и такой-то учитель , и о на одновременно работала с двумя классами , и каждый день происходят слияния классов , перестановки , потому что учителей все арестовывают и арестовывают ... Она ждет своей очереди. Бабка плакала и причитала : – Ой , ты ж ничего не зробыла , Маруся . Тебя ж нэма за що арестуватъ ! – А их за что ? – Ой , Маты Божа , за що ж така кара ? Приятель деда старик Жук был тихим и смирным дедушкой , регулярно подметал улицу , красил забор , бежал голосовать в шесть часов утра и всегда вывешивал красный флаг на 7 ноября и другие праздники . Однажды он стоял в очереди за ситцем. Ткани тогда были большой ценностью . Их можно было купить , только простояв сутки в очереди . Очередь была жуткая , многотысячная , и выстраивалась она не у магазина , а так , чтобы , ее не видно было с Кирилловск ой улицы , где ездили правительственные машины и иностранные гости, – вдоль ограды сквера , как раз напротив наших ворот . Галдела она сильно , и люди в очереди завтракали , обедали , спали по ночам на земле. Милиция наводила порядок , отсчитывала десятки и вела их в магазин . Забавно они шли : цепко ухватясъ за бока друг друга , в затылок , как дети играют в поезд – это чтобы одиннадцатый не примазался, – измученные , всклокоченные , но судорожно-счастливые , достоялись , наконец ! При входе в магазин милиция их опять п е ресчитывала , так что всё было очень культурно , и порядок соблюдался образцовый , и их впускали в магазин , как в храм . Что они там получат – никто не знал . Чего в данный момент привезли целую машину , то и «дают» по несколько метров на душу , и счастливцы вых о дили все с совершенно одинаковыми кусками. Так вот Жук стоял в этой очереди , что-то сказал , а кто-то услышал , и может быть за это получил кусок ситца вне очереди . Ночью у дома Жука погудел мотор машины , и его увезли . После этого и у деда пропал сон . Он пе ребирал в памяти все свои высказывания против большевиков , прикидывая , кто же из друзей их вспомнит. Бабка приготовила две корзинки с бельем , сухарями , положила по кусочку мыла и зубной щетке . Сама вскидывалась при гуле проезжающей машины . Мутные , жуткие ночи. Мама снова перебрала все бумаги , листик за листиком , снова горела печь , и моя работа пропала : фотографии с дырками мать решила вообще не хранить , побросала в огонь . И остались у нас только самые распроверенные советские книги да еще шеститомное собр ание сочинений Пушкина. После людоедов это был второй ужас в моей жизни. * [Не могу здесь удержаться от комментария , как в те времена люди понимали события. Едва был убит Киров , как сейчас же все заговорили , что Киров убит по приказу Сталина . То же самое об Орджоникидзе . О Горьком упрямо говорили , что он отравлен , так как не был согласен со Сталиным . Никто никогда не отделял Сталина от НКВД . В Киев Сталиным б ы л послан Вышинский , занял под свою резиденцию Октябрьский дворец и принялся подписывать смертные приговоры сразу под огромными списками . Многих убивали тут же во дворце и сбрасывали трупы из окон в овраг . Всё это Киев прекрасно знал , и даже на что уж темн а я , глухая Куреневка , и та точно ориентировалась в событиях. Поэтому , когда много лет спустя Хрущев занялся «разоблачениями» Сталина , в Советском Союзе это не составило новости . Новостью был лишь сам курс на «разоблачение» и нескончаемые ряды чудовищных под робностей. И тут некие «честные коммунисты» стали бить себя в грудь и кричать , что они , оказывается , ничего не знали . Или , что знали , но верили , что уничтожаются подлинные враги . Или , что думали , будто во всем виновато НКВД , а любимый Сталин не знает , и па ртия – свята . Появилось много таких «честных коммунистов» , отделяющих Сталина и партию от «ежовских» или «бериевских» преступлений. Лицемеры . В душе все прекрасно всё знали и понимали . Лишь только тот , кто НЕ ХОТЕЛ ЗНАТЬ вЂ“ «не знал» . И лицемерил , и спасалс я лицемерием , и был стоек в своем лицемерии , и не без его помощи выжил , и оказался уже настолько органически лицемерием пропитан , что и сейчас лжет , доказывая , что миллионы членов партии были так умственно недоразвиты. Так после разгрома Гитлера некоторые «честные фашисты» заявляли , что они не знали о чудовищных злодеяниях в лагерях смерти , или , что верили , будто во всем виновато лишь одно гестапо . Лицемеры . Еще раз повторяю : не знал лишь тот , кто не хотел знать. Ибо , если на секунду поверить и допустить , ч то так называемые «честные коммунисты» , взявшиеся диктовать миру условия жизни , видели , понимали и мыслили , как пятилетние дети, – то тогда еще страшнее .] 4. Пионерия Придя в школу грамотеем , я учился шутя , получил четыре похвальные грамоты подряд , и ме ня выбрали председателем совета пионерского отряда. Это было свирепое казенное идиотство для детей : мы заседали , совсем как взрослые , приучались говорить казенные фразы . Время от времени выстраивались , и звеньевые по-военному докладывали мне : – Председат елю совета отряда . В звене номер один по списку десять человек , на линейке присутствует девять человек . Один отсутствует по болезни . Рапортует звеньевой Жора Гороховский. При этом я чувствовал себя дураком , Жорик чувствовал себя дураком , и все остальные с тояли , как остолбенелые . Потом выносили знамя , потом уносили знамя , потом вожатый учил нас быть такими же юными ленинцами , как знаменитый пионер Павлик Морозов , который донес на своих собственных родителей , и его убили кулаки. К счастью , наш вожатый Миша, симпатичный еврей , любил детей , и он еще таскал нас по музеям Лавры , водил всей оравой на Днепр купаться , мы ездили в Пущу-Водицу на военные игры , выступали на олимпиадах , все были в кружках . Эта сторона жизни осталась для меня яркой , звонкой , солнечной . Перед нами действительно всё было открыто . В школы приезжали представители разных институтов и упрашивали , уговаривали старшеклассников идти к ним. Мы с Жориком Гороховским , занимаясь в фотокружке , делали «пионерскую летопись» , снимали отличников-активи стов , а за фотомонтаж , посвященный Сталину , попали на выставку. Она была устроена в фойе кинотеатра «Октябрь» , и мы там дежурили у своего отдела , чтобы , не растащили экспонаты . Красота ! Один дежурил , а другой бежал в зал и бесплатно смотрел кино. Перед к аждым фильмом непременно шел киножурнал-боевик «Пребывание В . М . Молотова в Берлине» . Я насмотрелся его так , что знал наизусть каждый кадр. Из него явствовало , что у Советского Союза нет большего друга , чем Гитлер . У советского народа есть Сталин , а затем – Гитлер . И вот Молотов едет в Германию , у нас с ней пакт о дружбе и ненападении . Его встречают в Берлине оркестрами , цветами и овациями . Изумительно маршируют гитлеровские войска . Захватывающая военная музыка . Гитлер по-братски радушно встречает Молотов а , долго-долго трясет ему руку , они о чем-то увлеченно говорят , а вокруг толпа фотографов , вспышки . И опять сногсшибательно маршируют немецкие войска с развернутыми знаменами , на которых – такая мужественная , дружественная нам свастика. И я начинал захлебы ваться от восторга , глядя на экран : хотелось вот так же лихо маршировать . Вот бы наш пионерский отряд научился так ходить , а наши военные игры походили бы на немецкие операции в Европе !.. Ах , как они лихо действовали , эти немцы . Советский Союз едва поспев а л им неумело подражать. Состоялась расчудесная война с Польшей . Гитлер с запада , мы с востока – и Польши нет . Конечно , для отвода глаз мы назвали это «освобождением Западной Украины и Белоруссии» и развесили плакаты , где какой-то оборванный хлоп обнимает мужественного красноармейца-освободителя . Но так принято . Тот , кто нападает , всегда – освободитель от чего-нибудь. Папа Жорика Гороховского был мобилизован , ходил на эту войну и однажды по пьянке рассказал , как их там в самом деле встречали . Прежде всего, они там , от самого большого командира до последнего ездового , накинулись на магазины с тканями , обувью и стали набивать мешки и чемоданы . Господи , чего только ни навезли наши бравые воины из Польши . Один политрук привез чемодан лакированных ботинок , но о н и вдруг стали расползаться после первых шагов . Оказалось , что он схватил декоративную обувь для покойников , сшитую на живую нитку . А Жоркин папа привез даже кучу велосипедных звонков . Мы носились с ними , звякали и веселились : – Польше каюк ! Буржуйским Ли тве , Латвии , Эстонии был каюк . У Румынии взяли и отобрали Бессарабию . Хорошо быть сильным . И все же это не шло ни в какое сравнение с подвигами Гитлера. Дед каждый день требовал , чтобы я читал ему в газетах про Гитлера . Немцы всюду только побеждали . Они бомбили , топили суда водоизмещением в тысячи брутто-тонн , шутя занимали страны и столицы . Неповоротливые растяпы-англичане доживали последние дни , Бельгии каюк , Франции каюк. Когда дед отдыхал , я пристраивался к нему , и у нас начиналась увлекательная игра . Дед поднимал ладонь , планировал ею в воздухе , жужжал и с криком «бомбовозы !» пикировал на меня . Я хохотал. 5. Если завтра война Под эту песню росло мо е поколение . Предвоенные годы без нее просто невозможно представить : Если завтра война , если завтра в поход, Если темная сила нагрянет , — Как один человек , весь советский народ За любимую родину встанет. На земле , в небесах и на море Наш напев и мог уч и суров : Если завтра война , если завтра в поход, – Будь сегодня к походу готов ! Это была песня из кинофильма , и народ призывался быть готовым к войне с каким-то абстрактным врагом , в общем , буржуем и чудовищем , которое лезло , а великолепный советск ий воин , под восторженно-животный гогот зала , давал ему прикладом «по кумполу». Застрочит пулемет , полетит самолет , Загрохочут железные танки , И машины пойдут , и пехота пойдет , И помчатся лихие тачанки. Тачанки , конные брички с пулеметом , эпохи гражданск ой войны , были непременным украшением всех парадов , пока не началась настоящая война. На нашем кутке Петропавловской площади нас было три друга , три мушкетера , три танкиста . Особенно объединяло нас то , что всех нас бросили отцы , мы росли при матерях. БОЛ ИК КАМИНСКИЙ был самым старшим , давал нам подзатыльники , мы дразнили его «Болямбатый» и при этом безмерно любили. Это был тоненький , высокий мальчишка с неясным , как у девочки , лицом . Он смотрел только воинственные фильмы : «Чапаев໠– двадцать пять раз , «Щ орс໠– двадцать , «Если завтра войн໠– семнадцать , «Богдана Хмельницкого» вЂ“ десять раз. Мы все бредили войной , но Болик был фанатиком войны . Он был такой воинственный , он мог часами говорить про войну . Даже игра в шахматы была у него войной : ладья – пушка , конь – тачанка , слон – пулемет , ферзь – пикирующий бомбардировщик . Можете себе представить , какой батальный шум мы издавали , когда играли в шахматы. В сарае , на чердаке , у Болика было оборудовано пулеметное гнездо , как у Чапаева на колокольне . Мы высовыв али в слуховое окно палки и строчили по этим самым абстрактным врагам , которые «если завтра война» : «Ы-ы-ы-ы !..» Болик поступил в ФЗΠ– училище фабрично-заводского обучения – и запрезирал было нас , став рабочим классом , [хозяином страны , если верить Консти туции .] Но тут началась подлинная война , его мобилизовали на строительство оборонительных сооружений – на окопы , как говорили тогда , и он исчез. ШУРКА КРЫСАН был моим одногодком – щупленький , юркий , предприимчивый , невероятно компанейский , за компанию готовый в огонь и воду . В уличных боевых операциях , которые регулярно шли между нашим кутком и соседними «кожевниками» (то воинственное племя жило у кожевенного завода ,) Шурка проявлял чудеса героизма , но и получал больше всех. Из всех фильмов самым любимым у него был именно «Если завтра война» , ну , и соответственно песня. Его называли «Шурка Маца» , и я прилежно называл его так же , потому что надо чело века как-то называть , но по своей наивности я тогда понятия не имел , что маца – это традиционное еврейское пасхальное кушанье . Я простодушно полагал , что Шурку так дразнят за то , что он быстро говорит , словно цокает : ца-ца-ца... И если было что-то на свете , что тогда нас меньше всего интересовало , то это вопросы нашего происхождения и национальности . Мы все учились в украинской школе . Наш родной язык был украинский. Только потом я разобрался , кто есть кто , и что мы гибриды : полуполяк , полуеврей и полуукраи нец . У нас была подружка , соседская девочка Ляля , как потом выяснилось , полуфинка . Я ее очень любил , но она никак не хотела играть в войну . Девчонка , что с нее возьмешь. Справедливости ради должен сказать , что и меня дразнили , хотя , правда , и очень редко , зато оскорбляли до глубины души . Меня в честь деда обзывали : «Семерик тру-ту-ту-три-ведра-молока». 6. Бей жида-политрука В один прекрасный день мы с Шуркой Мацой пошли купаться . На лугу было озерцо , называвшееся Ковбанькой , что в переводе с куреневского наречия звучит как «Лягушатничек». Уже шла война , по лугу ездили военные машины , бегали красноармейцы , стояли накрытые зелеными ветками зенитки и надувались аэростаты. На нашей Ковбаньке загорали два красноармейца. – А ну , шкеты , уходите , тут опасно, – ска зали они. Мы обиделись , набычились , но не ушли . Поплыли на другую сторону и обратно , форся и гордясь своим умением плавать . Плавали мы , как собаки . На обратном пути я устал . Хватал ртом воздух , бессильно молотил уставшими руками , в глазах стало зеленеть , и я увидел , как красноармеец на берегу с любопытством наблюдает мой марафон . Тут я нащупал ногой дно , пошатываясь вышел на берег , оглянулся – а Шурки нет. Красноармеец , как был , в галифе и сапогах , кинулся в воду , только волны пошли , вынырнул , волоча позеле невшего Шурку , вынес его , как котенка , на берег , потряс , чтобы из пуза у Мацы вылилась вода. – Вот же народ вредительский , – сказал он. – Теперь чешите домой , а то в милицию отведу. Тут уж мы чесанули так , что камыши зашумели . Забились в ямку и стали делиться впечатлениями. – Да, – сказал Шурка, – он мне помешал . Я ведь нырнул и по дну к берегу шел. Тут показались немецкие самолеты , штук тридцать . Зенитки так и взвились в небо . От пер вых выстрелов мы оглохли , и с каждым выстрелом нас почему-то било мордой о землю. Прятаться на ровном лугу было решительно некуда . Мы прижались в своей ямке друг к другу , слыша , как рядом шлепаются не то осколки , не то пули : «Шпок , шпок , шпок !» Лежа , как н а ладони , под этим голубым небом , которое резали ревущие самолеты с черными крестами , я впервые физически ощутил свою уязвимость , беспомощность жиденького людского тела , в которое , как в сгусток киселя , достаточно попасть этому самому «шпок» вЂ“ и... И бомба рдировщики прошли . Ни в них зенитчики не попали , ни они ни во что не попали . В воздухе замельтешили тысячи белых листков . Ветер явно не доносил их до города , они садились прямо к нам на луг . Мы кинулись ловить . На них на всех было напечатано большими букв а ми : «БЕЙ ЖИДА-ПОЛИТРУКА ПРОСИТ МОРДА КИРПИЧА» Без запятой . А дальше маленькими буквами объяснялось , что это – пароль для сдачи в плен . При виде немецкого солдата достаточно произнести эти слова четко и внятно. «Красноармейцы ! – призывала листовка. – Красна я Армия разбита . Власть жидовско-большевистских комиссаров в России кончилась . Арестовывайте командиров , комиссаров , бросайте оружие и переходите в плен . Вас ожидают хорошие условия , и все вы пойдете по домам , чтобы мирно трудиться . Отправляясь в плен , им е йте при себе смену чистого белья , мыло , котелок и ложку». Эта листовка мне понравилась , особенно про котелок и ложку . Я почувствовал , как после купанья проголодался и представил себе , какую вкусную кашу варят немцы, – и накладывают в котелки доверху всем , кто перешел в плен. Почувствовал что-то неладное и обернулся . Шурка сидел , держа листовку , бледный , с перепуганными глазами. – Толик, – сказал он. – А ведь я же – жид... 7. Второй Царицын ? Наши чемоданы много дней стояли упакованными . Эвакуируют людей только с организациями , а частным лицам уехать почти невозможно. Бабкины племянники обещали взять с «Арсеналом» , у них на платформах было место , даже между станками помещали свою мебель. Дядя Петя приехал попрощаться , сообщил : – Мы, – спецсостав , НКВД запретило брать посторонних. Бабка заплакала , сунула ему горшочек смальца : «Покушаешь у дорози» , у калитки догнала , всучила подушечку-думочку : «На поезди голову приклонишь» . От нее никто не ух одил с пустыми руками. А от отца все нет ответа на мамины телеграммы. Мы с мамой подняли чемоданы , под бабкины причитания сели в трамвай и поехали на вокзал . Город был необычен : все окна заклеены крест-накрест полосками бумаги , витрины заложены мешками с песком , из таких же мешков поперек улиц нагромождены баррикады , оставлены только узкие проезды , для трамваев , обшитые досками . Повсюду плакаты : «Превратим Киев во второй Царицын». Проехали остановку и стали : впереди покалечило парня . Трамваи проходили ск возь прорези в баррикадах тютелька в тютельку , а трамвай был полон , парень не смог втиснуться , его ударило о доски , закрутило и оторвало руку . Его понесли в поликлинику , и рука его болталась на лоскутке кожи , волочилась по земле. Медленно-медленно трамвай дотащился до новой школы , на Петровке , два дня назад занятой под госпиталь . Из окон выглядывали забинтованные головы . Вдруг завыли сирены : тревога . Дежурные с красными повязками побежали вдоль трамваев : – Выходите ! В убежища ! Но мы , с матерью побежали в доль пустых трамваев . Где-то стреляли , бомбили , но не над нами , и мы дошли до Нижнего Вала , чтобы сесть на трамвай № 13, идущий на вокзал . Оказалось , что трамваи на вокзал больше не ходят. Снова завыли сирены . По всей улице бежали прохожие , растерянные де журные МПВО не знали , куда посылать : никаких бомбоубежищ нет , одни ямки по дворам . «Если завтра война» только пели , а воевать собирались на чужой территории. Мы с матерью перебегали от дома к дому , она просто ошалела , она кричала дежурным : «Вон наш дом , п ропустите ! – и так мы добежали до Андреевского спуска , а там дежурных не было , и по извилистой крутой улочке спешило вверх много людей , пользуясь тем , что она не перекрыта. Я не понимал , зачем все эти перекрытия , если бомбоубежищ нет . Просто город бомбили , и в нем , как мыши , метались беззащитные люди. Когда мы были у площади Богдана Хмельницкого , появились бомбардировщики . Мы кинулись в подъезд . Там на лестнице было полно людей . Выстрелы и взрывы гулко раздавались в лестничной клетке , сыпались куски штука турки , плакали дети , жильцы выносили воду попить . Очень было страшно , что бомба попадет в дом , и он рухнет на головы. Когда стало тише , мы , задыхаясь , побежали со своими чемоданами на Крещатик , откуда на вокзал ходили троллейбусы . Опять завыли сирены , нас затолкали вместе с потоком людей в тускло освещенный подвал , заваленный досками и бочками . Грохот доносился сюда , вздрагивал потолок весьма ненадежного вида . Старик сказал маме : «Тут уж если завалит , так навечно» . Мать не выдержала , стала пробираться по л естнице наверх. Из подъезда никого не выпускали , но дежурные сообщали : бомбят вокзал , никакой транспорт туда не ходит , там тысячи народу , горят составы . Октябрьская больница забита ранеными с вокзала. В подъезде было много таких же , как мы , с чемоданами, и разнесся слух , что еще сажают на баржи , отправляющиеся вниз по Днепру . Поэтому , когда дали отбой , мы побежали обратно на Подол , но не добежали : тревога . Это был какой-то кошмар. Нас загнали на нижнюю станцию фуникулера . И теперь это был налет именно на Подол : чудовищный грохот , летели стекла , где-то что-то горело , за Днепром падал сбитый самолет. На узлах сидели бледные бабы , возле них стояла немолодая еврейка и говорила : – Ну , хорошо , говорят , что евреям надо удирать , а зачем ? Что , до войны вы слышал и о немцах что-нибудь плохое ? Теперь распускают какие-то слухи , почему мы должны верить слухам ? Да если бы , мы и хотели удирать , скажите , как нам удирать ? Что , у нас много денег ? Нет у нас денег . А без денег ни в поезд не сядешь , ни пешком не уйдешь . Вот с нашего двора пошли одни , вышли за Дарницу , потеряли вещи , наголодались , намучились – и вернулись на Подол . Теперь пишут , что немцы будто бы вешают нам желтую звезду и посылают на тяжелые работы . Ладно , мы будем работать . А что мы до сих пор кроме этого в и дели ? Одно горе . Немцы должны это понять . Мы не графы , не буржуи какие-то , мы бедные люди , всю жизнь работаем , хуже не будет . Мы решили остаться. Бабы печально кивали головами . Действительно , до войны , о Гитлере писали только хорошее , и никто не слышал , ч тобы он плохо относился к евреям . Это пусть драпают партийцы , энкаведисты , директора , а людям бедным от чего бежать ? И про желтую звезду , ясно , врут , и про какие-то издевательства немцев – всё врут газеты . Что ж раньше-то молчали ? Изолгались до предела , в о т что. Мама послушала эти пересуды , вдруг испугалась , что немцы бросят бомбу на фуникулер , и мы через Почтовую площадь побежали к речному вокзалу . Перед ним было черно от людей с вещами . Милиционеры , кричали , свистели , оттесняя толпу . Охрипший человек в б елом костюме и соломенной шляпе объявлял : – Граждане , в первую очередь эвакуируются предприятия и организации . Идите по домам , не устраивайте скопления . Населению будет объявлено , все будут эвакуированы , как только схлынет поток предприятий . Расходитесь ! Никого не посадим ! Растерянные , мы немного посидели в толпе , потом пошли прочь . Трамваи не шли . Говорили , что на Петровке разбомбили школу-госпиталь . Поразительно , как немцы узнали : ведь госпиталь там всего два дня... По Нижнему Валу ехал грузовик , и красноармеец из кузова разбрасывал газету «Правда» . Мне удалось ухватить одну . Сводка Совинформбюро сообщала , что на фронте существенных изменений не произошло . Это значило : плохи наши дела. На Петровке стояло оцепление . Б омба попала не в госпиталь , а в одноэтажный домик рядом , от него остался лишь кусок стены , погибли все жильцы , их трупы сейчас откапывали . Но школу исковеркало , из окон вылетели и стекла , и рамы , и раненых эвакуировали , вынося и выводя к санитарным машина м. 8. Болик пришел Все это время я горевал : будь я чуть старше , записался бы в добровольцы или , как Болик , хотя бы на строительство оборонительных сооружений , а там , глядишь , и остался бы их оборонять. И вдруг по нашему кутку разнеслась новость : Болик пр ишел. Я кинулся к нему . Мама его копошилась над ним , он ел картошку , давился , рассказывал : – Рыли ров противотанковый , длинный , гадюка , через все поля . Народу тыщи , профессора всякие , девчонки . «Мессер» как налетит , как даст из пулеметов – смотрю , мой проф ессор лежит и стекол в очках нет ... А я в сене прятался. Потом появились немецкие танки , и все побежали кто куда . Болик шел через леса и поля , спасался от «мессеров» в болоте . Его трясло , когда он говорил о них , он ненавидел немцев так , что заикался : – Лет ит прямо на тебя , нацелится , вот ты ему нужен лично , твоя смерть – и никаких , хоть кричи , хоть плачь , хоть падай ... Ладно , братцы , по секрету : вот теперь мы достанем пулеметик , установим на чердаке и , когда они пойдут , эх , как чесанем : «Ы-ы-ы-ы-ы !» Тетя Ни на , его мать , плакала от радости , что он живой , отмыла , нарядила в чистый костюмчик , дала денег на кино , и мы с Боликом поехали на пару в кинотеатр на Крещатике смотреть кинокомедию «Праздник святого Иоргена» . Обхохотались там до слез над проделками Игоря Ильинского , хотя за стенами слышались сирены , раздавались взрывы : сеанс во время налета не прекращали. Вышли , купили мороженого , шатались по Крещатику , и было нам хорошо , и ничего-то мы не знали : что уже принято решение сдавать Киев без боя, что видим Кре щатик в последний раз и смотрели кинокомедию , сидя над минами , что завтра Болика эвакуируют с остатками училища , и он опять исчезнет , даже не попрощавшись. По Крещатику торжественно кричали громкоговорители : «Говорит Киев , говорит советский Киев ! Родина , ты слышишь ? Киев есть и будет советским !» Киеву отвечала Москва : «Вы вновь воскресили бессмертные традиции героики Великого Октября и гражданской войны . Вы не одиноки . С вами Красная Армия , с вами весь наш советский народ». Слова , слова... Домой мы шли пр отив потока войск , явно долго отступавших . Красноармейцы были смертельно усталые , запыленные , так что корка на них трескалась . На грабарке , запряженной волами , сидел бесшабашный парень в барашковой шапке и с каменным лицом играл на гармошке полечку. А н а тротуар высыпали бабы , смотрели , скрестив руки , вздыхали , сморкались , плакали . У столба стоял дряхлый старичок с палочкой , плакал , говорил парню , игравшему полечку : – Голубчики , возвращайтесь , возвращайтесь ... Очень народ плакал , провожая отступающих сво их мужчин. Сквер перед нашим домом был забит сидевшими и лежавшими усталыми красноармейцами . Один возился с пулеметом «Максим» , и мы подсели , стали внимательно смотреть . Он сказал : – Сынки , я вам дам рубль , а вы принесли бы молока. Мы помчались к моей бабк е , она разохалась , не взяла рубля , вручила нам кувшин с молоком . Красноармейцы подставляли котелки , мы наливали , но это была капля в море. Мой дед вез по улице хлеб. В магазинах хлеба уже не продавали , а распределяли по спискам . Каждая семья сшила мешочек, написала чернильным карандашом свою фамилию , в магазине делили хлеб по мешочкам , а мой дед подрядился развозить тачкой . Нас распирала жажда деятельности , и мы кинулись толкать тачку , стучали в квартиры , опорожняли мешочки . С тачкой сложно было лавировать среди идущих войск. – А что , хлопцы , дело табак ? – сказал дед. – Киев сдают. Мы возмутились : – Киев – второй Царицын. Ого , дед , еще знаешь , какой бой будет ! – Какой там бой, – махнул дед рукой. – Вы посмотрите : куда им воевать ? Уставшие , измордованные лошаденки тянули военные фуры , орудия , разваливающиеся телеги . Красноармейцы были оборванные , заросшие , израненные . Некоторые , видно , до крови разбив ноги , шли босиком , перекинув ботинки через плечо . А у других вовсе не было ни са пог , ни ботинок . Шли без всякого строя , как стадо, сгибаясь под тяжестью мешков , скаток , оружия и отнюдь не воинственно звякая мятыми котелками. – О несчастные расейские солдаты, – пробормотал дед , снимая шапку. ГЛАВА ПОДЛИННЫХ ДОКУМЕНТОВ ПРИКАЗ Жит елям (всем лицам ) запрещено выходить на улицу от 18 до 5 часов по немецкому времени. Нарушители этого приказа могут быть расстреляны. Комендант г . Киева .*) *) «Украинское слово» , 29 сентября 1941 г. Из объявления : «Все мужчины в возрасте от 15 до 60 лет обязаны явиться в жилуправление своего района...» **) **) Там же , 30 сентября 1941 г . Заголовок подвальной статьи в газете : «САМЫЙ БОЛЬШОЙ ВРАГ НАРОДА – ЖИД» ***) ***) Там же , 2 октября 1941 г. Въезд лиц , не проживающих в Киеве , строго воспрещен . Кт о прибыл в Киев после 20 сентября , обязан немедленно выехать из города . Кто по уважительным причинам хочет остаться в городе , должен получить на это разрешение коменданта города . Это разрешение выдается в отделе пропусков , ул . Коминтерна , № 8. Кто без разр ешения будет пребывать в городе после 15/Х -41 г ., подлежит суровому наказанию . Комендант города .****) ****) Там же , 9 октября 1941 г. Из статьи «Задачи украинской интеллигенции» : Наша задача – восстановить разрушенную жидо-большевиками украинскую национальную культуру .*) *) «Украинское слово» , 10 октября 1941 г. Объявление коменданта : В качестве репрессивных мер по случаю акта саботажа сегодня 100 жителей города Киева были расст реляны. Это – предупреждение. Каждый житель Киева является ответственным за каждый акт саботажа. Киев , 22 октября 1941 г. Комендант города .**) **) Н iмецько-фашистський окупац iйний режим на Укра ïн i» , зб iрник документ iв i матер iал iв . Ки ïв , 1963. Стр . 45. ПРИКАЗ Всех голубей в городе и пригородной зоне надо немедленно уничтожить. Кто после 26 октября будет держать еще голубей , тот будет РАССТРЕЛЯН как саботажник. ЭБЕРГАРД , комендант города .***) ***) Украинское слово» , 25 октября 1941 г. Из ном ера в номер газета печатает , как призыв , в рамках : Фюрер немецкого народа сказал : «Миллионы немецких крестьян и рабочих наилучшим образом выполняют свои обязанности». Украинцы , выполняйте и вы свою обязанность и старательно работайте !*) *) Украинское слово» , 22 октября 1941 г. Фюрер Адольф Гитлер сказал 3 октября 1941 г .: «Мы ставим весь континент на служение нашей борьбе против большевизма.» Украинец , твое место – рядом с Германией в борьбе за лучшую Европу !**) **) Там же , 25 октября 1 941 г . Объявление коменданта : Случаи поджога и саботажа , распространяющиеся в городе Киеве , заставляют меня принять решительные меры. Поэтому сегодня расстреляно 300 жителей Киева . За каждый новый случай поджога или саботажа будет расстреливаться значит ельно большее число жителей Киева. Каждый житель обязан обо всяком подозрительном случае немедленно сообщать в немецкую полицию. Я буду любой ценой и всеми способами поддерживать порядок и спокойствие в Киеве . Киев , 2 ноября 1941 г. ЭБЕРГАРД , генерал-майор и комендант города .*) *) Н iмецько-фашистський окупаци iйний режим на Укра ïн i» , зб iрник документов i матер iал iв . Ки ïв , 1963. Стр . 46. Все имеющиеся у штатского населения валяные сапоги , включая и детские валенки , подлежат немедленной реквизици и . Пользование валяными сапогами запрещается и должно караться так же , как и недозволенное пользование оружием .**) **) «Ки ïв – герой» , зборник матер iал iв про подвиг киян у Велик iй В iтчизнян iй в iйн i. Ки ïв , 1961. Стр . 234. Объявление комиссара го рода : Согласно договоренности со штадткомендантом , сообщается населению г . Киева , что штатские лица имеют право пребывать на улицах только с 5 час . до 17 час . 30 мин. Комиссар города ***) ***) Н iмецько-фашистський окупаци iйний режим на Укра ïн i» , зб iрн ик документов i матер iал iв . Ки ïв , 1963. Стр . 55. Объявление коменданта : В Киеве злонамеренно повреждены средства связи (телефон , телеграф , кабель ). Потому , что вредителей далее нельзя было терпеть , В ГОРОДЕ БЫЛО РАССТРЕЛЯНО 400 МУЖЧИН , что должно явиться предостережением для населения. Требую еще раз обо всех подозрительных сл учаях немедленно сообщать немецким войскам или немецкой полиции , чтобы преступники по заслуге были наказаны. Киев 29/XI – 1941. ЭБЕРГАРД , генерал-майор и комендант города. ПО НЕМЕЦКОМУ ВРЕМЕНИ Сто заложников , триста заложников , четыреста заложников ... Это была уже война , объявленная целому городу.. [Взрыв Крещатика и последующие поджоги устроили оставленные агенты НКВД , расстреливали же за это первых попавшихся людей . Цель была достигнута : немцы рассвирепели . И тем более свирепели , что не могли схватить подлинных взрывников . Это как если бы они получили в зубы от профессионального боксера , а злобу вымещали на подвернувшемся под руку ребенке . За несколько дней расстреляв в Бабьем Яре всех евреев , принялись тащить туда русских , украинцев и прочих .] Заложни ков брали по ночам , наугад оцепив любой квартал , именно столько , сколько указано в объявлениях . Однажды брали днем на Крещатике , прямо на тротуарах. Крещатик дымился , но пешеходное движение по нему открылось . В самом начале Крещатика уцелел чудом небольшой квартал и здание Думы на площади Калинина , похожее на оперный театр . Вот это здание с запозданием взорвалось и запылало . Тогда немцы стали хватать всех , кто подвернулся под руку на Крещатике , посадили в машины и отправили в Бабий Яр. На Куреневке , над сам ым Бабьим Яром , есть большая психиатрическая больница имени Павлова . Ее корпуса раскиданы в великолепной Кирилловской роще , и там еще стоит древняя церквушка двенадцатого века , забытая и запертая , она потихоньку разрушалась , а мы , пацаны , проникали в нее, облазили до самых куполов и видели позднейшие росписи Врубеля , о которых мало кто знает. 14 октября к этой церквушке прибыл немецкий отряд во главе с врачом , с невиданными дотоле машинами-душегубками. Больных партиями по 60-70 человек загоняли в душегубки, затем минут пятнадцать работал мотор , выхлопные газы поступали внутрь фургона , люди задыхались – и их выгружали в яму . Эта работа шла несколько дней , спокойно и методично , без спешки , с обязательными часовыми перерывами на обед. В больнице были не только сумасшедшие , но и множество людей , лечившихся от нервных расстройств , всех их зарыли в ямах Бабьего Яра . И вот что примечательно : после чудовищных первых дней Бабьего Яра уничтожение огромной больницы прошло малозаметно и даже как-то буднично ... И правда, что на свете все относительно. На цыган немцы охотились , как на дичь . Они подлежали такому же немедленному уничтожению , как и евреи. Паспорт имел решающее значение . В советском паспорте , как нечто само собой разумеющееся , есть графа «национальность» , так называемый « 5-й пункт» . Никто не думал , что для массы , людей это станет роковым . Кстати , я ни тогда , ни позже не понимал и , наверное , никогда не пойму , зачем в паспорте указывать национальность. Немцы проверяли паспорта , прочесывая дома , устраивая облавы, останавливали на улице любого человека , внешность которого их насторожила . И если в паспорте у него стояло «русский» , то и это не всегда убеждало немцев : его могли потащить на экспертизу. Людям с темными волосами и длинным носом лучше было не показыватьс я на улице. Цыган везли в Бабий Яр целыми таборами , причем они , кажется , тоже до последнего момента не понимали , что с ними делают. К старому дворнику нашей школы Ратуеву пришел немецкий солдат , потребовал , чтобы старик взял лопату и шел за ним . Они пришли в парк культуры , там другой солдат караулил девушку-еврейку , по виду которой старик понял , что солдаты ее изнасиловали. Старику велели копать яму . Когда она была готова , девушку спихнули в нее , но она стала кричать и карабкаться , тогда солдат стал бить е е лопатой по голове и засыпать землей . Но она поднималась и сидела , и он снова бил ее по голове. Наконец засыпали и утоптали землю . Старик думал , что с ним будет то же , но его отпустили. Комендантское время многим стоило жизни . Всю ночь слышались выстрелы то там , то там . Бабка видела на Бессарабке убитую молодую женщину – с остекленевшими глазами , она лежала поперек тротуара , все ее обходили . Говорили , что вечером она спешила домой после н аступления комендантского часа , ее застрелил патруль и оставил лежать , чтобы все видели. Довольно много людей нашли затем свою смерть в Бабьем Яре из-за голубей . Дело в том , что приказ вступил в силу на следующий же день , не все успели даже прочесть его в газете. Сначала приказы печатались на трех языках : русском , украинском и немецком . Затем на двух : крупно по-украински и мелко по-немецки . Затем всё стало наоборот : крупно по-немецки и меленько по-украински... В этих приказах и объявлениях сосредоточивалось самое важное , от них зависела жизнь и смерть , и после трагедии с голубятниками только и вопросов было : какой новый приказ ? Наряду с вылавливанием остатков евреев и цыган начались аресты коммунистов , советских активистов , причем арестовывали по первому же доносу , без всякой проверки , [что для народа , начиная с 1937 года , было уже знакомо , и чужеземное гестапо оказалось точнехонько таким же , как родимое НКВД . Горе , если у вас был враг или кто-то вам завидовал . Раньше он мог написать донос , что вы против со в етской власти , значит , враг народа – и вы исчезали . Теперь он мог написать , что вы против немецкой власти , значит враг народа – и вас ждал Бабий Яр . Даже терминология у немцев была та же : враг народа !] На заборах висели объявления такого содержания : всяки й , кто укажет немецким властям скрывающихся евреев , партизан , важных большевистских работников , не явившихся на регистрацию коммунистов [ и прочих врагов народа ], получит 10.000 рублей деньгами , продуктами или корову. [Скрывающиеся были : в подвалах , чулан ах . Одна русская семья спасла соседей-евреев , отгородив ложной кирпичной стеной часть комнаты , и там в темноте , в узком простенке , почти без воздуха , евреи сидели два года. Но это редкий случай . Обычно скрывающихся находили , потому что оказалось немало жел ающих заработать деньги или корову . У нашего куреневского базара жила , например , некая Прасковья Деркач . Она выслеживала , где прячутся евреи , приходила : – Ага , вы тут ? Вы нэ хочетэ йты до Бабыного Яру ? Давайте золото ! Давайте гроши ! Они отдавали ей все , чт о имели . Затем она заявляла в полицию и требовала еще премию . Муж ее Василий был биндюжником , обычно на его же площадке и везли евреев в Яр . Прасковья с мужем по дороге срывали с людей платье , часы : – Воно вам уже нэ трэба ! Возили они и больных , и детей , и беременных . Немцы только вначале платили премию , а потом перестали , но Прасковья удовлетворялась тем , что добывала сама , затем , с разрешения немцев , обшаривала опустевшую квартиру , брала лучшие вещи , остальные Василий отвозил на немецкий склад со следующ и м актом : «Мы нижеподписавшиеся , конфисковали для нужд германской армии следующие вещи» .] * [Любопытно , что Прасковья здравствует до сих пор , живет на улице Менжинского и не понесла наказания , возможно потому , что выдавала не энкаведистов или коммунистов, а всего-навсего каких-то евреев . Конечно , она постарела , но – телом , а не душой , и соседи слышат , как она высказывается : «Вы думаетэ , що то конець войни ? Ото , щэ нэ тэ буде . Отсюда вернутся нимци , оттуда прийдэ Китай – тоди мы жидам ще нэ такий Бабин Яр у строим !» ] ГОРЕЛИ КНИГИ вЂ“ А ну-ка , давай свои грамоты, – сказал дед. – Все советские книжки , все портреты – всё давайте в печку . Маруся , за дело. На моих похвальных грамотах слева был портрет Ленина , справа Сталина . Дед , который раньше никогда не интересовался книгами , теперь принялся отправлять их в печь целыми стопками . Мама сперва слабо противилась , потом махнула рукой . Уже пошли аресты за советс кий флаг , за валяющийся в доме портрет Сталина , за рассказанный анекдот. Стала популярной поговорка : «Юдам капут , цыганам тоже , а вам , украинцы , позже» . Бабка услышала ее на базаре , пришла , сказала , мрачно улыбаясь , деду . Дед помолчал , только моргал глаза ми : действительно , было похоже , что к тому идет . Потом бросился жечь книги. На этот раз было холодно . Книгами хорошо натопили печь . Мать принесла совок , чистила поддувало , выгребала золу тупо и сосредоточенно . Я сказал : – Ладно , когда-нибудь у нас опять бу дет много книг. – Никогда, – сказала она. – Никогда не будет . Я уже не верю . Нет на свете ни доброты , ни мира , ни здравого смысла . Злобные идиоты правят миром . И книги всегда горят . Горела Александрийская библиотека , горели инквизиторские костры , сжигали Радищева , сжигались книги при Сталине , горели костры на площадях у Гитлера , и будут гореть , и будут : поджигателей больше , чем писателей . Тебе , Толя , жить , и ты запомни этот первый признак : если книги запрещаются , значит дело плохо. Значит , вокруг насилие , страх , невежество . Власть дикарей . Боже мой , это подумать только !.. Если банды дикарей кидают книги в костер на площади – это страшно , но все же это полбеды . Может , их еще не так много , этих дикарей . Но когда каждый человек в каж д ом доме начинает , трясясь от страха , жечь книги ... О , до этого надо довести народ ! Это надо уметь . Я думаю : зачем ты у меня родился ? Жить в таком мире... Эту ее речь я запомнил на всю жизнь . Может , она была сказана не точно этими словами , но я передаю ее точное содержание – и про Александрийскую библиотеку и про инквизицию , о которых я таким образом узнавал конкретно , ибо от них прокладывался прямой мост к нашей печке. Золу вынесли и высыпали на грядки , для удобрения . Только хорошее шеститомное собрание со чинений дед пощадил . Он не знал , что делать с Пушкиным : с одной стороны поэт русский , то есть , москаль , с другой стороны – жил давно , не был против Германии и не был против большевиков . Так у нас из всех книг остался один Пушкин. Заняв для постоя школу , не мецкая военная часть несколько часов выбрасывала в окна парты , приборы , глобусы и библиотеку. Из Куреневской районной библиотеки книги выбросили прямо на огород . Книги также валялись по улицам , растоптанные , как мусор. Когда часть снялась и ушла из школы , я пошел посмотреть . Оказывается , весь первый этаж у них был отведен под конюшню . В нашем классе лежал слой соломы и навоза , в котором утопала нога , а в стены были вбиты железные крючья , чтобы привязывать коней. В классах на втором и третьем этаже стояли на ры с соломой , валялись обрывки журналов с голыми женщинами , бинты , презервативы. На спортплощадке во дворе – солдатская уборная . Уборные они делали так . Выкапывали длинный ров , прокладывали над ним жерди , и на этих жердях всегда размещался длинный ряд сол дат , спустив штаны , выставив на обозрение зады и издавая стрельбу , при этом все читали газеты , и журналы . Листали подолгу , как в читальне , и потом использовали по назначению. Гора выброшенных из библиотеки книг была уже сильно подпорчена дождем : верхние т ома раскисли , страницы в них послипались . Я залез на вершину этой кучи и стал рыться . Внутри кучи книги были мокрые , склизкие и теплые : прели. Съежившись от ветра , я сидел на куче , перебирал , обнаружил «Бюг-Жаргаля» Гюго и зачитался . Я не мог оторваться и, когда стемнело , взял его с собой. На другой день я прихватил мешок и пошел к книгам . Отбирал самые сохранившиеся , у которых обложки были попрочнее . Приносил и сваливал в сарай , в дальний угол за поленницу . Я придумал и сказал деду вот что : «Дров у нас мал о , а эти книги подсохнут , будем ими топить.» Он задумался . Опять-таки , с одной стороны это были книги , но с другой стороны они не наши , и мы всегда можем показать , где их взяли – и взяли исключительно для топки . «Ладно , молодец, – сказал он . – Только Ленин а и Сталина не приноси». А на черта они мне сдались , Ленин и Сталин , мне , главное , романов побольше натаскать , да научной фантастики ! Керосин у нас кончился . Электрические лампочки безжизненно висели под потолком . Поэтому я нащепал лучинок , вставлял их в расщепленный конец палки , поджигал , и оказалось , что это не такое уж плохое дело , наши предки вон всю жизнь жили при лучине . Она себе горит , а ты читаешь , одной рукой изредка поправляешь , сбиваешь нагоревший уголек , потом зажигаешь следующую , и приятно п а хнет сосновым дымком , и даже тепло идет. Я устроился на печке , почти холодной , потому что бабка стала очень экономить дрова . Ко мне приходил кот Тит , мы грелись друг о друга , и я читал . Сколько я тогда прочел !.. Но прочитанные книжки дед аккуратно забирал на растопку , и надо отдать ему справедливость , всегда спрашивал : «Ты это уже прочитал ? Ну-ну , порть себе глаза». Я зачитывался до глубокой ночи , пока не кончалась связка лучин . Выходила , хрустя пальцами , мать , странно смотрела на меня. – Чего ты не спишь ? – сердился я. – Машина на улице гудит , не могу заснуть, – отвечала она. ГОЛОД И вот наступило странное положение . Магазины стояли разбитые , ничто нигде не продавалось , кроме как на базаре , но если бы даже и магазины открылись , то на что покупать ? До войны хлеб стоил в магазине 90 копеек килограмм . Теперь на базаре иногда продавали самодельный хлеб по 90 рублей за килограмм. Столько денег раньше мать получала чуть ли не за целый месяц работы . А сейчас у нас денег не осталось вообще. Дед с бабкой реш или продать какие-нибудь вещи . Рылись , перебирали , что же продать, – всё старье . При советской власти покупка ботинок или пальто – это было событие , и каждая вещь донашивалась до последнего , потом чинилась , потом перелицовывалась . Понесла бабка продавать какое-то ношенное барахло , простояла два дня подряд – куда там , никто не покупает , все только продают. Бабка с мамой подскребли все запасы , сухие корки , подмели каждую крупинку , мудрили , рассчитывали , сколько мы должны есть в день , придумывали какие-то ка ртофельные «деруны» , гороховые лепешки . Пекли на сухих сковородках . Дед из себя выходил , вспоминая дядю Петю : – Зачем ты тому злыдню горшочек со смальцем отдала ? Он , спец большевистский , там на Урале отъедается , а ты ему – последний смалец ! И началась эко номия. Слово было для меня новое , и оно мне понравилось . У себя на печи я втайне завел коробку , в которой открыл свою собственную экономию . То , что давала бабка , я не съедал до конца , особенно сухарь – я его припрятывал , предвидя то время , когда совсем уж ничего не останется , и я всех обрадую своим запасом. Возле дома у нас рос старый развесистый орех . Каждую осень бабка собирала торбу орехов и хранила к Рождеству . Теперь эта торба стала нашим «НЗ» и надеждой. А мы с дедом перелезли через забор и принялись перекапывать землю огородного хозяйства : там изредка попадались невыкопанные картошки . Я просто взвизгивал от восторга , когда находил картошку. На Петропавловской площади мы прочесали сквер и собрали полмешка каштанов . Эти дикие , конские , каштаны терпкие и горькие , но , если их высушить и поджарить, – ничего , на голодные зубы даже вкусно , всё дело в привычке . Я в это время читал «Тихий Дон» Шолохова , читал и грыз каштаны , сушившиеся на печи , и у меня на всю жизнь с »Тихим Доном» связался вкус конских каштан о в . И лет-то сколько прошло , и перечитывал , и фильм смотрел , и экзамены по этой книге сдавал , а вкус каштанов не выветрился !.. Утром , умываясь , мама заметила : – Что за наваждение : весь череп чувствую. Я пощупал свое лицо . Тонкая кожа обтягивала кости так , ч то можно было изучать анатомию . Щупал , щупал , жутко стало. «Есть , есть» . Целыми днями в животе сосал червяк голода . «Что бы съесть ?» А ночами снились обеды , счастливые роскошные обеды , но у меня была сильная воля , и я целыми днями почти ничего не ел , кроме каштанов . Несколько раз бабка с базара приносила картофельные очистки (в Киеве их называют «лушпайками» ), мыла , перетирала на деруны , они были сладковато-горькие , но это была настоящая пища. В шкафчике лежал плоский кирпичик , на который ставились сковород ы и кастрюли . Сто раз я ошибался , воображая , что это хлеб , потом выкинул этот кирпич , просто не мог больше видеть его в шкафчике. Вдруг прошел слух , что Куреневская управа открывает столовую для голодающих детей . Мама куда-то побежала хлопотать , и вот мне выдали карточку . В первый раз мы пошли с Лялей. Столовая помещалась в Бондарском проулке , в бывшем детсаде . Мы вошли в большое помещение , полное оборванных , худых детей от самых крохотных до тринадцатилетних . Но было жутко тихо , только звякал черпак повар ихи. Мы стали в очередь на раздачу и получили по тарелке настоящего горячего пшенного супа . Мы отнесли тарелки на стол , уселись , и , пока ели , были счастливы . Я смаковал каждую ложку , полоскал суп во рту , цедил сквозь зубы , прежде , чем проглотить , я чувство вал , как каждый глоток вливается в меня , вызывая горячую радость , хотя в том супе были только вода и пшено , ничего больше . И вокруг сидели такие тихие дети , никто не бузотерил , иные , стесняясь , лизали тарелку языком. Мы стали каждый день бегать за этой тар елкой , как за ниспосланным чудом , и потом я всю зиму аккуратно бегал , стараясь подгадать к закрытию , потому что к концу на дне суп остается гуще , и ревниво следил , глубоко ли погружает тетка черпак. Мама Ляли была мастером на консервном заводе , дружила с м оей матерью и , уходя на работу , оставляла малышку у моей бабки , и я , бывало , нянчился с ней , как с сестренкой . Потом мы учились в разных школах , у меня завелись воинственные друзья , у нее подружки . Но теперь эта столовка опять сделала нас неразлучными. Лял ина мать была членом партии , она эвакуировалась одна , оставив дочку у сестры , старой девы , злой и замкнутой, – учительницы немецкого языка . У них была странная нерусская фамилия – Энгстрем . Да мало ли каких фамилий не бывает на свете ? Однажды после столово й мы зашли к Ляле . И вдруг я увидел на столе буханку настоящего свежего хлеба , банку с повидлом , кульки. Я буквально остолбенел. – Нам выдают, – сказала Ляля. – Где ? Я готов уже был бежать и кричать : «Бабка , что же ты не знаешь , уже выдают , а мы не получаем , скорее беги !» Ляля показала мне извещение . В нем говорилось , что фольксдойче должны в такие-то числа месяца являться в такой-то магазин , иметь при себе кульки , меш очки и банки. – Что значит фольксдойче ? – Это значит – полунемцы , почти немцы. – Вы разве немцы ? – Нет , мы финны . А финны – арийская нация , фольксдойче . И тетя сказала , что я пойду учиться в школу для фольксдойчей , буду переводчицей , как она. – Вот как вы устроились, – пробормотал я , еще не совсем постигая эту сложность : была Ляля , подружка , почти сестричка , всё пополам , и вдруг она – арийская нация , а я – низший... [Раньше избранные партийцы жили , с баз всё получали , очередей не знали . Теперь то же самое – арийцы . То партийцы , то арийцы .] Во мне вспыхнула яростная голодная злоба . Так это для нас магазины не работают , так это мы жрем конские каштаны , а они уже живут ! – Так-так , фольксдойче, – сказал я мрачно. – А ты еще и в столовку для голодающих ходишь , за р-раза ? И я ушел , так грохнув дверью , что самому стало совестно , но я на много лет возненавидел ее , хотя где-то в глубине души и понимал : при чем здесь Лялька ? Я ДЕЛАЮ БИЗНЕС Уже всем было известно , что Шурка Маца не пошел в Бабий Яр , сидит дома и никуда не выходит : мать прячет его . Сама-то она русская , да была замужем за евреем , и вот ребенок у нее – жиденок. Когда Маца , наконец , рискнул выйти и первым делом прибежал ко мне , я даже не узнал его : тощий , как бродячий котенок , аж синий , свирепо голодный , г лаза светятся , как лампочки . Видно , они там уже совсем доходили. – Идем на базар спички продавать , идем со мной , я один боюсь, – он потряс торбочкой с коробками. – Мама просила , чтобы ты не называл меня Мацой , моя фамилия Крысан . Александр – от греческого Александрос или Александрис . Я вЂ“ Александр Крысан , и не выдавай меня , пожалуйста... – Ладно, – сказал я, – будем называть тебя «Александрис – председатель дохлых крыс» . Он жалко улыбнулся , а я кинулся к бабке : – Дай спичек , идем на базар. Спичек у бабки бы л запас коробков пятнадцать , и десяток она , поколебавшись , отдала . В конце концов , можно постоянно держать огонь , или к соседям за угольком ходить , и спичек не надо. На улице было очень холодно . Шурка дрожал в легком пальтишке и затравленно озирался , словн о находился в зоопарке с раскрытыми клетками хищников. Базар был почти пуст . Цена на спички известная – десять рублей коробок . Мы выложили спички красивыми стопками на голом базарном прилавке и стали ждать. Рядом баба продавала сахарин : это были пакетики , свернутые в точности как порошки в аптеке , и никто еще не знал , что это такое . А баба кричала , хвалила , что это сладкое , лучше сахара , один пакетик на четыре стакана чаю . Черт его знает , где его брали и откуда его сразу столько взялось , но всю войну и неск олько лет после нее я сахара не видел , только сахарин. У меня купили коробок спичек , я получил хрустящий червонец – и я пропал . У меня были деньги . Деньги ! Настоящие деньги , на которые я уже мог купить сахарину на целых четыре стакана чаю . Шурка мерз , кис , а во мне поднялся жар , я страстно ждал , чтобы еще покупали , еще . За следующую коробку мне дали немецкую марку , и вот , наконец , мы смогли рассмотреть немецкие деньги . Деньги ходили так : одна немецкая марка – десять советских рублей . Марка была желто-корич невая, с орлами и свастиками , маленькая бумажка , вдвое меньше нашего желто-коричневого же рубля , на котором уже странно было видеть звезды , серп и молот. До темноты мы успели продать все спички , и у нас были деньги . Мы стучали зубами от возбуждения , алч но смотрели на картошку кучками по три штуки , на муку стаканами . Мы купили по килограмму хлеба и по пакетику сахарина. Вечером у нас дома был праздник : все пили чай с кристалликами сахарина и ели хлеб . Я просто лопался от скромной гордости . Я уже знал , что буду делать на следующий день : продавать орехи. Шурке продавать-то было больше нечего , я пошел один . Наугад запросил по три рубля за орех (или тридцать пфеннигов ) – и у меня стали брать . Редко , но брали. Подошел наш соседский мальчик , мой давний товарищ , а потом враг , Вовка Бабарик , деловито выложил трешку , выбрал орех . Через минуту он вернулся : – Замени . Гнилой. – А откуда я знаю , может , у тебя в кармане гнилой был ? – сказал я , потому что дрожал над каждым рублем. – Ты посмотри , твой же орех ! – тыкал он мне под нос расколотые половинки ; внутри орех заплесневел. – Можно есть ! – выкручивался я , дрожащими руками защищая свою драгоценную торбочку с орехами. – Замени , Семерик-аглоед , или три рубля верни. – Не верну ! Купл ено – продано, – отчаянно сказал я , хотя в глубине души почувствовал себя подлюкой. Он замахнулся . Я к этому был готов и нырнул под прилавок . Он за мной . Я кинулся между рядами , ныряя под прилавки , крепко держа свою торбочку , готовый бежать хоть до Подола, но три рубля не возвращать . Вовке надоело гоняться , он остановился , презрительно посмотрел на меня : – У , Семерик тру-ту-ту , три-ведра-молока, – с ненавистью сказал он. – Гад . Мы еще встретимся. Нам действительно суждено было еще встретиться , и в конце я р асскажу – как . Теперь по улице надо было ходить с опаской , но во мне вспыхнуло жадное счастье , что вот три рубля мне достались , как с неба свалились. Когда-то мы были с Вовкой Бабариком друзьями , хоть он и немного старше меня . Вражда началась , когда я выпу стил его птиц . Он был страстный птицелов , я ходил к нему , помогал , разглядывал щеглов , чижей и синиц , а потом стал приставать к нему : выпусти да выпусти . Я говорил : «Ты лови , пусть они посидят , а потом выпускай , а то они попадают в клетку уж навсегда , пок а не подохнут . Жалко их» . А ему жаль было выпускать . В один прекрасный день он развесил клетки на деревьях в саду . Я пришел , а он как раз куда-то отлучился . Я пооткрывал все клетки , дал деру , потом он две недели ловил меня по улицам , чтобы отдубасить. Орехо в оставалось уже мало , когда прибежал Шурка. – Бумаги достал . Хочешь половину ? У него была корзина папиросной бумаги. – Дядька тут один награбил , а что с ней делать , не знает , сам некурящий . Отдает по рублю десяток , а мы будем продавать штуку за рубль ! Он пока в долг дал . Я подумал , что курцов много , раскупят. Я сейчас же взял у него половину и почувствовал себя великим торговцем . Так сказать , 900 процентов дохода на каждой пачке папиросной бумаги , с ума сойти . И ужасно просто , стой себе да кричи : «Вот папи росная бумага ! По рублю !» Это были такие книжечки по сто листиков , отрывай себе да крути цигарки из махорки . Но проклятые и невежественные куреневские курцы уже привыкли крутить из «Украинского слова» , и торговля шла вяло . Один рубль , какие-то несчастные д есять пфеннигов , а вот поди ж e, жадничают , косятся и идут мимо . У , жмоты ! Для привлечения внимания я выстроил из книжечек целый домик , нарядными этикетками наружу . Шла женщина с малышом , он как увидел , так и разинул рот : – Мама , купи ! Она посмотрела , покол ебалась . Я стоял и молился , чтобы она купила . Малый-то думал , что и внутри книжечка такая же красивая , его ждало разочарование , но мне плевать , мне нужен рубль. – А , деньги переводить ! – сказала мать и увела малого. Я с ненавистью смотрел ей вслед. В первы й день мы с Шуркой продали всего пачек по десять , но и на то купили по сто граммов хлеба , съели его тут же в скверике , и я опять почувствовал гордость , что зарабатываю на себя. – Еще можно газеты продавать , сапоги чистить ! – раскидывал умом Шурка , его глаз а горели лихорадочным голодным блеском. И мы занялись всем этим , пропадая на базаре с утра до вечера . Дед был прав : для меня действительно началась новая жизнь. БОЛИК ПРИШЕЛ Под лежачий камень вода не течет . Чтоб хорошо торговать , надо побегать . Волка ноги кормят . Мы поделили базар на сферы действия и , каждый в меру своих способностей , злодействовали на своих половинах , шныряя по рядам , приставая у ворот : – Вот дешевле грибов первосортная папиросная бумага . Навались , у кого деньги завелись ! Дядя , купи для курева , годится старым и молодым , как закуришь – из жопы дым ! У , ж-жадина , жмот куреневский... Бизнес был ужасно плохой , еле наскребали на ломтик хлеба . Но я еще бегал за та релкой супа в столовку , так что – уже порядок , с голоду не умираю. Так я канючил однажды у ворот , когда увидел , что по улице бредет , шатаясь , оборванная , странно знакомая фигура. – Шурик ! – завыл я через весь базар. – Болик пришел ! Это действительно был Б олик . Господи , он едва тащился . А какой у него был вид : исхудавший , исцарапанный , грязный по самые глаза. Он возвращался из неудачной эвакуации . Ну , живучий же , черт , как наш кот Тит : куда его ни завези , а он всё домой приходит . Пошли мы к нему домой , тетя Нина расплакалась , раскудахталась : как же , единственный сыночек , золотко ненаглядное ! Золотко ело картошку с размоченными сухарями , его трясло , било , он рассказывал , как на их эшелон падали бомбы , как всё горело , потом впереди оказались немецкие танки , о н бросил поезд и пошел по шпалам домой. И спал в стогах , и кормили его добрые бабы в деревнях , и вот – дошел. – Что ж ты пулеметика не принес ? – спросил я . Болик махнул рукой. – Ребята , будем искать партизан . А нет – сами втроем создадим отряд. Мы засмеяли сь : смотри ты , телом пал , духом нет , воинственный наш Болик , как и был ! Тогда все хорошо , пошли бродить. Рельсы на железнодорожной насыпи уже покрылись оранжевой ржавчиной . Между ними валялись стреляные гильзы . Тут мы все трое заволновались , пошли по насып и , внимательно глядя под ноги. Болик первый нашел целую , непочатую обойму . В кустах мы обнаружили две полные пулеметные ленты . Мы прямо обезумели , метались по насыпи и собирали патроны . Это были советские патроны , их оставили красноармейцы , занимавшие тут оборону . Только не было ни одной винтовки. – Пулемет , пулеме-ет ! – прямо молился Болик . Пулемета мы тоже не нашли , и если бы бабка узнала об этом , она бы сказала , что Бог нас хранил. Но патроны мы собрали все до единого и закопали их на склоне насыпи по вс ем правилам , отсчитав двадцать ступней от большого камня. ХАРЬКОВ ВЗЯТ Газетный киоск , прежде такой пестрый , облепленный журналами , теперь был разбит и загажен . Киоскерша закрылась от ветра куском фанеры и сидела одиноко , как паук , над кипой «Украинского слова». Как всегда , она обрадовалась нам , отсчитала по сотне газет со скидкой. – Что там новенького ? – осведомился Шурка . – Да Харьков взяли ... Под Ленинградом успехи . Уже три месяца эти «успехи». Мы побежали на базар , вопя : – Свежая газета ! Харьков взят ! Под Ленинградом сплошные успехи ! Читайте , кто грамотный ! Но базар был пустынный , редких торговок мало интересовало печатное слово , мы едва продали штуки четыре. Мы перешли к следующему этапу – маршу по улице , Шурка по левой стороне , я по правой , пристава я ко всем прохожим , пока не дошли до трамвайного парка напротив Бабьего Яра , и там нам повезло : там всегда околачивалась толпа , ожидая случайного грузового трамвая . Когда он выезжал из ворот парка , люди кидались на платформы , вожатый собирал деньги и вез н а Подол или в Пущу-Водицу , смотря куда ехал. Люди брали у нас газеты очень по-разному : кто с довольной улыбкой , кто непроницаемо-серьезно , а некоторые со злостью . Один мужчина , в хорошем пальто , с портфелем , сказал : – Ну , всё . Скоро про Москву услышим , и войне конец . Баба горько вздохнула : – Гадалка на Подоле гадает , сказала , война кончится , когда картошка зацветет. – Ну , я думаю , раньше, – возразил мужчина с портфелем. На его дорогое пальто кидали злые взгляды , но н икто спорить не стал. Я был очень голодный , часто кружилась голова , и я , как говорится , от ветра шатался . Пачка газет была тяжела , руки-ноги гудели . Шурка всё разбойничал у ворот , а я присел на какие-то каменные ступеньки и задумался. Перед войной мы с мам ой однажды ездили в Москву . Я хорошо ее помнил . Вот , значит , скоро немцы возьмут Москву , будут ездить в метро , ходить по Охотному ряду . Мавзолей они , пожалуй , снесут . Повесят приказ и начнут расстреливать евреев . Потом цыган , потом заложников ... Потом зац в етет картошка , и на земле окончательно наступит царство Гитлера , все будут кричать «гений» , «отец народов» , «наш мудрый фюрер и учитель» , арийцы будут раскатывать в автомобилях , у нашего сквера выстроится очередь за ситцем... Я так ярко представил себе эт у картину , что во мне все похолодело от безнадежности . А газеты , понимаете , такое дело : на них не заработаешь ни пфеннига , пока не продашь все и именно сегодня : товар , так сказать , скоропортящийся . Поэтому – бегай , деньги сами не придут , их надо вырывать. Однако сил у меня не было подняться , я сидел на ледяных ступенях , пока не промерз до костей , с мучительной надеждой примечал издали каждого прохожего , который мог быть возможным покупателем. И тут мы с Шуркой увидели большую-большую толпу . Она валила от П одола , запрудив всю Кирилловскую , темная лавина , какое-то стихийное шествие . В нем было что-то зловещее , но мы не сразу это сообразили , а кинулись навстречу со своими газетами . Только тут заметили конвоиров . Это вели пленных . Тысячи. Они шли беспорядочной толпой , спотыкаясь , сталкиваясь , как стадо , которое гонят на бойню . А верно , тогда так и говорили : не «ведут» , а «гонят» пленных. Они были грязные , заросшие , с какими-то совершенно тупыми или безумными глазами . Солдатские шинели висели на них клочьями , у одних ноги обмотаны тряпьем , другие босые , кое у кого котомки . Шорох и топот стояли в воздухе , они все топотали , тупо глядя перед собой , только редко-редко кто жадно , затравленно взглядывал на нас с Шуркой , а щеголеватые конвоиры цокали коваными сапогами и перекликались по-немецки . В окнах и воротах появились испуганные лица . Кто-то с тротуара бросил пленным сигарету . Я только заметил , как белая палочка упала в их толпу , и вдруг в этом месте произошла быстрая молчаливая схватка . Человек с десяток оказало сь на земле , но они поспешно поднялись , и непонятно было , досталась ли кому-нибудь сигарета или ее растерзали . Я забыл обо всем на свете . Как сумасшедший я помчался домой , обгоняя колонну . Я напрямик перемахнул забор , бросил газеты на грядку , кинулся в п огреб , где хранились драгоценные картофелины , схватил с десяток , вскарабкался на забор , весь дрожа от бега и возбуждения , сел верхом . Конвоиры проходили прямо под моими ногами , а вся улица была запружена движущимися пленными . Я бросил одну картофелину , не целясь . Пленные ринулись за ней , опять произошла молчаливая схватка . Но я заметил , кому досталась картофелина : он быстро-быстро стал ее , сырую , грызть , пригибаясь и защищаясь обеими руками , и на него не нападали , и никто не взглянул , откуда прилетела эта к артофелина , словно так и положено , словно они падают иногда с неба... Я бросил вторую картофелину – та же молниеносная свалка , так же человек быстро сожрал ее сырую . И у меня мороз прошел по коже . Так я бросил по одной все картошки , ощущая себя участником какого-то нереального сна , кошмара . Я просидел на заборе , пока не прошел самый хвост этого невероятного шествия – хромающие , висящие на плечах соседей подобия людей . Но на нашей улице никто не упал , и выстрелов не было . Я слез и подобрал свои газеты на г р ядке . Темнело , выходить на улицу было бесполезно . Штук двадцать газет с торжественно-фанфарной реляцией о взятии Харькова остались мне на память. А через пару дней у нас укрылся один из бежавших пленных . Он был саратовский родом , его звали Василием , но фа милию я не запомнил . Он рассказывал всю ночь . О Дарнице. ДАРНИЦА Дарница была рабочим поселком сейчас же за Днепром , напротив Киево-Печерской Лавры , и название ее имеет корнем хорошее слово «дар». В СССР очень мало кто из поклонников бравого солдата Шве йка знает , что существует продолжение бессмертной книги Гашека , написанное его другом Карелом Ванеком . Единственный перевод , который я смог отыскать , успел выйти в 1932 году в Минске , на белорусском языке . Бравый солдат Швейк попадает в русский плен и ока з ывается под Киевом , в Дарнице . Именно там в первую мировую войну существовал гигантский лагерь военнопленных , и выглядел он так : Далее Карел Ванек с мрачным юмором описывает сцену дикой схватки у котла с кашей , когда какой-то австрияк под напором толпы у пал в кашу и сварился . Тогда русская охрана разогнала дубинами пленных , извлекла австрийца , толпа набросилась на котел – и через несколько минут он был чист , лишь на дне лежала фуражка злосчастного австрияка , вылизанная до последней крупинки. Если правиль но утверждение , что история движется по спирали , повторяя те же точки , но на новом уровне , то к Дарнице это подходит . О ее истории немцы , понятия не имели и Ванека не читали , но устроили точно на том же самом месте один из самых грандиозных лагерей военно п ленных . Только на этот раз в лагере сидели русские , а дубинами размахивали немцы и австрияки. Спиральный цикл Дарницы составил ровно 25 лет , точка повторилась действительно на уровне новом : теперь в лагере травы вообще не осталось , и ежедневно умирали не сотни , а тысячи. Окруженные части Юго-Западного фронта сперва имели задание обороняться в Киеве до последнего . Потом они получили приказ Сталина оставить Киев и прорываться на восток . Они вышли из Киева по мостам через Днепр в Дарницу , и там , на левом бе регу их косили с земли и с воздуха , перемалывали , рассеивали и брали в плен . Защищавшая центр Украины огромная армия перестала существовать. Тогда немцы в Дарнице обнесли колючей проволокой громадную территорию , загнали туда первые 60.000 пленных и потом к аждый день пригоняли многотысячные партии. Василий был в числе первых . Их прогнали через ворота и предоставили самим себе. При входе , однако , отобрали командиров , политруков и евреев , каких удалось выявить , и поместили за отдельной загородкой , образовав как бы лагерь в лагере . Многие из них были тяжелораненые , их заносили и клали на землю . Эта загородка была под усиленной охр а ной. Огромные массы людей сидели , спали , бродили , ожидая чего-то . Есть ничего не давали. Постепенно они стали рвать траву , добывать корешки , а воду пили из луж . Через несколько дней травы не осталось , лагерь превратился в голый выбитый плац. По ночам было холодно . Все более теряющие облик люди , замерзая , сбивались в кучи : один клал голову на колени другому , ему на колени клал голову следующий и так далее , пока не получался тесный клубок . Утром , когда он начинал шевелиться и расползаться , на месте оставалис ь несколько умерших за ночь. Но вот немцы устроили котлы и стали варить свеклу – ее брали прямо за оградой , вокруг были большие колхозные поля с неубранной свеклой и картошкой , и если бы кого-нибудь это интересовало , пленных можно было бы кормить доотвала . Но , видимо , мор голодом был запланирован. Каждому пленному полагался на день один черпак свекольной баланды . Ослабевших от голода пленных палками и криками заставляли становиться в очередь , и затем к котлу надо было ползти на локтях и коленках . Это было пр идумано , чтобы «контролировать подход к котлам». Командирам , политрукам и евреям , находившимся во внутренней загородке , не давали ничего . Они перепахали всю землю и съели всё , что можно . На пятый – шестой день они грызли свои ремни и обувь . К восьмому – де вятому дню часть их умирала , а остальные были , как полупомешанные . Дню к двенадцатому оставались единицы , безумные , с мутными , глазами , они обгрызали и жевали ногти , искали в рубахах вшей и клали их в рот . Наиболее живучими оказывались евреи , иные и через две недели еще шевелились , а командиры и политруки умирали раньше , и страшна была их смерть. – А мы тут же рядом ходим, – говорил Василий, – смотрим , голодные , озверевшие сами , смотреть невозможно , как они там за проволокой сидят , ничего уже не соображают , и часовой с автоматом стоит – следит , чтоб ничего им не бросили. Слух о лагере разнесся сразу. И вот из Киева , из сел потянулись в Дарницу женщины искать своих . Целые вереницы их шли по дорогам , с кошелками , с узелками передач. Вначале была путаница и н епоследовательность : если женщина находила своего мужа , его иногда отпускали , а иногда нет . Потом перестали отпускать. Передачи немцы принимали , но сперва заносили их в дежурку , где отбирали всё лучшее , а то и вообще всё . Поэтому женщины старались нести пр осто картошку , морковь или заплесневелый хлеб . Пытались сами бросать через проволоку , но охрана кричала и стреляла. Большинство передач были безадресными : не обнаружив мужа , женщина все равно отдавала корзинку , не нести же ее обратно , когда вдоль проволоки стоят ряды полубезумных скелетов . Но если адресат и был , охранники никогда не вручали передачу ему . Просто выносили из дежурки , кричали : «Хлеб ! Хлеб !» – и бросали на землю . Толпа валила , накидывалась – оголодавшие люди дрались , вырывали хлеб друг у друга, а охранники стояли и хохотали. Прибыли корреспонденты и накрутили эти сцены на пленку . Я потом сам видел в немецких журналах фотографии из Дарницы – жутких , босых , заросших людей , и подписи были такие : «Русский солдат Иван , такими солдатами Советы хотят о тстоять свое разваливающееся государство». Вскоре такое развлечение приелось охране . Они стали разнообразить его . Выносили из дежурки корзину , кричали : «Хлеб ! Хлеб !» – и затем объявляли , что всякий , кто без команды притронется , будет убит . Толпа стояла , не двигаясь . Поговорив и покурив , конвоиры поворачивались и уходили . Тут пленные кидались на корзину , но охрана оборачивалась и строчила из автоматов . Десятки убитых оставались на земле , толпа шарахалась назад , и так эта игра тянулась , пока немцы не объявля л и , что хлеб можно брать. – Я кидался со всеми, – говорил Василий. – Там ничего не соображаешь : видишь хлеб и кидаешься , не думаешь , что убьют ; только когда видишь , что вокруг валятся, – доходит ... Отхлынем назад , стоим , облизываемся, смотрим на этот хлебу шек . Позволили – тут уж бросались , вырывали у мертвых из зубов , пальцем изо рта выковыривали ... Мы все там были – не люди. Среди охранников был фельдфебель по фамилии Бицер , страстный охотник . Он выходил с малокалиберной винтовкой и охотился в самом лагер е . Он был отличный снайпер : стрелял в какого-нибудь воробья , потом моментально поворачивался и стрелял в пленного . Раз – по воробью , раз – по пленному , и попадал точно в обоих . Иногда Бицер застреливал десятка два-три пленных в день . Когда он выходил на о х оту , все кидались по углам. Василий потерял счет дням и всякое представление о времени . Он признавался , что выжил благодаря тому , что ходил на помойную яму у немецкой кухни . Там копошилась толпа , выискивая картофельные лушпайки , луковичную кожуру . Немцы и здесь фотографировали , смеялись : «Рус свинья». Потом начал создаваться какой-то режим . Стали гонять на работу . В шесть часов утра били в рельс , толпы валили из бараков (их постепенно выстроили ), унтер-офицеры отбирали в рабочие команды людей и вели их засы пать рвы , чинить дороги , разбирать развалины . Команда никогда не возвращалась целиком : падавших от голода , плохо работавших или пытавшихся бежать пристреливали , и бывало , что выходило сто , а возвращалось десять. Из самих же пленных создали лагерную полици ю . Начальником ее стал бывший старший лейтенант Тищенко Константин Михайлович . Этот начальник из «своих» оказался страшнее немцев . Многих он забил палками до смерти , заставлял часами ползать и приседать , пока люди не теряли сознание , и один уже зычный его голос наводил ужас на весь лагерь. Пленные писали записки , оборачивали ими камни и бросали через проволоку . Женщины , постоянно толпившиеся вокруг лагеря , подбирали и разносили эти записки по всей Украине . Содержание было всегда одно : «Я в Дарнице , принеси те картошки , возьмите документы , попытайтесь выручить» . И адрес. Эти записки ходили из рук в руки . Ходили по базару бабы и выкрикивали : «Кто тут из Иванкова ? Возьмите записку !» Если из Иванкова никого не было , передавали в Демидов , оттуда в Дымер и так дал ее , пока она не добиралась по адресу. Сколько раз я сам передавал их дальше – замусоленные , истертые , так что некоторые приходилось обводить чернилами. Народная эта почта действовала безотказно , и не было такой души , которая бы выбросила или поленилась дос тавить записку. Получив записку , родные , жены , матери , конечно , спешили в Дарницу , но далеко не всегда заставали писавшего в живых , а если и заставали , то что они могли сделать ? Василий ходил на работы , зарывал умерших у проволоки , и вот они с одним киевлянином присмотрели удобное место , приготовили железную полоску , выбрались ночью из барака и стали делать подкоп. Они обсыпали друг друга песком , чтобы быть незаметнее . Работали в таком месте , куда прожектор доставал слабее всего. Конечно , они все равно были , как на ладони , особенно когда пролезли первый ряд проволоки и оказались на взрыхленной земле. – Я дрожал , как сумасшедший, – рассказывал Василий. – Понимаю , что надо осторожно, а сам кидаюсь . Вижу , уже могу протиснуться – гимнастерка трещит , по спине колючки дерут , пролез и дал деру ! Оглядываюсь – напарника нет , соображаю , что он пошире меня в плечах , застрял , должно быть . И тут они чесанули... В общем , я передаю всё так , как ра ссказывал Василий . Товарищ его погиб : видно , он не мог быстро пролезть , стал копаться , и его заметили . Возможно охрана решила , что пытался бежать только он один , или не захотела гнаться и рыскать в темном поле . Василий слышал , как они голготали и ругались, а сам уходил дальше. Наконец , он добрался до картофельного поля . Земля сверху уже подмерзла . Василий стал ногтями разрывать землю , добывать картофелины и грызть их вместе с землей . Он понимал , что надо уходить и уходить , но не мог сперва не наесться . Пото м сделал следующую глупость : поднялся во весь рост и побежал . Не помнил , сколько бежал и брел , забился в какую-то яму и забросался ботвой. Двое суток он провел в полях , как зверь , обходя деревни , питаясь картошкой и свеклой – лучшей еды ему и не надо было. Набрел на поле боя . Гнили трупы , валялось снаряжение , оружие . Кто-то уже помародерствовал здесь : убитые были без сапог , с вывернутыми карманами или вовсе раздетые . Василий тоже помародерствовал : подобрал себе одежду поцелее , вооружился пистолетом . В лесоч ке бродил вороной конь с подбитой ногой , Василий поймал его , сел верхом и двинулся дальше . Увидел в овраге двухколесную фуру запряг в нее вороного и поехал на фуре. Наконец он отважился заехать на хутор . Бабы накормили его и дали штатскую одежду . Поглядел на себя в зеркало – старик с бородой , изможденный и оборванный. Бабы советовали уходить куда угодно , только не оставаться в этих местах : немцы все еще рыскали , охотясь за пленными . Погибший напарник много рассказывал ему о семье в Киеве , и адрес Василий по мнил . Он подумал , что в большом городе среди людей можно затеряться. Он не посмел ехать по большим дорогам , а долго плутал проселками , пока не выехал к Днепру . Поехал вдоль него , подумывая уже бросить коня и фуру , самому переправляться вплавь , как вдруг на шел паром . За перевоз заплатил пистолетом , который в Киеве ему был ни к чему. Судьба берегла его . До самого Киева он не видел ни одного немца , осмелел и понял , что они ходят группами , соединениями и целыми армиями по определенным дорогам , а земля-то вообще велика , и на ней есть места , чтобы спасаться. В Киев он въехал совсем храбро . Тогда стариков на подводах было так много , что никто не обращал на него внимания . Он приехал по адресу , а дом сгорел : это было у Крещатика. Василий деловито проехал через весь город , а когда очутился на Куреневке , уже не знал , что делать дальше . Увидел за забором мою бабку , попросился переночевать , и бабка велела мне открыть ворота . Когда он рассказал , кто он и откуда , бабка потрясенно перекрестилась : – Ты пришел с того света... * Впоследствии расследованиями установлено , что в Дарницком лагере погибло 68.000 человек . Подобные лагеря были в Славуте , в самом Киеве на Керосинной и т . д . [Ни с какими пленными любой другой страны немцы не обращались так бесчеловечно , как с пленными Советского Союза . Эти люди оказались без всякой защиты , или хотя бы какой-нибудь формальной помощи международного Красного Креста , потому что Сталин поставил Советский Союз вне сферы его действия .] Пытаясь определить дальнейшую судьбу администрации Дарниц кого лагеря , я обнаружил , что ни по одному процессу никто из них , в том числе и Бицер , не проходил. [Но еще поразительнее была судьба советских пленных после разгрома Германии . По приказу Сталина всех , кто не умер в немецком плену , арестовывали и отправлял и в Сибирь . Из немецких концлагерей – в советские .] НАПОМИНАНИЕ. Пожалуйста , оторвитесь на секунду , откройте самое начало этой книги и освежите в памяти первую строку вступительной главы «Пепел». ПРЕКРАСНАЯ, ПРОСТОРНАЯ, БЛАГОСЛОВЕННАЯ ЗЕМЛЯ Придумал э то дед и , по-моему , правильно : нельзя было Василию оставаться в городе , а надо было отправляться в глухую деревню , где сейчас мужик , да еще с конем – на вес золота. А я поехал провожатым. Дымерское шоссе раньше всегда было оживленным , но сейчас мы ехали по нему , не встречая ни души , и только грохот больших , в мой рост , колес нашей воинской повозки звонко раздавался в лесу. Кое-где в булыжник были втоптаны солома , конский навоз и пожелтевшие обрывки газет . Между камнями проросла трава и пустила стрелки . Когда-то здесь проходили люди , но это было давно , и эти люди исчезли , вымерли , остались только я , Василий и конь вороной. Еще был мир . Просторный , вечно живой . Высоченные старые сосны дремучег о бора Пущи-Водицы вздымались в небо , тихо шумели и качались там в голубой высоте , спокойные , мудрые. Я лежал в сене лицом кверху , смотрел , как плывут вершины , иногда замечал рыжую белку или пестрого дятла и думал , кажется , сразу обо всем : что мир просторе н , что Василий оказался прав , эта стреляющая-убивающая саранча ходит по ниточкам и узлам , вроде нашего города , где творится черт знает что, – Бабий Яр , Дарница , приказы , голод , арийцы , фольксдойчи , горящие книги, – а вокруг все так же , как и миллионы лет н азад , тихо шумят вершинами сосны , и под небом раскинулась огромная , благословенная земля , не арийская , не еврейская , не цыганская , но просто земля для людей , именно ЛЮДЕЙ , Боже мой , или их еще нет на свете , или они где-то есть , но я об этом не знаю ... Стол ько тысяч лет уж род людской живет на Земле – и до сих пор всё не могут чего-то поделить. Ох , было бы что путное делить , а то ведь один нищий вывешивает портянки сушить , а другой нищий за эти портянки его убивает . И неужели единственное , что люди в соверш енстве освоили за всю историю, – это убивать ? Когда Пуща-Водица кончилась , справа , с высоты , открылся вид километров на сорок . Внизу , в своей долине петлял синий Днепр , на котором тоже не видно было ни парохода , ни лодчонки . Безлюдье , безлюдье , только пол я до горизонта , и эта прямая , как проведенная по линейке , светлая линия поросшего травой шоссе , ведущая , кажется , в небо. У обочины , среди живописных кусточков , стояли два креста – простые , деревянные , с надетыми на них немецкими касками . На холмиках были положены и цветы , но они давно сгнили и высохли. Вот , наверное , где-то в Германии матери плачут , или остались дети . Отцы , не приедут с чемоданами , полными барахла и велосипедных звонков . Стоило переться в такую даль , чтоб в конце концов гнить под ржавеющей каской ? И есть ли вообще в мире что-нибудь такое , ради чего стоит гнить под ржавеющей каской ? Столетия идут за столетиями , и убитые гниют то за одно , то за другое , а потом оказывается , что всё то было напрасно , а нужно , оказывается , гнить совсем за треть е... Василий всё время дремал , иногда засыпал , и тогда хромой вороной , которому явно до чертиков надоело хромать неизвестно куда , сбавлял шаг , переступал всё тише и тише , пока совсем не останавливался . Тогда Василий просыпался , огревал его кнутом по пузу , и вороной бойко , охотно дергал , кивая при этом активно головой : мол , ясно , ясно , вот теперь всё понял ! Первой деревней на нашем пути были Петривцы , и мы пересекли ее как истинные пришельцы с Марса или выходцы с того света . К плетням выбежали бабы и дети , потрясенно глядели на нас , и вся деревня смотрела вслед , пока мы не выехали опять в поле и не скрылись на безжизненном шоссе. К обеду от тряски по булыжникам у нас печенки перемешались с селезенками , и мы предложили вороному ехать по песчаной обочине . Но т ам тащить было труднее , ему это не очень понравилось , он перестал смотреть на дорогу , а только и косил глазом , видимо , молясь своему богу , чтобы Василий заснул, – и тогда радостно сворачивал на мостовую , но он не учитывал того , что от тряски Василий просы п ался. Протащившись еще километров семь , полных непонимания , противоречий и обид , вороной забастовал. Мы выпрягли его , спутали и пустили пастись , сами пожевали сухарей , намостили сена под кустом шиповника , постелили сверху драный плащ и не менее драную тело грейку , легли поспать , никуда не торопясь , и был это один из самых лучших снов в моей жизни. После крестов с касками война еще один раз напомнила нам о себе живописно взорванным мостом через реку Ирпень , у села Демидова . Села не было : одни пепелища с ярким и белыми печами , трубы которых , как указательные пальцы , торчали в небо . [Значит , тут был бой одних благодетелей человечества с другими – за лучшее , значит , счастье в мире .] Ирпень – речушка плохонькая , но быстрая . Немецкие части , проходя тут , устроили гат и через рукава реки , но сами же так разбили их , что мы едва не утопили свою колымагу , перебираясь , зато когда мы въехали в сожженное село и свернули с булыжного шоссе на проселки , цель наша была близка. Мне очень нравилась военная коляска – с откидными сту пеньками , рукоятками по бортам , замками , как в грузовике , и ящиками под сиденьем . В ней все было хорошо продумано , за исключением одной мелочи : ее колеса не совпадали с колеями грунтовых дорог. Все деревенские телеги имеют одинаковое расстояние между колес ами , это важнейшее правило , не дай Бог отступить , тогда по нашим дорогам хоть не езди . Дороги ведь на матушке-Руси это что ? Либо засохшее месиво с глубокими колеями , по которым телега идет , как по рельсам ; либо месиво жидкое , в котором , свернув с колеи , з а сядешь по самые ступицы . В лучшем случае – просто выбитые через луга две глубокие колеи-канавы с лужицами и лягушками . Кругом колеи. Одно колесо нашей повозки шло по колее , другое отчаянно прыгало , болталось , проваливалось по всем кочкам , гребням и ямам , т ак что мы ехали , накренясь , чуть не опрокидываясь . Если бы мы везли снаряды , для чего , вероятно , и назначалась эта повозка , то от их веса перекинулись бы. Пяток километров такой езды вымотал душу , давшись впятеро труднее всего , что мы проехали за целый де нь. Я понял Василия , когда он заметил , что если нас колошматят в войне , то тут есть скромный вклад и того , кто проектировал наши воинские повозки. У Лескова Левша , побывав в Лондоне , больше всего был потрясен тем , что англичане не чистят ружья толченым ки рпичом . Воротясь в Петербург и умирая в полицейском участке , он просит передать это царю , а то в русских ружьях от усиленной чистки пули болтаются , и они «храни Бог войны , стрелять не годятся». У нас было так много бдительных людей , обнаруживали даже коро ну в букете на ученической тетради , но никого не волновало то , что все наши военные повозки , «храни Бог войны» , ездить не годятся. Иван Свинченко жил на дальнем конце Литвиновки , «на слободе» за плотиной , которую украшала сгоревшая мельница . Он сразу при нял Василия , как брата , и только крестился , вспоминая , как почти чудом уберегся сам от немецкого плена. Их там , Свинченков , был целый куток , и меня взяла к себе сестра Ивана – Гапка. Ее типичная украинская хата была низехонькая , вросшая в землю , с крохотус енькими оконцами под соломой , в которой прогнили дыры . Внутри она походила на пещеру с неровным глиняным полом , на котором валялись тряпки , соломенные куклы , ползали дети и котята . В центре стояла облупленная печь , возле нее – с набросанным тряпьем помост, который назывался «пол» и на котором спали «покотом» . Дух в хате казался с непривычки гадким , тяжким . Ну , что ж , деревня , обычное жилье колхозника. Гапкин муж пропал на войне , она осталась с кучей деток , да за стеной у соседки были дети , все они ползали п о хате и двору , как тараканы , голопузые , измазанные , сопливые , в ветхих рубашонках и платьицах , а которые поменьше – совсем голышом. А на печи сидели пугавшие меня сначала таинственные дед и баба , патриархи рода Свинченков . Дед был жиденький , прозрачный , н епрерывно кашлял и харкал , а баба сползала с печи , тяжко шаркала по двору , сама едва ходила , а всё пыталась что-то делать . Она была горбатая , согнутая пополам , так что ходила , глядя прямо в землю , на которую ступала , словно копейки искала. Мама еще дома говорила мне , что Гапка – несчастная труженица , а древние дед с бабой – золотые люди , делавшие всю жизнь другим людям добро . Но поначалу я не мог избавиться от какого-то жуткого ощущения. Выспросив про наше городское житье-бытье , поужасавшис ь и наахавшись , Гапка стала рассказывать про свое. A к ним , оказывается , пришло счастье : не стало колхозов . Сгинули к чертовой и перечертовой матери. Не стало никакого начальства , дармоедов , прихлебателей , толкачей , погоняльщиков , а немцы как здесь прошли , так их с тех пор и не видели . Была деревня Литвиновка , были просто крестьяне – сами по себе , не помещичьи , не советские , не немецкие , Господи , Боже ты мой , да когда же это было такое ?! Поэтому стал каждый жить по своему разумению . А вокруг стояли неубра нные поля , и каждый выбирал себе любой участок , жал хлеб , копал картошку , запасался сеном . Возить уже было некуда . И наелись , наелись , наелись . Даже дед и баба не помнят , было ли когда-нибудь , чтобы Литвиновка досыта наедалась. Запасались на годы , погреба ломились от овощей , чердаки были завалены яблоками и грушами , под соломенными стрехами гирляндами висели сушеные фрукты , и никто ничего не запрещал , и никто ничего не отнимал , и никто никуда не гнал... Старухи крестились и говорили , что это – перед концо м света. Вечерами собирались при лучине на посиделки , до одури грызли семечки и гнали из свеклы самогонку . А днем во всех дворах стучали цепы : молотили хлеб деды , бабы , девчонки , дети . Мололи зерно меж двух камней , просевали муку сквозь ручное сито . Литвин овка купалась в счастье. Гапка сварила огромный казан картошки , вывалила на деревянный выскобленный стол , и всё семейство окружило этот стол , и я меж ними, – бери , сколько хочешь , макай в соль , запивай кислым молоком, – и я наелся , до того наелся , что гол ова пошла кругом , меня качало , как пьяного , и спелые краснобокие яблоки я уже грыз с неохотой. Мужчины и лошади в Литвиновке были , действительно , наперечет . На следующий день Василий и Иван как выехали в поле возить картошку , так и не видели Божьего света до воскресенья . Василию платили за доставку с поля «с половины» – из каждых двух мешков он получал один . Он ссыпал это богатство во дворе у Свинченка , был занят по горло , я же «байдыковал». Дети Свинченков повели меня в поле , где была масса мелких воронок , и почти в каждой торчал хвостик от разорвавшейся мины , такая крылатка , из которой получалась прелестная водяная мельничка. Лазили по длинным и темным колхозным конюшням , выискивая потайные куриные гнезда и , найдя яйца , тут же их выпивали . Набрав теплого барахла и набив углями «кадила» от комаров , сделанные из консервных банок , садились на коней и водили их в ночное , и я лихо ездил на своем хромом вороном. В поле стоял подбитый танк с черно-белыми крестами на броне , распотрошенный внутри , но с еще целыми с иденьями и исправными люками . Пока кони паслись , мы устраивали войну : одни залезали в танк , другие обстреливали его камнями . Внутри стоял невероятный лязг , в ушах звенело , и это нам ужасно нравилось . Прекрасной игрушкой для деревенских детей был этот танк. Наконец Иван и Василий нагрузили повозку , и мы отправились в город : они на базар , я домой . На мою долю положили мешок картошки , полмешка зерна и еще кучу гостинцев . Целый день я топал пешком , далеко уходя вперед по глухому шоссе , всё думал и думал , переп олненный странными , противоречивыми чувствами , то мне хотелось кричать , то хотелось плакать . Домой я явился некоторым образом спасителем семьи. [КИЕВО-ПЕЧЕРСКАЯ ЛАВРА ] На этот раз Маруська даже не пустила нас в дом , и мы с бабкой посидели у Грабарева , от дохнули , прежде чем идти домой. – О Господи, – переживала бабка, – что я теперь Оле скажу ? Это ж грабительство. – Они не правы, – флегматично сказал Грабарев. – Они еще будут об этом очень жалеть. – Оля в этот дом свой пот вложила , а они захватили , как гра бители. – Пройдет, – сказал Грабарев. – Не убивайтесь , гибнут тысячи людей , а вас беспокоит какой-то дом. Грабарев строгал доску , делал по заказу гроб . Решил , что это сейчас самое прибыльное дело. – Все это пройдет , Марфа Ефимовна, – повторил он, – и Оля в ернется , и Маруська вылетит и ответит. – Теперь закон на ее стороне. – Ну , не всегда ему быть. – Большевики вернутся ? Грабарев пожал плечом. – Если бы я знал это... – Вы знаете, – вдруг сказала бабка. – Я знаю то же , что и все . Что во всяком случае , Москву еще не взяли , и за Москвой , Марфа Ефимовна , большая Россия. Мы почти не обратили внимания на отдаленный грохот . Тогда много грохотало и стреляло вокруг . Слышали только , что грохнуло . Ушли восвояси , ба бка шла задумавшись , потом сказала : – Нет , не так просто он остался , его заставили , как коммуниста , и всю беду с сёмьею подстроили , чтоб было похоже , но он добрый человек. Храни его Бог. Мы вышли на свое любимое место , и перед нами открылась Лавра . Она г орела. Все пролеты главной лаврской колокольни светились ярким оранжевым светом , словно она была иллюминирована , а дыма было немного . Успенского собора не было – гора камней , из которой торчали остатки стен , расписанных фресками . Горели все музеи , весь гор одок-монастырь , заключенный в стенах. Бабка так и села там , где стояла . Оттуда , от Лавры , бежали люди , и все говорили , что взорвался Успенский собор . А в нем было сложено много старинных рукописей и книг . Горящие листы ветер понес , и они сыпались дождем , в се поджигая . Немцы изо всех сил стараются потушить , но воды нет. А кто взорвал , кому это понадобилось – неизвестно . Наверное , всё те же взрывники , что и на Крещатике . Теперь ясно , что Крещатик взрывали не жиды. Это было 3 ноября 1941 года . Я видел , как горела Лавра. На бабку это подействовало слишком сильно , она долго сидела , изредка крестясь , я с трудом уговорил ее уйти . В ней будто что-то оборвалось , сломалось и до смерти уже не восстановилось. Только дома она привычно зашуровала в печи ; наливая суп , с казала : – Как же Бог терпит ? И Десятинную снесли , и Михайловский монастырь , и в нашей Петра и Павла , где я тебя крестила , завод устроили . А теперь и саму Лавру сгубили... Ох , и насмотришься ж ты , дитя моё , другой не увидит столько за всю жизнь . Господь сохрани тебя , несчастное ты на этом свете . * [Если вы будете в Киево-Печерской Лавре , попробуйте спросить у экскурсоводов , правда ли , что Лавра взорвана энкаведистами , главному из которых посмертно присво ено звание Героя Советского Союза, – и при этом посмотрите на выражение их лиц .] * [Крещение Руси произошло в 988 году . Киевским князем Владимиром Крестителем была выстроена великолепная Десятинная церковь , князем Ярославом Мудрым – Софийский собор , в го роде образовался Михайловский монастырь , а чуть южнее , на высоких Днепровских кручах – Киево-Печерский монастырь с изумительным Успенским собором. В этом монастыре монахом Нестором создана летопись «Повесть временных лет» , положившая начало нашей отечестве нной исторической науке ; отсюда распространялись письменность , искусство. Еще не было Москвы ; в середине XII века князь Юрий Долгорукий во время одного из походов заложил маленькое поселение Москва , а похоронен он именно в центре культуры Руси тех времен – Киево-Печерском монастыре. До 1917 года Киево-Печерская Лавра была великолепным городом , своего рода православным Ватиканом или Иерусалимом , куда ездили на поклон цари , стекались миллионы богомольцев . Лаврские библиотеки были бесценны , типография выпускал а книги , стены церквей были отделаны уникальнейшими фресками и мозаиками , в подвалах хранились древние сокровища. После 1917 года , под лозунгами «Религия – опиум для народа» и «Старое разрушим – новое построим» , прежде всего , была разрушена и снесена до ос нования Десятинная церковь . Только отдельные кирпичи от нее ныне можно увидеть в Киевском историческом музее. Рядовых церквей снесены десятки , иные переоборудованы под склады , клубы , заводы . В 1934 году был взорван и разобран Михайловский собор . Историкам удалось спасти лишь несколько небольших мозаик XII века , которые теперь тоже можно увидеть в музее. Лавра была слишком велика для сноса . С ней поступили иначе : ее превратили в антирелигиозный музейный городок , сосредоточив там главные музеи Киева. Во время обороны Киева музейный городок закрылся , и Лавра стояла безлюдная ; кое-что из музеев удалось эвакуировать на восток. А через полтора месяца после прихода немцев Лавра таинственным образом взорвалась и сгорела дотла , причем немцы отчаянно пытались ее потушить. Вскоре после этого Молотов апеллировал ко всему миру , обвиняя немцев в уничтожении исторических и культурных святынь. Советскими экспертами составлено «Сообщение Чрезвычайной Государственной Комиссии по расследованию и установлению злодеяний н емецко-фашистских захватчиков» , где , в частности , сказано : «По приказу немецкого командования военные части ограбили , взорвали и разрушили древнейший памятник культуры – Киево-Печерскую лавру» .*) [*) «Ки ïв – герой» , зб iрник матер iал iв про подвиг кия н у Велик iй В iтчизнян iй в iйн i. Ки ïв , 1961. Стр . 369.] В путеводителях и исследованиях пишется то же . Самое пространное ] объяснение дано в книге директора Института истории УССР проф . К . Дубины : «Как выяснилось , фашистские вандалы заблаговременно за минировали Успенский собор и другие корпуса , ожидая удобного момента для взрыва . 3 ноября 1941 года Лавру посетил предатель словацкого народа Тиссо . Это послужило подходящим моментом для провокации . Как только Тиссо покинул территорию Лавры – раздались вз рывы . Как уже говорилось , оккупанты пытались приписать эти злодеяния советским патриотам , которые якобы покушались на Тиссо . Но даже такой матерый бандит , как подсудимый Шеер , вынужден был признать , что это – дело рук немецко-фашистских захватчиков» .**) ** ) К . Дубина . «В годы тяжелых испытаний» . Киев . 1962. Стр . 96-97. [Такова официальная версия , подтвержденная правдивым показанием матерого бандита . Из взрыва Лавры немцы не делали никаких пропагандистских выводов , достаточно перелистать газеты тех дней . Н емцы взрывали и жгли много , но при отступлении в 1943 году . В 1941 году взрывали , отступая , только русские. Это общие размышления . Подлинные данные и документы , если они вообще существуют , вряд ли когда-нибудь будут обнародованы. Но до сих пор живы свидете ли – жители нескольких домов на территории монастыря . Вот что они помнят , вот как это было. Сама Лавра , как бывший центр православия , для советской власти была бельмом на глазу . Можно было разогнать монахов , устроить дикие репрессии , распотрошить лаврские богатства именем национализации , устроить в ней антирелигиозный музейный центр . Но когда началась война и немцы шли на Киев , оставшиеся в живых монахи стали готовиться возрождать монастырь , и поползли слухи , что «Вот-де придут немцы , Лавра снова встанет в о своем сиянии». Накануне отступления советских войск из Киева опустевшая Лавра , как показывают жители , была оцеплена войсками НКВД . Туда никого не пускали . Приезжали и уезжали грузовики . Затем оцепление было снято. 19 сентября 1941 года , вступив в Киев , не мцы сразу же направились в Лавру и долго , торжественно , ликующе звонили в колокола. Затем стали открывать все помещения , музеи , кельи , стали тащить ковры , серебряные чаши , ризы , но тут немецкое командование подняло шум , и люди видели , как испуганных солдат заставляли нести ризы обратно. Лавра стоит на самой высокой точке Киева , окружена крепостными стенами , являясь таким образом отличной оборонительной крепостью . Немцы установили в ней орудия , в том числе зенитные для защиты переправы через Днепр , а в много численных кельях расположились на постой солдаты. Прошло полтора месяца . Уже взорвался и сгорел Крещатик и достреливали последних евреев в Бабьем Яре . И вдруг в Лавре раздался сильный взрыв . Рухнула часть крепостной стены – прямо на орудия , но из обслуги , кажется , никто не пострадал . Это был явно диверсионный акт. Не успели немцы опомниться , как раздался второй взрыв – в огромном , казематного вида здании у главных Лаврских ворот . Последние годы там был советский склад боеприпасов , и видимо они оставались , п отому что рвались в огне . Здание стало так сильно гореть , такие от него разлетались фонтаны искр и головней , что начался пожар по всей Лавре. Немцы поспешно выкатывали из Лавры орудия , бросались тушить возникающие тут и там очаги пожара , но не было воды . В друг они оставили это занятие , бросились врассыпную с криками : «Мины !» Организовали команду , которая побежала по домам , выселяя жителей : «Уходите ! В Лавре мины Советов !» Потом , правда , выяснилось , что под жилыми домами мин не было , но в тот момент жители побежали все , спасаясь точно так же , как на Крещатике . Казалось , Крещатик повторяется. Действительно , раздался третий взрыв , глухой , от которого заходила ходуном земля . Это был взрыв в Успенском соборе . Но собор устоял . Он был сложен в XI веке из особых плоских кирпичей красной глины , таких прочных , что их невозможно разбить молотком . Просл о йки особого связующего раствора были толще самих кирпичей , а раствор этот на Киевской Руси умели делать еще крепче . Это была кладка на тысячелетия. Через небольшой промежуток (совершенно так же , как с комендатурой на Крещатике ) в соборе раздался новый взры в , и был он такой силы , что красные плоские кирпичи летели на расстояние до километра и посыпали весь Печерск , а сам собор рухнул , превратясь в гору камня . Как вспоминает один старик : «Первые три взрыва нам показались тогда игрушками , вот в четвертый раз у ж дало так дало !..» Сколько же это надо было грузовиков взрывчатки ? Территория Лавры оказалась усеяна кусками мозаик , фресок , алтарной резьбы , горящими листами древних рукописей , разнесенными в куски фолиантами с медными застежками. И загорелось всё – Трап езная церковь , Архиерейский дом в стиле барокко , древняя типография , все музеи , библиотеки , архивы , колокольня. Некоторое время выждав и убедившись , что взрывы кончились , немцы опять бросились тушить . Чудом им удалось , разбирая горящие балки перекрытий , за гасить пожар на колокольне , и то потому , что она каменная , с высокими пролетами . Уцелел верхний ярус с курантами . Но это и всё , что удалось отстоять .] НОЧЬ Матросов гнали в Бабий Яр в очень холодный день , кажется , даже порошил снег . По слухам , это были р ечники , матросы Днепровской флотилии. Руки у них были скручены проволокой , но не у всех , потому что некоторые поднимали над головами кулаки . Они шли молча (может , за крики в них стреляли ), только иногда так поднимался кулак , словно человек потягивался и ра зминал плечи. Многие шли босые , частью голые до пояса , а некоторые в одних подштанниках . Особенно жутко шли передние– плотным рядом , глядя перед собой , выступая так , словно они были гранитными. Кричали и дрались они уже в самом Бабьем Яре , когда окончатель но увидели , что их расстреливают . Они кричали : «Да здравствует Сталин !» , «Да здравствует Красная Армия !» , «Да здравствует коммунизм !» . [Они верили , что умирают за всемирное счастье , и немцы косили их из пулеметов во имя того же .] Странная , без обычных фанф ар и захлебывающегося хвастовства , сводка газеты , которую я продавал 23 ноября : ДАЛЬНЕЙШИЕ УСПЕХИ В КОЛЕНЕ ДОНЦА И НА ЦЕНТРАЛЬНОМ УЧАСТКЕ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА. НЕУДАЧНЫЕ ПОПЫТКИ ВРАГА ПРОРВАТЬСЯ ПОД ЛЕНИНГРАДОМ. Главная квартира Фюрера , 21 ноября . Верховное Командование Вооруженных Сил сообщает : Во время боев в колене Донца и на центральном участке Восточного фронта достигнуты дальнейшие успехи. Под Ленинградом попытки врага прорваться были отбиты немецкой артиллерией .*) *) «Украинское слово» , 23 ноября 1941 г . 204 Из статьи в той же газете под скромным заголовком : «ХАРАКТЕР ВОЙНЫ НА ВОСТОКЕ» : ...Большевистская армия в основном разбита , миллионы попали в немецкий плен , столько же погибло , а то , что большевики посылают еще на фронт , есть лишь пушечное мясо... Войны выигрывают не массой , не придерживанием тактических форм , но духовностью , ибо воюет и побеждает не материя и масса , а дух и человек . А с этой точки зрения никто и ничто в мире не может сравниться с Германией , и потому Германия непобедима. Кажется , это был первый стук моего возмужания , слишком раннего , в тот день. Я сидел , несчастный и злой , под рундуком на базаре , и ветер почему-то ухитрялся дуть одновременно со всех сторон , мои руки и ноги заледенели , моя вакса к черту застыла , но я уже не надеялся , что кто-нибудь явится чистить сапоги , потому что темнело , расход и лись последние торговки и близился комендантский час . Зарабатывал я на чистке сапог не больше , чем на папиросной бумаге или газетах , но не бросал этого дела , всё чего-то ожидая. И я удивленно посмотрел вокруг , и с мира окончательно упали завесы , пыльные и серые . Я увидел , что поклонник немцев дед мой – дурак . Что на свете нет ни ума , ни добра , ни здравого смысла – одно насилие . Кровь . Голод . Смерть . Что я живу и сижу со своими щетками под рундуком неизвестно зачем . Что нет ни малейшей надежды , или хоть ка кого-нибудь проблеска надежды на справедливость . Ждать неоткуда и не от кого , вокруг один сплошной Бабий Яр . Вот столкнулись две силы и молотят друг друга , как молот и наковальня , а людишки между ними , и выхода нет , и каждый хочет лишь жить , и хочет , чтоб ы его не били , и хочет жрать , и визжат , и пищат , и в ужасе друг другу в горло вцепляются , и я , сгусток жиденького киселя , сижу среди этого черного мира , зачем , почему , кто это сделал ? Ждать-то ведь нечего ! Зима . Ночь. Уже не чувствуя рук , машинально стал собирать свои причиндалы чистильщика . Слышался стук копыт : через площадь ехала колонна донских казаков . Я даже не очень обратил внимание , хотя такой маскарад видел первый раз : усатые , краснолицые , с лампасами и богато украшенными саблями , словно явились и з 1918 года или со съемок историко-революционного фильма . Комендант Эбергард подмогу вызвал , что ли ?.. Поспешил домой , потому что быстро темнело . От казачьих коней в воздухе тяжело запахло конюшней ; по дворам лаяли голодные собаки ; в Бабьем Яре стрелял пуле мет. Вторая часть ЧЕЛОВЕК ЖИВЕТ , ЧТОБЫ ЕСТЬ В книгах , мною прочитанных , говорилось о любви и страданиях , о путешествиях и великих открытиях , о подвигах борцов революции и борьбе за светлое будущее . Но почему-то редко говорилось , откуда каждый день бер ется еда , чтобы бороться , делать открытия , путешествовать , страдать и любить . Они будто питались с неба , герои большинства книг . Вероятно , где-то как-то там ели , обедали – и совершали заслуживающие большего внимания дела , подвиги . Но постойте с подвигами, а пообедать-то вам как удалось ? Куда ни посмотри , большинство людей в жизни озабочено именно тем , что поесть . Во что одеться . Где жить . И многие отданы этим заботам целиком , без остатка , так тяжко это им достается . Не потому , что им так нравится , а потому , что иначе не могут. Один мудрец сказал : человек ест , чтобы жить . Другой ядовито добавил : а живет , чтобы есть. Да , конечно , дворецкий провозглашал «Кушать подано» , старый чудаковатый граф предлагал руку графине со следами былой красоты , на лице , и общест во , галантно беседуя , шествовало к столу . Но это было до Октябрьской революции. На очень , очень многих страницах книг описывались пиры разнообразных королей и мушкетеров , безусловно заслуживающие внимания , ушедшие в глубокую древность , и я о них читал с л юбопытством , примерно как мифы о подвигах Геракла. Но , признаться , мне куда ближе был отверженный Шолом-Алейхем , у которого люди так отчаянно бились за кусочек хлебца , варили на продажу чернила , делая на них бизнес такой же , как я на папиросной бумаге . Я с безграничной любовью и благодарностью читал и перечитывал каждую строчку Тараса Шевченко , у которого мать жала чужую пшеницу на панщине , а дитя свое клала на меже , суя ему в тряпице жвачку с маком , чтобы не пищало . И как я понимал всю глубину , всю сложн о сть проблемы шинели Акакия Акакиевича у Гоголя. Пишут , что бороться и совершать подвиги для того и надо , чтобы у всех было вдоволь хлеба и шинелей . А дед помнит , что до революции была вобла и ситец продавался рулонами-штуками . Почему так получается , что че м больше борьбы и подвигов , тем меньше хлеба и шинелей ? Нет , шинелей больше . Цвета хаки , серо-зеленых , черных , рыжих , серых , синих. Хлеба нет . А человек такое занудное создание : чуть родился , так уж сразу хочет есть. Боже мой , но ведь это же вдуматься т олько : нужно каждый день , каждый день есть , чтобы жить ! Я экономил , не завтракал , рассуждая , что если не позавтракаю , значит , больше будет на обед ; а если и не пообедаю , значит , будет на завтрашний день . Но тут бабка заметила , что у меня начинают опухать руки и ноги , она с матерью почти перестали есть сами , отдавая куски мне. Я должен был добывать пропитание ! У меня каждый день стучало в голове : как достать поесть ? Ходил , внимательно-испытующе осматривал кладовку , сарай , погреб , двор . Камни , щепки , черепки , сор , пыль... Умер от голода старый математик нашей школы Балатюк , он последние дни пытался работать дворником . Открывались заводы , и рабочим платили зарплату – 200 рублей в месяц. Буханка хлеба на базаре стоила 120 рублей , стакан пшена – 20 рублей , десят ок картофелин – 35 рублей , фунт сала – 700 рублей. Уходя на войну (чтобы никогда не вернуться , ни с чемоданами , ни без ) отец Жоры Гороховского , слесарь с Главпищемаша , оставил все свои инструменты . Отцовская мастерская в сарайчике стала Жоркиной . Сарайчи к от пола до потолка был завален железной рухлядью , потому что у Жорки было правило жизни : какую бы железку он ни видел на земле , он ее тотчас подбирал и определял в свою сокровищницу. Просидев четыре года на одной парте , мы очень сдружились . Жора был серь езный парень , считал , что не хлебом единым жив человек , но нужнее всего железо . И доказал : приспособился делать зажигалки из стреляных гильз . Мы с его младшим братом Колькой только , разинув рты , с уважением смотрели , как он священнодействует паяльником. Колька , тот был прямой противоположностью старшему брату : беззаботный лентяй , бродяжка . Еще он любил уничтожать : если находил электрическую лампочку , значит ей судьбой уготовано быть хлопнутой о камень ; огнетушитель следовало приводить в действие тотчас п о обнаружении. Материала для этого было предостаточно : сразу же за сарайчиком возвышался большой дом училища ПВХО , который заняли немцы , и как положено , они два часа выбрасывали в окна приборы , пособия и книги , чтоб не засоряли им жизнь. Первое антифашистск ое выступление связано у меня именно с этим домом и Колькой . Типовая уборная-ров была выкопана во дворе училища так , что немцы со своими газетами сидели на жердях к нам спиной . Поэтому мы взяли хорошую рогатку , выбрали у Жоры в ящике самых корявых гаек с з аусеницами , подобрались к забору и , определив самый широкий зад , открыли огонь . Потом Жора рассказывал , что в читальне поднялся сильный шум , немец не поленился перелезть через забор и искал нас , чтобы поделиться впечатлениями. После ухода воинской части в доме училища открылась столовая для стариков . Сотни стариков поползли с клюками , с кастрюльками и ложками . Управа выдавала карточки самым умирающим , опухающим и одиноким , и они , трясясь и ссорясь , толпились у раздаточного окна , получали по черпаку баланд ы , тут же за столиками хлебали , смаковали , чмокали , давились , обливая бороды. Мы с Колькой уныло ходили между столиками , почти ненавидя стариков , глядя на миски , которые они ревниво прикрывали руками. Вдруг кухарка позвала нас : – Воду носить до бака будете, хлопчики ? Супу дам. Эх , мы чуть не взвыли от счастья , схватили за ручки самую большую кастрюлю , чесанули к колонке . Носили до самого закрытия , подлизывались , заглядывали кухаркам в глаза , и нам налили по тарелке , до краев , и мы , гордые , счастливые , хлебал и долго , растягивая удовольствие , молясь , чтобы вода была нужна завтра , послезавтра. Дед мой попытался тоже раздобыть карточку . Ему не дали : сказали , что еще может работать . Он так горевал , что его приняли в столовую ночным сторожем . Он взял кожух и подушк у , отправился на первое дежурство , и я пошел за ним . У меня созрел смелый план. Пока дед вздорил с кухарками и посудомойками , что ему не оставили баланды , я смирно сидел в углу . Похлопали двери , все разошлись , дед заложил парадное ломом и стал устраивать себе ложе из скамеек , злобно бормоча : «Горлохватки проклятые , полные кошелки домой поперли , аспидки...» Я решил начать со второго этажа . В доме были длинные коридоры с множеством дверей в аудитории и учебные кабинеты , и во всем этом огромном доме мы с дедо м были одни. В аудиториях стояли топчаны на козлах , пол был усыпан соломой , бинтами , бумажками , и стоял тяжелый солдатский дух . Я лихорадочно принялся рыться в соломе , шарить под помостами . Одни окурки и журналы. Фотографии в журналах были отличные , на гля нцевой бумаге . Немцы стоят и смотрят на соборы древнего Смоленска . Улыбающиеся люди в русских народных костюмах протягивают генералу хлеб-соль . Типичная русская красавица , с богатой косой , словно из русского народного хора Госконцерта , голая , этакая грудас тая , сидит задницей в шайке под бревенчатой стеной , и подпись : «Русская баня» . Эту картинку я сунул под рубашку , чтобы по секрету показать Жорке и Кольке. Недокуренные , растоптанные бычки я все собирал в карман . Жрать хотелось так , что темнело в глазах . Пираты когда-то жевали табак , и я стал жевать окурки , но это было горько , обжигало язык , насилу отплевался. Сухарь я нашел только в десятой или двенадцатой комнате . Он был с половину моей ладони , заплесневел , но был из настоящего белого хлеба . Я стал грызт ь его , не обскребая , чтоб ни крошки не пропало , слюнявил , разбивал о подоконник , клал кусочки в рот , сосал , пока они не превращались в кашку , перемешивал ее языком во рту , изнывая от вкуса , не спеша глотать, – у меня мурашки шли по телу . Думал про себя : п с ы , ведь они дураки , кинь ему хлеб , он хлам , хлам , заглотал в один миг , а у человека есть голова , удовольствие можно продлить , и сытнее вроде. Возбужденный удачей , я двинулся дальше – в химическую лабораторию , где было столько полок , стекла и приборов , что немцы , видно , поленились выбрасывать , лишь всё переколотили да выцедили спирт из спиртовок. У меня глаза разбежались : столько разных пробирок , банок с химикатами , и ни черта-то я в надписях не понимал , открывал банки , встряхивал , вынюхивал – нет , не похоже на съедобное... Во взломанном железном шкафу стояли в ряд колбы с надписями «Иприт» , «Люизит» , я стал размышлять над ними . Люизит был неприятно свекольного цвета , но иприт – как черный кофе , и вот мне стало воображаться , что это в самом деле кофе , с сахар ом , у меня все жилки задрожали , так захотелось кофе , открыть стеклянную пробку и попробовать : вдруг это не настоящий иприт , а учебное пособие , просто наливали кофе и показывали студентам , ведь могло такое быть ? Даже пусть без сахара , все равно питательно. .. С большим трудом я заставил себя поставить колбу на место , не стал рисковать. Открыл дверь в следующий кабинет – и похолодел. На столе посреди комнаты стоял окровавленный человек без ног и без рук . Первой мыслью было , что немцы здесь пытали . Но разгляде л анатомические таблицы на стенах : это был кабинет анатомии. Голова и грудь человеческого муляжа были побиты пулями , таблицы по стенам , особенно глаза , были тоже сильно обстреляны . Видно , солдаты упражнялись тут в стрельбе из пистолетов . Но живот манекена был цел , открывался , как дверка на петельках . Я поотстегивал крючки , вынул из манекена , как из шкафчика , печенку , желудок и почки из папье-маше , смотрел , смотрел на них , вспомнились людоеды из отцовских рассказов ... В какой-то мгновенной слепой злобе смах н ул их на пол , потом стал сдирать со стен анатомические картины , топтал их ногами , злобно кривляясь , топтал и рвал , пока не надоело. В зале для занятий самодеятельностью стояло разрушенное пианино . Похоже его били чем-то тяжелым , кувалдами или топорами, – проломили крышки , и клавиши торчали и валялись по полу , как выбитые зубы . Чем оно им помешало , что так с ним расправились ? Я попробовал отодрать доски и щепки , обнаружил , что дека со струнами цела , а клавиши с молоточками лишь повылетали из гнезд , так что можно кое-что восстановить . Тут же принялся восстанавливать две октавы , и это мне удалось , и я посидел , немного побренькал , наблюдая , как бойко прыгают молоточки , слушая , как в пустых коридорах разносятся звуки. Добыча с третьего этажа была беднее – скрю ченная черная корка величиной с полмизинца . Но тут с площадки наверх вела таинственная витая лестница , я немедленно поднялся по ней , высадил головой люк и оказался на башне , заваленной пыльными ящиками , пожарными ведрами . За выбитыми стеклами гудел ветер. Я влез на ящики и выглянул в окно. Внизу лежали улицы , громоздились крыши . Трубы не дымили – не было дров , печатались грозные приказы о сдаче всех запасов дров и угля , у нас запасов не было , бабка топила разным мусором раз в три дня. Во дворе завода «Цепи Галля» не видно было ни души , словно он вымер . На улицах лишь кое-где торопились редкие фигурки прохожих ; город словно поражен чумой . Вдали показалась четко построенная колонна солдат , они длинным серо-зеленым прямоугольником двигали с ь по мостовой , все с одинаковыми газетными свертками , вероятно , из бани , и очень дружно , напряженно пели , как работали , песню следующего содержания : Ай-ли , ай-ля . Ай-ля ! Ай-ли , ай-ля . Ай-ля ! Ай-ли ! Ай-ля ! Ай-ля ! Хо-хо , хо-хо , ха-ха-ха... Уже начинало темнеть , а главное еще не выполнено , я соскользнул с ящиков и покатился по лестницам вниз . Дед храпел на скамейках . Я шмыгнул на кухню . Вот оно ! В кухне стоял пресный запах баланды , но плита совсем остыла , на ней громоздились огромные сухие и чистые кастрю ли , сковороды тоже были чисты . Я шарил по столам и под ними , обследовал все углы – ничего , ни крошки , ни хотя бы помойного ведра . В жизни не видел такой голой , чистой до пустоты кухни , и лишь этот пресный запах сводил меня с ума. Пытаясь найти хоть крупи нку пшена , я стал ползать , изучая щели в полу . Все чисто подметено ! Я не мог поверить , начал поиск с начала . В одной кастрюле что-то чуть пригорело к стенке и не отскреблось – я поскреб и пожевал , так и не поняв , что это . Одна из сковород показалась мне н е достаточно вытертой . Я принюхался – она пахла жареным луком . Ах , проклятые горлохватки , аспидки , они для себя суп даже заправляли луком с подсолнечным маслом ! Я заскулил , так мне хотелось супу , заправленного луком . Я стал лизать сковороду , не то воображая, не то в самом деле ощущая слабый вкус лука , скулил и лизал , скулил и лизал. ВРАГИ НАРОДА Газета «Украинское слово» была закрыта в декабре . Лозунг «На Украине по-украински» , который она броско печатала из номера в номер , оказывается , имел вредную сущност ь. Был закрыт литературный альманах «Литавры». Объяснение : К нашему читателю ! С сегодняшнего дня украинская газета будет выходить в новом виде , под названием «Новое украинское слово» . Крайние националисты совместно с большевистски настроенными элементами сделали попытку превратить национально-украинскую газету в информационный орган для своих изменнических целей . Все предостережения немецких гражданских властей относительно того , что газета должна быть нейтральной и служить лишь на пользу украинскому нар о ду , не были приняты во внимание . Была сделана попытка подорвать доверие , существующее между нашими немецкими освободителями и украинским народом. Было произведено очищение редакции от изменнических элементов .*) *) «Новое украинское слово» , 14 декабря 1941 г. О , эта многозначительная последняя строчка ! [В Бабьем Яре были расстреляны редактор «Украинского слова» Иван Рогач , выдающаяся поэтесса Олена Телига , бывшая председателем союза писателей и редактором «Литавров» , а также ряд сотрудников обеих редакций. И начались массовые аресты и расстрелы украинцев-националистов по всей Украине .] Новая газета взялась за дело . Она поместила гневную статью «Накипь» , где бичевала тунеядцев , эту накипь , которая трудоустраиваться не хочет , а живет неизвестно чем , разными с омнительными заработками , засоряя собой общество . Их надлежит вылавливать и жестоко наказывать. Другая статья называлась «Шептуны» – о тех , кто рассказывает злопыхательские анекдоты . Эти подленькие , неумные анекдоты и темные слухи распространяют изменники и враги народа . Нужно объявить решительную борьбу против таких распространителей слухов и жестоко их наказывать. [ – Царица Небесная , да ты часом не шутишь надо мной ? – испугался дед. – Ты часом мне это не большевистскую ли газету читаешь ? – Нет , дед , немецкую ! Смотри : фашистский знак. – Ну , значит , у Сталина переняли : тот за анекдоты сажал , и эти , тот украинцев не додушил , так эти додушат , о , Господи , куда ж нам деваться ?..] С каждым днем газета становилась всё нервознее , полной окриков , уг роз . Половина объявлений – только на немецком языке . А сводки Главной Квартиры Фюрера стали лаконичными , тревожными : «В КОЛЕНЕ ДОНЦА ОТБИТЫ СИЛЬНЫЕ АТАКИ» , «НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ ОТБИТЫ СОВЕТСКИЕ АТАКИ». Мама сказала , что в газетах всегда нужно читать не ст рочки , а между строчек. Я учился. Дед видел на Владимирской горке повешенного . Припорошенный снегом , босой , он висел с вывороченной набок головой и черным лицом : то ли его сильно били , то ли почернел после смерти . На доске было написано , что он покушался н а немца. В немецком штабе на Дзержинской взорвалась мина . Хватали всех , не только мужчин , но и стариков , женщин с грудными детьми , и говорили , что за эту мину в Бабий Яр отправили больше тысячи человек . Комендант Эбергард объявлений больше не давал. Мы теп ерь боялись выходить на улицу : ну его к черту , откуда знать , где еще устроят взрыв , а схватят на расстрел тебя ... «Ты лазишь везде, – кричала мне мать, – возвращаешься поздно , подстрелят , как зайца , не смей выходить !» С этим немецким временем просто беда : радио нет , а ходики идут как им Бог на душу положит , поэтому прежде , чем выйти на улицу , бабка шла узнавать у соседей время , потом смотрела через забор , есть ли прохожие и спрашивала время у них. Только и разговоров ; в Бабьем Яре расстреляли саботажников , стреляют украинских националистов , стреляют нарушителей светомаскировки , стреляют тунеядцев , стреляют распространителей слухов , стреляют партизан , стреляют , стреляют , стреляют ... Пулемет в овраге строчил каждый день. – Что же это ? – прислушиваясь , говорила мать. – Куда докатилась культура на земле ? – Враг пришел . Молчи ! – говорила бабка. – Так перебьют всех «врагов народа» , так что самого народа не останется . Тогда будет идеал : ни народа , ни врагов , спокойно и тихо. – Ото , правда , Маруся , сказано в Писании : и тогда враг сам себя пожрет. – Стреляют , слышишь , опять стреляют ... Да неужели , же люди никогда не опомнятся ? – Ой , Маруся , пока день прийде , роса очи выест. РАНЕНЫЕ НА ЛЕСТНИЦЕ Я знал , что они будут меня ждать , и заранее боялся этого . Выгрузил сухари из моей коробки , разломил на части пару вареных картотек , завернул и сунул в корзинку , приготовленную бабкой. Эта корзинка имела баснословную ценность : в ней были кисель в банке , чекушка молока , даже рюмка со сливочным маслом . Вкус этого я забыл , оно был о как драгоценные камни : красиво , а есть нельзя. У базара я прицепился на порожний грузовик , присел в уголке кузова , надеясь , что шофер в заднее стекло не посмотрит . Он не посмотрел и гнал так быстро , что меня качало , как ваньку-встаньку , но у трамвайного парка он свернул , и пришлось спрыгнуть . Уже столько я прыгал по этим грузовикам , как кошка , главное , их надо ловить на поворотах , а если спрыгивать на полном ходу , то – отталкиваться изо всех сил , гася скорость , что я отлично усвоил после того , как пошмяк а лся мордой о мостовую. У парка влез на грузовой трамвай , присел в углу платформы . Проводник ходил , собирая деньги , я отвернулся , словно не вижу его . А где я ему денег возьму ? На Подоле спрыгнул , пошел на Андреевский спуск . На каждом шагу – нищие . Одни гнус авили , канючили , другие молча выставляли культяпки . Стояли тихие , интеллигентные старички и старушки в очках и пенсне – разные профессора или педагоги , вроде нашего умершего математика . Сидели уж такие , что и не поймешь , живой он или уже окочурился . Этих н ищих всегда было пропасть и , до войны , но теперь развелось просто ужас , бродят , стучатся в дверь – то погорельцы , то с грудными детьми , то беженцы , то опухающие. Стоял крепкий мороз , и прохожие брели по улицам хмурые , ежась под ветром , озабоченные , оборва нные , в каких-то немыслимых бутсах , гнилых шинелях . Город сплошных нищих , это ж надо ! Андреевская церковь прилепилась над крутым склоном , словно парит над Подолом . Ее выстроил Растрелли – бело-голубую , легкую и стремительную . Ее тоже обсели нищие , внутри шло богослужение , я сейчас же протолкался туда , постоял , послушал и посмотрел на стена х картины знаменитых мастеров . Внутри церкви была роскошь , золото , золото – и , нелепый контраст , эта оборванная , голодная , гнусавящая толпа богомольных баб , которые бились лбами о ледяной каменный пол. Я не мог долго выдержать этого и ушел на галерею . Оттуд а с высоты птичьего полета видны Днепр , Труханов остров и левобережные дали с Дарницей . Под ногами море крыш . Слева пустырь , где уже нет Десятинной церкви . Там были похоронены легендарные основатели Руси , и я подумал , что если фундаменты сохранились , то , м ожет , и кости княгини Ольги или князя Владимира каким-то чудом сохранились , и лежат сейчас там , а никто не знает . Мне так хотелось думать. В этом месте всегда хочется облокотиться о парапет – и думать. Немецкий офицер , забравшись по снегу на склон , фотогр афировал церковь особым ракурсом снизу , и я , сам немного умеющий снимать , следил , как он умело выбирает точку . Я у него – единственная человеческая фигура – удачно попадал в центр для оживления кадра. Я не уходил , но смотрел на него в упор и думал : «Вот ты щелкаешь затвором , потом проявишь пленку , сделаешь отпечатки и пошлешь домой семье , чтобы они посмотрели , что ты завоевал . Ты снимаешь , как свою собственность : добыл себе это право , стреляя . Какое ты имеешь отношение к Андреевской церкви , к Киеву ? Лишь т о , что пришел стреляя ? Убивая ? Беря , как бандит ? [Что же это за сплошной бандитизм на земле ? То явились одни , под красными знаменами и красивыми лозунгами , убивали , грабили , разрушали . Теперь явились другие , под красными знаменами и красивыми лозунгами, – убивать , грабить , разрушать . Все вы бандиты .] Одни люди строят , стараются , бьются в поте лица , затем находятся грабители , которые сроду ничего не создавали , но умеют стрелять . И забирают всё себе . Вы , и только вы , стреляющие , истинные и подлинные враги , [под какими бы знаменами вы ни кривлялись ]. ОТНЫНЕ И ДО КОНЦА ЖИЗНИ Я НЕНАВИЖУ ВАС И ВАШИ ПУКАЛКИ , КОТОРЫЕ СТРЕЛЯЮТ . МОЖЕТ , Я СДОХНУ ОТ ГОЛОДА , В ВАШЕЙ ТЮРЬМЕ ИЛИ ОТ ВАШЕЙ ПУЛИ , НО СДОХНУ , ПРЕЗИРАЯ ВАС КАК САМОЕ ОМЕРЗИТЕЛЬНОЕ , ЧТО ТОЛЬКО ЕСТЬ НА ЗЕМЛЕ». И я ушел , задыхаясь от бессильной горечи , очнулся лишь на площади Богдана Хмельницкого , которую пересекала странная колонна лыжников . Они совершенно не умели ходить на лыжах : топтались , скользили , заплетались . Шорох стоял на всю площадь , у солдат был доволь н о жалкий вид , обиженные и злые лица . Видно , их заставляли насильно овладевать хитроумным этим делом , чтобы в их бандитском движении по земле снег не был помехой . Офицер кричал и нервничал . Медленно-медленно они потащились к Владимирской горке , мне очень х о телось поглядеть , как они там будут сворачивать себе шеи , но я уже и так опаздывал. Здесь , в центре города , трамваи ходили . На остановке под ветром стояли люди – и среди них очень щупленький немец в легкой шинельке , узких сапогах , пилотке , только на ушах у него были шерстяные наушники . Он сильно замерз и посинел . Руки его тряслись и не попадали в карманы , а тело дергалось , как на шарнирах , он бил ногой о ногу , тер руками лицо , то вдруг принимался танцевать , вскидывая ноги , как деревянный паяц , и казалось, что он сейчас пронзительно завизжит , не в силах терпеть кусачий мороз. То , что он нелеп , ему и в голову не могло прийти , потому что вокруг стояли одни жители , а это для немцев было все равно что пустое место : они при нас , словно наедине , равнодушно снимали штаны , ковырялись в носу , сморкались двумя пальцами или открыто мочились. Из ворот Софийского собора выехали два грузовика с чем-то накрытым брезентами : опять вывозили что-то награбленное . Черт знает что , у них через каждые десять слов употреблялось слово «культура» : «тысячелетняя немецкая культура» , «культурное обновление мира» , «вся человеческая культура зависит от успехов германского оружия» ... И ведь звучит , а ? С ума сойти , что можно делать со словами. Это , значит , культура была в том , что они вывозили всё подчистую из музеев , использовали на обертку рукописи в библиотеке украинской Академии , палили из пистолетов по статуям , зеркалам , могильным памятникам – во всё , где есть какое-нибудь яблочко мишени . Такое , оказывается , обновление культуры. И еще – гу манизм . Немецкий гуманизм – самый великий в мире , немецкая армия – самая гуманная , и всё , что она делает, – это только ради немецкого гуманизма . Нет , не просто гуманизма , а НЕМЕЦКОГО гуманизма , как самого благородного , умного и целенаправленного из всех во зможных гуманизмов. Потому что гуманизмов на свете столько же , сколько и убийц . И у каждого убийцы свой собственный , самый благородный гуманизм , конечно , как и свое собственное обновление культуры. [То у нас была СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ культура , «старое разруш им , новое построим» , во имя ее сравнивали с землей Десятинные церкви и закладывали взрывчатку под Успенские соборы , отправляли в Сибирь ученых и травили ядом Горького . Был СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ гуманизм , ради которого по ночам носились машины НКВД , убитых швыр яли в овраг из окон Октябрьского дворца , а Сибирь застроили целыми городами-концлагерями. Теперь , оказывается , что то было неправильно . НЕМЕЦКИЙ гуманизм – вот что объявлено ] в противовес , [как и прежде ,]! общечеловеческому , расплывчатому , недейственному и потому вражескому гуманизму , которому одно место – Бабий Яр. [Советский гуманизм , немецкий гуманизм , ассирийский гуманизм , марсианский гуманизм – о , сколько же их на белом свете , и каждый прежде всего стремится перестрелять как можно больше людишек , начин ает с Бабьих Яров и кончает ими . Бабий Яр – вот истинный символ и культур ваших , и гуманизмов .] Мне очень , очень рано пришлось вникать в эти понятия культуры и гуманизма с их тонкостями , потому что с самого детства только то и делал , что спасался , как бы н е стать их объектом . [И занимался этим всю жизнь , и занимаюсь по сей день ...] Когда подошел трамвай , толпа ринулась в заднюю дверь , а немец пошел с передней . Трамваи были разделены : задняя часть для местного населения , передняя – для арийцев . Читая раньше про негров , «Хижину дяди Тома» или «Мистера-Твистера» , никак не мог предполагать , что мне придется ездить в трамвае вот так. Трамвай проезжал мимо магазинов и ресторанов с большими отчетливыми надписями : «Украинцам вход воспрещен» , «Только для немцев» . У оперного театра стояла афиша на немецком языке . На здании Академии наук – флаг со свастикой : теперь здесь главное управление полиции . В полном соответствии с НЕМЕЦКОЙ культурой и НЕМЕЦКИМ гуманизмом. Пожар Крещатика дошел до Бессарабского рынка и тут остан овился . Поэтому площадь с одной стороны была в ужасающих руинах , а другая сторона сверкала вывесками , витринами , и тротуар был полон прохожих , главным образом немецких офицеров и дам. Среди них идти было неловко и страшновато , словно ты затесался куда не с ледует , и вот почему. Офицеры – холеные , отлично выбритые , грудь колесом , козырьки на глаза – ходили , не замечая жителей , а если и взглядывали , то невидяще-скользяще , словно находились в скотном загоне , имея свои хозяйские цели – тут перестроить , тут подня ть доходность , тут пересортировать, – и если на тебе останавливался внимательный взгляд , то дело твое было плоховато : значит , ты привлек внимание каким-то несоответствием и тебя могут выбраковать, – спаси Господи , от такого внимания имущих власть. А дамы б ыли великолепны – в мехах с ног до головы , с царственными движениями , они прогуливали на поводках отличных холеных овчарок . Понимаете , никогда потом в жизни , сколько я ни убеждал себя , я не мог выковырнуть из души холодное недружелюбие к этим умным животн ы м . Понимаю , что глупо , но немецкие овчарки , которыми травят людей во всех концлагерях мира , вызывают во мне рефлекторную вражду, тут я ничего не могу с собой поделать. Я шел дальше . У крытого рынка стояла большая , тысячи в две человек , очередь за хлебом п о карточкам . С приходом зимы выдали карточки : рабочие – 800 граммов хлеба в неделю , прочие – 200 граммов в неделю. Дед , бабка , мама и я получили четыре карточки по 200 грамм , я бился в очереди день и принес неполную буханку свежего хлеба . Такого хлеба мы еще не видели. Это был эрзац : сильно крошащийся , сухой , с отстающей коркой , обсыпанный просяной шелухой . Его выпекал и из эрзац-муки , на которую шли кукурузные кочаны , просяная полова , ячмень , конские каштаны . Хлеб трещал на зубах и имел приторно-горьковатый вкус . После него поднималась изжога , но я , конечно , дорожил им , делил свои 200 граммов на семь частей – это приме р но 28 граммов на день – и никогда на завтрашнюю порцию не посягал. Мы с дедом не могли простить себе , что мало собрали каштанов по скверам , пока не выпал снег. Теперь Управа печатала воззвания , чтобы каштаны использовали в пищу , объяснялось с научной точно стью , сколько в них калорий , белков , крахмала . Каштаны мы давно поели . Чудаки немцы , нашли кого учить , что можно есть, – украинцев , которые пережили голод тридцатых годов !.. Мы сами кого хочешь поучим. Дед заболел . Это была целая эпопея , как бабка и мама отыскивали врача и чего это стоило . У деда обнаружили камни в мочевом пузыре . Его положили на операцию в Октябрьскую больницу за Бессарабским рынком. Странная история с этой больницей . Обычно больницы занимались под казармы , больных стреляли , а вот Октябр ьскую почему-то оставили , и она функционировала до лета 1942 года , пока , наконец , ее не закрыли . Больше того , в ней остались от советского времени раненые красноармейцы , и немцы их почему-то не тронули. Больница держалась тем , что исчерпывала старые запасы медикаментов , но не было еды . Один раз в день больным выдавали черпак горячей водички с редко плавающими крупинками . Городские жили передачами , а раненые тем , что подадут . Передачи деду возил я , и это стало моим кошмаром. Войдя в корпус , я уже у дверей по пал в кольцо раненых . Они не кидались , не кричали , не вырывали , а просто молча , вытянув шеи , смотрели . Я пробился сквозь них , взял в раздевалке халат и двинулся по лестнице. Широкая и роскошная , она вела на второй этаж , и по ней раненые стояли вдоль стены шеренгой – скелетоподобные , восковые , с забинтованными головами , на костылях , ничего не говорили – только смотрели лихорадочными полубезумными глазами , и изредка робко протягивалась серая ладонь , сложенная лодочкой. Я потрошил свой сверток , совал по рукам микроскопические корки и кусочки картошки , чувствуя себя при этом отвратительно , маленький благодетель перед этими взрослыми мужчинами , и , когда я добрался , наконец , до палаты , дед сразу догадался и завопил : – Что ты , трясця твоей матери , раздаешь , богатый какой нашелся ! Не смей им , злыдням , давать , все равно сдохнут , а тут я вот сам подыхаю ! Я не знал , куда мне и деваться . Дед вправду выглядел живым мертвецом . Ему уже сделали операцию , вывели трубочку для мочи через живот , к концу ее была привязана бутылка . Дед от слабости едва шевелился , а ругался , как здоровый , уцепился за корзинку , затолкал еду в тумбочку , припер дверцу табуреткой и еще руку на нее положил. На соседней койке лежал раненый без ног , обросший черной бородкой , с измученным лицом , как Христос с бабкиной иконы. – Стервозный дед у тебя , сынок, – глухо сказал он , поворачивая одни только глаза. – Со всей палатой уже переругался ... А подвинься сюда , я тебе что-то скажу. Я подвинулся , жалея , что не оставил ему ни корки. – Ты собери опавших листьев, – сказал он, – хорошенько просуши , потри руками и принеси : очень хочется покурить. Я закивал головой : чего-чего , а листьев достать можно. – Лучше всего листья вишни, – сказал он тоскливо. – Вишневых. Дома я долго рылся в снегу , выгребая почерневшие мерзлые листья , отбирая только вишневые , высушил их на печи , натер , а когда через два дня снова пришел с передачей , оказалось , что безногий уже умер . Не могу передать , как я казнился : знал бы , отнес специально раньше , хоть бы он покурил перед смертью. Торбочку с листьями жадно приняли у меня другие раненые , потом я еще им носил ; не знаю только , куда делись раненые после закрытия больницы. БИЗНЕС СТАНОВИТСЯ ОПАСНЫМ Свой обычный трудовой день я начал с того , что , взяв мешок , вышел на угол Кирилловской и Сырецкой , где уже околачивалось с десяток таких же промышленников , как я . Трамваи , возившие торф на консервный завод , делали здесь поворот , и мы , как саранча , кидались на платформы , сбрасывали куски торфа , подбирали и делили. Показался грузовой трамвай с платформой. Проводник в тулупе и валенках сидел на передней ее площадке . Мы кинулись на приступ – и тут увидели , что на платформе не торф , а свекла. Боже ты мой , мы накинулись на нее , как волчата , она была мерзлая , стукалась о мостовую и подпрыгивала мячиками . Я удач но повис и бросал дольше всех , пока надо мной не вырос тулуп проводника , и я выскользнул из самых его рук. Пока я бежал обратно , на мостовой поднялась драка . Все озверели при виде свеклы и забыли про всякий дележ . Кто был похитрее , те не бросали , а только собирали , а таким дуракам , как я , ничего не осталось . От обиды у меня потемнело в глазах , потому что я сбросил больше всех . Я , кажется , первый раз в жизни выругался матом и кинулся в драку . Вырвал одну свеклу у какого-то малыша , сунул за пазуху , но тут мне так дали кулаком в глаз , что в нем сверкнули молнии , и я на время перестал видеть . Я упал , сбитый подножкой , закрывался руками , а меня злобно лупили ногами в бока , пыт а лись перевернуть , чтобы отнять свеклу . Если бы мне в тот момент нож револьвер , я бы их всех убивал , убивал , визжа , как зверюшка. Не знаю , чем бы это кончилось , но показался второй трамвай. Я поднялся , дрожащий и одинокий в этом мире , как волчонок , только сам за себя – и моментально сориентировался . Когда уже все повисли по бортам платформы , а проводник , ругаясь , бегал по свекле , бил по рукам и сгонял , я прыгнул на покинутую им переднюю площадку. У этих платформ противные ступеньки , шириной всего с мою лад онь , а вместо ручки тонкий приваренный прут . Схватившись за прут и став одним валенком на ступеньку , я изо всех сил дотянулся , цапнул одну , другую свеклу – ив это мгновение валенок сорвался . Я повис , держась за прут руками , видя , как серо-стальное колесо катится по серо-стальному рельсу на мои волочащиеся перед ним валенки . Я не чувствовал рук , они онемели на ледяном пруте , и у меня не было ни капли силы , чтобы подтянуться . Высоко над собой я увидел проводника , который возвращался ; я тоненько и коротко кр и кнул : – Дядя ! Он сразу понял , схватил меня за руки и втянул на площадку . Потащил веревку и отсоединил дугу от провода . Трамвай пробежал немного и стал. Тогда я рывком вывернулся из его рук , прыгнул на мостовую и побежал , как не бегал еще никогда . Вагоновож атый и проводник перекрикивались , ругались , но я не оборачивался , бежал до самого дома , влетел в сарай , заперся на щеколду и посидел там на ящике , приходя в себя . Потом пошел в хату и торжественно положил перед бабкой три свеклы . Она так и всплеснула рука м и. Передохнув , я достал свои санки , топорик , веревку – и отправился в Пущу-Водицу. Это прекрасный заповедный бор , где раньше охранялось каждое дерево . Считалось , что это целебный лес , в нем много санаториев , особенно для туберкулезников , а также огромные правительственные дачи в лучших участках леса. Немцы начали его рубить . То есть рубили не сами немцы , а те рабочие , что получали восемьсот граммов хлеба в неделю . Рубили вдоль трамвайной линии , чтоб сразу вывозить , и в бору уже зияли большие светлые площа ди , заваленные ярусами бревен . Звенели пилы , стрекотал трактор , вершины сосен , вздрагивая и отряжая снег , плавно валились и падали со звуком , похожим на взрыв. Копошилось много баб и детей с саночками . На вырубленных местах было чисто , даже хвою собрали , только торчали толстые пахучие свежие пни . На каждую упавшую сосну бабы и дети набрасывались со всех сторон , рабочие матерились , отгоняя. Определив , куда летит очередная вершина , я , утопая в снегу , бросился к ней и удачно оказался первым . Топорик был не н ужен : веток и так много отломилось , я уцепился за самую крупную , услышал крик и увидел , как с серого неба прямо на меня , увеличиваясь в размерах , летит вершина другой сосны . Потому я и оказался первым , что сюда нельзя было лезть еще. Бомбой я кинулся в ку ст , упал , перекувырнулся , отбрасывая тело как можно дальше , раздался взрыв , зашелестели сучья и шишки , как осколки , и секунду я ничего не видел в снежной пыли. – Что вы делаете , чуть человека не убили ! – закричала баба. – Пусть не лазит там, – отвечали р абочие. – А ну , гаденыш , давай отседова , прибьем ! Я вытащил из гущи веток свои санки , они чудом были целы , покружил по вырубке . Рабочие орали , но и я не мог уйти с пустыми руками . Теперь был ученый , кидался не первым , зато вырывал у баб из под носа ветки, стал мокрым от этой борьбы и набрал на санки такую кучу , что еле сдвинул с места. Это ничего , по глубокому снегу трудно – по дороге пойдет. Я тащил и тащил , от жадности не желая сбрасывать ни ветки , ухватывался за куст или пень – подтягивался , беря метр за метром . Когда выбрался на трамвайную линию , уж пар с меня валил и руки дрожали , как у паралитика . Протоптанная дорожка шла между рельсов , и немало времени ушло , чтобы перетащить санки через рельс . Зато тянуть стало куда легче , эх , попёр , только бы тра м вай не появился ! У выхода из леса было лесничество . Я забыл о нем и насторожился , лишь когда увидел кучи дров и двух мужчин , спокойно поджидавших меня . Оглянулся : а ведь я то на линии один . Другие , вероятно , лесом уходят . Мужчины сказали : – Стой . Развязы вай. Сердце у меня упало . Я развязал. – Снимай эту . Эту . Эту. Я покорно снимал самые толстые ветки , но самую мелочь и хвою мне оставили . Пригрозили : – Еще раз поймаем – в полицию. Слава тебе , Господи , что хоть отпустили . Попёр опять , думаю : нет худа без добра , теперь саночки легко бегут . На спусках : я вообще их разгонял , кидался на хвою и ехал. А ночью мы с братьями Гороховскими , пошли воровать елки . Близилось Рождество , на базаре елки продавались по 25 рублей – не так много , но все же двести граммов хлеба. Молодые посадки тянулись по краю Пущи-Водицы , за Приоркой . Мы старались не думать , что нарушаем комендантский час : тут уж ничего не поделаешь , риск . По Приорке патрули почти не ходили , а мы , двинулись глухими улочками . Взяли по неопытности топор . Лучше бы , ножовку . Звук топора разносится далеко , потом еще этот треск , когда елку крутишь и отрываешь от пня ... Но всё обошлось , взвалили елки на плечи , и верхушки волоклись за нами. Я поставил елку в сарай , и вот жадность стала грызть меня . Было столько сил и охоты , прямо хоть всю ночь готов таскать . Достал старую ножовку , послушал – нет патрулей , пошел снова , один. Я облюбовал елку небольшую , намереваясь срезать сразу две таких . Почт и беззвучно перепилил ствол и , когда елка упала , услышал лай и отдаленный крик : – А ну иди сюда ! Я схв атил елку (оставлять такое добро ?) и дал деру . Не оглядывался , но затылком чуял погоню , и собачье рычание настигало меня . Снег был глубок , бежать трудно , но и собака вязла в нем . Я замотал елкой , надеясь ее отогнать . Но она забежала сбоку . Боли я не чувст в овал , только словно что-то било меня по ногам – по коленям повыше валенок. Я остановился и яростно замахал ножовкой , я был зол , был готов убивать собаку ножовкой , зубами грызть , ногтями глаза вырывать , но собака увернулась . Я бежал , останавливался , рыча , швырял в собаку снег и опять бежал . Они боятся , все эти собаки , как и люди , похожие на собак , если на них идти , что-нибудь в них бросать , на них надо наступать – только на них , иначе пропадешь , пропадешь ! Иди прямо на них , и тогда они трусливо отскакивают. Но там еще бежал мужик . Потом я узнал , что ему следовало дать десятку и руби хоть всю посадку , но я же не знал , а потом – ого , целую десятку ! Лучше пусть собака рвет . Ну , она и преследовала меня до первых домов , но уже не отваживалась кусать , и ёлку я не бросил. Пришел домой , пощупал ноги – от штанов висят одни клочки , колени в крови . Я не стал горевать , сел в сарае отдышаться , стал думать о хорошем , об удачах. День был удачным , сплошные добычи . Во-первых , двадцать восемь граммов хлеба по карточке зак онных . Тарелка супа в детской столовой . Три свеклы . Санки топлива . Две елки . Да я же буржуй . Конечно , минус порванные штаны , и это был бы ой-ой-ой какой минус , не надень я штаны старые , да и залатать можно . Главное , живой. Чему это в книгах учат ? Что нужн о любить людей , посвящать жизнь борьбе за светлое будущее . Каких людей ? Какое , извините , будущее ? Чье ? СМЕРТЬ Деда привезли из больницы накануне Пасхи . Привезли на моих саночках : ходить он почти не мог , под руки водили . Он очень уж хотел быть на Пасху дома. Хотите , я вам расскажу , что такое настоящая Пасха , самый светлый праздник в году ? Во-первых , всё должно быть не хуже , чем у людей . Подготовка начинается еще с зимы . Экономятся и откладываются деньги , копеечка к копеечке , они неприкосновенны и хранят ся у икон . Загодя , чтоб дешевле , добывается мука из-под полы : в магазинах ее никогда не бывает . Затем встают следующие проблемы – изюм , ваниль , корица , краска в пакетиках . Бабка днями пропадает на базаре , бегает по знакомым , приносит добычу – то свежие ки ш ки , то яйца , то рис . Дома она строго следит , чтобы никто к ним не прикасался . Великий пост . Мы с мамой , хоть и безбожники , не нарушаем его , не обижаем бабку. Затем бабка обязательно делает домашнюю колбасу , сама коптит окорок , варит праздничный «узвар»-ком пот , по дому идут такие запахи , что набегает полный рот слюны и кружится голова. Мне поручается тереть в «макотре» мак с сахаром , за что позволяется облизать скалку . Я же помогаю красить яйца , после чего хожу с пальцами , окрашенными во все цвета радуги. Дл я куличей у бабки хранится в кладовке шеренга глиняных форм . Пекутся два больших кулича – для дома , и целый выводок маленьких – чтобы соседям отнести , нищих оделить , в церкви оставить. Бабка с полной корзиной , покрытой салфеткой , уходит к заутрене святить, мы же, честно голодные , спим , и она возвращается на рассвете торжественная , просветленная , неземная , будит нас и поздравляет . А в хате всё сияет чистотой : были заново побелены стены , повешены новые занавески , свежие половички прилипли к выскобленному пол у . Праздник во всем , необыкновенный праздник. Раздвинутый стол уставлен едой и бумажными цветами . Но сразу на него набрасываются только невоспитанные хамы . Сперва следует умыться в большом тазу , на дне которого сверкают серебряные монеты , затем одеться во в сё свежевыстиранное и новое . Бабка торжественно усаживает каждого за стол на отведенное ему место и страстно , проникновенно произносит «Оченаш». – Христос воскрес ! – облизываясь , говорит дед радостно. – Воистину воскрес ! – счастливо отвечает бабка со слеза ми на глазах , в последний раз осматривая стол : хоть как нелегко далось , но , правда , не хуже , чем у людей , и она разрешает : – Ну , с Богом , будьмо счастливы !.. И после этой торжественной части начинается хорошая жизнь . Так бывало у нас в счастливое мирное время , спасибо , что советская власть Пасху хоть и не признавала , но и не запрещала , только эти дни , конечно , были рабочими. И сейчас бабка решила во что бы то ни стало испечь куличи . Всего другого можно было не иметь , но за куличи она цеплялась так , словн о иначе ей уготован ад . Разве такое возможно : Пасха без куличей ? Мама как раз вернулась из дальнего похода «на обмен» по селам – и принесла картошки и зерна. Сначала зерно это нужно было смолоть . У одних людей за насыпью была мельничка , они давали на ней м олоть за стакан-другой зерна. Пошли мы с бабкой . Мельничка стояла в сарае и представляла собой два кругляка от бревна , положенные один на другой . Верхний кругляк нужно было крутить рукояткой , подсыпая зерно через дыру в центре его . В трущиеся поверхности к ругляков были вбиты железки , чтоб зерно давилось и перетиралось в муку. Став по обе стороны , мы с бабкой ухватились за ручку и вдвоем едва-едва проворачивали тяжелый «жернов» . Бабка подсыпала зерно самыми маленькими порциями , чуть не щепотками , а все равно тяжело . Работали полдня , выбивались из сил , отдыхали , совсем мокрыми стали . В сарае гулял ветер , бабка беспокоилась , как бы я не простудился. Домой шли – уже едва волочили ноги , окоченели на пронзительном ветре . Бабка взялась просеивать муку – и отсеяла щепотку острых , как бритвочки , осколков , отколовшихся от железок на кругляках . Я достал магнит и обработал муку , выловив много осколков. Бабка г оревала , что из нашей самодельной муки получатся не белые куличи , а серые хлебы , но она замесила , легла спать , а ночью у нее поднялся жар , она требовала белой муки , изюма , масла. На другой день мама бегала по людям , искала доктора . Пришел старичок , ему зап латили двумя стаканами муки , он выписал рецепты. – Только сам не знаю, – сказал он, – где вы это достанете. – Как же быть ? – спросила мать. – А что я могу сделать ? – рассердился он. – Натопите сначала , чтоб хоть пар изо рта не шел . Ей нужно тепло , поить ну жно горячим молоком , питание надо , она вконец истощена. Мать поила бабку травами . Обежала весь город , где-то все-таки достала пузырек микстуры . Но бабке становилось хуже , ей нечем было дышать , она все кричала : – Душно ! Воздуха ! Мы по очереди сидели , обмахи вали ее газетами , но ей почему-то было лучше , когда на нее просто дули изо рта . Иногда она приходила в себя и беспокоилась за куличи . Мать испекла их , они вышли черные , клейкие , на зубах хрустел песок . Бабка посмотрела и заплакала. Пришла подруга ее молодо сти кума Ляксандра и ее слепой муж Миколай . Это были добрые и безобидные старики , пожалуй , самые добрые , каких только до тех пор я видел в жизни . Когда-то у них был сын , один . Он стал одним из первых комсомольцев на Куреневке , его послали организовывать к о мсомол на селе , и там его убили , это было в 1919 году . Вслед за этим Миколай ослеп . Бабка говорила : «Выплакал глаза», – хотя , конечно , он ослеп от болезни . Ляксандра и Миколай совершенно не понимали в политике , они только знали , что их единственный Коля б ы л хорошим , и они так никогда и не смогли постичь , за что же его убили , кому это понадобилось. Раньше Миколай и дед работали вместе , но теперь Миколай был вконец дряхлый и беспомощный . Голова его была покрыта жиденьким седым пушком , на носу зачем-то очки : с права синее стекло , а левое стекло разбилось , и Миколай вставил вместо него кружочек из тонкой фанеры. Кума Ляксандра вместе с бабкой крестила меня . Она работала дворничихой при ДТС . Рано утром она выходила на площадь и выводила с собой Миколая . Она мела м етлой , а мужу давала грабельки , и он очень аккуратно , последовательно проводил вслепую грабельками по земле , ни бумажки , ни соринки не пропуская. Так они работали по многу часов , потому что площадь была большая , зато после них она выглядела нарядно , вся в следах от грабель , как свежезасеянные весенние грядки. Они были белорусы , но прожили почти всю жизнь в Киеве , так и не научившись ни русскому , ни украинскому языкам. – Адна бяда не ходзиць , а другую за сабою водзиць, – вздыхала Ляксандра , сидя у бабкиной п остели. – Бодрись , Марфушка , ты яще маладая , добраго у житти не успела пабачиць... – Пабачиць , яна яще пабачиць, – ласково утешал Миколай ; он сидел и исправно обмахивал бабку газетой. Трудно было понять , слышит ли бабка , она дышала с хрипом , желтая , как во ск , лицо ее блестело. Вдруг раздался тихий , но четкий звук лопнувшего стекла : пузырек с микстурой , стоявший на табуретке у кровати , лопнул чуть повыше середины , словно по линейке перерезанный ножом . Ляксандра открыла рот , в глазах ее появился ужас . Бабка п овернула голову и задумчивым , странным взглядом посмотрела на пузырек. – Надо же ! – пробормотал я с досадой , кидаясь к пузырьку. – Ничего не вылилось , сейчас я перелью. Слышал я об этой странной примете : что когда кто-то умирает , без причины лопается стекл о . Но только я не верил . Чистая случайность , и надо же было , чтобы эта проклятая дрянная бутылочка лопнула именно сейчас ! Я поскорее унес пузырек на кухню. На кухне сидели мама , ее подруга Лена Гимпель и дед – и говорили о том же , о чем говорил весь город. Немцы вывозили людей на работу в Германию. – Это правильно, – говорил дед , тыча пальцем в газету. – Тут голод , а там они отъедятся и деньги заработают . Смотри ! В газете убедительно разъяснялось : при советской власти все старались своих детей выучить , чтоб ы они были инженерами и профессорами , но ведь главное воспитание – в труде . Уезжая в культурную Германию , молодые люди научатся работать , побывают за границей , в Европе . Ехать в Германию надо во имя борьбы за счастливое будущее. – «Всегда бывает так, – про чел дед торжественно, – что одно поколение должно приносить великие жертвы , чтобы потомкам – детям и внукам – даровать лучшую жизнь» . Слышишь : детям и внукам лучшую жизнь ! – О Господи, – сказала Лена Гимпель , – до чего все на свете относительно , хоть каку ю мерзость можно объяснить и возвеличить . Это самое про жертвы ради будущего и Ленин говорил , и Сталин говорил... Муж Лены , рентгенотехник , как и все , ушел на войну и пропал , она осталась с ребенком , отчаянно голодала и была зла , как тысяча чертей . Кажетс я , она злила деда даже с каким-то удовольствием. – Ты дурная , ты ничего не понимаешь ! – закричал дед. – Трясця их матери с их будущим . Но Гитлера ты , с Лениным и Сталиным не равняй . Это все-таки умный немец , а те были наши босяки. – Все одинаковые сволочи, – сказала Лена. – История вечная : какая бы распоследняя гадина ни пришла к власти , сейчас же объявляет , что до нее было плохо , и только теперь начинается борьба во имя счастливого будущего , а поэтому надо приносить жертвы . Немедл е нно – жертвы ! Жертвы ! Мерзавцы !.. – Я знаю только одно, – не сдавался дед, – что тут правильно написано : теперешнюю молодежь надо учить работать . Разумные чересчур стали , только книжки читают , а работать кому ? И немцы верно говорят : воспитание в труде. – Просто им нужна рабочая сила . Навербовать побольше, – заметила мама. – Так бы и говорили. – Так нельзя, – сказала Лена. – Так никто не поедет , а нужно возвеличить . Славу поют , великие призывы. Тьфу , чтоб вы передохли ... гиены ! – Дура , что ты говоришь ? – испуганно замахал руками дед. – Вдруг кто под окнами ходит ? В Бабий Яр захотела , да ? – Правда , ты смотри , осторожнее с такими разговорами, – понизила голос мама. – Проклятый век , проклятая земля , Дантов ад, – вся клокоча ненавистью , сказала Лена. – Мария , на что же ушла наша молодость , двадцать лет ? День за днем , с головой под топором. Не имеешь права говорить , думай над каждым словом , бойся своей тени , никому не верь . Отец родной , муж , любовник , ребенок собственный – возможный стукач и провокатор . По н очам мне хочется кричать . У меня уже нервы не выдерживают . Иногда думаешь : пусть тянут , всё равно куда , на Колыму, в Бабий Яр , всё опроклятело . Ненавижу ! Вдруг раздался тихий , но четкий звук лопнувшего стекла . Все вздрогнули и уставились на лампу . На стен е висела старая керосиновая лампа , которую давно не зажигали , так как не было керосина . Она поэтому была чистая , протертая перед Пасхой . Лопнуло ее стекло – чуть повыше середины , ровно , как по линейке . Мама встала и отделила верхнюю половинку стекла , раст е рянно повертела в руках . Всё это я видел своими глазами , не знаю объяснения по сегодняшний день ; можно , конечно , сказать «совпадение» , но тогда у меня все тело словно окатило ледяным холодом. На звук вбежала Ляксандра . Увидела , сразу все поняла – и стала размашисто креститься : – Бог дал знак . Бедная Марфа – умираець ... Я пробормотал : – Бабка еще видела , как бутылочка лопнула. – Что за чертовщина ? – воскликнула Лена . – Да что вы в самом деле , как малые дети ! – Это случайность , случайность ! – восклик нула мама. – Но плохо , что она видела , она теперь будет думать... Когда я вернулся к бабке , Миколай по-прежнему старательно обмахивал ее газетой , неестественно прямо , как все слепцы , держа голову , словно вглядываясь вдаль сквозь свои фанерку и синее стекл о . Я зашел с другой стороны и принялся дуть ртом. Бабка открыла глаза и посмотрела на меня долгим задумчивым взглядом , от которого мне стало не по себе . Словно она впервые увидела меня по-настоящему и силилась понять , кто я и какой – в таких глубинах , кот орые недоступны никому и мне самому , а может , всё было проще , и она просто жалела , что она умирает , а я остаюсь без нее , и без Бога , а по земле идет враг. Сменяя друг друга , мы всю ночь дежурили у бабки , она задыхалась , обливалась потом , забывалась . Пришл о утро , морозное , сверкающее , с розовым солнцем , от которого и снег , и сосульки над окном , и вся комната стали розовыми. И вдруг бабке стало хорошо , она задышала свободно , глубоко , со счастливым облегчением откинулась на подушку. – Кризис прошел ! – восклик нула мама , поворачиваясь ко мне с сияющим лицом. – Боже мой , всё хорошо ! Я кинулся к форточке , закричал деду , бывшему во дворе : – Бабке хорошо ! Но , обернувшись , увидел , что мать странно замерла , вглядываясь в бабкино лицо . Лицо бледнело , бледнело . Бабка за дышала неровно и слабо – и перестала дышать совсем. – Она умирает !!! – завизжала мать. – Деньги ! Деньги же , пятаки , скорее ! В коробке с нитками и пуговицами у бабки хранились старинные серебряные полтинники и медные пятаки , и она говорила , что когда умрет, этими деньгами нужно накрыть глаза . Я кинулся к этой коробке , словно в ней было всё спасение . Принес , совал матери , но она кричала , трясла бабку , гладила по плечам , потом , наконец , вырвала у меня пятаки и положила их бабке на глаза . И всё. У бабки стал от чужденный , строгий и торжественный вид с этими темными , с прозеленью пятаками. На гроб не было денег . Дед взял пилу и рубанок , достал из сарая несколько старых досок , я помогал , и мы сколотили неуклюжий и не совсем правильный гроб . Его следовало покрасить в коричневый цвет , но такой краски у деда не было , а нашлась банка голубой «кроватной» краски . Он поколебался , подумал , выкрасил гроб в небесно-голубой цвет и поставил сушиться во дворе . Никогда в жизни не видел небесно-голубых гробов. В дом , конечно , наби лись соседки , старухи , они исправно голосили , превозносили добродетели покойной , наперебой показывали юбки и башмаки , подаренные ею по секрету от деда , и они теперь яростно тыкали их деду под нос : – Вот , Семерик , какая у тебя была жена , а ты ее всю жизнь п оедом ел ! Горели свечи , дьяк читал молитвы , мать беспрерывно рыдала , выходила во двор : «Я не переживу», – а Лена успокаивала : «Спокойно , все умрем» . Мне всё это казалось таким бессмысленным и бесполезным , а неестественно голосящие старухи были неприятны , их голоса ножиками сверлили у меня в ушах , я тыкался туда и сюда , весь напряженный и взвинченный до предела. Приш ли Болик и Шурка , мы , взобрались верхом на забор и стали говорить о своих делах , о зарытых патронах (а старухи визжали ), и приятели говорили со мной мягко , как с больным , но мне вдруг захотелось показать им , как неестественно голосят эти старухи , и я стал передразнивать их очень даже похоже, – и вдруг сам же стал над этим хохотать. Я видел , что Болик и Шурка как-то странно смотрят на меня , но продолжал хохотать и заразил их , мы все трое развеселились . Нас распирала жажда что-нибудь смешное учудить , ну , так ое уж смешное ! Мы быстренько привязали нитку к старому кошельку , подкинули его на улицу , спрятавшись за забором . Старухи , шедшие на похороны , жадно нагибались , кошелек скакал от них , как лягушка , а мы , за забором лопались от смеха и катались по земле. Н о тут явились поп с певчими , и бабку стали класть в гроб . А она вытянулась и не помещалась , и гроб не просох как следует , краска пачкалась . Кума Ляксандра озабоченно металась : «Мужчин надо , мужчин , нясти !» А мужчин не хватало. Наконец , подняли гроб , долго и неуклюже выносили через дверь , накренили его . У бабки на лбу лежала бумажная лента с церковными письменами , в руках был один из двух деревянных крестиков , хранившихся у икон. Дед , без шапки , озабоченный , подпирал гроб плечом вместе с другими , за ним прис троился слепой Миколай , взяв под мышку палочку . Они подложили газеты , чтобы не испачкать плечи краской . Вскинулись две хоругви , поп загнусавил , певчие заголосили , все двинулись в открытые ворота , и бабка торжественно поплыла над всеми. – Ты оставайся , смот ри за домом, – приказала мне мать , опухшая от слез , как-то сразу постаревшая и некрасивая. Я посмотрел вслед похоронам , закрыл ворота , подобрал с земли еловые ветки , упавшие с венка . Стало тихо . И вот только тут я поистине задохнулся , и до меня , наконец , д ошло . Бабки я больше не увижу. «Все умрем», – сказала Лена . Дед умрет , мама умрет , кот Тит умрет . Я посмотрел на свои пальцы , растопырил и снова посмотрел на свои растопыренные пальцы и понял , что рано или поздно и их не будет . Самое страшное на свете – см ерть . Это такой ужас , когда умирает человек , даже самый старый , от болезни , естественно , нормально . Неужели этого естественного ужаса недостаточно , что люди изобретают всё новые и новые способы искусственного делания смерти , устраивают все эти проклятые го лоды , расстрелы, Бабьи Яры ? Я едва держался на ногах , побрел в хату . Там было прегнусно : натоптано , намусорено , мертвенный запах ладана , опрокинутые табуретки вокруг голого раскорячившегося стола . Кот Тит смотрел внимательными желтыми глазищами с печки. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ГИТЛЕРА Как-то однажды в апреле , 20-го апреля , на свет родился ребенок . Был он , как положено , красненький , весил килограмма три или что-нибудь около того , длиной был сантиметров пятьдесят , смотрел бессмысленными , как мутные пуговицы , глазкам и и часто разевал рот , словно зевал , но это он искал грудь. Он вызывал у матери неописуемую нежность и жалость , и она не знала , что держит на руках одно из самых людоедских чудовищ [двадцатого века , родить которое судьба зачем-то определила ей . Одна ее пре дшественница – милая , умная , такая культурная женщина – жила в никому не ведомом Симбирске на Волге ; другая была темная кавказская жена сапожника ; а эта оказалась в Австрии ; и они не были знакомы , никогда не слышали друг о друге , и никакой ангел ничего им не возвестил , а жаль ; может , они бы сделали выкидыши . Впрочем , нашлись бы другие .] Всегда , однако , есть что-то трогательное и поражающее в появлении ребенка на свет . И отзвук трогательного австрийского события прозвучал в Киеве в апреле 1942 года следующим образом : ОБЪЯВЛЕНИЕ По распоряжению Штадткомиссариата от 18/IV-42 г . по случаю дня рождения Фюрера населению будет выдаваться 500 гр . пшеничной муки на едока. Муку будут выдавать в хлебных лавках 19-го и 20-го апреля на хлебные карточки по талону № 16.*) *) «Новое украинское слово» , 19 апреля 1942 г. На рассвете , едва дождавшись конца запретного часа , я понесся к хлебному магазину , обгоняя таких же бегущих. Оказалось , однако , что тысячи полторы едоков заняли очередь еще с ночи , наплевав на запретный час. Хотя до открытия было далеко , очередь бурлила , у дверей лавки уже была драка , и потный красный полицай с трудом сдерживал толпу. Я занял в хвосте очередь , уныло постоял , послушал бабьи пересуды насчет того же , что война кончится , когда зацветет картошка , что немцы русских не разбили , но и русские не могут победить , а потому заключат мир где-нибудь по Волге , а нам так и пропадать по д немцами. И слепому было видно , что в этой очереди придется стоять до вечера . Я приметил , за кем стою , сбегал домой за сигаретами и занялся бизнесом. Расползлись мои друзья . Болика Каминского мобилизовали на восстановление моста через Днепр , держали там п од конвоем и домой не отпускали. Шурку Мацу мать увезла неизвестно куда , найдя другую квартиру : тут они сидели в постоянном страхе , что кто-нибудь Шурку продаст. Даже моего врага Вовку Бабарика мать , спасая от Германии , отправила куда-то в село , на глухой хутор , и я мог уже не бояться , что он меня отлупит. Жорку Гороховского его бабушка пристроила служкой в Приорскую церковь , где он ходил в длинном балахоне , подавая попу то Евангелие , то кадило и склонялся , сложив руки. А с Колькой Гороховским мы продавали сигареты . Это дело – проще пареной репы . Мы ехали на огромный Евбаз – при советской моде на сокращения это значило «Еврейский базар» , а как теперь евреев больше нет , то в газете его стали именовать «Галицкий базар» , но , странно , название не привилось , все говорили только «Евбаз». Высматривали там подводы с немцами или мадьярами и вступали в торговлю : – Цигареттен ист ? – Драй гундерт рубель. – Найн , найн ! Цвай гундерт ! – Никс. – Йа , йа ! Эй , зольдат , цвай гундерт , битте ! – Вэ-ег ! – Цвай гундерт , жила , кулак, слышишь ? Цвай гундерт ! – Цвай гундерт фюнфциг... Они были спекулянтами что надо , продавали любое барахло и торговались , дрались , но в конце концов коробку в двести сигарет отдавали за двести рублей . Только с трудом. В этом деле одна тонкость : когда торгуе шься с немцем , нужно не только работать языком , но доставать деньги и совать ему под нос ; при виде денег он нервничает , невольно тянется рукой взять , ну , а взял – значит , продал. В первый раз нас здорово облапошили : распечатали дома коробки , а в них недост ает штук по пятнадцать сигарет . Немцы проделали дырочку и проволокой повытаскивали . Потом мы , покупая , распечатывали на месте и проверяли пачки . Такой , понимаете , широкий диапазон : с одной стороны , культурное обновление ни больше , ни меньше как всего мира, с другой – грязное белье с убиваемых снимают и сигареты проволочкой таскают. И вот мы носились по Куреневке с утра до ночи – по базару , у трамвайного парка , а к концу смены у заводских ворот, – и пачку удавалось распродать дней за пять , заработав на ней д вести же рублей . Целых полтора кило хлеба за пять дней , это уже был серьезный заработок. Итак , в половине седьмого утра я уже курсировал вдоль очереди , утюжил базар , бодро вопя : – Есть сигареты «Левантэ» , крепкие первосортные сигареты «Гунния» , два рубля ш тука , дядя , купи сигарету , не жмись , все равно погибать ... твою мать ! Попутно собирал окурки , мы из них добывали табак и продавали на стаканчики. В семь часов утра двери магазина открылись . Невозможно было разглядеть , что там творится : смертельная давка , хрипы , визги. Первые , получившие муку , вылезали растерзанные , избитые , мокрые , но со счастливыми лицами , крепко сжимая мешочки , припорошенные настоящей – не во сне , не в сказке – белой мукой. Я наведывался к своему месту , но очередь пока не подвинулась , за то за мной был теперь такой же хвост , как и впереди. Бабы рассказывали , что в Дымере расстреляны несколько мужчин за то , что слушали детекторный приемник ; что в оперном театре идет «Лебединое озеро» , но написано : «Украинцам и собакам вход воспрещен». Понизив голос , говорили , что немцев совсем остановили , что под Москвой их тьма полегла , что они не взяли даже Тулу и что ожидается открытие второго фронта в Европе . Я жадно слушал , чтоб дома рассказать . О , беспроволочный народный телеграф ! Зачем запрещать слушать радиоприемники : это бесполезно ... Нужно только слушать , что люди упорно говорят , и оно почти всегда оказывается правдой. В восемь часов показались трамваи с немецкими детьми . Многие начальники приехали в Киев с семьями , и вот они отправляли детей на день в Пущу-Водицу , в санаторий , а вечером трамваи везли их обратно . Это были специальные трамваи : спереди на каждом портрет Гитлера , флажки со свастикой и гирлянды из хвои. Я побежал навстречу , чтобы рассмотреть немецких детей . Окна были открыты , дети сидели свободно , хорошо одетые , розовощекие , вели себя шумно – орали , визжали , высовывались из окна , прямо зверинец какой-то . И вдруг прямо мне в лицо попал плевок. Я не ожидал этого , а они , такие же , как я , мальчишки , в одинаковых рубашках (гитлерюгенд ?) , харкали , прицеливались и влепливали плевки в меня с каким-то холодным презрением и ненавистью в глазах . Из прицепа плевались девочки . Ничего им не говоря , сидели воспитательницы в мехах (они обожали эти меха , даже летом с ними не расставались ). Трамвай и прицеп проплыли мимо меня , ошарашенного , и мимо всей очереди , как две клетки со злобствующими , визжащими обезьянами , и они оплевали очередь. Пошел я к ручью , и ноги у меня были как ватные . Положил на песок свою коробку с сигаретами , долго умывался , чистил пиджак , и в животе , в груди что-то металлически засосало , словно туда налили кислоты или красноватого люизита. В одиннадцать часов полиция навела , наконец , порядок . Двери , которые были уже без стекол , закрыли , впускали десятками , но очередь почему-то сове ршенно не подвигалась . Становилось жарко . В полдень немецкие жандармы провели , толкая в спины , двух арестованных парней , и по тому , как их вели , наставив автоматы , было понятно , что этим парням уже не жить . Но зрелище было обычным и никаких пересудов в оч е реди не вызвало. Сигареты раскупались плохо . Я раскинул мозгами и решил испробовать способ , к которому прибегал не раз . На всех базарах ходили дети с кувшинами , пели протяжную песенку : Кому воды хо-лод-ной , Кому воды-ы ? Пошел домой , взял бидон и кружку, двинулся вдоль очереди , распевая во весь голос . Кружка – двадцать копеек , от пуза – сорок . Наторговал полкармана мелочи , но это было ничто , мусор . Немецкие пфенниги шли один за десять копеек , были это какие-то дрянные алюминиевые кружочки , почерневшие от окиси , но с орлом и свастикой . Обменял у торговок мелочь на одну новенькую хрустящую марку . Хорошо : время не потерял. В четыре часа дня стали кричать , чтобы очередь расходилась : всем не хватит . Что тут поднялось ! Очередь распалась , у дверей опять началос ь побоище . Я чуть не заревел от обиды и кинулся в эту драку . Взрослые дрались , а я полез между ногами , раздвигал колени , скользил змеей , чуть не свалил с ног полицейского – и прорвался в магазин. Здесь было относительно свободно , продавцы со страхом косили сь на дверь , которая трещала , и кричали : – Всё , всё , кончается ! Но они еще отрывали талоны и выдавали кульки . Молча заливаясь слезами , я пролез к прилавку , где душилось человек тридцать . Растерзанный , красный дядька кричал , размахивая паспортом : – Я завтра еду в Германию ! Вот у меня штамп стоит ! – Отпускаем только тем , кто в Германию, – объявил заведующий. – Остальные не толпитесь , расходитесь ! Несколько человек таким образом еще получили муку . Я , всё так же молча обливаясь слезами , упрямо лез и оказался пе ред продавцом . Он посмотрел на меня и сказал : – Дайте пацану. – Всё , всё , нет больше муки ! – объявил заведующий. Полки были пусты , обсыпаны мукой , но – ни одного пакета . Я не мог поверить , цеплялся за прилавок , шарил и шарил глазами по этим белесым полкам : вот тут же только что , еще на моих глазах стояли пакеты !.. Полиция стала освобождать магазин , я как в тумане вышел , поплелся домой , перед глазами стояли белые пакеты , доставшиеся счастливцам , которых я ненавидел всех , кроме самых последних , что ехали в Ге рманию . Этих стоило пожалеть. В ГЕРМАНИЮ Эта одна из самых трагических эпопей народа Украины – после турецких полонов , [разорения царями Петром и Екатериной , советского голода и террора , — ] открылась 11 января 1942 года следующим объявлением на двух языках – сверху по-немецки , а по-украински ниж е : УКРАИНСКИЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ ! Большевистские комиссары разрушили ваши фабрики и рабочие места и таким образом лишили вас заработка и хлеба. Германия предоставляет вам возможность для полезной и хорошо оплачиваемой работы. 28 января первый транспортны й поезд отправляется в Германию. Во время переезда вы будете получать хорошее снабжение , кроме того , в Киеве , Здолбунове и Перемышле – горячую пищу. В Германии вы будете хорошо обеспечены и найдете хорошие жилищные условия . Плата также будет хорошей : вы бу дете получать деньги по тарифу и производительности труда. О ваших семьях будут заботиться все время , пока вы будете работать в Германии. Рабочие и работницы всех профессий – предпочтительно металлисты – в возрасте от 17 до 50 лет , добровольно желающие пое хать в Германию , должны объявиться на БИРЖЕ ТРУДА В КИЕВЕ ежедневно с 8 до 15 часов. Мы ждем , что украинцы немедленно объявятся для получения работы в Германии. Генерал-комиссар И . КВИТЦРАУ С . А . Бригадефюрер .*) *) «Новое украинское слово» , 11 января 19 42 г . Первый поезд в Германию был набран досрочно , состоял целиком из добровольцев и отправился 22 января под гром оркестра . В газете был помещен восторженный репортаж – улыбающиеся лица на фоне товарных вагонов , интервью с начальником поезда , который де монстрирует багажный вагон , полный колбас и ветчины для питания в пути . Заголовки : «Настоящие патриоты» , «Приобрести навыки культурного труда» , «Школа жизни» , «Моя мечта» , «Мы там пригодимся». 25 февраля отправился второй поезд , а 27 февраля – третий , набр анные из тех , кто до конца изголодался , кому нечего было терять и на кого произвели впечатление слова «хорошо» , «хорошее» , «хорошие» , повторяющиеся в объявлении пять раз , а также и этот фантастический вагон с колбасами и ветчиной . [Продемонстрировать его – это была куда более удачная мысль , чем горячие призывы к патриотизму , подозрительно похожие на советские : что , мол , настоящие патриоты почему-то всегда должны оставлять родную землю и ехать тяжко работать черт-те-куда .] Весь март печатались объявления огр омными буквами : ГЕРМАНИЯ ПРИЗЫВАЕТ ВАС ! Поезжайте в прекрасную Германию ! 100 000 украинцев работают уже в свободной Германии . А ты ?*) *) «Новое украинское слово» , 3 марта 1942 г. Вы должны радоваться , что можете выехать в Германию . Там вы будете работать вместе с рабочими других европейских стран и тем самым поможете выиграть войну против врагов всего мира – жидов и большевиков .**) **) Там же , 14 апреля 1942 г. Но вот пришли первы е письма из Германии , и они произвели впечатление разорвавшихся снарядов . Из них было вырезано ножницами почти всё , кроме «Здравствуйте» и «До свидания» , или же густо замазано тушью . Из рук в руки пошло письмо с фразой , которую цензура не поняла : «Живем п р екрасно , как наш Полкан , разве что чуть хуже». По домам понесли повестки . Биржа труда помещалась в здании Художественного института у Сенного базара ; это стало вторым проклятым местом после Бабьего Яра. Попавшие туда , не возвращались . Там стояли крик и пла ч , паспорта отбирались , в них ставили штамп «ДОБРОВОЛЬНО» , люди поступали в пересыльный лагерь , где неделями ждали отправки , а с вокзала под оркестры отходили поезда один за другим . Ни черта никому не давали , никакой колбасы , никакой «горячей пищи» в Здол б унове и Перемышле . Бежавшие из Германии рассказывали : отправляют на заводы работать по 12 часов , содержат , как заключенных , бьют , убивают , глумятся над женщинами , платят смехотворные деньги – хватает на сигареты. Другие рассказывали : выводят на специальн ый рынок , немецкие хозяева-бауэры ходят вдоль шеренг , отбирают , смотрят в зубы , щупают мускулы , платят за человека от пяти до двадцати марок и покупают . Работать в хозяйстве от темна до темна , за малейшую провинность бьют , убивают , потому что рабы им ниче г о не стоят , не то что корова или лошадь , которым живется вдесятеро лучше , чем рабам . Женщине в Германии , кроме того , верный путь в наложницы . Ходить со знаком «ОСТ» , что означает самую низшую категорию по сравнению с рабами из западных стран. Маминой знакомой , учительнице , пришло короткое извещение , что ее дочь бросилась под поезд . Потом о некоторых сообщали : трагически погиб . Дело еще в том , что , кроме просто замученных и расстрелянных , очень многие погибли на военных заводах при американских и английских бомбардировках . Во время налетов немцы работу не прекращали и восточных рабочих в убежище не отводили. Весь 1942 год был для всей Украины годом угона в рабство. Повестки разносились ворохами . Кто не являлся – арестовывали . Шли облавы на база рах , площадях , в кино , банях и просто по квартирам . Людей вылавливали , на них охотились , как некогда на негров в Африке. Одна женщина на Куреневке отрубила себе топором палец ; другая вписала себе в паспорт чужих детей и одалживала детей у соседей , идя на к омиссию . Подделывали в паспорте год рождения ; натирались щетками , драли кожу и смачивали уксусом или керосином , чтобы вызвать язвы ; давали взятки – сперва освобождение от Германии стоило 3000 рублей , потом цена поднялась до 15 000. Год , с которого брали , б ыстро снизился : с шестнадцати , потом с пятнадцати , наконец , с четырнадцати лет. На плакатах , в газетах и приказах Германия называлась только «прекрасной» . Печатались фотоснимки о жизни украинцев в прекрасной Германии : вот они , солидные , в новых костюмах и шляпах , с тростями , идут после работы в ресторан , кабаре или кино ; вот молодой парень покупает цветы в немецком цветочном магазине , чтобы подарить любимой девушке ; а вот жена хозяина штопает ему рубашку , ласковая и заботливая... Из статьи «РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ РЕЧИ РЕЙХСМАРШАЛА» (имеется в виду рейхсмаршал Геринг ): «За исключением отдельных писем избалованных маменькиных сынков , которые часто кажутся смешными , на Украину поступает огромное количество писем , в которых наши работники выражают свое удовлетв орение . Это те наши украинцы , которые понимают , что война отразилась на продовольственном снабжении Германии , которые смотрят не только в свой горшок... У нас на Украине часто можно было услышать жалобы на то , что Адольф Гитлер забирает людей на работу в Г ерманию . Но и здесь Германия для обеспечения окончательной победы не требует от украинского народа больше жертв , нежели она сама приносит в значительно , значительно больших масштабах. Итак , братья , я хочу поговорить с вами совершенно честно и откровенно . Я стыжусь всех тех , кто бранит Германию . Когда я читал речь Рейхсмаршала , мне было так стыдно , как никогда еще в жизни .;.» *) *) «Новое украинское слово» , 11 октября 1942 г . Подпись «И.». Из писем , целиком изъятых цензурой и впоследствии обнаруженных в нем ецких архивах : «...Если кто-нибудь отставал , останавливался или отклонялся в сторону , полицаи стреляли . По дороге в Киев один человек , у которого двое детей , прыгнул из вагона на ходу поезда . Полицаи остановили поезд , догнали беглеца и выстрелами в спину убили его . Под к онвоем нас водили в уборную , а за попытку бежать – расстрел. В бане мы пробыли до 3 часов дня . Здесь я вся дрожала , а под конец едва не теряла сознание . В бане купались вместе и мужчины и женщины . Я горела со стыда . Немцы подходили к голым девушкам , хватал и за грудь и били по непристойным местам . Кто хотел , мог зайти и издеваться над нами . Мы – рабы , и с нами можно делать что угодно . Еды , конечно , нет . Надежды на возвращение домой – тоже никакой.» «...Сейчас я нахожусь в 95-ти км от Франции , в предместье го рода Трир , живу я у хозяина . Как мне здесь , вы сами знаете . У хозяина 17 голов скота . Мне нужно каждый день 2 раза вычищать . Пока вычищу , аж тошно мне станет . В животе распухло , так что нельзя и кашлянуть . В свинарнике пять свиней , его тоже надо вычищать. Как чищу , так мне и света не видать за слезами . Затем в комнатах убрать : 16 комнат , и все , что где есть, – всё на мои руки . Целый день не присаживаюсь . Как лягу спать , так не чувствую , куда ночь делась , уже и утро . Хожу , словно побитая ... Хозяйка – как со б ака . В ней совсем нет женского сердца , только в груди какой-то камень лежит . Сама ничего не делает , лишь кричит как одержимая , аж слюна изо рта катится». «...Когда мы шли , на нас смотрели , как на зверей . Даже дети и те закрывали носы , плевали... Мы стали ж дать , чтобы поскорее кто-нибудь купил нас . А мы , русские девушки , в Германии не так уж дорого стоим – 5 марок на выбор . 7 июля 1942 г . нас купил один фабрикант ... В 6 часов вечера нас повели есть . Мамочка , у нас свиньи этого не едят , а нам пришлось есть . С варили борщ из листьев редиски и бросили немного картошки . Хлеба в Германии к обеду не дают ... Милая мама , относятся к нам , как к зверям ... Кажется мне , что я не вернусь , мамочка.» *) *) Сборник «Листи з фашистсько ï каторги» . Ки ïв . Укра ïнськ е видавництво пол iтично ï л iтератури , 1947. Письма Нины Д-ка , Кати Пр-н , Нины К-ко , стр . 7-16. ОТ АВТОРА Я становлюсь в тупик. Рассказываю о том , что происходило со мной самим , о том , что видел своими глазами , о чем говорят свидетели и документы , и я перед этим становлюсь в тупик . Что это ? Как это понять ? Диктатура сумеречного идиотизма , какой-то немыслимый , фантасмагорический возврат к эпохам иродов и неронов ? Причем в размерах , каких еще не было , какие иродам и не снились. [Тысячи специалистов , под бирая термины и споря о них, – тоталитаризм , авторитаризм , национал-социализм , шовинизм , коммунизм , нацизм , фашизм и так далее, – дают им объяснения поочередно задним числом . Но уже само обилие этих «измов» , как очаги чумы возникающих то там , то там, – не наводит ли на мысль о какой-то тенденции всеобщей ? Судьба несчастливой земли , носящей нелепое название СССР, – не кажется мне случайностью , исключением и чем-то ограниченным . Наоборот , эта судьба явственно кричит о тенденции к какому-то невиданному варварс тву в масштабах всемирных. Самые ценные достижения цивилизации перед лицом такого варварства могут оказаться ничего не значащими . Например , как в античном мире культура пала под варварами , так и в России после всех достижений философии , литературы , поисков демократии – вдруг победило варварство , и не стало ни философии , ни демократии , ни культуры , один сплошной концлагерь. Далее этому концлагерю объявил войну соседний концлагерь , в котором произошел сходный процесс , который хотел расширить свои владения , хо тя бы и на весь мир . «Священная» война СССР против Гитлера была всего-навсего душераздирающей борьбой за право сидеть не в чужеземном , а в своем собственном концлагере , питая надежды расширить именно его на весь мир. Между садизмом обеих сторон принципиаль ной разницы нет . В «немецком гуманизме» Гитлера было больше изобретательности и изуверства , но в душегубках и печах гибли граждане чужих наций и завоеванных стран . «Социалистический гуманизм» Сталина до печей не додумался , зато гибель обрушилась на своих с ограждан . В таких отличиях вся разница ; неизвестно , что хуже . Но «социалистический гуманизм» победил .] Это происходило в XX веке , на шестом тысячелетии человеческой культуры . Это было в век электричества , радио , теории относительности , завоевания авиацией неба , открытия телевидения . Это было в самый канун овладения атомной энергией и выхода в космос. Сфинкс у Бернарда Шоу на разговоры о прогрессе флегматично замечает , что пока он лежит , за последние несколько тысячелетий он что-то никакого прогресса не заме чал. Если в XX веке нашей эры в о з м о ж н ы эпидемии невежества и жестокости в мировых масштабах , если возможны чистой воды рабовладение , геноцид , поголовный террор , если на создание смертоубийственных приспособлений мир употребляет больше усилий , чем н а образование и здравоохранение , то , действительно , о каком прогрессе мы говорим ? Стало ли сегодня в мире больше справедливости ? Стало ли больше добра ? Уважения к человеческой личности ? Какая справедливость , какое добро , какое там уважение ! Становится лиш ь больше цинизма и жертв . Как бездонная прорва , их требуют и требуют тупые политиканы , готовые хоть весь земной шар превратить в Бабий Яр , лишь бы властвовать , а в остальном – хоть трава не расти . Тут уже не о справедливости впору думать , не о каком-то та м развитии , а хотя бы о СПАСЕНИИ . Ничего себе прогресс. Гитлер раздавлен , варварство – нет . Наоборот , очагов его становится всё больше. Смутные дикарские силы бурлят на огромных частях земного шара , угрожая прорваться . Примитивно-сладкие дегенеративные идеи , как заразные вирусы , размножаются и распространяются . Действуют четко разработанные методы , как заражать ими миллионные массы. Развитие науки и техники – кажется , единственное , чем может похвалиться человечество , — приводит , однако , в таком случае л ишь к тому , что рабов не гонят , связанных за шеи веревками , а везут электровозами в запломбированных вагонах , что можно инъекциями людей превращать в идиотов , а современный варвар убивает не дубиной , но циклоном «Б» или безукоризненным , технически соверше н ным огнестрельным автоматом. Говорят , что наука надеется выйти из холуйского состояния , в котором она находится сегодня , служа политиканам верой и правдой . Тогда , может быть , п оявится еще один , «научно-технический» гуманизм – и , уж совсем беспросветное , варварство технократическое ? Никому не под силу роль пророка . Никто не знает , что будет , и я не знаю . Но я знаю , что ГУМАНИЗМ вЂ“ это все-таки ГУМАНИЗМ , а не концлагеря и виселицы . Что нельзя позволять , чтобы из тебя делали идиота . Пока работают сердце и мозг , не должно сдаваться. Особенно вам , молодым , здоровым и деятельным , которым предназначена эта книга , еще раз хочу напомнить об осторожности , об ответственности каждого за суд ьбу человечества . Люди , друзья ! Братья и сестры ! Дамы и господа ! Отвлекитесь на минуту от своих дел , от своих развлечений . В мире неблагополучно. Неблагополучно , если кучка носорогов может гнать на смерть тьму людей , и эта тьма послушно идет , сидит , ждет о череди . Если массы людей ввергаются в самое настоящее пожизненное рабство – и послушно становятся рабами . Если запрещаются , сжигаются и выбрасываются на помойку книги . Если миллионы людей от рождения до смерти ни разу не говорят вслух то , что они думают. Если в одном небольшом цилиндре сегодня накопляется энергия , достаточная для испепеления Нью-Йорка , Москвы , Парижа или Берлина , и эти цилиндры круглосуточно носятся над нашими головами , для чего ? И что это , если не шаги варварства ? Люди , друзья ! Братья и сестры ! Дамы и господа ! Остановитесь , задумайтесь , опомнитесь. ЦИВИЛИЗАЦИЯ В ОПАСНОСТИ. БЛАГОСЛОВЕННОЙ ЗЕМЛИ НЕТ Опять я ехал на прекрасную , просторную , благословенную землю , но теперь она выглядела иначе. На городской черте у санатория «Кинь грусть» б ыл вкопан на века массивный столб с указателем по-немецки : « DYMER – 35 km.» Под ним мы положили мой узелок с бельишком , и мать оставила меня , потому что опаздывала на работу в школу. Дымерское шоссе , по которому мы с беглым Василием тащились , как марсиане, теперь было оживленным : ехали машины , шли люди . У дороги выстроили домик , у него стояли полицаи , останавливая всех проходящих. – Ой , что ж вы забираете ! – отчаянно закричала тетка , кидаясь от полицая к полицаю. – Я ж сорок километров несла , на свои вещи н аменяла . Людоньки ! Полицай понес ее мешок в домик , другие уже останавливали старого крестьянина . Он нес два мешка , спереди поменьше , сзади побольше , ему велели снять их на землю . Он молча снял. – До побачення, – иронически сказал полицейский. Старик поверн улся и так же размеренно , как пришел , потопал по шоссе обратно. Это действовал приказ , строжайше запрещающий проносить по дорогам продуктов больше , чем «необходимо для дневного пропитания». У указателя остановился грузовик . На него полезли люди , я тоже , и вот мы помчались по шоссе через Пущу-Водицу , но у меня не было и намека на ощущение радости и мира , которое я здесь когда-то пережил . Бор продолжали рубить , зияли поляны , навстречу проносились грузовики с прицепами , везя ровные , как стрелы , бревна. В селе Петривци стояли немцы . На полях работали люди . Лес у Ирпеня тоже рубили , вдоль шоссе лежали горы готовых к отправке бревен. На речке Ирпене у Демидова пленные строили мост . Они были вывалянные в грязи , с обмотанными тряпьем ногами , а часть – босая ; одни до лбили еще не отогревшуюся землю , другие подавали балки , стоя по грудь в ледяной воде . На обоих берегах на вышках сидели пулеметчики и стояли патрули с собаками. В Дымере немец-шофер собрал со всех по пятьдесят рублей и поехал куда-то дальше , а я направился в поле. Оно было не убрано с прошлого года , тянулись ряды бугорков невыкопанной картошки , полегли и сгнили хлеба . А в городе в это время был такой голод. Всё перепуталось на земле. Мать долго наблюдала , как я худею и паршивею . В поликлинике наладили рент геноаппарат , которым проверяли едущих в Германию . Мать добилась , чтобы меня посмотрели , и у меня обнаружили признаки начинающегося туберкулеза. Тогда мать кинулась на базар и стала просить знакомых крестьян , чтобы взяли меня в село на поправку . За кое-како е барахло меня приняла одна добрая женщина по фамилии Гончаренко из деревни Рыкунь . Так я снова попал в село. Я сам перепугался . Туберкулез при нацизме – это смерть . Мне совсем не хотелось умирать . Мне хотелось всё это пережить и жить долго , до самой глубокой старости , u поэтому надо было спасаться . Я уже усвоил , что до старости доживает лишь тот , кому здорово повезет , но повезти может тому , кто изо дня в день , постоянно спасается. Гончаренко принял а меня хорошо , выставила кувшин молока , блюдце мёду , теплый хлеб из печи , и я наелся так , что уже не лезло в меня, – а ощущение жадного голода во рту не проходило. Она задумчиво смотрела , подперев щеку рукою , как я хватаю куски и давлюсь , и рассказывала , ч то в селе дело плохо : установили неслыханные налоги , грозятся повальной реквизицией . Велели согнать на плац коров и коней для ветеринарного осмотра , а вместо того половину , самых лучших , реквизировали . Такой осмотр. – Ой , шо було , шо було ! – поморщилась он а. – Бабы голосили , на землю падалы , за коров чеплялысь... Ее корову не взяли , но выдали книжку сдачи молока , и каждый день она носит бутыль в «молочарню» , там делают отметку . Немец-управляющий разъезжает с полицаем в пролетке , ни с кем не разговаривает , к роме старосты . В сельсовете – полиция . Всех молодых переписали для Германии , и ее дочку Шуру , восемнадцати лет . А сын Вася еще мал , четырнадцати нет. Конечно , с Васей мы сразу нашли общий язык , он показал минные хвостики , куски взрывчатки – тола , гнездо аи ста , который сейчас в отлете , но должен скоро вернуться из Африки . Я подумал : почему мы не можем летать так свободно ? Неужели есть на свете земля без всякой войны ? На месте аиста я бы ни за что не вернулся , жил бы , себе в мирных краях – и будьте вы все про кляты. – То нема чого байдыкувать, – сказала Гончаренко. – Берить торбы на щавель до борщу. Дикий щавель пробивался уже на полях пышными пучками . Мы щипали сочные листья , и я не удерживался , клал в рот , и было вкусно , кисло , так что холодок шел по спине . Пленные Дарницы бы мне позавидовали. Повсюду валялись желтые , как голландский сыр , куски тола , который разлетелся после взрыва склада боеприпасов . Щавель для борща мы клали в торбы , а тол для души – за пазухи. Набрав количество , достаточное , по нашему мнен ию , для некоторых изменений в этом мире , мы развели костер , набили толом консервную банку , вставили динамитный запал и швырнули банку в костер . Она там полежала , потом шарахнул такой взрыв , что уши заложило , а от костра осталась серая ямка . Осмотрев произ в еденные разрушения , мы удалились с чувством выполненного долга. Длинный ров был частью засыпан , частью размыт вешними водами . В нем расстреливали евреев и прочих врагов из окрестных деревень , и Вася повел меня показать этот их местный маленький Бабий Яр . Ров как ров , а вокруг – поля до горизонта. В одном месте что-то торчало из-под земли : это была черная , липкая человеческая нога в развалившемся ботинке . Убежали мы. За рвом начинался , оказывается , недостроенный военный аэродром . Строило его НКВД , и раньш е сюда даже близко не подпускали , потому что всё это было секретно , и строили заключенные. Сейчас огромный аэродром был мертв , уходили вдаль ровные линии колышков , тянулись готовые участки бетонных покрытий взлетной полосы . Громоздились кучи щебня , окамен евшего цемента , лежали носилки , кирки , лопаты , там , где их побросали, – словно люди исчезли в одну минуту. Мы ходили по этому мертвому месту , единственные живые среди механизмов и стройматериалов , покрутили колеса бетономешалок , поотвинчивали все , что смо гли . Но наибольшее впечатление на меня произвела камнедробилка. Это был большой полый шар с лопастями внутри . Сверху в него загружаются камни , потом мотор начинает его вращать , камни внутри мечутся , как сумасшедшие , толкутся друг о друга в кромешной темно те , ссыпаются с лопасти на лопасть , и нет им там никакого спасения. Точная модель нашей жизни . Так и людишек загружают куда-то , зачем-то , заставляют колотить друг друга , швыряют , вращают , они пищат , а их всё толчет , толчет , толчет. Попытался рассказать э то Васе , но не умел , он решил , что я хочу его насмешить и охотно стал хохотать , представляя , как эти сукины дети , попав в дробилку , пищат. Голопузые дети по-прежнему ползали по Гапкиной хате , и древняя баба , сложенная , как треугольник , толкла что-то в ст упе , а дед хрипел и харкал на печи . Я пошел через поле в Литвиновку их проведать , но лучше бы не ходил. Гапка плакала . Руки ее распухли , все кости ломило от работы , я подумал , что такими вот , наверно , и были крепостные при Тарасе Шевченко – последняя грань нищеты и отчаяния. Счастье Литвиновки было призрачным и быстротечным . Немцы быстро организовали сельские власти и начали поборы . Всё , что собирали и молотили , воображая , что для себя, – велено было сдать . На каждый двор налог баснословный . И все должны ра ботать , чтоб с этим налогом справиться . Гапка только за голову хваталась : надо пахать , нужна лошадь (а где взять ?), нужен плуг , борона , зерно , да засеять столько , что и двум мужикам не под силу. – Та я ж у колгоспи ничего того не знала, – причитала Гапка. – Я у колгоспи ругалась , мы думалы , що то горе . А то , виходыть , ще нэ горе було . Оцэ вже – горе ! Погибель наша прийшла , матинко ридна , дэ ж наши колгоспи , мы вже и на них согласни ! – То вже прийшов Страшный суд, – бормотала свое баба , крестясь над ступой. – Господи милосердный , помилуй нас... Я подумал , что , наверное , все-таки Бога нет . А если бы был , то что же он за мучитель такой , кровожадный людоед , над несчастными бабами издевается , над детишками , едва они родятся . Хорошенькое развлечение изобрел себе В семогущий . Встреться бы я с ним – не молиться бы стал , а морду ему побить следовало за всё , что устроил на земле . Не мог бы я уважать такого Бога . Его просто нет . Устраивают всё люди. Гончаренко уже с самого утра голосила и причитала над Шурой , как над по койницей . Она сидела на кровати , покачиваясь , в черном платке , опухшая , и пела низким , странно неестественным голосом : – Ой , мо-я рид-на-я ды-ты-ноч-ка ... Ой , я биль-ше те-бе не побачу-у... Голосили во всех дворах . У сельсовета собрались полицейские , оркестр пробовал трубы . Мы с Васей шатались , как неприкаянные , по этому рыдающему , вопящему , поющему селу. Я уже окреп , обветрился . Мы с Васей , как мужчины , возили в поле навоз , пахали , боронова ли . Я научился запрягать , спутывать , ездить верхом . Пиджачок и штаны выгорели , обтрепались , и я уже ничем не отличался от Васи , кроме разве одного . Гончаренко кормила нас одинаково , Вася наедался , я же нет . Жадность к еде постоянно сидела во рту и горле , п росить добавки я стеснялся , и особенно вожделенным казался мне мед , который Гончаренко хранила в кладовке под замком и давала не часто. По хатам пошли полицейские , выгоняя отъезжающих . Это подстегнуло крики , как масла в огонь подлили . Шура перекинула через плечо связанные чемодан и кошелку , пошла на площадь , и мать побежала за нею. Боже мой , что тут творилось ! Толклось всё село , выстроили колонну , полицейские закричали : «Рушай» ! – и грянул оркестр , составленный из инвалидов . Женщины побежали рядом с колонно й , визжа , рыдая , кидаясь на шеи своим дочкам , полицаи отталкивали их , бабы падали на землю ; сзади шли немцы и посмеивались . А оркестр лупил и лупил развеселый марш , аж волосы у меня дыбом поднялись... Процессия потащилась через поле на Демидов , и всё село побежало за ней . Я остался. Оркестр постепенно затих вдали , и наступила мертвая тишина . Я медленно пошел в хату и вдруг увидел , что дверь в кладовку открыта , а замок вместе с ключом лежит на лавке. Я прошел в хату , посидел под окном , всё вздрагивая от увид енного только что зрелища , потом , как в тумане , поднялся , отыскал ложку и полез в кладовку. Бидон был покрыт клеенкой и марлей , я их осторожно отвернул , стал скрести и есть мед полными ложками . Я давился , глотал ложку за ложкой , не жуя , смутно соображая , ч то надо кончать на следующей .. нет , на следующей ... нет , на следующей ... Что Гончаренко идет к Демидову и голосит , а я вот – сволочь по отношению к ней , спасающей меня ... Однако , мне нужно есть мед , чтобы не было туберкулеза , чтобы спасаться , и я буду жрат ь , дорвавшись . Потому что в этой распрекрасной камнедробилке единственное спасение – ловить момент , когда повезет , хватать всё , до чего дотянешься , что забыли запереть , не доглядели , проскальзывать между ног , рвать из рук – чтобы жить ! И пусть себе они ид у т на Демидов , не скоро вернутся , а я не растерялся , и отныне , если я хочу жить , всегда буду так , вот возьму да и выживу наперекор всему . То-то смеху будет. ЧРЕЗМЕРНЫЕ УМНИКИ вЂ“ ВРАГИ Когда маме велели явиться в школу , она не отказалась , потому что это сп асало от Германии . С 1 марта была введена « Arbeitskarte» – трудовая карточка , ставшая важнее паспорта . В ней ставился штамп по месту работы – каждую неделю обязательно новый . На улицах проверяли документы , и если у вас не было «арбайтскарте» или просрочен штамп , вам оставалось только загреметь в Германию. Учителя явились в школу и начали заполнять анкеты [для отдела кадров , как это было и при советской власти .] Вперед выступил один преподаватель , прежде очень тихий и скромный человек , и заявил : – Я петлюров ец. Наверно , он думал , что его назначат директором , но прислали директором другого , у которого , вероятно , было больше заслуг. Стали убирать здание после постоя немцев . Выгребали навоз , сносили разломанные парты , вставляли фанеру в окна , потом ходили по дво рам и переписывали детей школьного возраста. До весны о занятиях не могло быть речи , потому что нечем было топить . Но вот пришла директива готовиться к занятиям в первых четырех классах , охватывая детей до 11 лет , дети же старше направляются работать. «Чи сло учительских сил для проведения сокращенного обучения нужно ограничивать ... Все учрежденные большевиками органы школьного контроля и учителя старших классов увольняются ... Пенсии не выплачиваются. Употреблять существовавшие при большевистском режиме уче бные планы , учебники , ученические и преподавательские библиотеки , а также политически тенденциозные учебные пособия (фильмы , карты , картины и т . п .) запрещено , предметы эти необходимо взять под охрану . Пока не появятся новые учебные планы и учебники , ввод и тся свободное обучение . Оно ограничивается чтением , письмом , счетом , физкультурой , играми , производственным и ручным трудом . Язык обучения украинский или , соответственно , польский . Русский язык преподавать более не следует» .*) *) Из директивы рейхскомисса ра Украины всем генерал– и гебитскомиссарам об условиях открытия начальных школ от 12. I. 1942 г . Цит . по сб . «Н iмецько-фашистський окупац iйний режим на Ук païн i» . Киев , 1963, стр . 71. Далее учителям раздали газету , чтобы проштудировали и осмыслили ст атью «Школа» . Повторяю , всё , что печаталось в газете и приказах на заборе , было законом , надо было следить и ничего не пропускать , чтобы по незнанию не вляпаться в беду. Мама с Леной Гимпель читали статью вместе , медленно , часто останавливаясь , а я прислуш ивался , набирался ума. Статья открывалась эпиграфом : «ТО , ЧТО НЕОБХОДИМО ДАЛЕЕ СДЕЛАТЬ, – ЭТО ИЗМЕНИТЬ НАШЕ ВОСПИТАНИЕ . СЕГОДНЯ МЫ СТРАДАЕМ ОТ ЧРЕЗМЕРНОГО ОБРАЗОВАНИЯ . ЦЕНЯТ ЛИШЬ ЗНАНИЯ , НО ЧРЕЗМЕРНЫЕ УМНИКИ вЂ“ ВРАГИ ДЕЙСТВИЯ . ТО , ЧТО НАМ НЕОБХОДИМО, – ЭТО ИНСТИНКТ И ВОЛЯ». (Из речи Адольфа Гитлера 27. IV. 19 23 г .) В самой статье говорилось : «...Беря пример со всей жизни наших освободителей и , в частности , с их школы , приложим все усилия к тому , чтобы воспитывать в наших детях качества , нужные для оздоровления всего нашего народа , без которых невозможна буде т дальнейшая его поступь . Это прежде всего любовь к труду и умение работать , это – сильный характер , высокая моральность ... „Основы наук“ вЂ“ это очень важное , но это далеко не всё и не главное ... За дело ! Свободной украинской школе , свободным украинским пе дагогам пожелаем всяческого успеха . И залогом этому будет нам пример и помощь наших немецких друзей» .*) *) «Новое украинское слово» , 14 мая 1942 г. – Вот, – сказала Лена. – Приехали . Двадцатому веку нужна рабочая сила с некоторым образованием , но не черес чур . Рабы должны уметь расписываться , читать приказы и считать . Но чрезмерные умники всегда были врагами диктатур. – Я преподавать не буду, – сказала мать. – Заставят , думаю. – Не заставят , лучше пусть берут в Германию . Где найти работу , срочно ?.. – Это не укладывается в голове ! – воскликнула Лена , изумленно вертя в руках газету. – Это черным по белому и всерьез . Какой-то мрачный парадокс . После всех Возрождений , философий , великих наук открыто , наконец , что чрезмерное образование – зло . Те все истины , пост авили вверх дном , учили лжи , но все же хоть чему-то учили , а эти додумались , что и учить не надо. Идите , дети , работать . Во имя оздоровления , во имя дальнейшей поступи вперед , радужного счастья потомков. – А я ? – спросил я. – У меня уже четыре класса... – Ты уже образованный , чисти сапоги и продавай сигареты . Кстати, – сказала Лена, – висит приказ , что детям запрещается торговать на улицах , иди прочти как достаточно образованный. – Ты слышал ? – сказала мать. – А ! Я не попадусь, – сказал я. Узнав , что зав оду «Спорт» требуется курьер-уборщица , мать спешно уволилась из школы и пошла на завод . А в мае начались занятия первых-четвертых классов . Дети учили немецкий язык и разучивали немецкие песни. Я ходил под окнами и слушал , как поют про Кукушку и Осла : Дер К у-кук унд дер Э-эзель... Но списки детей старше одиннадцати лет были переданы из школ управе , вот зачем их составляли , и мне пришла повестка явиться для трудоустройства. Весь наш бывший четвертый «А» класс пошел учиться любви к труду . Жора Гороховский попа л на завод «Главпищемаш» , где прежде работал его отец . Он там таскал всякое железо , ходил в замасленных лохмотьях , перепачканный мазутом , маленький , худенький , страшненький из-за этого въевшегося в лицо мазута. А меня направили в огородную бригаду при сана тории «Кинь грусть». Санатория , собственно , не было , он стал большим хозяйством . Нас было около тридцати мальчиков и девочек , нам дали тяпки и послали на прополку. Я вставал на рассвете , клал в авоську алюминиевую миску , ложку , бутылку с водой и хлеб . Выхо дил в шесть утра , потому что топать надо было километра три , а опоздавшим не давали завтрака . В половине седьмого мы получали по черпаку горячей водички с пшеном . Затем строились парами , и старик , которого мы все называли Садовником , вел на огороды. Каждому давалась полоса картошки или капусты . Огороды были бесконечные , солнце пекло . Я халтурил : присыпал землей сорняки, – хотя Садовник иногда шел по нашим следам , разгребал землю , и тогда давал по шее . Зато я часто кончал свою полосу первым и мог пере д охнуть на меже. Днем был получасовой обеденный перерыв , черпак супа . Затем работали до восьми вечера , итого тринадцать часов . Уставал зверски , иногда (солнце напекало ) падал. Но было и счастье – когда ставили на помидоры . Они были еще зеленые , твердые , но мы накидывались на них , как саранча . Вокруг были роскошные фруктовые сады , но нас водили только строем , ни шагу в сторону , и на яблоки мы только поглядывали . Фрукты – для людей высшего сорта. Шеф-немец затеял строительство крольчатника , и сюда пригнали из Дарницы десяток военнопленных . Трава на территории санатория была высокая , густая , с ромашками , и они упали в нее на коленки , выбирая самые вкусные стебли , они упивались , блаженствовали , пасясь на этой траве. Мы таскали им окурки и сами , сев в кружок , учил ись курить . Мне это понравилось , я стал курить , как заправский рабочий , потому что какой же рабочий не курит ? Я рассказал деду про Садовника , и он закричал : «Так я же его знаю , это мой друг , скажу , чтоб он тебя не бил» . На следующий день , построив нас , Сад овник спросил : «Кто тут Анатолий Кузнецов ?» Я шагнул вперед . «Подойдите еще двое , вы переводитесь на более легкую работу». Он послал нас собирать липовый цвет . А нашего брата хлебом не корми , пошли только лазить по деревьям . Липы в парке «Кинь грусть» – ог ромнейшие , двухсотлетние , может быть , они видели самоё императрицу Екатерину II, которая , по преданию , заезжала в этот парк с Потемкиным , который почему-то хандрил , и сказала ему : «Взгляни , как хорошо . Кинь грусть !» Лучшие цветы у лип на верхушках , на самы х концах веток , достать не просто . У каждого из нас была норма . Садовник принимал по весу , и если не хватало , лишал супу , так мы уж старались , и я забирался на такие верхотуры , что хоть вниз не смотри . И вот однажды обломился я вместе с верхушкой и полете л с огромной высоты. Почему я жив ? Так везет же ! По пути встретились густые ветви , принявшие меня , как гамак , я было совсем прошел сквозь них , но успел ухватиться руками , поболтался , как обезьяна , и вот он я , как огурчик , полез опять любить труд. Так в двен адцать с половиной лет началась моя официальная трудовая деятельность , чтобы я не рос в этом мире чрезмерным умником , чтобы не доставлял беспокойства тем , кто за меня всё продумал и определил моё место до скончания веков. Ну , спасибо , благодетели , растолко вали мне , вот , оказывается , для чего я родился в мире : чтобы трудиться на указанном месте , выполняя свой долг во имя дальнейшей поступи , во имя светлого будущего для неких туманных тунеядцев-потомков . Привет потомкам. ЗАЦВЕЛА КАРТОШКА Трамвай № 12 прежд е ходил в Пущу-Водицу около часа в один конец и почти всё лесом . А едет он быстро , этаким экспрессом несясь по бесконечному туннелю соснового бора , и ветки орешника хлещут по окнам. Чтобы пройти этот путь по шпалам , нам с дедом понадобился почти целый день . Рельсы были ржавые , между шпалами буйно росла трава , качались головки ромашек и васильков. Иногда навстречу попадались расстроенные люди и говорили : – Не ходите , у детского санатория всё отбирают . И правда , у детского туберкулезного санатория сидели под сосной трое полицаев ; рядом высилась кучка узелков , бидончиков . И здесь установили свой грабительский пост . Все дороги на Киев были перекрыты , грабеж вполне узаконенный. Давным-давно дед поработал и на мельнице в Пуще-Водице , тут проходила его молодость , тут они с бабкой жили первое время после женитьбы , и дед хорошо знал окрестности. – Вот холеры проклятые, – сказал он озабоченно, – но я знаю тропинки , на обратном пути мы их лесом обойдем. А ноги у нас здорово гудели , когда мы к вечеру добрались до четырн адцатой линии . Там есть пруд с плотиной , и у плотины торчали еще почерневшие сваи , на которых некогда стояла мельница ; дед задержался и задумчиво посмотрел на них. В мешках за плечами мы несли на обмен бабкины вещи : юбки , кофты , высокие ботинки со шнурками. Мы ночевали в пустом сарае за прудом , у старого лесника , еще помнившего деда . Вышли на рассвете по росе и еще один день топали глухими лесными дорогами и совсем свалились от усталости и голода , когда показались река Ирпень и деревня с таким же названием. Стали мы ходить от хаты к хате , стучали , будоражили собак . – Вещи надо ? Юбки есть , платки. Бабы выходили , щупали , смотрели на свет : – Та воно стара. – Хорошее , новое, – сердился д eд . – Моя бабка только один раз надевала ! – Стакан квасоли дам... – За платок стакан квасоли ?! – кричал дед. – А , трясця твоей матери , три давай , куркулька. Надо бы найти более глухую деревню , а то эта – первая , избалованная «обменщиками» , которые всё идут , попрошайничают , а то , гляди уворуют . Но сил у нас уже не было б рести дальше , упрямо стучали в дворы . Один сонный заросший дядька , почесываясь , спросил : – А грамохвона нету ? Шо нам ваши вошивые шмоття... Кое-как набрали мы две торбы кукурузы , фасоли и муки . Обратный путь мне не забыть до самой смерти. Шли мы медленно и тяжко , через каждые полкилометра садились отдыхать , только размеренно задремлю – дед вздыхает : «Давай еще немножко» . Упрямо он нес , стонал , охал и иногда падал : как-никак ему было семьдесят два года , да еще после всех этих голодух и болезней . Надо было перейти речку по кладкам , это были качающиеся жерди высоко над водой . Я храбро перебежал , а дед остановился – и никак . Я перенес ему мешок , а дед долго , испуганно цепляясь за меня и за жерди , перелезал на четвереньках . Кто бы взглянул – помер со смеху. Ноч евали в стоге сена . Утром спину , руки и ноги здорово ломило и жгло . Опять поперли , всё чаще садились ; подниматься же – ну никаких сил : ты встаешь , а тело не встает , а мешок кажется набит булыжниками. А вокруг леса , леса , иногда прогалины у хуторов с буйно цветущей картошкой , я видел это , как сквозь туман . Однажды , подкрались , наворовали картошки , разрывая руками , кустики на место воткнули , чтоб следа не видать . Отойдя , в костре испекли , пообедали . Только она молодая , мелкая , как орехи , плохо пеклась. Помня грабительский КП у санатория , дед решил обходить Пущу-Водицу с запада , и мы вышли на какую-то твердую лесную дорогу . Вдруг сзади послышался мотор , и , обдав нас пылью , проехал грузовик с двумя немцами в кабине . Он резко затормозил , шофер высунулся и смотр е л , как мы подходим . Сердце у меня упало. – Битте, – сказал шофер , указывая на кузов. – Ехать-ехать ! Было не похоже , чтобы он собирался грабить . Что ж , была не была , мы залезли , машина помчалась по дороге . Я подставил ветру лицо и наслаждался , отдыхая . И та к мы проехали столько , сколько не прошли бы пешком и до ночи . Показался город , мы поняли , что объезжаем его с запада , минуя Куреневку. Дед забарабанил в кабину . Машина остановилась среди поля . Мы слезли , дед протянул узелок муки – плату за проезд . Шофер по смотрел на нас , качнул головой : – Нэт . Стареньки , маленьки . Нэт . Мы стояли , не веря . Шофер усмехнулся и тронул. – Данке ! Спасибо ! – закричал я. Он помахал рукой . Дед кланялся в пояс вслед грузовику . Мы взвалили мешки на плечи и пошли через поле к виднеющи мся крышам Куреневки. – Эх , какой же он , Гитлер , дурак ! – сказал дед. – Немцы совсем , не такие злые , это он их мерзавцами сделал . Как их ждали ! Да приди они по-людски – уже давно б Сталину был капут . Народ хоть под царем , хоть под буржуем согласился жить , только не под Сталиным . Так этот изверг оказался еще хуже Сталина . Ах , трясця ж вашей матери ... Тьфу ! По разным переулкам да по Белецкой улице мы вышли прямо к нашему мосту , откуда до дома было три минуты ходьбы . Плеч и ног мы не чувствовали , тащились , ка к марафонцы на финише. И вот тут-то нас остановили два полицая. – Далеко несете ? – иронически спросил один . Мы стояли и молчали , потому что это было невероятно , этого не могло быть. – Скидай, – сказал другой и стал деловито помогать деду снимать мешок. – Г олубчики, – прошептал ошарашенный дед, – голубчики... – Идите , идите, – сказал первый полицейский. – Голубчики , соколики ! – дед был готов упасть на колени. Полицаи , не обращая внимания , понесли наши мешки к столбу , где уже лежало несколько кошелок . Оказыва ется , они устроили новое КП и здесь , на подходе к базару . Я потянул деда за рукав , он совсем обезумел , он никак не мог поверить . Я его с трудом дотащил домой , а сам завалился отдыхать и отсыпаться , потому что утром надо было на работу. Садовник по дружбе с дедом отпустил меня втихаря прогуляться на обмен . Ну вот , значит , я прогулялся. Делается это очень просто и во все времена . Кошелка загружается разной картошкой , морковкой , сверху кладутся полбуханки хлеба и кусочек сала , всё это пок рывается газетой . Затем мать берет тебя за руку и ведет в управу. Входить в нее жутковато , это место , где решается всё : человеческая жизнь , еда , работа , смерть, – откуда отправляют в Германию или могут рекомендовать в Яр. Немцев нет , за столами сидят фольк сдойчи или «щирые» украинские дядьки в вышитых сорочках , с усами . Этих не обдуришь , как немцев , эти свой народ знают. [И всегда они находятся , и у большевиков помогали делать колхозы , да раскулачивать , да доносить . Первая опора власти , эти самые «плоть от плоти» своего народа , что знают , кто чем поужинал , кто где в яме картошку зарыл . А сельсоветы из кого состояли , а все эти райисполкомы , горисполкомы , профсоюзы , суды ? Теперь , гляди , опять такие же точно , опять они !] Сидят , пишут повестки , составляют списки , подшивают дела , и расхаживает плотная , энергичная женщина с мужскими ухватками , одетая в строгий серый жакет и серую юбку , с холодным взглядом и безапелляционным голосом : – Если вы не хотите работать , мы можем передать вас в гестапо ... В случае невыполне ния вами займется гестапо... Мать подводит тебя к столу какой-то замызганной тетки , у которой в руках твоя судьба . Ставит кошелку к ножке стола и сдвигает газету так , чтобы из-под нее выглядывали хлеб и уголок сала , крохотный кусочек сала , как спичечный ко робок , но из-под газеты не видно , какой он , видно лишь , что – сало. Униженно склонившись , мать объясняет , что тебе грозит туберкулез , тяжело работать на огородах , несет прочую ересь , а ты в это время тоже не стоишь без дела и , сгорбившись , изо всех сил нап ускаешь на себя несчастный вид. Тетка окидывает тебя взглядом , недовольно сопит , молча роется в списках , находит твою фамилию , вычеркивает , вписывает в другой список и говорит : – Завтра к семи на проходную консервного. Ты изображаешь счастье , мать благодар ит и кланяется и поскорее уводит тебя , забыв под столом кошелку. На консервном заводе кислый , острый запах въедается в нос , как ввинчивается . Но тут останется голодным лишь тот , кто совсем дурак. На широкий двор прибывали грузовики с тыквами , и наша мальчи шеская бригада их разгружала . Попадались тыквы расколотые , а нет – сами разбивали их , выгребали белые скользкие семечки и набивали ими рты . Отныне дома я ничего не ел , целый день питался семечками . Случилось несчастье : я зазевался , на меня открылся борт м а шины , и обвалом посыпались тыквы . Набило шишек , отломился кусок зуба , но полежал под стенкой и отошел . Это не повезло. Днем в обеденный перерыв нас парами вели в столовую . Тут я изловчался , лез среди первых , получал свою тарелку , кидался в угол , быстро-быс тро , без ложки , обжигаясь , пил суп – а сам косился , не проходит ли очередь . Которые в хвосте получали по первому разу , а я уже пристраивался опять . Отвернусь к стенке , втихаря вылижу тарелку , рукавом вытер – и вот уже с невинным видом протягиваю на раздач у. Повариха брала мою тарелку и наливала полчерпака , показывая тем самым , что приметила меня , но что ей жаль меня , и она не будет поднимать шума . Эту порцию я съедал уже спокойно , наслаждаясь , цедя сквозь зубы , смакуя и даже не вылизывал , как некоторые дру г ие доходные , а шел споласкивать под краном . Повезло. Больше всего я ненавидел , когда нас ставили на погрузку повидла . Оно было в полупудовых запечатанных банках , носишь его , вот оно , под руками , а не поживишься . Это – для избранных. Цехи сильно охранялись , но однажды , нагрузив очередную машину , мы увидели , что вахтер отлучился , и вдвоем с одним мальчишкой кинулись в цех . Там было полутемно и жарко , в котлах булькало и кипело . Мы кинулись к первой попавшейся работнице в замусоленном халате : – Теть , повидла ! – Ой , бедняги , сюда , скорей ! Она затолкала нас куда-то под сплетение железных стоек , принесла помятую коробку , до половины наполненную горячим тыквенным повидлом . Черными руками мы полезли в коробку , обжигались , пихали и пихали повидло пальцами в рот , пр оглатывали , стараясь побольше поместить его в пузе . Ух , и повезло ! Тогда мы совсем обнаглели , шмыгнули в цех , где тыкву начинают варить . Добыли из котла палочками по куску тыквы – она была сыровата , но вкусна ! Какой-то серый , замухрышистый рабочий посмотр ел : – А вас кто пустил ? Мы молчим , игнорируем его : какое , мол , тебе дело ? Он пошел – оказывается , звать мастера . Тот явился , мощный дядя . Шарах моего товарища в ухо , шарах меня ! Товарищ заныл , а я , дурень , смолчал , ну , и досталось мне больше . Злобно так лупил , профессионально , крепко держа рукой за плечо , кулаком то под ребра , то в затылок , так что головенка моя только моталась . Отпустил и вытолкал . Мы отошли за склад , и меня стошнило повидлом с кусками тыквы . Это не повезло . Не всё коту масленица. Наш рабочий день продолжался двенадцать часов . Потом строили , вели к проходной и тщательно обыскивали , выпуская по одному . Все было законно , и я считал , что мне все-таки больше везет , чем не везет , хвастался дома и рассказывал деду про богатства на консервном заводе , про то , как я наедаюсь . Но он-то был свирепо голодный и поэтому держался другого мнения . Он злился , что я ничего в дом не ношу. – Тут есть один жук, – сказал он однажды. – Делает колбасу втихаря без патента , ищет помощника надежного , чтобы не болта л . Давай я тебя устрою , а он обещает кормить и костями платить. – Кости – это надо, – сказал я. – А как мне с работы уволиться ? Я в списках. – Неси кошелку, – сказал дед. – Не подмажешь – не поедешь. Я еще некоторое время работал на заводе , потом решился . Отнес кошелку . Подмазал . Поехал. ФУТБОЛИСТЫ «ДИНАМО» . ЛЕГЕНДА И БЫЛЬ Эта почти невероятная история произошла летом 1942 года , [когда немцы были у Волги и казалось , что их победа предрешена . История всех потрясла ] и была так популярна , что одно время про овраг говорили : «Тот Бабий Яр , где футболистов расстреляли» . Она ходила тогда в форме легенды , которая настолько хороша и законченна , что мне хочется привести ее целиком . Вот она. Украинская футбольна я команда «Динамо» (Киев ) до войны была одной из лучших команд страны . [В футбольных баталиях между Киевом и Москвой всегда присутствует нечто большее , чем просто спортивный азарт , а именно вопрос угнетенной украинской чести .] Киевские болельщики поэтому о божали своих игроков , особенно знаменитого вратаря Трусевича. Из-за окружения команда не смогла эвакуироваться . Сначала они сидели тихо , устраивались на работу кто куда , встречались . И , тоскуя по футболу , стали устраивать тренировки на каком-то пустыре . Об этом узнали мальчишки , жители , а потом дошло до немецких властей. Они вызвали футболистов и сказали : «Зачем вам пустырь ? Вот пустует прекрасный стадион , пожалуйста , тренируйтесь . Мы не против спорта , наоборот». Динамовцы согласились и перешли на стадион . Спустя некоторое время немцы вызывают их [(обратите внимание , как легенда точна : власти всегда вызывают ),] и говорят : «Мирная жизнь в Киеве налаживается , уже работают кинотеатры , опера , пора открывать стадион . Пусть все видят , что мирное восстановление ид е т полным ходом . И мы предлагаем вам встречу со сборной вооруженных сил Германии». Динамовцы попросили время подумать . Одни были против , считая , что играть с фашистами в футбол – позор и предательство . Другие возражали : «Наоборот , мы их разгромим и подымем дух у киевлян» . Сошлись на втором . Команда стала усиленно готовиться , ее назвали «Старт». И вот на улицах Киева появились афиши : «ФУТБОЛ . Сборная Вооруженных Сил Германии – сборная города Киева „Старт“. Стадион был полон ; половину трибун занимали немцы , пр ибыло высокое начальство , сам комендант , они были веселые и предвкушали удовольствие . Худшие места заняли украинцы Киева , голодные , оборванные. Игра началась . Динамовцы были истощены и слабы . Откормленные немецкие футболисты грубили , откровенно сбивали с н ог , но судья ничего не замечал . Немцы на трибунах заорали от восторга , когда в ворота киевлян был забит первый гол . Другая половина стадиона мрачно молчала : и тут , в футболе , они оплевывали нас. Тогда динамовцы , что говорится , взялись . Их охватила ярость . Неизвестно , откуда пришли силы . Они стали переигрывать немцев и ценой отчаянного прорыва забили ответный гол . Теперь разочарованно промолчали немецкие трибуны , а остальные кричали и обнимались. Динамовцы вспомнили свой довоенный класс и после удачной комби нации провели второй гол. Оборванные люди на трибунах кричат : «Ура !» , «Немцев бьют !» Это «Немцев бьют !» уже выходило за пределы спорта . Немцы заметались перед трибунами , приказывали : «Прекратить !» – и строчили в воздух . Кончился первый тайм , команды ушли н а отдых. В перерыве в раздевалку к динамовцам зашел офицер из ложи коменданта и очень вежливо сказал следующее : «Вы молодцы , показали хороший футбол , и мы это оценили . Свою спортивную честь вы поддержали достаточно . Но теперь , во втором тайме , играйте спок ойнее , вы сами понимаете : нужно проиграть . Это нужно . Команда германской армии никогда еще не проигрывала , тем более на оккупированных территориях . Это приказ . Если вы не проиграете – будете расстреляны». Динамовцы молча выслушали и пошли на поле . Судья пр освистел , начался второй тайм . Динамовцы играют хорошо и забивают в ворота немцев третий гол . Половина стадиона ревет , многие плачут от радости ; немецкая половина возмущенно голгочет . Динамовцы забивают еще один гол . Немцы на трибунах вскакивают , хватаютс я за пистолеты . Вокруг зеленого поля побежали жандармы , оцепляя его. Игра идет на смерть , но наши трибуны этого не знают и только радостно кричат . Немецкие футболисты совершенно сломлены и подавлены . Динамовцы забивают еще один гол . Комендант со всеми офице рами покидает трибуну. Судья скомкал время , дал финальный свисток ; жандармы , не дожидаясь , пока футболисты пройдут в раздевалку , схватили динамовцев тут же на поле , посадили в закрытую машину и отвезли в Бабий Яр. Такого случая еще не знала история мировог о футбола . В этой игре у украинских динамовцев не было другого оружия , они превратили в оружие сам футбол , совершив бессмертный подвиг . Они выигрывали , зная , что идут на смерть , и они пошли на это , чтобы напомнить народу о его достоинстве. В действительнос ти эта история не была такой цельной , хотя закончилась именно так , но , как все в жизни , была сложнее уже хотя бы потому , что происходила не одна игра , а несколько , и злоба немцев поднималась от матча к матчу. В оккупации динамовцы оказались не потому , что не могли выехать , а они были мобилизованы в Красную Армию и попали в плен . Большая часть их стала работать на хлебозаводе № 1 грузчиками , и сперва из них составили команду хлебозавода. В Киеве был немецкий стадион , куда украинцам доступа не было . Но действ ительно 12 июля 1942 года по городу были расклеены афиши : ОТКРЫТИЕ УКРАИНСКОГО СТАДИОНА Сегодня в 16 часов открывается Украинский стадион (Б . Васильковская , 51, вход с Прозоровской ). Программа открытия : гимнастика , бокс , легкая атлетика и самый интересный номер программы – футбольный матч (в 17 час . 30 мин .).*) *) «Новое украинское слово» , 12 июля 1942 г. Действительно , в этом матче была побеждена команда какой-то немецкой воинской ча сти , это немцам не понравилось , но никаких эксцессов не произошло. Просто немцы , рассердись , выставили на следующий матч , 17 июля , более сильную воинскую команду « PGS» . Она была буквально разгромлена «Стартом» со счетом 6 : 0. Бесподобен отчет об этом матч е в газете : «...Но выигрыш этот уж никак нельзя признать достижением футболистов „Старта“ . Немецкая команда состоит из отдельных довольно сильных футболистов , но командой в полном понимании этого слова назвать ее нельзя . И в этом нет ничего удивительного, ибо она состоит из футболистов , которые случайно попали в часть , за которую они играют . Также ощущается недостаток нужной тренировки , без которой никакая , даже наисильнейшая команда не сможет ничего сделать . Команда „Старт“ , как это всем хорошо известно, в основном состоит из футболистов бывшей команды мастеров „Динамо“ , поэтому и требовать от них следует значительно большего , нежели то , что они дали в этом матче .*) *) «Новое украинское слово» , 18 июля 1942 г. Плохо скрытое раздражение и извинения перед н емцами , звучащие в каждой строке этой заметки , были только началом трагедии. 19 июля , в воскресенье , состоялся матч между «Стартом» и мадьярской командой « MSG. Wal.» Счет 5 :1 в пользу «Старта» . Из отчета об этом матче : «...Несмотря на общий счет матча , м ожно считать , что сила обеих команд почти одинакова» .**) **) Там же , 24 июля 1942 г. Венгры предложили матч-реванш , и он состоялся 26 июля . Счет 3 :2 в пользу «Старта» . Вот-вот , кажется , его уже сломят – и немцы получат удовольствие. И вот на 6 августа на значается встреча «Старта» с «самой сильной» , «сильнейшей» , «всегда только побеждающей» немецкой командой « Flakelf» . Газета авансом захлебывалась , расписывая эту команду , приводила баснословное соотношение забитых и пропущенных ею до сих пор мячей и тому п одобное . На этом матче и произошел разгром , вошедший в легенду . Отчета о нем газета не поместила , словно и не было никакого матча. Однако футболисты еще не были арестованы . И на размышления им было дано гораздо больше , чем перерыв между таймами, – целых тр и дня . Несколько строчек в «Новом украинском слове» 9 августа были последним объявлением о футболе : «Сегодня на стадионе „Зенит“ в 5 час . вечера состоится вторая товарищеская встреча лучших футбольных команд города „ Flakelf“ и хлебозавода № 1 „Старт“. «С тарту» предоставляли последнюю возможность . Он разгромил немцев и в этом матче , но о счете лишь ходят разные фантастические слухи . Только после этого футболисты были отправлены в Бабий Яр. Это , повторяю , было время , когда немцы выходили на подступы к Стали нграду. ОТ АВТОРА НАПОМИНАНИЕ . Вот вы читаете эти истории . Может быть , где-то спокойно пробегаете глазами . Может быть , где-то (моя вина ) скучаете и пролистываете дальше . В общем , «беллетристика есть беллетристика» . Но я еще и еще раз напоминаю , что здесь нет беллетристики. ВСЕ ЭТО БЫЛО . Ничего не придумано , ничего не преувеличено . Всё это было с живыми людьми , и ни малейшего литературного домысла в этой книге нет. Есть тенденция . Да , я пишу тенденциозно , потому что даже при всем стремлении быть объективным , я остаюсь живым ч еловеком , а не счетно-вычислительной машиной. [Моя тенденция – в обличении всякого насилия , всякого убийства , любого неуважения и издевательства над человеком. В одной деревне партизаны убили двух немцев . Немцы были молоденькие , лет по 18, лежали припороше нные снегом . Жандармы согнали на площадь всех жителей деревни . Крестьяне думали уж , что будут расстреливать , но нет , не стреляли . Вдруг одна темная бабка – у ней сына убили на финской войне, – как заголосит : «Сыночки мои ! Где-то ж ваши матери еще и не зна ю т , что убиты вы !..» И упала на них , причитает . Ее свои , деревенские , оттащили , шепчут : «Замолчи . Вернутся наши , убьют тебя за то , что над немцами плакала . А она своё : „Сыночки бедные !“ У меня тенденция такая же , как и у этой простой женщины .] Но независим о от взглядов , за абсолютную ДОСТОВЕРНОСТЬ всего рассказанного я полностью отвечаю как живой свидетель. И вот , ребята , рождения сороковых годов и дальше , я признаюсь вам , рискуя показаться сентиментальным , что порой изумленно смотрю на мир и думаю : «Какое счастье , подумать только , что нынче по улицам можно ходить , когда тебе вздумается , хоть в час ночи , хоть в четыре» . Можно даже слушать радиоприемник или завести голубей . Досадно разбуженный среди ночи мотором , сонно злишься : «Сосед с пьянки на такси приех а л», – и переворачиваешься на другой бок . Не люблю ночного воя самолетов ; как загудит , кажется , всю душу выворачивает , но тут же говоришь себе : «Спокойно , это они еще тренируются , это еще не то» . А утром приходят газеты , в которых пишется о маленьких войн ах то тут , то там ... Говорят , мы не замечаем здоровья , пока оно есть , плачем , только его потеряв. Смотрю изумленно на этот мигающий , колеблющийся мир. БАБИЙ ЯР . СИСТЕМА Владимир Давыдов был арестован просто и буднично. Он шел по улице , встретил товарища Жору Пузенко , с которым учился , занимался в спортивной секции , вместе к девчонкам ходили . Разговорились , Жора улыбнулся : – Что это ты , Володька , по улицам ходишь ? Ведь ты же жид ? А ну-ка , пойдем. – Куда ? – Пойдем , пойдем... – Да ты что ? Жора всё улыбалс я. – Пойдешь или нет ? Могу документы показать . Он вынул документы следователя полиции , переложил из кармана в карман пистолет , продемонстрировал как бы нечаянно. День был хороший , солнечный , улица была полна прохожих . Двинулись . Давыдов тихо спросил : – Те бе не стыдно ? – Нет, – пожал Пузенко плечом. – Я за это деньги получаю. Так мило и спокойно они пришли в гестапо , на улице Владимирской , дом 33. Дом этот находится недалеко от площади Богдана Хмельницкого , почти напротив боковых ворот Софийского собора . О н сразу бросается в глаза – огромный , темно-серый , но кажущийся почти черным из-за контраста с соседними домами . С колоннами и портиком , он , как гигантский комод , возвышается над пропахшей пылью веков Владимирской , возле него не стоят машины , на нем нет н и какой вывески . Дом строили до революции для губернской земской управы , но не закончили , и при советской власти он стал Дворцом труда . Но ненадолго : он понравился органам госбезопасности. До самого отступления в 1941 году в нем помещался НКВД УССР , и здан ие было наилучшим образом приспособлено для его нужд . За величественным фасадом разместились отлично оборудованные следовательские кабинеты , помещения для пыток , каменные мешки подвалов , а во дворе , скрытая от любопытных глаз – тюрьма в несколько этажей , с оединенная с главным зданием переходами . Иногда из подвалов на улицу доносились крики . Считалось , что для простого смертного возможен только вход в этот дом , редко кто выходил. [Взорвав Крещатик с магазинами и театрами , взорвав историю Руси – Лавру , НКВД, однако , оставило в неприкосновенности свой дом , словно нарочно для того , чтобы у гестапо были сразу же все условия для работы . Гестапо приняло и оценило такую любезность , немедленно разместилось за величественным фасадом , и крики возобновились. (Забегая в перед , можно добавить , что при отступлении немцы подожгли соседние дома на площади Богдана Хмельницкого , Университет , но оставили в неприкосновенности дом № 33. Сейчас в нем КГБ УССР . Там хранятся многие советские и немецкие данные , которых так не хватает этой книге , а также непрерывно накопляются новые , наверное , чтобы будущие исследователи не оставались без дела . Но вот будет чудо , если потомки откроют в этом здании музей : «Уничтожение человека на Украине и превращение его в обезьяну» ...)] Давыдов был ряд овым в 37-й армии , попал в плен у деревни Борщи , прошел Дарницкий лагерь и несколько других – и бежал под Житомиром . Была у него в Киеве знакомая по имени Неонила Омельченко , врач , связанная с партизанами в Иванковском районе , и Давыдов должен был отправи т ься с медикаментами в Иванков , когда произошел этот нелепый арест. Осталось неизвестным , что и откуда знал Пузенко , но Давыдова поместили в самую страшную , так называемую «жидовскую» камеру , как селедками набитую людьми , ожидавшими отправки в Бабий Яр . Дав ыдов понял , что его дело безнадежно. Его вызвали на допрос и потребовали признаться , что он еврей , а также рассказать , что он знает о партизанах. Давыдов стал кричать , что никакой он не еврей и никакой не партизан , а Пузенко сводит с ним личные счеты . Его отправили на комиссию , где немецкие врачи обследовали его и с лупами в руках искали следов обрезания , не нашли и дали отрицательное заключение. Тем не менее , его отвели обратно в ту страшную камеру , потому что выпускать из дома № 33, как и прежде , не было принято . Это как конвейер : попал – катись , обратного хода нет. Людей из камеры уводили , они не возвращались , а Давыдов всё сидел . Наконец , когда осталось десять человек , их вывели во двор , где стояла машина , которую они сразу узнали. Это была одна из душег убок , известных всему Киеву , «газваген» , как называли ее немцы . Она представляла собой что-то вроде нынешних автомобилей-холодильников . Кузов был глухой , без окон , обшит доской-вагонкой , покрашен в темный цвет . Сзади имелась двустворчатая герметическая дв е рь . Внутри кузов был выстелен железом , на полу – съемная решетка . Десять мужчин разместились просторно , и к ним подсоединили еще девушку , очень красивую еврейку из Польши. Они все стали на решетку , держась за стены , двери за ними закрыли , и так , в полной т емноте , куда-то повезли. Давыдов понимал , что сейчас они приедут в Бабий Яр , но не увидят его , потому что через отверстие у кабины водителя будет пущен газ. Смертники не разговаривали , а ждали лишь момента , чтобы попрощаться и затем , в кромешной темноте , з адыхаясь , выкатывая глаза и языки , умереть. Но машина всё ехала , качалась , приостанавливалась , трогалась и вот , кажется , совсем остановилась . Газ не шел , Давыдов подумал , что , может , испортилось что-то . Вдруг залязгала дверь , из нее брызнул свет – и голос : – Выходи ! «Значит , все-таки будут стрелять, – подумал Давыдов. – И то легче : быстрее». Заключенные торопливо , глотая воздух , вышли , по привычке стали в ряд . Вокруг были колючие заграждения , вышки , какие-то строения . Эсэсовцы и полиция. Подошел здоровый , ладно сложенный русский парень в папахе , галифе , до блеска начищенных сапогах (потом узнали , что это бригадир Владимир Быстров ), в руках у него была палка , и он с размаху ударил каждого по голове : – Это вам посвящение ! Слушай команду . На зарядку шагом марш ! Бегом !.. Стой !.. Кругом !.. Ложись !.. Встать !.. Гусиным шагом марш !.. Рыбьим шагом !.. Полицейские бросились на заключенных , посыпались удары палками , сапогами , крик и ругань . Оказалось , что «гусиным шагом» вЂ“ это надо идти на корточках , вытянув руки вперед , а «рыбьим» вЂ“ ползти на животе , извиваясь , заложив руки за спину . (Узнали также потом , что такая зарядка давалась всем новичкам , чтобы их ошарашить ; били на совесть , палки ломались на спинах , охрана вырезала новые .) Доползли до огороженного пространства в нутри лагеря , там опять выстроились , и сотник по фамилии Курибко прочитал следующую мораль : – Вот . Знайте , куда вы попали . Это – Бабий Яр . Разница между курортом и лагерем ясна ? Размещаетесь по землянкам , будете работать . Кто будет работать плохо , нарушит режим или попытается бежать , пусть пеняет на себя. Девушку отправили на женскую половину лагеря , мужчин повели в землянку. Землянки тянулись в два ряда : обычные землянки , бригадирская , «жидовская» , «больничная». Та , в которую привели Давыдова , была обыкнов енным блиндажом без окон , с единственной дверью и рядами двухэтажных нар ; пол был земляной , в дальнем конце плита , под потолком тусклая лампочка . Дух был невыносимый , тяжкий , как в берлоге . Каждому определили место , и лагерная жизнь началась. Позже Давыдов думал , почему немцы не включили газ или не расстреляли сразу , а дали отсрочку , поместив в этот странный лагерь ? Зачем он вообще существовал ? [Лагерь был выстроен к весне 1942 года над самым оврагом Бабий Яр , став своего рода «пропускным пункт ом» к нему . Для разнообразия , что ли , немцы называли этот лагерь «Сырецким» , хотя собственно район Сырец находится значительно дальше . Может , новое название понадобилось потому , что слова «Бабий Яр» стали в Киеве уже одиозными . Немецкое название «Сырецкий лагерь» затем употреблялось и в советской официальной терминологии , внося путаницу . Но овраг и лагерь по сути и территориально были одним целым , и в народе этому комплексу всегда было только одно название : Бабий Яр .] Просто к своей системе Бухенвальдов , О свенцимов и Дахау немцы приходили не сразу , они экспериментировали , и на территории СССР сперва просто расстреливали из пулеметов , лишь потом , как люди хозяйственные и педантичные , устроили и в Бабьей Яре «фабрику смерти» , где , прежде чем убить людей , из н их извлекали еще какую-то пользу. Вопросы сортировки решались где-то в кабинетах на Владимирской , 33. Прибывших в Бабий Яр могли сразу отправить направо в овраг , или же налево – за колючую проволоку лагеря. Овраг Бабий Яр с ежедневными расстрелами продолжа л функционировать нормально . В нем сразу расстреливались такие враги , которых сажать в лагерь – только беспокойство . Их гнали в овраг по тропке , клали на землю под обрывом и строчили из автоматов . Почти все что-то кричали , но издали нельзя было разобрать. Потом обрыв подрывали , чтобы засыпать трупы , и так перемещались всё дальше вдоль обрыва . На раненых не тратили патронов , их просто добивали лопатами. Однако других , вроде Давыдова и его спутников , особенно тех , кто выглядел поздоровее , а вина была сомнител ьной , помещали сперва в лагерь , где они получали некоторую отсрочку . При экзекуциях и самом образе лагерной жизни происходил естественный отбор . Упрямо выживающих немцы не спешили расстреливать : они знали , что это от них никогда не уйдет. Каждый день в пол овине шестого утра раздавались удары по рельсу . Заключенные быстро-быстро , за каких-нибудь полторы минуты должны были одеться и под крики бригадиров валили из всех землянок – заросшие , костлявые , звероподобные . Быстро строились , пересчитывались , и следова л а команда : «Шагом марш , с песней !» Именно так . Без песни в лагере шагу не делали . Полицаи требовали петь народные : «Распрягайте , хлопцы , коней» , «Ой ты , Галю , Галю молодая» , или солдатскую «Соловей-пташечка , канареечка жалобно поёт» , а особенно любили «Дун я – я , Дуня – я , Дуня ягодка моя» . Бригадир сам выкрикивал похабные куплеты , а вся колонна подхватывала припев . Были случаи , когда колонна , озлобившись , запевала «Катюшу» , тогда начиналось побоище. Так с песнями выползали на центральный плац – в очередь за завтраком . Получали по ломтику эрзац-хлеба и два стакана кофе , вернее , какой-то остывшей мутной воды. Я спрашивал у Давыдова : а во что получали ? Нужна ведь какая-то посуда . Он говорил : да , с посудой было трудно , у кого был котелок , кто на помойке достал к онсервную банку , но , главное , люди ведь постоянно умирали , так что посуда переходила по наследству. После завтрака опять с песнями разводились на работу бригадами по двадцать человек . Что это была за работа ? Вот слушайте. 1. Обитатели «жидовской» землянки отправлялись копать землю в одном месте , насыпали ее на носилки и переносили в другое место . На всем пути выстраивались в два ряда охранники с палками , и люди несли носилки бегом по этому коридору. На носилки полагалось накладывать столько , чтоб едва подн ять , а немцы молотили палками , вопили , ругались : «Шнель ! Шнель ! Быстрее !» – не работа , а прямо паника какая-то. Люди выбивались из сил , падали , и этих «доходяг» тут же выводили за проволоку в овраг и пристреливали , либо просто проламывали череп ломом , поэт ому они бегали из последних сил и падали , лишь теряя сознание . Команды охранников уставали , сменялись , а ношение земли продолжалось до ночи . Таким образом все были заняты , деятельность так и бурлила. 2. На отдаленном пустыре возводилось непонятное сооружен ие , часть заключенных отправлялась туда . Строительство велось под большим секретом , поэтому те , кто уходил туда на работу , прощались с товарищами : обратно они уже не возвращались . (Секрет раскрылся лишь потом : в Бабьем Яре создавался экспериментальный мыл о варенный завод для выработки мыла из расстрелянных , но немцы не успели его достроить ). 3. Шла разборка обветшавших бараков , которые остались от стоявшей на этом месте до войны советской воинской части . Лагерное начальство решило , что они портят вид и закры вают обозрение . Между прочим , сюда , в бригаду «гвоздодеров» , поступали самые отощавшие «доходяги» из русских землянок . Прежде чем отдать Богу душу , они коротали свой последний день , дергая и ровняя ржавые гвозди. 4. Чтобы территория хорошо просматривалась, вырубались все деревья и корчевались пни как по лагерю , так и вокруг него . Немцы чувствовали себя лучше , когда вокруг всё было голо. 5. Небольшая группа мастеровых – столяры , сапожники , портные , слесари – работала в мастерских , обслуживая охрану и делая р азные мелкие поделки по лагерю . Это были «блатные» работы , попасть на которые считалось большой удачей. 6. «Выездные» бригады под сильной охраной возились на Институтскую , 5, где строилось здание гестапо. Иногда посылали разбирать развалины на Крещатике. 7 . Женщин использовали вместо лошадей : запрягали по нескольку в подводу , и они возили тяжести , вывозили нечистоты. Лагерем руководил штурмбанфюрер Пауль фон Радомский , немец лет пятидесяти пяти , с хриплым голосом , бритоголовый , упитанный , но с сухим продол говатым лицом , в роговых очках . Обычно он ездил в маленькой черной легковой машине , сам правил , рядом сидела пепельно-темная овчарка Рекс , хорошо известная всему лагерю , тренированная рвать мясо людей , в частности половые органы . На заднем сиденье помещал ся переводчик Рейн , из фольксдойчей. У Радомского были заместители : Ридер по прозвищу «Рыжий» , законченный садист , и специалист по расстрелам «Вилли» , очень высокий и худой. Далее шла администрация из самих заключенных – сотники , бригадиры . Особенно выделя лся чех по имени Антон , любимец и правая рука Радомского . Выло известно : что Антон предложит шефу , то и будет . Антона боялись больше , чем самого шефа . У женщин бригадиром была двадцатипятилетняя Лиза Логинова , артистка театра русской драмы , любовница Анто н а , не уступавшая ему в садизме , зверски бившая женщин. Давыдов подробно рассказывает об этой странной не столько жизни , сколько полужизни , потому что каждый день можно было запросто умереть . Умирали в основном вечером. После работы заключенные (с песнями , конечно ) собирались на плацу и выстраивались буквой «П» . Начиналось самое главное : разбор накопившихся за день провинностей. Если был побег – это значило , что сейчас расстреляют всю бригаду . Если Радомский прикажет , буд ут стрелять каждого десятого или пятого из строя. Все смотрели на ворота : если несут пулеметы , значит , сегодня «концерт» или «вечер самодеятельности» , как иронизировали полицаи. На середину выходил Радомский с помощниками , и объявлялось , что вот-де сегодня будет расстрелян каждый пятый. У стоящих с краю в первом десятке поднималась дикая молчаливая борьба : каждый видел , какой он по счету . Ридер начинал отсчет , и каждый стоял , замерев , съежившись , и , если падало «Пять !» , Ридер выдергивал из строя за руку , и просить , умолять было совершенно бесполезно . Если человек продолжал упираться , кричал : «Пан , помилуйте , пан...» – Ридер выстреливал в него мимоходом из пистолета и продолжал счет дальше. Ни в коем случае не следовало смотреть ему в глаза : он мог уставиться на кого-нибудь и выдернуть без счета просто за то , что ты ему не понравился. Далее отобранных подталкивали в центр плаца , велели : «На колени» . Эсэсовцы или полицаи обходили и аккуратно укладывали каждого выстрелом в затылок. Заключенные , опять-таки с песн ями , обходили круг по плацу и отправлялись по землянкам . [Между прочим , рассказывает Давыдов , так попал под отсчет динамовский вратарь Трусевич , которого немцы долго держали в лагере , не расстреливая .] Однажды прибыла партия заключенных из Полтавы . Забили в рельс среди дня , собрали всех на плацу и объявили , что сейчас будут расстреляны украинские партизаны , а расстреливать будут украинские же полицейские . Что за новость ? Обычно партизан сразу гнали в овраг под откос , не заводя в лагерь. В центре плаца стояли на коленях человек шестьдесят , с руками назад . Вышли строем полицаи и встали за ними рядами . Вдруг один молоденький полицай закричал : «Не буду стрелять !» Оказалось , что среди партизан – его родной брат , и немцы специально подстроили э тот спектакль : чтобы брат стрелял в брата. К полицаю подбежал немец , достал пистолет . Тогда молоденький полицай выстрелил , но ему тут же стало плохо , и его увели . Ему было лет девятнадцать , убитому брату – лет двадцать пять . Всех остальных стреляли зачем-т о разрывными пулями , так что мозги летели прямо в лица стоявших в строю. А за мелкие провинности назначалась порка . Выносили сделанный в столярке стол с углублением для тела , человека клали туда , прижимали сверху доской , накрывавшей плечи и голову , и два здоровых лба из лагерных прихлебал добросовестно молотили палками , которые шутя звали «автоматами» . Получить двести «автоматов» значило верную смерть. В одной бригаде при вечерней поверке не хватило человека . Его быстро нашла собака в уборной , в яме под ст ульчаками . Видимо , он хотел дождаться ночи , чтобы бежать , но может просто , потеряв разум , как зверь , забился куда попало . Сотники били его на станке до тех пор , пока мясо не стало отваливаться кусками , били мертвого , расшлепав в тесто. Парнишка лет семнадц ати пошел на помойку поискать еду . Это заметил сам Радомский , он осторожно , на цыпочках , стал подкрадываться , доставая на ходу револьвер, – выстрелил в упор , спрятал револьвер и ушел , удовлетворенный , словно бродячую собаку убил. Стреляли за то , что второй раз становился в очередь за едой ; сыпали «автоматы» за то , что не снял шапку . Когда в «больничной» землянке скоплялось много больных , их выгоняли , клали на землю и строчили из пулеметов . А «зарядки» даже за наказание не считались , это было сплошь и рядом : «вставай» , «ложись» , «рыбьим шагом»... Все это Давыдов видел своими глазами , был бит , пел песни , стоял в строю под отсчетом Ридера , но роковая цифра на него всё не выпадала. [Увидеть когда-нибудь волю шансов не было . Такие крохотные сомнительные шансы был и у сотников и бригадиров , за то они и старались . Давыдов был кандидатом после «жидовской» землянки еще и потому , что , на его беду , во внешности его было что-то еврейское . Дине Проничевой помогли спастись русская фамилия и внешность , хотя она была еврейко й . Давыдов был русским , но кто тут помнил результаты того «медицинского обследования» , а внешность его губила. Евреи к тому времени в Бабьем Яре составляли уже ничтожный процент : кто-то чудом прятавшийся всю зиму и все-таки пойманный , наполовину и на четвер ть евреи , «выкресты» и , наконец , просто подозрительно похожие . Уничтожение их Радомский растягивал , как бы для удовольствия , смакуя , изобретал специальные способы .] Вот , например , один из уникальных его способов . Заключенного заставляли влезть на дерево и привязать там к верхушке веревку . Другим заключенным велели дерево пилить . Потом тянули за веревку , дерево рушилось , сидящий на нем убивался . Радомский всегда лично выходил посмотреть и , говорят , очень смеялся . Которые не убивались , тех Антон добивал лопа той. Другое развлечение Радомского : он выезжал на коне верхом и пускался галопом на толпу заключенных . Тех , кто не успевал увернуться , кого конь задевал или сваливал , Радомский пристреливал из пистолета – как нежизнеспособных . Чаще всего это проделывалось именно с обитателями «жидовской» землянки , которых немецкая охрана , со свойственным ей юмором , называла «гимль-команда» , то есть «небесная команда». Одежду заключенным не выдавали . С прибывающих снимали что получше – сапоги , пальто , пиджак , и полицаи менял и это в городе на самогон . Поэтому каждый старался добыть одежду с трупов, и если кто-то умирал в землянке , его моментально обдирали догола . С едой было сложнее . Кроме утреннего «кофе» давали еще днем баланду . При тяжелой , изнурительной работе на такой ед е , конечно , нельзя было протянуть , но иногда поступали передачи. Вокруг лагеря бродили женщины , высматривали своих . Иногда бросали через проволоку хлеб . Если же давали полицаю у ворот литр-другой самогону , то и он мог передать заключенному мешочек с пшеном или картошку. По утрам выделялись дежурные , которые под конвоем обходили проволочные заграждения под напряжением в 2200 вольт – и длинными палками доставали погибших за сутки собак , кошек , ворон , иногда попадались даже зайцы. Все это они приносили в зону, и начиналась «барахолка» : кусок кошки менялся на горсть пшена и так далее . С помойки можно было стащить картофельных лушпаек . Складывались и сообща варили на плите свой суп , благодаря чему Давыдову и таким , как он , и удавалось тянуть. Одним из проклятий б ыла чесотка . Заключенные жили хуже , чем звери в берлоге , съедаемые тысячами насекомых . Заболевших чесоткой не лечили , их просто стреляли . Жена заключенного плотника Трубакова сумела передать мазь от чесотки , которая спасла многих от немедленного расстрела. Человек двадцать устроили заговор с целью побега , но он был раскрыт , все двадцать расстреляны , и известно лишь , что руководил заговором некто Аркадий Иванов. Так шли дни . Никто , и Давыдов в том числе , не загадывал , надолго ли оттягивается конец . Тяга к жизни существует в нас , пока мы дышим , так уж устроено . Одни прибывали , другие умирали – сами ли , на плацу ли , в овраге ли. Машина буднично работала. ДЕД-АНТИФА ШИСТ Мы жили как в отрезанном мире : что и как происходит на свете – трудно понять . Газетам верить нельзя , радио нет . Может , кто-то где-то и слушал радио , и знал , но не мы . Однако с некоторых пор нам не стало нужно радио . У нас был дед. Он прибегал с базар а возбужденный и выкладывал , когда и какой город у немцев отбили и сколько сбито самолетов . Базар все точно знал. – Не-ет , Гитлеру не удержаться ! – кричал он. – Наши этих прохвостов разобьют . Вот попомните мое слово . Теперь большевики ученые , взялись за у м . Говорят уже точно : после войны колхозов не будет , разрешат мелкую частную собственность и торговлю . А по-старому им не спастись , что вы , такая разруха ! Дай , Господи милосердный , дожить. После краха с нашим последним обменом дед перепугался не на шутку. Он возненавидел Гитлера самой лютой ненавистью , на которую был способен. Столовую для стариков давно закрыли . Идти работать куда-нибудь сторожем деду было бессмысленно : на зарплату ничего не купишь . Как жить ? И вот однажды ему взбрело в голову , что мы с м амой для него – камень на шее . Он немедленно переделил все барахло , забрал себе большую и лучшую часть , и заявил : – Живите за стенкой сами по себе , а я буду вещи менять и богатую бабу искать. Мама только покачала головой . Иногда она стучала к деду и давала ему две-три оладьи , он жадно хватал и ел , и видно было , что он жутко голодает , что тряпки , которые он носит на базар , никто не берет , а ему так хочется еще дожить до лучших времен , когда и колхозов не станет , и частную инициативу дадут , и поэтому он цепл я ется за жизнь , как только может . Он позавидовал моему бизнесу и сам взялся продавать сигареты . Все кусочки земли , даже дворик он перекопал и засадил табаком , ощипывал листья , сушил их , нанизав на шпагат , резал их ножом , а стебли толок в ступе и продавал м а хорку на стаканы . Это его спасло. Иногда к нему приходил старый Садовник , дед поил его липовым чаем без сахара и рассказывал , как раньше при советской власти он был хозяином , имел корову , откармливал поросят , если б не сдохли от чумки , а какие колбасы жари ла бабка на Пасху ! – Я всю жизнь работал ! – жаловался дед. – Я сейчас на одну советскую пенсию мог бы жить , если б не эти зар-разы , воры , а-ди-оты ! Но наши еще их выкинут , наши придут , попомнишь мое слово . Народ теперь увидел , что от чужих добра не дождешь ся , проучил его Гитлер , на тыщу лет вперед проучил ! Его ненависть возрастала тем больше , чем голоднее он был . Умер от старости дедушка Ляли . Мой дед прибежал в радостном возбуждении. – Ага ! Вот ! Хоть и фольксдойч был , а умер ! В соседнем с нами домике , где жила Елена Павловна , пустовала квартира эвакуированных евреев . Приехали вселяться какие-то аристократические фольксдойчи . Дед первый это увидел. – У-у , г-гады , буржуйские морды , паны распроклятые , мало вас советская власть посекла , но погодите , рано жируе те , кончится ваше время ! [Интересно мне было видеть такую перемену с дедом : словно у него память отшибло . Что-то сказала бы ему бабка ? Мне жаль было , что я не могу верить в Бога , как она . Ничему людскому я бы не доверял , а молился бы себе ... Как иначе в эт ом мире , на что надеяться ? Иногда я беседовал с котом Титом , пытался выяснить его взгляд на происходящее . Ответы его были туманны . Говорили мы обычно так : – Кот Тит , иди молотить. – Голова болит. – Кот Тит , иди жрать. – А где моя большая миска ? – Несознат ельный ты элемент . Что у тебя только в голове ? – Мозги. – А что в мозгах ? – Мысли. – А что в мыслях ? – Мыши ...] ОСКОЛКИ ИМПЕРИИ Очень мне любопытно было , что же это за буржуи распроклятые вселяются в соседний дом . Я влез на забор. Там во дворе сбросили с подвод множество вещей . Очень древняя , скрюченная старуха и моложавый интеллигентный мужчина в очках носили вещи , неумело возились вдвоем , не в силах поднять тяжелый комод или секретер . Я перемахнул через забор и предложил : – Дав айте помогу . Что нести ? Тут произошла странная вещь . Они замерли и посмотрели на меня с ужасом . Я стоял , смутившись , а они переглянулись , ужас в их глазах стал проходить , потом старуха жестом тонкой руки показала на пуфики : – Это – в гостиную , пожалуйста. Я сцапал два пуфика , попер их в дом , не особенно понимая , где там гостиная , но в общем поставил в самой большой комнате. – А я живу за забором здесь, – сказал я старухе. – А вы новые жильцы ? – Вот как, – сухо сказала она. – У тебя есть родители ? – Ма ть, – сказал я. – Кто твоя мать ? – Моя мама учительница , но сейчас... – Ах , педагог ? – воскликнула старуха. – Твоя мать – педагог ? Тогда понятно. – Педагогическое образование, – сказал мужчина и странно посмотрел на меня, – нецелесообразно в свете опре деленной фактической депрессии , хотя с точки зрения практической и грустно то , что... – Мима, – сказала старуха , перебивая его, – педагоги – единственное , что осталось от интеллигентных людей . Мальчик , когда мы устроимся , мы рады будем покорнейше пригласи ть вас с мамой , и мы сами с удовольствием нанесем вам визит. Я подивился выспренности их речей , но исправно таскал всё , на что указывала старушка . Сбегал домой , принес гвоздей и молоток , помогал развешивать фотографии в старинных рамках. Что мне у них по нравилось , так это замечательные чучела звериных голов : огромный лохматый кабан с налитыми кровью глазками , головы волка , оленя , лосиные рога . Было у них также множество книг в старинных переплетах , столовая посуда с вензелями , фарфоровые статуэтки , но ни одной новой книги , ни единого современного предмета. Когда все расставили , старуха в изысканных выражениях поблагодарила и еще раз пригласила приходить. На другой день она увидела мою мать через забор , познакомились , а вечером мы пошли к ним. Мама была торжественно представлена странному Миме (его полное имя , оказывается , было Михаил ), он шаркнул и щелкнул каблуками и поцеловал маме руку . Мы уселись на старых венских стульях вокруг старинного круглого стола. – Признаюсь вам : мы больше всего боялись сос едей хамов, – доверительно сказала старуха. – Какое счастье , что вы культурные люди. – Культурные люди , как необходимый интеграл в создавшейся ситуации... – начал было Мима , но старуха перебила : – Мима , ты прав . Культура осталась в единицах . Большевистский террор убил культуру вместе с интеллигенцией , пришла эпоха хамства и торжества посредственности . Эти так называемые советские культурные кадры, – раньше горничные были культурнее во сто крат. М ы с мамой смущенно молчали : мама была именно таким советским «культурным кадром» . Но старушка , видимо , потеряла масштаб времени и принимала маму за дореволюционного педагога. – Мы ведь Кобцы, – сообщила она. – Я вдова покойного Кобца , вы , конечно , слышали ? Да , мы слышали . Куреневский кожевенный завод старики и поныне называли заводом Кобца . Фабриканта расстреляли в революцию. – У нас была большая семья, – сказала старуха , грустно качая головой , и начала перечислять имена , имена , после каждого из них приб авляя : «расстрелян в восемнадцатом» , «погиб в войске Деникина» , «расстрелян в тридцать седьмом» , «умер в лагере в сороковом». Словно строй мертвецов прошел мимо стола. – У меня осталось два сына, – сказала старуха, – Мима и Николя , вот кто из нас осталс я . И вот все , что у нас осталось. Она широким жестом обвела гостиную , но теперь все эти старые , пришедшие в ветхость вещи , изъеденные молью чучела производили гнетущее впечатление. – Мима был совсем малыш , когда все это началось, – продолжала старуха. – Вот как ваш мальчик , может , лишь чуть старше . Он изучал математику . Большевики поставили его к стенке как буржуйское отродье , но я упала на колени и просила пощадить . Они покуражились и ушли , не расстреляв , но на него это так сильно подействовало , что он п омешался. – Помешательство как таковое для элементарного понимания , если его дифференцировать на... – Да , да . Мима, – согласилась старуха мимоходом. – Он двадцать лет провел в Кирилловской больнице , он тихопомешанный , его отпускали на прогулку , когда я н авещала . Поразительно , как Господь надоумил меня взять его домой , когда пришел фронт . Мы , сидели в яме , потом я узнала , что в больнице не кормят – и не стала отводить его туда . Там всех больных расстреляли , а Мима остался со мной . Это мое единственное уте ш ение. Она нежно погладила его по голове . Мне было не по себе. Мима внешне ничем не был похож на помешанного . У него было умное , задумчивое , тонкое лицо . Очки были сильные , увеличительные , в роговой оправе . Манеры – мягкие , немного вкрадчивые , и он слушал все , о чем говорили , будь то и о нем самом , внимательно , с видом полного понимания. – А второй ваш сын ? – спросила мама. – Николя – единственный , счастливчик , бежал за границу . Сейчас он шофер в Париже . Шофер и переводчик с немецкого на французский . Два дцать лет я не имела о нем известий , но сейчас он разыскал нас , и мы стали переписываться . Он даже присылает посылки – стиральный порошок , нитки , иголки , одеколон . Вы понимаете , ему самому там трудно живется . Мы здесь , из уважения к нашей семье , причислен ы к фолъксдойчам , а он там простой русский эмигрант , шофер такси и переводчик с немецкого на французский , но таких там много... – Как странно, – сказала мама, – с немецкого на французский. – Странно не различие языков, – мягко сказал Мима. – Странно , что различны люди , договориться невозможно , понять невозможно , поэтому мир , очевидно , безнадежен. Старуха достала толстые альбомы в сафьяновых переплетах , выложила из ящика комода россыпи старинных фотографий на плотных картонках с золотыми ободками , отыскала фотографию Николя в юности . Веселый паренек стоял рядом с автомобилем начала века , с колесами , как у телеги и , с резиновой грушей-клаксоном. – А Севочка, – сказала старуха, – был отчаянный авиатор . Вот он у своего аэроплана. Другой парень – кудрявый , ст ройный , в комбинезоне и со шлемом в руке – опирался на крыло допотопного самолета-этажерки. – Этот самолет мы ему купили, – объяснила старуха. – У нас было три автомобиля , не считая конных выездов . Я в молодости не знала , что значит ходить пешком . А как я была хороша ! Когда мы приехали в Петербург , говорили , что я кандидатка в первые красавицы , меня прочили во фрейлины , и я была представлена императрице Марии Федоровне ... Ведь вас тоже зовут Мария Федоровна ? Хорошее имя ... Так вот императрица была красави ца , несмотря на возраст . Когда она была в расцвете красоты , врачи сделали ей впрыскивание в кожу лица . Лицо застыло , оставшись навсегда ослепительно красивым . Когда меня ввели и я присела , она стала что-то весело говорить , а я смотрела , совершенно растеря в шись , потому что лицо ее было неподвижно . Рот был открыт – такое круглое отверстие, – и я чувствую , как она говорит что-то веселое , но лицо абсолютно неподвижно , как маска . Это было очень странно. – Даже страшно, – пробормотала мама. – В этом мире так много страшного, – печально сказал Мима, – что перестаешь на него реагировать . Я не верю во всеобщее добро. – Мимочка , лучше покажи фотографии , не болтай, – воскликнула старуха обеспокоенно. – А я приготовлю чай. Она принялась ставить н а стол крохотные чашечки , блюдечки , сахарницы , щипчики , золоченые и облезлые витые ложечки. – Мыльный порошок я употребляю для стирки, – объяснила она, – а иголки и одеколон мы продали , потом продали свой паек черного хлеба – и купили пирожных . Мы решили отпраздновать новоселье с пирожными . Как давным-давно. И она торжественно подала на стол старинную вазу с пирожными на сахарине , а я так и раскрыл рот при виде этого чуда ; мать дернула меня под столом. Мы засиделись до поздней ночи . Мима разговорился и говорил очень связно , высказывая сногсшибательные мысли . Я даже засомневался : не притворялся ли он все эти годы , прячась в психиатрической больнице ? Но потом с ним что-то произошло , он стал говорить непон ятнее и непонятнее , а может , у меня ума не хватало понять ? Старуха подняла его , повела , как ребенка , укладывала спать , и было странно видеть , как она сюсюкает с ним , шлепает по рукам – такого взрослого , красивого и беспомощного. На другой день я услышал в сарае у соседей звон пилы . Задняя стена сарая выходила к нам , в ней была щель , я заглянул и увидел , что Мима пилит дрова . Он положил на козлы толстую плаху и царапал ее ржавой двуручной пилой . Свободная рукоятка болталась , пила гнулась и соскакивала , а М и ма неумело , но с чрезвычайным усердием царапал и царапал эту корявую плаху . Сердце у меня сжалось . Я перескочил забор и на правах старого знакомого явился. – Давайте вместе , одному неудобно, – деловито предложил я. Он с ужасом посмотрел на меня и побледн ел . Некоторое время молчал , потом пробормотал : – Возможно... Дрова пилить я умел хорошо . Но в этот раз почему-то ничего не получалось . Я волновался и смущался под взглядом Мимы , его глаза за увеличительными стеклами очков казались темными , с огромными бе здонными зрачками. С огромным трудом мы отпилили от плахи один кругляк . Мима поставил пилу к стене и сказал , задумчиво глядя на меня : – Больше не надо. – Не надо ? – Не надо. – Ну , почему же ? – Я боюсь. Очень осторожно , робко я вышел , полез через заб ор – меня как-то шатало, – вдруг будто щелкнул выключатель в ушах , я до невыносимости четко услышал звуки вокруг , стук телеги у моста , лай собак , смутный гул базара , «та-та-та» из Бабьего Яра , и в сарае осторожно , чуть слышно заскребла пила . Я припал к ще л и . Мима в одиночестве отрешенно царапал плаху. УБИТЬ РЫБУ Я все думаю , думаю , и мне начинает казаться , что гуманным и умным людям , которые будут жить после нас , если только вообще будут жить, – трудно будет понять , как же это все-таки могло быть, – пос тичь зарождение самой мысли убийства , тем более массового . Убить . Как это ? Зачем ? Как она , эта идея живет в темных закоулках извилин мозга обыкновенного людского существа , рожденного матерью , бывшего младенцем , сосавшего грудь , ходившего в школу ?.. Такого же обыкновенного , как и миллионы других, – с руками и ногами , на которых растут ногти , а на щеках – поскольку оно , скажем , мужчина – растет щетина , которое горюет , улыбается , смотрится в зеркало , нежно любит женщину , обжигается спичкой , и само совсем не х о чет умирать – словом , обыкновенного во всём , кроме патологического отсутствия воображения. Нормальное человеческое существо понимает , что не только ему одному , но и другим хочется жить . При виде чужих страданий , даже при одной мысли о них видит , как бы это происходило с ним самим , во всяком случае , чувствует хотя бы душевную боль . У него , наконец , рука не поднимается. Убить слепого котенка очень трудно . Когда их топят , некоторые битый час шевелят лапами в ведре с водой . Занимаясь этим мутным делом , дед про гонял меня , чтоб я не смотрел , и накрывал ведро мешком . Я смотрел издали на ведро , закутанное мешком , и меня начинала бить дрожь : я воображал , как они там плавают по уши в воде , не могут вздохнуть , только судорожно дергают лапами. Вот почему , когда к нам с мамой приблудилась кошка и родила двух котят , один из которых оказался уродцем с сухими скрюченными отростками вместо лапок и при этом отчаянно «мявкал» , я из жалости решил не топить его а убить сразу. Он был влажный теплый комок жизни , совершенно бессм ысленный и ничтожный , как червяк . Пришлепнуть его – раз плюнуть . Я двумя пальцами взял его , вздутого и корчащегося , вынес во двор , положил на кирпич , а другой кирпич плашмя с высоты бросил на него. Странное дело – тельце спружинило , кирпич свалился на бок , а котенок продолжал «мявкатъ» . Дрожащими руками я взял кирпич и стал толочь упругий живучий комок , пока из него не вылезли кишечки , тогда он замолчал , а я соскреб лопатой остатки котенка , отнес на помойку , а у меня темнело в глазах и тошнило... Это не п росто – убивать каких-то там – тьфу ! – слепых котят. Иногда на базаре продавали рыбу . Нам она была не по карману , но , все время судорожно размышляя , где бы добыть поесть , я подумал : а почему бы мне не ловить рыбу ? Раньше мы с пацанами ходили на рыбалку . Это , вы сами знаете , огромное удовольствие . Правда , мне бывало жалко рыбу , но ее обычно кладешь в мешок или держишь в ведерке , она себе попрыгивает там , пока не «уснет» , зато какая потом получается уха !.. Удочка у ме ня была примитивная , с ржавым крючком , но я решил , что для начала хватит и этого , накопал с вечера червей , а едва стало светать – отправился к Днепру. Обширный луг между Куреневкой и Днепром в половодье часто заливало до самой нашей насыпи , он превращался в море до горизонта , а потом буйно зеленел , удобренный илом . Я шел долго сквозь высокие травы , и ноги мои совсем промокли , но голод и мечта поймать много рыбы вдохновляли меня. Берега Днепра – песчаные , с великолепными пляжами и обрывами , вода коричневатая . Здесь ничто не напоминало о войне , о голоде и ужасах . И я подумал , что вот Днепр совершенно такой же , как и в те дни , когда по стрежню плыли лодки вещего Олега или шли караваны купцов по великому пути «из варяг в греки» , и сколько князей с тех пор посмен ялосъ , царей , режимов , а Днепр всё себе течет. Такие мысли приходят потом много раз в жизни и , в конце концов , становятся избитыми . Но мне было тринадцать лет. Я закинул удочку , положил в карман коробку с червями и пошел за поплавком по течению . Течение в Днепре быстрое . Тут два выхода : либо сидеть на месте и каждую минуту перезакидывать удочку , либо идти по берегу за поплавком. Протопал , наверное , добрый километр , пока не уперся в непроходимые заросли тальника , но ничего не поймал . Бегом я вернулся и снов а проделал тот же путь – с тем же успехом . Так я бегал , как дурачок , досадуя , нервничая , но , видно , я чего-то не умел , либо грузило не так установил , либо место и наживка были не те . Солнце уже поднялось , стало припекать , а у меня ни разу не клюнуло , как б удто рыба в Днепре перевелась. Расстроенный , чуть не плачущий , понимая , что лучшее время клева безнадежно упущено , я решил попытать счастья в небольшом омутике среди зарослей , хотя и боялся , что там крючок зацепится за корягу , а он у меня один. Омуточек эт от был обособленным , течение захватывало его лишь косвенно , и вода в нем чуть заметно шла по кругу . Я не знал его глубины , наугад поднял поплавок как можно выше – и забросил . Почти тотчас поплавок стал тихонько прыгать. Едва он ушел под воду , я дернул и вы хватил пустой крючок : кто-то моего червя съел . Это уже было хорошо , уже начиналась охота . Я наживил и снова забросил , в глубине опять началась игра. Что я только ни делал , как я ни подсекал – крючок неизменно вылетал пустым . Рыба была хитрее меня . Я весь з апарился , мне нужно было поймать хоть ершишку величиной с мизинец ! Вдруг , дернув , я почувствовал тяжесть . С ужасом подумал , что крючок наконец зацепился , и в тот же миг понял , что это все-таки рыба . Нетерпеливо , совсем не думая , что она может сорваться , я изо всех сил потянул , так что она взлетела высоко над моей головой, – и вот я уже с торжеством бросился в траву , где она билась : «Ага , умная хитрюга , доигралась ! Я тебя все-таки взял» . Счастливый миг . Кто хоть раз в жизни поймал рыбу , знает , о чем я говор ю. Это был окунь , и сперва он показался мне больше , чем был на самом деле . Красивый окунь , с зелеными полосами , яркими красными плавниками , упругий и будто облитый стеклом , хоть пиши с него картину. Но неудачи преследовали меня : окунь слишком жадно заглотал червя . Леска уходила ему в рот , и крючок зацепился где-то в желудке . Одной рукой я крепко сдавил упругую дергающуюся рыбу , а другой «водил» , пытаясь вытащить из ее желудка крючок , но он зацепился там , видно , за кости . И я все дергал , тащил , сильно тащил, а рыба продолжала бить хвостом , молчаливо открывая рот , глядя на меня выпученными глазами. Потеряв терпение , я потянул изо всех сил , леска лопнула , а крючок остался в рыбе . Вот в этот момент я вообразил , как из меня вырывают крючок , и холодный пот выступил на лбу. Знаю отлично , что это , по вашему мнению , детские «телячьи неясности» , с готовностью отдаюсь на смех любому рыбаку . Но я был на берегу один , вокруг было так хорошо , солнце шпарило , вода искрилась , стрекозы садились на осоку , а мне нечем было ловить дальше. Я отбросил окуня подальше в траву и сел подождать , пока он уснет . Время от времени там слышались шорох и хлопанье : он прыгал . Потом затих . Я подошел , тронул его носком – он запрыгал , уже весь в пыли , облепленный сором , потерявший свою красоту. Я у шел , задумался и ждал долго , совсем потерял терпение , наведывался к нему , а он все прыгал , и вот меня стало это мучить уже не на шутку . Я взял окуня за хвост и стал бить его головой о землю , но он открывал рот , глядел и не умирал : земля была слишком мягка я. В ярости я размахнулся и швырнул его о землю изо всех сил , так что он подпрыгнул , как мячик , но , упав , он продолжал изгибаться и прыгать . Я стал искать палку , нашел какой-то корявый сучок , приставил к голове окуня – на меня продолжали смотреть бессмыслен ные рыбьи глаза – и стал давить , ковырять , протыкать эту голову , пока не проткнул ее насквозь, – наконец он затих. Лишь тогда я вспомнил , что у меня есть ножик , не без дрожи разрезал окуня , долго ковырялся в нем , отворачивая нос от противного запаха , и где -то среди жиденьких внутренностей нашел свой ржавый крючок с целым червем . Причем окунь приобрел такой потрепанный и гнусный вид , словно вытащенный с помойки , что было странно : в чем тут держалась такая сильная жизнь , зачем надо было ее , упругую , ловко ск р оенную , в зеленых полосах и красных перьях , так бездарно разрушать . Я держал в руке жалкие , вонючие рыбьи ошметки , и как я ни был голоден , я понял , что после всего случившегося не смогу это жрать. Это я только начинал знакомство с жизнью , потом я убил мног о животных , больших и малых , особенно неприятно было убивать лошадей , но ничего , убивал , и ел ; но об этом дальше. ...Был солнечный день , и , пока я возился с окунем , там в Яру , и по всему континенту работали машины . Я меньше всего рассказываю здесь об убийс твах животных . Я говорю о воображении , обладая которым , очень нелегко даже убить рыбу. ГЛАВА ПОДЛИННЫХ ДОКУМЕНТОВ ОБЪЯВЛЕНИЕ Очень строго запрещается в какой-либо форме помогать русским военнопленным при побеге – то ли предоставляя им помещение , то ли п родовольствие. За нарушение этого запрета будет наказанием тюрьма либо смертная казнь. Штадткомиссар РОГАУШ .*) Киев , 8 мая 1942 г. *) «Новое украинское слово» , 23 мая 1942 г. Все трудоспособные жители Киева в возрасте от 14 лет до 55 лет обязаны трудиться на работах по повесткам Биржи труда. ВЫЕЗД ТРУДОСПОСОБНЫХ ЛИЦ ИЗ КИЕВА МОЖЕТ ПРОИЗВОДИТЬСЯ ЛИШЬ С РАЗРЕШЕНИЯ РАЙОННЫХ УПРАВ. В случаях самовольного выезда из Киева , а также не явки по повесткам Биржи труда в течение 7 дней со времени самовольного отъезда виновные привлекаются к ответственности КАК ЗА САБОТАЖ , А ИМУЩЕСТВО ИХ КОНФИСКУЕТСЯ .**) **) Там же , 10 мая 1942 г . «Постановление № 88 Головы города Киева». МАЙ 1942 г . СМОТРИ ТЕ В КИНОТЕАТРАХ : ГЛОРИЯ вЂ“ «Таковы уж эти мужчины» , «Трижды свадьба». МЕТРОПОЛЬ вЂ“ «Первая любовь» , «Свадебная ночь втроем». ЭХΠ– «Да , люблю тебя» , «Свадьба с препятствиями». ЛЮКС вЂ“ «Женщина намерения» , «Сальто-мортале». ОРИОН вЂ“ «Танец вокруг света» , «Толь ко любовь». ПРОИЗВОДИТСЯ НАБОР В УКРАИНСКУЮ ПОЛИЦИЮ. Требования : возраст от 18 до 45 лет , рост не менее 1,65 м , безупречное прошлое в моральном и политическом отношении .*) *) Объявление в «Новом украинском слове» из номера в номер в течение мая 1942 г. ОПЕРНЫЙ ТЕАТР , сезон 1942 г . (только для немцев ) ОПЕРЫ : «Мадам Баттерфляй» , «Травиата» , «Корневильские колокола» , «Пиковая дама» , «Фауст» . БАЛЕТЫ : «Коппелия» , «Лебединое озеро». Переименование улиц : Крещатик – фон Эйхгорнштрассе, Бульвар Шевченко – Ровноверштрассе, Ул . Кирова – ул . доктора Тодта, Появились улицы Гитлера , Геринга , Муссолини. «ОСВОБОЖДЕННАЯ УКРАИНА ПРИВЕТСТВУЕТ РЕЙХСМИНИСТРА РОЗЕНБЕРГА» – под такой шапкой газета дает восторженный и развернутый отчет , как рейхсминист р оккупированных восточных областей присутствовал на обеде у генерал-комиссара , осмотрел выдающиеся памятники г . Киева , был на балете «Коппелия» и посетил хозяйство в окрестностях города , «где беседовал с крестьянами и имел возможность убедиться в их гото в ности выполнить стоящие перед ними задачи» .*) *) «Новое украинское слово» , 23 июня 1942 г. ОБЪЯВЛЕНИЕ Каждый , кто непосредственно или косвенно поддержит или спрячет членов банд , саботажников , бродяг , пленных беглецов или предоставит кому-либо из них пищу либо иную помощь , будет казнен . Все имущество его конфискуется. Такое же наказание постигнет всех , кто зная о появлении банд , саботажников или пленных беглецов , не сообщит немедленно об этом своему старосте , ближайшему полицейскому руководителю , воинской команде или немецкому сельскохозяйственному руководителю. Кто своим сообщением поможет поймать или уничтожить членов любой банды , бродяг , саботажников или пленных беглецов , получит 1000 рублей вознаграждения , либо право первенства в получении продуктов , ли бо право на надел его землей или увеличение его приусадебного участка . Военный комендант Украины Рейхскомиссар Украины .*) Ровно , июнь 1942 г. *) «Киевщина в годы Великой Отечественной войны» . Сборник. Киев , 1963, стр . 282-283. Заголовки сводок Главной Ква ртиры Фюрера : «ГОЛОД И ТЕРРОР В ЛЕНИНГРАДЕ». «НАСТУПЛЕНИЕ ИДЕТ ПЛАНОМЕРНО . УНИЧТОЖЕНИЕ ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ СОЕДИНЕНИЙ ВРАГА У ДОНА». «СОВЕТЫ ПРОДОЛЖАЮТ НЕСТИ КРУПНЫЕ ПОТЕРИ». «ВЧЕРА СОВЕТЫ ТАК ЖЕ БЕЗУСПЕШНО АТАКОВАЛИ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ И ЮЖНЫЙ УЧАСТКИ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА » .**) **) «Новое украинское слово» , 4, 7 и 20 июля 1942 г. Цены на рынке осенью 1942 г .: 1 килограмм хлеба – 250 рублей . 1 стакан соли – 200 рублей . 1 килограмм масла – 6000 рублей . 1 килограмм сала – 7000 рублей . Зарплата рабочих и служащих в это время 300-500 рублей в месяц. КИНО СЕГОДНЯ ЕШНАПУРСКИЙ ТИГР Большой прекрасный приключенческий фильм . Впервые на экране НАСТОЯЩИЕ ПЕЙЗАЖИ ИНДИИ. В главной роли – ЛА-ЯНА , любимая танцовщица необыкновенной красоты. СЕНСАЦИЯ ! НАПРЯЖЕННОЕ ВНИМАНИЕ ! ПРИКЛЮЧЕНИЯ ! ДРАМА ! С пятницы в кинотеатрах «Глория» и «Люкс». ИНДИЙСКАЯ ГРОБНИЦА В главной роли ЛА-ЯНА. Еще более сильный , еще более драматический и захватывающий фильм – такой является эта вторая , целиком законченная часть «Ешнапу рского тигра». Смотрите в кинотеатрах «Глория» и «Люкс». СРЕДИ ОБЛАВ Шел на «Индийскую гробницу» , а попал в облаву . На большой скорости ворвались на нашу площадь грузовики , с них посыпались немцы , собаки , полицаи . Бабы на базаре с визгом бросились врассы пную , с прилавков полетели корзины , посыпалась картошка , кто успел выскочить , кто нет , толпа заметалась от одних ворот к другим , где уже шла проверка «арбайтскарте». А мне что ? Мне еще нет четырнадцати , я под трудовую повинность подхожу , но в Германию – не т . Присел на ступеньку ларя , на всякий случай все-таки съежился , чтоб выглядеть еще меньше , и наблюдал. Брали главным образом женщин , деревенских девок , пришедших на базар . [Какие у крестьян «арбайтскарте» ? У них и при советской власти паспортов не было , т ак себе , какие-то бесправные люди – живи , пока не сцапают .] Девок быстренько подсаживали в крытые грузовики , они там визжали , трясли брезент , высовывали в дырки руки : «Ой , матинко , поможить , ратуйте !» Растрепанная тетка расстегнула кофту , вытащила большую белую грудь , встряхивала ею , суя в нос полицаю : «У меня грудной ребенок дома , смотрите , молоко !» Полицаи шли цепью , прочесывая базар , подгоняя оставшихся , но явно дряхлых старух не трогали , взглянули на меня и тоже ничего не сказали . Облава кончилась так же внезапно , как и началась . Машины отъехали полные . Земля была усыпана раздавленной картошкой , разбитыми бутылками , залита молоком. Эти облавы были теперь каждый день , но вот что удивительно : к ним привыкли , как-то сразу же приняли их как должное . Это же так естественно : одни ловят , другие спасаются . А разве бывает иначе ? [Людишек на Руси во все века колотили и ловили , чужие и свои , и половцы , и татары , и турки , и собственные Грозные , Петры да Николаи , то жандармы , то большевики , вдолбив , похоже , такую ис торическую запуганность , что самая настоящая – теперь уже немецкая – охота на людей казалась естественной . Наоборот , длительное отсутствие охоты показалось бы невероятным и даже подозрительным ...] У меня в кармане была получка , новые украинские деньги . Сов етские деньги перестали ходить в один день . Вдруг было объявлено , что советские деньги недействительны . Вместо них вышли отпечатанные в Ровно «украинские» . По-моему , это была одна из самых незапутанных денежных реформ в мире : выбрасывай прежние деньги на п омойку , и точка. Новые деньги отпечатали на очень скверной непрочной бумаге , с одной стороны – свастика и надписи по-немецки , с другой – тоже по-немецки , и только в самом низу по-украински : «Один карбованець» , вот это и называлось «украинские» деньги. В кинотеатре «Глория» , бывший «Октябрь» , я взял билет , прошел в зал и вдруг услышал радостный крик : «Толик !» Обернулся – Шурка Маца ... тьфу ты , Крысан . Он кинулся ко мне , тормошил , щупал , я тоже обрадовался , что он жив и с ним ничего не случилось . Он кинул ся в фойе , принес бутылку ситро и два бумажных стаканчика , и мы прямо в зале стали наливать и пить , чувствуя себя настоящими мужчинами , добрыми старыми товарищами , для которых дружба свята. – А на Подоле меня никто не знает, – рассказывал Шурка. – Я для вс ех украинец. – Чем занимаешься ? – Бизнесом . Серебряные рубли перепродаю. – Да , Болик ведь пришел ! – вспомнил я. – Драпанул из-под охраны , говорит : «Чуть-чуть пулеметик не прихватил» . Только он домой явился – его цоп , и в Германию . А он из самого пересыльно го лагеря как чесанет – и опять пришел. – Вот живучий какой ! – покатился Шурка со смеху. – Куда только ни берут , а он все домой приходит . Но его ж снова схватят ? – А он в погребе сидит , мышей ловит. – Что-о ? – Мышеловки делает. Свет погас , и на нас зашикал и . Начался киножурнал «Приезжайте в прекрасную Германию». Вот бодрые и веселые парубки и девчата , энергично выпятив грудь и вдохновенно глядя вперед , садятся в товарные вагоны . [Только комсомольского марша не хватает .] Вместо этого поют под перестук колес украинские народные песни . Вот и прекрасная Германия – всюду удивительная чистота , беленькие домики . Смеясь от счастья , приезжие облачаются в новую одежду , натягивают хромовые сапожки , и вот уже парни лихо правят сытыми лошадьми , а девушки обнимают за шеи породистых коров . Вечер ... Теперь можно и отдохнуть . Они выходят на берег очаровательного пруда и чарующе поют «Св iтить м iсяць , св iтить ясний» , а добродушный немецкий хозяин , в меру солидный , в меру забавный , тихонько подкрадывается , ласково улыбаясь , слу ш ает задумчивую песню , как отец родной... Давно , с самого Крещатика , я не был в кино . Поэтому каждый кадр врезался в память , особенно последовавшей за журналом «Индийской гробницы». Я смотрел ее сперва доверчиво , еще бы , подлинные индийские пейзажи и прочее , потом стал постепенно настораживаться , и полезли мне в голову мысли , фильмом не предусмотренные . Меня вдруг стала душить ненависть. За мелькавшими на экране фигурами раджи , милых немецких инженеров и ослепительной европейки я вдруг увидел нескончаемые ве реницы рабов , строивших эту треклятую бессмысленную гробницу . Они прошли вторым , даже третьим планом , но этого хватило , чтобы меня затрясло от ярости , и с фильма слетели завесы. Они уже подбирались к Индии и снимали ее подлинные пейзажи . У них у всех – эти х рабовладельцев , эксплуататоров , правителей – особая жизнь , а там , на заднем плане , так , между прочим , рабы , поделенные на бригады . На этом фильме я погиб . До того я учился только в газетах читать между строк , теперь во все вглядывался : а что за этим сто ит ? Особенно , если мне предписывают восхищаться. Особенную ярость во мне будили предписания восхищаться великими государственными деятелями . Возможно , как мальчишка , я много потерял . Но я так никогда и не пережил увлечения ни Александром Македонским , ни Н аполеоном , не говоря уж о других благодетелях . Почти болезненная ненависть к диктаторам , за которыми на заднем плане неизменно проходят вереницы и вереницы жертв , мешала мне читать и учиться , мешала воспринимать величие даже самих Шекспира или Толстого , д о водя до парадоксов . Я читал «Гамлета» и пытался подсчитать , сколько холуев работает на него , чтобы он мог беспрепятственно терзаться вопросами . Читал про Анну Каренину , соображая : за счет чьего пота она кормилась-поилась и никогда не забывала красиво наря д иться , страдающая гусеница ? Где-то спинным мозгом я понимал , что в чем-то дурак , но пересилить себя не мог . Бытие определяет сознание . Только Дон-Кихот был и остался близок мне. Мы с Шуркой вышли из кино мрачные , как гиены . По тротуарам Подола прогуливали сь немецкие солдаты , обнимая местных проституток . Девицы были оформлены по последней моде : крупно вьющиеся и небрежно падающие на плечи длинные волосы , пальто нараспашку , руки обязательно в карманах . Две пары перед нами распрощались , и мы услышали такой р азговор : – Что он тебе дал ? – Две марки , мандаринку и конфет. – Мне три мандаринки. Шурка презрительно пожал плечом. – Самодеятельность . Вот настоящее блядство у них во Дворце пионеров – «Дойчес Хауз» , публичный дом первого класса . На Саксаганского , 72, то же мощный бардак ... Слушай , у тебя есть три тысячи ? Тут один сутенер продает мешок советских денег , решил , что они пропали , просит три тысячи . Возьмем ? – У меня двести , вся зарплата. – Жалко ... А то пошел он в жопу со своим мешком , тут еще неизвестно , при дут ли большевики и будем ли мы живы к тому времени. В витрине парикмахерской были выставлены карикатуры . На одной Сталин был изображен в виде падающего глиняного колосса , которого напрасно пытаются поддержать Рузвельт и Черчилль. Другая изображала того ж е Сталина в виде заросшей усатой гориллы с окровавленным топором , которая топчет лапами трупы , детей , женщин и стариков . Знакомо до чертиков ! Только на советских карикатурах в виде гориллы изображался Гитлер. Подпись сообщала , сколько миллионов народу Ста лин сгноил в концлагерях , что никакой он не рабочий , а сын сапожника-частника , отец его зверски бил , потому он вырос дефективным , по трупам соперников пришел к безраздельной власти , задавил страхом всю страну , и сам от страха помешался. Мы почитали , позевали. – В Первомайском парке, – сказал Шурка, – вешали комсомольцев . Они кричали : «Да здравствует Сталин !» Им нацепили доски «Партизан» , а на утро вместо этих досок висят другие : «Жертвы фашистского террора» . Немцы рассвирепели , как тигры, поставили полицейских сторожить . На третье утро – трупов нет , а полицаи висят ... Вот что , я пошел ! Скажи Болику , что я приеду ! – Где ты живешь ? – закричал я , удивляясь , почему он так быстро уходит. – Там ! – махнул он. – Тикай , облава ! Болику привет ! Тольк о теперь я увидел , что по улице несутся крытые грузовики . Люди , как мыши , побежали по дворам , шмыгали в подъезды . Я прислонился к стене , не очень волнуясь : в крайнем случае метрику могу показать , что мне нет четырнадцати. КАК ИЗ ЛОШАДИ ДЕЛАЕТСЯ КОЛБАСА Д егтярев был плотный , немного сутуловатый и мешковатый , но подвижный и энергичный мужчина лет пятидесяти с гаком , с сединой в волосах , большим мясистым носом , узловатыми руками. Одет был скверно : замусоленный пиджак , грязные заплатанные штаны , стоптанные са поги в навозе , на голове – кепка блином. Наиболее часто употребляемые им выражения : «Фунт дым໠– в смысле «пустяки» , «ничто». «Пертурбации» вЂ“ смены политических режимов. «Погореть на девальвации» вЂ“ лишиться состояния при денежной реформе. Я явился в шесть утра , и первое , что сделал Дегтярев (и очень правильно ), – это накормил меня доотвала. В доме у него было уютно и чисто , белые салфеточки , покрывала , на кроватях белоснежное белье ; и среди такой чистоты сам хозяин выглядел сиволапым мужиком , затесавшимся в ресторан. Я живо поглощал жирный борщ с бараниной , кашу с молоком и пампушки , которые подсовывала мне старуха , а Дегтярев с любопытством смотрел , как я давлюсь , и вводил в курс дела. Когда-то у него была небольшая колбасная фабрика . В революцию случились пертурбации , девальвации , и фабрику забрали . Потом был нэп , и у него опять стала почти фабрика , но поменьше . Ее тоже забрали . Теперь у него просто мастерская , но подпольная , так как патент стоит бешеных денег . Поэтому ее заберут. – Революции , перевороты, войны , пертурбации, – ну , а мы должны как-то жить ? Я считаю : повезет – пляши , не повезет – фунт дыма ! Соседи всё знают про меня , я им костями плачу . А прочие не должны знать . Спросят , что делаешь , отвечай : «Помогаю по хозяйству» . Как в старое время батра к . Будешь водить коней , а то когда я по улице веду , все пальцем показывают : «Вон Дегтярев клячу повел на колбасу». Я натянул свой картуз , и мы пошли на площадь к школе . Шла посадка на пароконные площадки биндюжников , исполнявшие теперь роль трамваев , и авт обусов , и такси . Бабы с корзинами , деревенские мужики , интеллигенты в шляпах лезли , ссорились , подавали мешки , рассаживались , свесив ноги на все четыре стороны. Мы втиснулись меж корзин с редиской , ломовик завертел кнутом – поехали на Подол быстрее ветра , три километра в час , только кустики мелькают. Я трясся , весь переполненный сознанием законности проезда (а то ведь все зайцем да пешком , а тут Дегтярев заплатил за меня , как за порядочного ), и с чувством превосходства смотрел на тащившиеся по тротуарам уны лые фигуры в рваных телогрейках , гнилых шинелях , калошах или босиком. Житний рынок – человеческое море и чрево Подола (Золя я уже прочел , найдя на свалке ). Кричали торговки , гнусавили нищие , детишки пели : «Кому воды холодной ?» У ворот стояла худущая-преху дущая (как у нас говорят , «шкилетик» ) девочка и продавала с тарелки пирожные : «Свежие пирожные , очень вкусные , купите , пожалуйста» . Ах ты черт возьми !.. По Нижнему Валу тянулась грандиозная барахолка , стояли нескончаемые шеренги . «Шо воно такое ?» – «Палто». – «Куда ж воно годно , такое пальто ?» – «Хорошее палто ! Теплое , как гроб». Дегтярев уверенно пробивался в толпе , я хватался за его пиджак , чтоб не отстать , чуть не свалил старушку , продававшую одну ложку : так вот стояла и держала перед собой стальную (хот я бы уж серебряная !) ложку . Ах ты черт возьми !.. Большой плац был забит телегами , под ногами навоз и растоптанное сено , ревели коровы и визжали свиньи. «А чтоб отдать ?» – «Семьсят тыщ». – «Щоб ты подавився !» – «Давай шиисят !» Дегтярев к свиньям только приценивался , в память добрых старых времен , а ухватился за старого , хромого , в лишаях мерина . Губы мерина отвисли , с них капали слюни , грива полна репьев, он стоял понуро , наполовину закрыв веками бельмастые глаза , и не обращал внимания на мух , которые тучами облепили его морду. «За пять беру !» – «Ты шо , сказився ? Это ж конь !» – «Голова , четыре уха , за шесть по рукам ?» – «Бери за семь , хозяин , он будет все ш о хошь возить , конь-огонь , на ем только на еподроме скакать !» Дегтярев торговался жутко , хватко , размахивая деньгами , бил по рукам , плевался , уходил , опять возвращался , но дядька оказался лопоухим только с виду , уже не сходились лишь на какой-то десятке , наконец , повод перешел в мои руки , и мы с трудом выбрались из этого котла . У стоянки извозчиков Дегтярев напутствовал меня : – Можешь сесть верхом , если не упадет , но упаси Бог , не проезжай мимо полиции. Я подвел мерина к тумбе , влез ему на спину и толкнул пятками . Хребет у него был , как пила . Он тащился медленно , хромая , поминутно выражая желание остановиться , я его подбадривал и так и этак , лупил прутиком , потом мне стало его жалко , я слез и повел за уздечку. Долго мы плелись боковыми улицами , тихими , поро сшими травой . Я назвал коня Сивым , и он понравился мне , потому что и не думал лягаться или кусаться . Я ему давал попастись под заборами , отпускал совсем , потом звал : – Сивый , жми сюда , тут трава лучше . Он поднимал голову , смотрел на меня – и шел , понимая , спокойный , умный и добрый старик . Мы совсем подружились. Дегтярев поджидал меня в Кошицевом проулке . Мы долго высовывали из него носы , выжидая , пока на улице никого не будет , потом быстро , бегом завели Сивого во двор , прямиком в сарай. – Дай ему сена , чтоб не ржал, – велел Дегтярев . Сивый при виде сена оживился , активно стал жевать , пофыркивать , видно , не ждал , что привалит такое добро. Дегтярев был в отличном настроении , полон энергии . Поточил на бруске два ножа , сделанные из полосок стали и обмотанных вме сто рукоятки изоляцией . Взял в сенях топор , ушат , ведра , и мы пошли в сарай , а за нами побежали две кошки , волнуясь и мяукая , забегая вперед , словно мы им мясо несем. Сивый хрустел сеном , ничего не подозревая . Дегтярев повернул его , поставил мордой против света и велел мне крепко держать за уздечку . Покряхтывая , он нагнулся и связал ноги коню . Сивый , видно привыкший в этой жизни ко всему , стоял равнодушно , не сопротивляясь. Дегтярев встал перед мордой коня , поправил ее , как парикмахер , чтоб держалась прямо. Молниеносно размахнулся – и ударил коня топором в лоб. Сивый не шевельнулся , и Дегтярев еще и еще раз ударил , так что череп проломился . После этого конь стал оседать , упал на колени , завалился на бок , ноги его в судороге вытянулись и задрожали , связанные веревками . Дегтярев отшвырнул топор , как коршун навалился на коня , сел верхом , крикнул коротко : – Бадью ! Я подтащил ушат . Дегтярев приподнял обеими руками вздрагивающую голову коня , я подсунул ушат под шею – и Дегтярев полоснул по шее ножом . Из-под шерсти проглянуло розовое мясо , поглубже – белое , скользкое и судорожно двигающееся дыхательное горло . Нож безжалостно кромсал трубку горла , хрящи и позвонки , так что голова оказалась почти отрезана и неестественно запрокинулась. Из шеи бурным потоком хлынула кр овь , она лилась , как из водосточной трубы , толчками , и в ушате поднялась красная пена . Дегтярев изо всех сил держал дергающееся туловище коня , чтоб кровь не лилась мимо ушата . Его руки уже были окровавлены , и на мясистом лице – брызги крови . Копошащийся н а д конем , вскидывающийся вместе с ним , крепко уцепившийся , он был чем-то похож на паука , схватившего муху. Я заикал ни с того , ни с сего . Он поднял забрызганное лицо. – Чего испугался ? Привыкнешь , еще не того наглядишься в жизни . Коняка – фунт дыма ! Подкати -ка бревно. Кровь вылилась вся и сразу прекратилась , словно кран закрылся . Видно , сердце , как насос , остановилось . Дегтярев перевернул коня на спину , подпер с боков бревнами . Четыре ноги , наконец , развязанные , растопырившись , торчали в потолок . Дегтярев сд елал на них , у бабок , кольцевые надрезы , от них провел надрезы к брюху , и мы принялись тянуть шкуру . Она сползала , как отклеивалась , лишь чуть помогай ножом , а без шкуры туша уже перестала быть живым существом , а стала тем мясом , что висит на крюках в мяс н ом ряду. Тут кошки подползли и вцепились в мясо , где какая присосалась , отгрызая куски , злобно рыча. Дегтярев не обращал на них внимания , торопился , не смахивал капли пота со лба , и так мы вчетвером стали растаскивать Сивого на части. Копыта , голову и шкур у Дегтярев свалил в углу , одним махом вскрыл брюхо , выгреб внутренности , и вот уже печенка летит в одно ведро , легкие – в другое . Ноги , грудинка отделяются в одно касание , будто и нет в них костей . Разделывать тушу Дегтярев был мастер . Мокрый , перепачканн ы й , сосульки волос прилипли к красному лбу , кивнул на бесформенную груду мяса : – Носи в дом ! А дом у него хитрый : спереди крыльцо , жилые комнаты , а сзади – еще отдельная комната , со входом из узкого , заваленного хламом простенка , и не догадаешься , что там д верь. На больших обитых цинком столах мы отделили мясо от костей и пересыпали его солью . Ножи были как бритвы , я сто раз порезался , и соль дико щипалась . Так я потом постоянно ходил с пальцами в тряпицах . Дегтярев утешил : – И я с того же начинал , из батрак ов вылез . Я тебя кормлю , а вот меня ни хрена не кормили , за одну науку работал . Вот ты головастый – учись , я сделаю из тебя человека , получишь профессию колбасы делать , а это тебе не фунт дыма , никогда не пропадешь , все пертурбации и девальвации переживеш ь . В министры не суйся – их всегда стреляют . Будь скромным колбасником . Учись. Я учился. В центре мастерской стояла привинченная к полу мясорубка в человеческий рост , с двумя рукоятками . Дегтярев постучал в стену , явилась его старуха , рыхлая и флегматичная , с белесым деревенским лицом , вздыхая , забралась на табуретку и стала скалкой пихать мясо в воронку . Мы взялись за рукоятки , машина зачавкала , заскрежетала , старенькие шестерни затарахтели . После голодухи я не был силен , главную прокрутку делал хозяин , о н работал , как вол , тяжело дыша , мощно вертел и вертел . Жестоко работал . Я задыхался , и временами не я вертел , а ручка таскала меня. Готовый фарш шлепался в ведра . Потом Дегтярев вывернул его в корыта , сыпал соль , перец , горсти белесых кристаллов какой-то грязной селитры. – А не вредно ? – спросил я. – Для цвета надо . Черт его знает , в общем жрут – никто не подыхал . Я сам лично колбасу н е ем и тебе не рекомендую ... Теперь учись : льется вода , и два ведра мяса впитывают ведро воды , вот тебе и вес , и прибыль. Удивительно мне было . Надев фартуки , мы перетирали фарш с водой , как хозяйки трут белье на стиральных досках : чем больше тереть , тем б ольше воды впитается. Опять у меня зеленело в глазах . Напоролся в фарше на что-то , порезался : кусочек полуды. – Воронка в мясорубке лупится, – озабоченно сказал Дегтярев. – Иди завяжи , чтоб кровь не шла. – Люди будут есть ? – Помалкивай . Пусть не жрут , что, я их заставляю ? Вольному воля. Шприц , как положенное набок красное пожарное ведро , тоже имел корбу с рукояткой , шестерни и длинную трубку на конце . Набив его фаршем , Дегтярев крутил рукоятку , давил , а я надевал на трубу кишку и , когда она наполнялась , зав язывал. Работали много часов , как на конвейере , оказались заваленными скользкими сырыми кольцами . Но самой неприятной оказалась колбаса кровяная . Каша из шприца сочилась , а кровь была еще с прошлого раза , испорченная , воняла , дышать нечем , а конца кишки не видно – руки по плечи в каше и крови . Когда все это кончилось , я , шатаясь , вышел во двор и долго дышал воздухом. А Дегтярев работал как стожильный . В углу мастерской была печь с вмурованным котлом , полным зеленой , вонючей воды от прошлых варок . Дегтярев в алил колбасы в котел , они варились , становясь от селитры красными . То-то я раньше удивлялся , почему домашняя колбаса никогда не бывает такая красивая , как в магазине. Колбасные кольца мы нанизывали на палки и тащили в коптильню на огороде , замаскированную под нужник. Глухой ночью выгружали последние колбасы из коптильни – горячие , вкусно пахнущие , укладывали в корзины , покрывая «Новым украинским словом» . Я уж и не помню , как Дегтярев отвел меня спать на топчане . Я пролежал ночь , как в яме , а чуть свет он у же тормошил : – На базар , на базар ! Кто рано встает , тому Бог подает. На коромыслах , как китайцы , мы перетащили корзины к стоянке , отвезли на Подол , в каком-то темном грязном дворе торговки приняли их . Дегтярев шел с отдувающимися от денег карманами . Опять пошли на толкучку , он шушукался с разными типами , оставлял меня у столба , вернулся с похудевшими карманами , хитро спросил : – А ты золотые деньги видел ? Я не видел . Он завел меня за рундук , достал носовой платок , завязанный узелком . В узелке были четыре чер вонца царской чеканки . Дегтярев дал мне один подержать. – По коню ! – весело сказал он. – Все , что мы наработали. Я пораженно смотрел на эту крохотную монетку , в которую превратился старина Сивый . И еще я оценил доверие Дегтярева . Давно уже печатались прика зы о сдаче золота , за обладание которым или даже просто за недонесение о нем – расстрел. – При всех революциях , переменах , пертурбациях только с этим , братец , не пропадешь . Остальное – фунт дыма, – сказал Дегтярев. – Подрастешь – поймешь . Ты меня слушай , т ы не смотри по сторонам , еще вспомнишь не раз старого Дегтярева ... А теперь пошли торговать нового скакуна. Работал я у Дегтярева зверски . На меня он переложил всю доставку колбас торговкам : его с корзинами уже примечали . Он мне выдавал деньги на извозчика , но я экономил , «зайцевал» , прыгал на трамваи . Извозчики сгоняли , лупили кнутом . С корзинами трудно . Раз свалился с грузовика , собралась толпа . Одежда на мне обтрепалась , вечно был судорожный , неприкаянный , как беспризорный котенок. Однажды , убирая мастер скую , отважился и стянул крупное кольцо колбасы , запрятал в снег под окном . Весь вечер дрожал , потому что Дегтярев пересчитывал . А я тяпнул до счета . Уходя домой , полез в снег – нет колбасы . Тут у меня душа ушла в пятки : выгонит Дегтярев . Присмотрелся – н а снегу следы кошачьи ... Ах , гадюки проклятые , я у Дегтярева , они у меня . Так и не попробовал колбасы . Дегтярев в первый день дал мне четыре кости Сивого , и потом с каждого коня давал костей . Но с них мало навара , особенно со старых. ЛЮДОЕДЫ Вешали людое да . В Киеве было много разговоров об этом , люди бегали смотреть . Я не пошел : работы много. Собственно , не он сам людоед , а других заставил быть людоедами . А был колбасник , как Дегтярев . Он выходил на базар , выбирал какую-нибудь бабу или мужика попроще и п редлагал по дешевке соль , якобы у него есть на дому . Вел к себе домой , пропускал вперед в дверь , бил топором по затылку – и разделывал на колбасу . Попался на небрежности . Одна хозяйка принесла домой колбасы , сели есть – что за черт , кусок человеческого па л ьца в колбасе . Кинулись к торговке , через нее взяли и промышленника . Он сознался , что почти год так работал . Много народу человечиной накормил. Дегтярев комментировал : – Дурак . Старая кляча гроши стоит , а он и на это поскупился . Правда , oн свои колбасы в ыдавал за свиные , это верно , у человека и свиньи один вкус , так что деньги драл те еще . Я его знал , одни и те же торговки и у него , и у меня брали . Нет , в каждой профессии все-таки есть предел нахальству . А ты про эту банду кладбищенскую слышал ? Я не слышал. – Ну , как же ! Их , правда , пошлепали без рекламы . Кладбищенский сторож был у них главный , сам изобрел . После похорон раскапывали могилу , добывали мертвеца – и пускали на корм свиньям . Они там при кладбище целую ферму свиную развели . Потом уже эти свиньи – на колбасу . Вообще-то хозяйственно . Он , теперешний мертвец , хоть и тощий , а все же мясо , при таком голоде чего добру пропадать ? И никто бы не знал , да они сами перегрызлись , доходы не поделили , и один всю банду продал . Тут главное , чтобы ты н е знал , что ешь . Колбаса для этого удобная штука , в нее все что хочешь пихай , только перемалывай хорошо . С этой свиной фермой они лихо придумали , мне даже понравилось . Если свиней мясом кормить , они как на дрожжах жиреют . Привыкай , говорю тебе : еще не того насмотришься . Коней уже не жалко убивать ? – Жалко. – Эх ты , дурачок , что их жалеть ? Видишь , жизнь какая , не то что кони – люди идут на колбасу... МНЕ ОЧЕНЬ ВЕЗЕТ В ЖИЗНИ , Я НЕ ЗНАЮ, КОГО УЖ ЗА ЭТО БЛАГОДАРИТЬ Да , я считал , что мне очень повезло . Работ ал тяжело , но был сыт , приносил кости . Маме было хуже : она только раз в день получала на заводе тарелку супа. Самый ловкий шаг выкинул дед : пошел в «приймаки» к бабе . Он долго и галантно сватался на базаре к приезжим крестьянкам , напирая на то , что он домо владелец и хозяин , но у одиноких старух были на селе свои хаты , переселяться в голодный город они не хотели даже ради такого блестящего жениха. Дед это скоро понял и сообразил , что если гора не идет к Магомету , то Магомет идет к горе . Он срочно полюбил одн у старую одинокую бабу по имени Наталка – из села Литвиновки , запер свою комнату и отправился «приймаком» в село. Дед дипломатично рассчитал , что баба Наталка будет готовить борщи и пампушки , подавать ему на печь и добавлять по субботам самогоночку , но он не учел того , что контракт был двусторонний . Баба Наталка была такая же хитрая , как и он , и рассчитывала , что дед будет пахать , сеять , жать , молотить вместо нее . Пребывание деда Семерика в Литвиновке превратилось в одно сплошное недоразумение и непрерывны й скандал. Длилось это несколько месяцев , потому что дед все-таки отчаянно цеплялся за возможность каждый день есть борщ и кашу , но в свои семьдесят два года пахать он все-таки не мог , и оскорбленная баба Наталка с треском изгнала его . Он утешился тем , что перезнакомился со всей Литвиновкой , и теперь крестьяне все чаще останавливались у него на ночлег , платили кто кучку картошки , кто стакан гороху , и этим он стал жить . Снова позавидовал мне , просился к Дегтяреву вторым работником , но из этого ничего не вышл о – какой опять-таки из него работник ? И вдруг Дегтярев исчез. Я , как всегда , пришел рано утром , но озабоченная старуха велела идти домой : Дегтярев уехал по делам , будет завтра . Но его не было завтра и послезавтра . Потом он сам зашел за мной , взволнованный, с большой корзиной : – Скорее , пошли работать ! В корзине была свежая рыба , которую он подрядился коптить . Он нацарапал несколько записок , послал меня с ними к торговкам на Подол . Когда я вернулся , рыба уже была готова , кучей лежала на столе в мастерской – бронзово сверкающая , головокружительно пахнущая. Дегтярев задумчиво сидел перед ней , какой-то осунувшийся , усталый , впервые безвольно положив на стол свои прежде такие деятельные руки . Я ничего не понял , но у меня сжалось сердце. – А ничего рыба получилась ! – сказал я. – Вот именно , что ничего . Запорол ! – сказал Дегтярев. – Я ее , проклятую , давно уже не коптил , все перепутал . Стыдно нести. Он стал осторожно укладывать рыбу в корзину , выстеленную газетами . Я не видел , что он там запорол. – Вот что . Отнесешь ты, – сказал он. – Скажешь : Дегтярев плохо себя чувствует , не смог . Упаси тебя Бог отковырнуть : они по счету . Пойдешь по Сырецкой , мимо консервного завода , мимо кирпичных заводов , дорога свернет влево в гору ; иди по ней долго , увидишь военный лагерь с выш к ами , в воротах скажешь : «Это пану официру Радомскому» . Объяснишь ему , что я болен и не мог прийти . С корзиной отдавай , обратно ее не неси. – Корзина новая... – Черт с ней . И не говори , что я испортил , он , может , еще и не поймет . Отдал – и ходу домой . Понял ? А чего тут понимать ? Я взвалил тяжеленную корзину на плечо (вечно болит , натертое до крови коромыслами ) и потопал . Уже выбился из сил , едва дойдя до Сырецкой . Но я знаю это : вроде сил уже нет , а тащишься и тащишься , и всё они откуда-то есть. Садился отды хать с наветренной стороны , чтобы не слышать этого проклятого запаха копченой рыбы .. И миновал консервный завод , и миновал кирпичные , и дорога пошла налево в гору. Уж так я был рад , такой довольный , когда увидел , наконец , слева от дороги военный лагерь . А здоровый он был , собака , я все шел и шел , а ворот не видно . Щиты : «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА . ПРИБЛИЖАТЬСЯ БОЛЕЕ ЧЕМ НА 15 МЕТРОВ ЗАПРЕЩАЕТСЯ . ОГОНЬ ОТКРЫВАЕТСЯ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ». Поэтому я инстинктивно жался к правой обочине и косился на часовых на вышках . Проволока была в три ряда , и средний ряд на чашечках , явно под током , значит , лагерь был очень важный , может , даже секретный. Доплелся , наконец , до угла , где были ворота . Решил , что тут пятнадцатиметровая зона недействительна , подошел к часовому , который скучал , опершись о столб ворот. – Пану официру Радомскому, – сказал я , показывая на корзину. Он кивнул на длинное приземистое строение тут же у ворот , что-то сказал , я понял тольк о одно слово «вахштубе» вЂ“ караулка . Я поднялся по ступенькам на крыльцо , вошел и очутился в длинном коридоре . Никого не было , только слышался стук пишущей машинки , и я пошел на него . Дверь в комнату была приоткрыта , несколько девушек болтали – наши , местн ы е , секретарши , что ли . Как в какой-нибудь конторе – забрызганные чернилами столы , счеты , расчерченные ведомости со столбиками цифр . Девушки были по-куреневски красивые : розовощекие , полненькие , в кудряшках ; они уставились на меня. – Это пану официру Радомс кому, – сказал я свою фразу. – А-а ! Ставь сюда. Одна из девушек помогла мне водрузить корзину на стол и сразу полезла под бумагу , переломила рыбу : – Ого , ничего ... м-м ... а вкусно ! Они окружили корзину и своими полненькими пальцами в чернилах стали рвать р ыбу и класть в рот , простые такие , озорные куреневские девчонки . Я забеспокоился , но раз они так храбро уцепились за эту рыбу , значит они имели право , так я подумал – и обрадовался , что она им понравилась . Жрите на здоровье. – Это от Дегтярева , он болен , н е мог прийти, – сказал я , завершая свою миссию. – Ага ... м-м ... передадим . Спасибо. Я и ушел , правда , немного беспокоясь , что не отдал лично «пану официру» , они же могут половину слопать . А потом я пожалел , что сам не съел хоть самую малую рыбку : никто и н е собирался их пересчитывать. Дегтярев необычайно обрадовался , когда я вернулся и дал полный отчет , как и кому вручил рыбу . Ему не понравилось , что я отдал не самому «пану официру» , но когда я описал , как секретарши ели и хвалили , он вскочил , заходил по ко мнате. – Это хорошо , может , даже лучше ! Они , дуры , не поймут . И пальчики облизывали ? Слава Богу , может , эта пертурбация сойдет . Больше не возьмусь , ну ее к дьяволу . Фу , слава Богу ! Чеши домой , больше работы нет. Я ушел , недоумевая , почему всё это так его в стревожило . Ну , даже если и испортил рыбу , подумаешь , велика беда . Понимаю , конечно , что ему , как мастеру , стыдно перед немцем-заказчиком , судя по всему лицом важным... И вдруг я подумал : постой , где ж это я был ? Ведь это – тот лагерь над Бабьим Яром , о ко тором говорят ужасы . Но у меня , уставшего и обалдевшего от этой корзины , не увязалось , что я подхожу к нему с тыла . Возили-то в него из центра города , через Лукьяновку , а я пришел через Сырец , с тыла. Значит , Дегтярев там был – и вышел ? За что , как ? За зол ото , за корзину рыбы ? И мое счастье было именно в том , что «пана официра» не оказалось : а ну рассердись он , что Дегтярев не пришел , ведь он мог бы оставить меня . Ах ты ж , гад подлый , послал меня вместо себя ! Как на минное поле. Я стал вспоминать эту колючу ю проволоку под током , вспомнил , что видел во дворе унылых военнопленных , но не присматривался : где их теперь нет ? И слышал выстрелы за бараками , но не прислушивался : где теперь не стреляют ? Я как воробей , прилетел в клетку и улетел , и мне повезло. И , во в сяком случае , мне вообще до сих пор здорово везет , я не знаю , кого уж за это благодарить , люди ни при чем . Бога нет , судьба – фунт дыма . Мне просто везет. Совершенно случайно я не оказался в этой жизни ни евреем , ни цыганом , не подхожу в Германию по возрас ту , меня минуют бомбы и пули , не ловят патрули , из-под трамвая я чудом спасся , и с дерева падал – не убился. Боже мой , какое везение ! Наверное , вообще в жизни живут только те , кому здорово везет . Не повези – и я в этот момент мог бы сидеть за проволокой Б абьего Яра , случайно , нечаянно , допустим , только потому , что «пан официр» оказался бы не в духе или вдруг оцарапал десну рыбьей костью... Я прошел немного по улице как пришибленный . Уже вечерело , тучи были тяжелые и лиловые . Опять бессильно прислонился к з абору . Мне стало так тошно , такая тоска , что хоть бери и тявкай. Невыносимое ощущение духоты ; молчаливый мир ; багровые полосы по небу . Я почувствовал себя муравьишкой , замурованным в фундаменте . Весь мир состоял из сплошных кирпичей , один камень , никакого просвета , куда ни ткнись головой – камень , стены , тюрьма. Во мне было море отчаянной животной тоски . Это же вдуматься : земля – тюрьма . Кругом запреты , все нормировано от сих до сих , все забетонировано и перегорожено , ходи только так , живи только так , думай только так , говори только так . Как это , зачем это , кому надо , чтоб я рождался и ползал в этом мире , как в тюрьме ? Настроили заграждений не только для муравьишек – для самих себя ! И называют это жизнью. Несчастные люди , за что на вас такое ? Рождаетесь , как голодные , холодные , бездомные щенята на мусорной куче . И дождь вас хлещет , и морозы губят , и прямое уничтожение . И удрать никуда невозможно , и спрятаться – некуда . Да где же эта самая справедливость , г д е же вы , умные люди , на свете ? Выбросьте из словарей слово «человечность» . Нет такого понятия . Нет никакой человечности на земле. Третья часть ПОБЕГ ИЗ МОЛЧАНИЯ Тысячу лет назад Вышгород был большим и славным городом , соперником самой «матери городов русских» Киева . Потом он не выдержал соревнования , исчез , и теперь это обыкновенное село на высоком днепровском берегу. У меня было с собой десять тысяч рублей , и поэ тому я решил избегать людных мест : самые людные места стали теперь и самыми опасными. Дегтярев сторговал жеребчика у вышгородского мужика . Моя задача была отнести деньги и привести коня ; не раз так делал . Я пошел не по шоссе , а через луга , мимо речки Почай ны , через рощу Дубки , и не пожалел , потому что не встретил ни души. Вот странно , пройдя полсела , я уже издали увидел немецких солдат , почувствовал неладное и мог бы повернуть обратно и скрыться , но я продолжал , как загипнотизированный , идти прямо на них , п ока голова панически и бестолково что-то соображала и ничего не могла сообразить. Они остановили меня деловито и обыкновенно . Один отечески взял меня за плечи , повернул и повел обратно , другой продолжал ходить по дворам. Сразу я все понял , сразу подчинился и послушно протопал во двор избы , где на завалинке и просто на земле сидели десятка полтора мужиков , стариков , мальчишек со спокойными , безразлично-отсутствующими лицами . Я на всякий случай уточнил у мальчишки моих лет : – В Германию облава ? – Угу, – шмыгн ул тот носом, – всих забирають ... Прислонясь спиной к стене , я рассеянно подумал : теперь Дегтярев решит , что я его деньги украл . Правда , когда придет мать и поднимет тревогу , он поймет , что со мной беда , но в это время я буду уже на пути в Европу . Пришло это и ко мне. Облава была спокойная . Солдаты ходили по хатам , брали всех мужчин , и все приходили спокойно , молча , как и я . Теперь уже никаких документов не смотрели , годы рождения не играли роли . Все чисто и благородно : попался так попался – и заткнись. Вы гнали всех на улицу , образовалось подобие колонны военнопленных , мы повалили серой массой , взбивая пыль , а конвоиры шли по сторонам с винтовками под мышкой . И я невольно поймал себя на том , что иду , уставясь в землю , что меня именно гонят . Соседи толкалис ь , я почувствовал себя не столько человеком , сколько животным в стаде. Нас пригнали на колхозный двор , окруженный постройками , и остановили среди останков ржавых волокуш и сеялок . Конвоиров было немного , и они , видно , до того привыкли к подчинению и людской стадности , что даже не вошли во двор , а двое остались у ворот , наблюдая за двором , остальные же куда-то пошли. Мужики длинным рядом расселись под стеной избы , похоже бывшего сельсовета . В поисках местечка я дошел до угла ее , увидел булыжник и устроился на нем , правда он был на солнцепеке , но тень всю заняли. Хоть какой я был разнесчастный , но от деревенских отличался одеждой . Все они были серые , оборванные ; сидели молча , тупо . Ощущение того , что и я частица стада , не оставляло меня , а я этому противился. П одумать только , что стадо коров , что стадо людей – никакой разницы , выходит ? Коров гонят на бойню , направляют батогами , делят на мелкие партии , и стадо слушается , разделяется , и каждая единица по очереди , по порядочку , нос в хвост подходит под удар . Это с т адо рогатое – если бы оно вздыбилось , осознало свою силу , оно бы всю бойню разнесло . Но его убивают поодиночке , спокойно бьют , с обеденными перерывами. А поблизости тут , рядом за забором , пасется другое стадо , и оно ничего , его пока не касается . «Животные, – говорим мы, – они не понимают» . А люди – все понимают и все равно ведут себя , как стадо . Видимо все-таки не так уж далеко мы ушли от животных ? Как это было перед войной ? Год за годом наши пастухи выхватывали поодиночке и пачками , гнали стадами в Сибир ь , стреляли , а другие паслись , смотрели , холодели от страха , ждали . А как немцы согнали тьму на улице Мельникова , и она там сидела , ждала очереди и на другой день , и на третий , им уже нечего было терять – и не вздыбились , не разнесли , только рыдали и огра н иченными группами проходили на процедуру . Вокруг же был как будто цивилизованный город , в нем оставались другие , в том числе и я , паслись и помахивали хвостами , видели , слышали , холодели от страха , молчали. Это уму непостижимо ! Нас шлепают , а мы только ша рахаемся , как стадо, – и молчим . У пастухов за плечами тысячелетний верный опыт : наглой уверенностью , дубиной и батогом запугать и загнать в молчание , а потом уже делай , что хочешь , соломинкой махни , а стадо шарахается. Это как бывает великовозрастный хул иган в школе один измывается над всем классом. [Сменяя один другого , наглые прохвосты довели народ на Руси до состояния жвачного стада , которое уже не понимает , куда ему и шарахаться на этой политой кровью земле , ровной и плоской , как стол , так что некуда стаду и спрятаться , и другой земли у него нет .] Когда солдаты увидели что-то на улице и стали смотреть , я встал с камня и отошел помочиться за угол . Там были в крапиве разные кирпичи и железяки . Натыкаясь на них и неосторожно звякая , я добрался до плетня и с треском полез через него . Был почти уверен , что сейчас подбегут солдаты , вернут или пристрелят. Но пока ничего . Налево вниз шел проулок , а справа он выходил на главную улицу , по которой я пришел, – выходил широко , целым плацем , посередине которого сто яла неогороженная хата . И я по-идиотски пошел на главную улицу , обходя хату слева , потому что по этой дороге я пришел и ее знал . Право , я был какой-то невменяемый и надеялся только на свое счастье. И все было хорошо , охрана у ворот не увидела меня , хотя мо гла бы увидеть . Но впереди показались те солдаты , что уходили . Я поднял с земли прутик , надвинул на лоб картузик , как можно больше сжался , уменьшился и , беззаботно пошмыгивая носом , прошел мимо солдат , которые между собой говорили . Когда я отошел уже метр о в двадцать , они , видно , спохватились и окликнули : – Эй , малэнки ! Я продолжал идти , будто не слышал. – Эй ! – заорали сзади. Тут я побежал . Защелкали затворы , но улица была кривая , я долетел до поворота , вытаращив глаза , топоча , как мотоциклет . Раздался выстрел , лично МОЙ ВЫСТРЕЛ , за ним почти одновременно еще два МОИХ ВЫСТРЕЛА , но они , очевидно , палили только в моем направлени и , а видеть меня уже не могли. Всем телом , особенно затылком , ощущая возможность пули , я бежал и петлял по улочке , она круто пошла вниз , там был какой-то мосточек , я еще хотел забиться под него , но , пока подумал , ноги сами перебежали , и я оказался среди ого родов , а за ними узнал луг , по которому пришел сюда. И опять – именно потому , что я пришел сюда именно этой дорогой, – я побежал по ровному лугу . На нем меня можно было пристрелить , как зайца , но я побежал , потому что мысли не успевали за ногами , чесал , не оглядываясь , в слепом ужасе , досадуя только , что медленно бегу. Они за мной не погнались . Не знаю почему . Я бежал , пока не потемнело в глазах , до самых Дубков , упал в траву и корчился , заглатывая воздух ... «Я от бабушки ушел , я от дедушки ушел...» Вышгор од остался далеко позади , в голубоватой дымке . Я напился из болотца воды , намочил голову и понемногу пришел в себя . Живой ! Ах , пертурбация-девальвация , живой ! Взяли , гады ? У вас винтовки , у меня ноги , расчудесная жизнь , сколько раз уже меня спасали только ноги ! Слава вам , ноги , сохраняющие жизнь ! Она , жизнь , мне нужна. Нет , я , кажется , теперь знаю , зачем я живу , околачиваюсь под рундуками , обгладываю конские кости – я расту , чтобы ненавидеть вас и бороться с вами . Вот какое занятие я выберу себе в жизни : бо роться с вами , заразы , превращающие мир в тюрьму и камнедробилку . Слышите вы , заразы ? ГОРИТ ЗЕМЛЯ Ночью меня разбудила мать : – Скорее вставай , посмотри в окно ! Окна были кроваво-красными . Над железнодорожной насыпью летели искры , и гребень ее был в бледн ых языках пламени . Со сна мне это показалось фантастичным : как может гореть земляная насыпь ? Там камни , рельсы , там еще закопаны наши патроны ... Это было как муторный сон , но земля действительно горела. – Завод горит, – сказала мать. И сразу все стало на м есто . Завод «Спорт» был сейчас же за насыпью , самого его не было видно – только языки пламени . До утра мы не спали , мама ходила , хрустя пальцами , думала , что теперь будет . Она там , на заводе , топила печи. Это был обыкновенный механический завод , выпускал д о войны разные спортивные снаряды и кровати . Теперь рабочих на нем было мало , и работа шла «не бей лежачего» : все собирались в углу , точили лясы , а один стучал молотком по железу , чтобы шеф слышал , что работа кипит. Чинили всякую дрянь : одно чинят , другое ломают . Каждый делал себе и выносил для обмена зажигалки , ведра , совки . Говорят шефу : станок сломался . Он верит , волокут станок на свалку . Инженер давал дурацкие чертежи : строят , клепают , приваривают , потом оказывается , что надо все наоборот , давай сначал а . Это потому , что простоватому шефу самому до лампочки был этот завод . Он оборудовал себе в заводоуправлении отличную квартиру , запирался там с дочерью завхоза Любкой , а завхоз в честь этого воровал все , что хотел. Мать убирала конторские помещения , разнос ила бумаги , топила печи , и так как ей нужно было приходить раньше всех , ее рабочий день продолжался 15 часов . Зимой она будила меня в три часа ночи , мы брали санки и шли к заводу . Там я залезал в простенок и ждал . Мать выносила связку поленьев , и я тащил и х домой , отчаянно труся , как бы не попасться на глаза патрулю . А что делать ? Если бы не эти дрова , мы бы в ту зиму замерзли к чертям собачьим. Наутро после пожара начались расследования и допросы . Накануне привезли сотню армейских саней на оковку , затащили в цех , и вот они-то и загорелись ночью . Сгорели все главные цеха , завода в общем не стало . Шеф бился в истерике , допросы шли много дней . Рабочие молчали . В ту ночь на заводе никого не было , кроме дряхлого сторожа , да и тот спал , а когда увидел пожар , то о дин ничего уже сделать не мог. Случай самый рядовой . В самом воздухе , казалось , носится ненависть к немцам . [Слухи с востока один обнадеживающее другого : Сталин изменил политику , советская власть теперь уже другая , религию признали , открывают церкви , в арм ии ввели погоны , офицерские чины , и страну уже называют не СССР , а как до революции – Россия ... Особенно удивительно было про погоны . Сколько в революцию из-за них было ! Кто в погонах – значит , смертный враг . Большевики захваченным в плен офицерам вырезал и на плечах лоскуты кожи в виде погонов , а те в свою очередь пленным большевикам – звезды . И вдруг теперь в советской армии – погоны и офицерские чины ! Мирно уживаются со звездами . Вот так бы давно пора . Взялись , наконец , за ум . Вот за такую разумную власт ь народ в огонь и воду пойдет и все грехи ей простит , потому что все-таки – своя , родная .] В немецких сводках появились сплошь «оборонительные бои» , «успешные отражения» , «сокращения фронта» и «противнику удалось на незначительном...» Оставив город , они об этом не сообщали , но писали так : «Бои идут западнее Орла» . Все понятно , завидуем Орлу . Рады победе на Курской дуге. И что бы газеты ни писали , как бы ни изворачивались , какую бы убедительную ложь ни преподносили , в конечном счете правда все-таки всплывает . Это напрасный труд и самоутешение для тех , кто изворачивается . Научился наш народ читать между строк , слышать между слов , десятилетиями вырабатывал свой телеграф народный . Ничего от него не скрыть . Это вот как 29 сентября 1941 года расстреливались все д о единого свидетели Бабьего Яра , а Куреневка знала подробности через час после первых выстрелов. [Слухи о советских реформах и о немецких поражениях породили надежду .] Немцы сидели в переполненном ненавистью Киеве , как на вулкане . Каждую ночь что-то взрыв алось , горело , кого-то ненавистного убивали. Горел комбикормовый завод за трамвайным парком , и наутро , говорили , на стене была надпись мелом : «Это вам за Бабий Яр . Партизаны». Взорвался мост через Днепр на Дарницу , подрывались на минах эшелоны . На Печерске горел огромный эсэсовский гараж . В театре музкомедии были обнаружены мины за пятнадцать минут до офицерского собрания с участием Эриха Коха . То там , то здесь в городе появлял и сь листовки , только и разговоров стало , что о партизанах. За Ирпенем и Дымером партизаны освобождали целые районы и устанавливали новую , справедливую советскую власть . Из-под Иванкова кубарем прилетали сельские полицаи и старосты , рассказывали , что идет п артизан тьма-тьмущая и нет от них никакого спасения . Киевских полицейских формировали и отправляли на Иванков , и перед отъездом они напивались , плясали , и плакали , что живыми им не вернуться. Немцы и полицаи стали ходить только группами и с винтовками . Дво р куреневской полиции изрыли траншеями и выстроили мощный дот амбразурами на улицу. Они были везде , эти неуловимые партизаны , но как к ним попасть ? По ночам я думал о Грабареве на Зверинце , но разве он поверит , когда я явлюсь и скажу : «Дайте мне листовок» ? Снова насыплет в картуз яблок и посмеется . Или у матери на заводе те , что подожгли – мы-то с мамой почти уверенно знали , кто это сделал , но они же после пожара втройне осторожны , примут меня , пожалуй , за малого провокатора . Потому что за донесение о подп о льщике платят огромные деньги , а за недонесение – расстрел. У меня внутри все переворачивалось , меня дрожь била при одной мысли , что наступают наши , и эта тьма может сгинуть . Однажды я сидел один в хате , полез искать тетрадку , развел чернила , обдумал и нап исал на листке такое : ТОВАРИЩИ ! Красная Армия наступает и бьет фашистов . Ждите ее прихода . Помагайте партизанам и бейте немцев . Скоро им уже капут . Они знают это и боятся . И полицаи , их собаки , тоже трясутся . Мы расплатимся с ними . Пусть ждут . Мы придем. Да здравствуют славные партизаны ! Смерть немецким окупантам ! Ура ! На оставшемся свободном пространстве я нарисовал пятиконечную звезду , густо затушевал ее чернилами , и воззвание приобрело , по моему мнению , очень героический вид . Особенно это мужественное ура !» , которое я сам придумал , остальное же я копировал с подлинных листовок . Выдрал второй листок из тетрадки , готовый писать сто штук . Но у меня ноги сами прыгали : скорее бежать и клеить . Я уже знал где : на мосту , там многие проходят и прочтут. Едва допи сал второй листок , положил его к печке , чтобы сохла густо залитая звезда , развел в рюмке клейстер , намазал , сложил листок вдвое и , сунув за пазуху , держа двумя пальцами , побежал. Как назло , все шли прохожие , поэтому , когда я дождался момента , листовка подс охла и склеилась . Панически стал ее раздирать , слюнил языком , приклеил косо-криво к цементной стене – и с отчаянно колотящимся сердцем ушел . Вот и все . Очень просто. Открыл дверь и остановился : в комнате стояли моя мать и Лена Гимпель и читали второй экзем пляр моего труда , оставленный у печки . Я независимо прошел к вешалке и снял пальто. – Вообще ничего, – сказала Лена. – Но раз ты решил писать листовки , не оставляй их на видном месте . Еще успеешь сложить голову , куда ты , спешишь , что-что , а это от тебя еще потребуют . И чего