Альманах Енисей 1_2014


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
ЛИТЕ№АТу№НО-худОжЕСТВЕННЫй А
ьМАНАх
К№АСНОЯ№С
ОГО
№АЕВОГО ОТдЕ
ОюзА ПИСАТЕ
ОССИИ
Корректор
А. В. Леонтьев
Л. С. Павленко
Компьютерная верстка
Н. В. Тинькова
одписано в печать 15.07.2014 г.
Формат 84х108
. Бумага офсетная.
ечать ризограф. усл. печ. л. 20,75.
Тираж 100 экземпляров.
№едакционный совет Альманаха: 660049, Красноярск, пр. Мира, 3,
т. (391) 212-48-60
Отпечатано в типографии ООО «
оликом»
Лицензия: серия Нд № 06019 от 09.10.2001 г.
660093, г. Красноярск, ул. Ак. Вавилова, 1, стр. 9,
Тел.: (391) 285-85-17, (391) 213-54-91
ВА
№АСПуТИН
голосе трещинку. Вера, надо полагать, и сама
опасалась слегка за свою самодеятельность.
Трещинка была совсем маленькая, чуть замет
ная, но мне хватило, чтобы зацепиться за неё
и начать разрушительную работу. Кончилось,
одним словом, тем, что я вытащил деньги и
сказал:
— за шесть за двадцать.
— Но Колька Новожилов пускай живёт
трезвым,— потребовала Вера.
ускай.
Когда с бутылкой в руке я вышел из ма
газина, для деревни заходящее солнышко под
нялось обратно в небо. Иван демьянович со
рвался с бревёшек — будто его подбросили, и,
скорой рысянкой пробегая мимо меня, песней
выводил:
— Кабыть, кабыть, кабыть...
В этот день деревня гудела — как в пре
стольный праздник.
отом рассказывали, что
недельный запас «калачиков» был растащен за
два часа. Вечером у меня долго сидели благо
дарные мужики и вели, между прочим, такой
разговор:
— А и хорошо, что не уценили, что оста
лось по-старому. Ежели бы со штрафом — это
ведь себе дороже. Ну-ка, ни за что ни про что
пятьдесят рублёв! Это сколько? Восемь «кала
чиков»? Восемь «калачиков» псу под хвост!
Мужики на себя не шибко надеялись.
оюзу писателей
ВА
№АСПуТИН
И — загудели:
— Ага, в тайге живём, так всё можно. И
недовозить можно, и обдирать можно.
— Будто нелюди мы. Будто закону нету.
— Известно, закон что конь: куда хочу,
туда и ворочу.
— Ишь, наела бока-то,— вступил опять
в роль Колька Новожилов, больше всех по
трясённый зашатавшейся уценкой.— Оно и
старую цену надо проверить, какая она. Неиз
вестно, где её набавляли.
Этого Вера вынести не могла.
— Я тебя счас как шурану! — потянулась
она к Кольке. Он отпрыгнул.
роверяла! Ты у меня ещё придёшь,
ты у меня попросишь! Кто ещё тут хочет про
верять? — крикнула она в очередь.— Кого я
обманываю? Очумели, совсем очумели. Из-за
них бьёшься, мёрзнешь, клянчишь там, прав
дами и неправдами выбиваешь, а они вон что!
Очередь притихла. Веру побаивались:
могла она и словесно перепустить, могла при
надобности и задеть неловко. Бывало такое,
бывало. Ни одного мужика в деревне нельзя
с нею рядом поставить. Тому уж лучше сразу
сдаваться, чем пытаться с какой угодно сторо
ны равняться. Но главная сила Веры заключа
лась, конечно, в том, что стояла она за прилав
ком, а это по нынешним временам не меньше,
чем быть директором леспромхоза.
— Мне, кабыть, за шесть за двадцать,—
сдался Иван демьянович, протягивая деньги.
— Всё! — отрубила Вера, отстраняясь от
прилавка.— Вы у меня, кабыть, ни за шесть,
ни за два-дцать шесть её не получите. хватит.
— Как так? — растерялся Иван демья
нович.— у Лексея сёдни сорок дён, справить
надо. Ты, Вера, дай.
— Не дам! Идите слушайте сообщение.
Все включайте свои говорильники и слушай
те,— Вера вошла в раж.— Я тоже включу и
тоже послушаю. И покуль не скажут — не дам.
Нету мне доверия — не надо, я без доверия ра
ботать не могу.
— Не имеешь права! — крикнул Колька
Новожилов. Он держался у двери.
— Имею. Я своим правом ещё и тебя по
правлю. Ты-то у меня точно сухоньким, как
ребёнок, ста-нешь,— пригрозила она Кольке
последней карой.— Точно. А теперь выметай
тесь! Все выметайтесь, кто за бутылкой. В но
гах ползать будете — не дам!
Чтобы разрядить обстановку, я подошёл и
попросил пачку вермишели и банку консервов.
Вера сунула мне то и другое и, вдруг трубно,
мощно заголосив-зарыдав, кинулась в подсоб
ку. И денег не взяла. Я постоял в растерянно
сти, не зная, как быть, потом решил, что деньги
небольшие, можно занести завтра.
И не успел я отойти далеко — позади по
слышался шум и из магазина кто пулей, кто
стрелой стали выскакивать люди. дверь за
ними с грохотом захлопнулась, изнутри загре
мел засов. Колька Новожилов с отборным рус
ским словом на устах подскочил к двери, пнул
её и, прихрамывая, побежал к машине.
М-да, вот и уценка, вот и возьми её за три
семьдесят.
Часа через полтора ко мне явилась делега
ция. Возглавлял её Иван демьянович, вместе с
ним, нема-ло удивив меня, пришёл серьёзный,
уважаемый в деревне человек — Константин
Банщиков, третьим был симпатичный, незна
комый мне парень с мягким лицом — как выяс
нилось, из бригады работающих по дого-вору
в сплавной конторе гуцулов. Иван демьянович
взмолился:
— Григорич, на тебя на одного, кабыть,
надежда. Сдурела баба. Тебя она должна по
слухать.
оди заступись за народ. у Лексея со
рок дён, люди придут — я каку холеру делать
буду?!
Константин Банщиков, неловко посмеива
— От сына телеграмма. В отпуск из армии
едет, вот-вот может нагрянуть.
Он красноречиво развёл руки.
Гуцул страдальчески молчал.
Что делать? Я пошёл. Надо было к тому
же расплатиться за вермишель и консервы. де
легация, отстав от меня на полдороге, устрои
лась на брёвнышках, откуда открывался обзор.
Возле магазина нельзя было не заметить бес
покойное кружение. На меня смотрели, как на
христа-спасителя, о моей миссии уже знали и
за меня, я думаю, молились.
Неизвестно каким макаром догадалась, с
чем я пожаловал, и Вера. Едва я переступил
порожек магазина, она закричала:
— Не проси — не дам! Ишь, додумались,
нашли кого снарядить!
ускай отдохнут, огло
еды про-тивные. Сказала, не дам — не дам!
Она кричала громко, оглушительно, за
ставляя сидевшую на ящике старушку втяги
вать в себя голову, и всё же я почувствовал в её
ВА
№АСПуТИН
крыт, а Вера, продавщица, уехала в О№С — за
тридцать километров в центральный посёлок
леспромхоза. зачем уехала? Ясно, за новыми
расценками и инструкциями.
оявился новый
слушок: в первые дни, чтоб народ на дармов
щину не опился, на руки станут отпускать
только по одной бутылке.
Когда Вера ездила в О№С, она открывала
магазин после обеда, в три часа. К этому вре
мени и я пошёл туда — и полюбопытствовать,
и прикупить кое-что для стола. Я жил один,
запасов у меня не водилось, поскольку их не
водилось на прилавках, и я волей-неволей вся
кий раз после нового привоза тянулся вместе
со всеми в магазин.
На крылечке гудела толпа, когда я подо
шёл,— большей частью мужики, какие-то все
невзрачные, нахохленные по-воробьиному и
сморщенные — то ли от долгого дежурства на
морозе, то ли верно, как говорят, присела му
жичья порода. Но были и бабы — эти нынче
ни в одном деле не отстают от мужиков. улицу
перегородили два лесовоза, водовозка, автобус
и «жигули». Едва я подошёл и успел поздоро
ваться — двери распахнулись, и люди — меня
это удивило больше всего — не особенно тол
каясь, словно бы ценя оказываемую им высо
чайшую милость и чувствуя торжественность
момента, прошли внутрь и выстроились в оче
редь.
Нет, момент, пик его и слава наступили
только теперь.
ервым в очереди оказался Колька Ново
жилов с КрАза. Сорок лет мужику, а ему все
— и стар и млад — Колька.
о сколь велено давать, Вера Афана
сьевна? — первым делом поинтересовался
Колька у продавщицы, ещё не готовой, стяги
вающей на могучей груди тесёмки халата.
— Чего — сколь? — притворилась она,
что не понимает.
— Как чего?! «Калачиков».
шеничную» здесь зовут «калачиками».
Никакой другой давно не водится.
Толпа не успела затаить дыхание — Вера
спокойно ответила:
— хоть ящик бери. жалко мне её, что ли?
Народ зашевелился: вот ведь врут! Вот
врут! Вот чего только не напустят, чтоб дер
жать человека в раскалённых нервах!
— Тогда... тогда,— Колька растерялся и не
знал, на что решиться.— Тогда... пять штук.
Вера одним захватом брякнула перед ним
пятью бутылками и щелчком стрельнула ко
стяшками на счётах: тридцать и один рубчик.
— Ты чего?! — хихикнул Колька.
— А ты чего? — уставилась на него про
— Чего насчитала-то? Ты это... игрулечки
свои потом.
— Не слепой и не глухой. Грамотный. Ты
почём её продаёшь?
— А ты что — в первый раз её в глаза ви
— Где у тебя новая цена?
— Какая новая цена?
— Государственная! Сегодня какое число?
Вера сграбастала с прилавка бутылки и
поставила их куда-то себе под ноги.
— Ты чего?! — закричал Колька и повер
нулся за поддержкой к народу: — Она чего это,
а? Она по-вчерашнему хочет, по-старому. Вы
поглядите!
роваливай! — отрезала Вера, не всту
пая в переговоры.— Следующий!
— Чего проваливай! Чего проваливай! —
завопил Колька.— Сегодня какое число? Вся
страна пьёт по-новому, а ты чего?! Ты кому её
— баранам продаёшь? Совсем уже обнаглели!
Вся страна пьёт по-новому, а мы, значит, плати.
за шесть, значит, за двадцать!
— Следующий! — переводя голос из груд
ного в горловой, потребовала Вера.
Следующим был пенсионер Иван демья
нович Карнаухов по прозвищу Кабыть, чело
век тихий и осторожный, всю жизнь прорабо
тавший в ночных сторожах. Иван демьянович
залепетал:
— Я тоже, кабыть, по-новому... кабыть, за
три и семьдесят.
— да вы что — очумели?! — Вера гневно
упёрла руки в боки, оглядывая очередь и по
нимая уже, что перед нею стоит сейчас народ
единого духа.— Какие три семьдесят?! у вас
соображенье маленько есть? Или уж последнее
— Слух же прошёл,— послышалось из
очереди.
— да мало ли что вам наговорят! Вы по
што сюда-то по слуху идёте?
— Не слух — сообщение было! Сам слы
шал,— подпустил чей-то нетвёрдый голос, но
кто в таких случаях замечает расхлябанность?
оюзу писателей
ВА
№АСПуТИН
алентин
№АСПуТИН
алентин Григорьевич №аспутин — классик русской
литературы XX − XXI вв. — родился в деревне Ата
ланка усть-удинского района Иркутской области в крестьян
ской семье.
осле окончания в 1959 году Иркутского госуни
верситета работал на иркутском телевидении, в газетах «Со
ветская молодёжь» (Иркутск), «Красноярский комсомолец».
В Красноярске написан один из самых светлых рассказов
писателя «№удольфио» и изданы первые книги: «Костровые
новых городов» (очерки, 1966), «Человек с того света» (рас
сказы, 1967).
ервый рассказ «Я забыл спросить у Лёшки»
напечатан в альманахе «Ангара» в 1961 году. Осенью 1965
года принял участие в семинаре молодых писателей Сиби
ри и дальнего Востока в Чите. Там и произошло всесоюзное открытие писателя. №уководитель
семинара прозаик Владимир Чивилихин продиктовал по телефону в редакцию «Комсомольской
правды» рассказ молодого автора «Ветер ищет тебя», после чего и в Красноярске, и в Иркут
ске вышли его первые книги. В 1967 году писатель поразил провинцию повестью «деньги для
Марии» («Ангара» № 4, 1967), но для большинства читателей он открылся, начиная с повести
оследний срок», опубликованной в «Нашем современнике» (№ 7-8, 1970). Следом последова
ли «уроки французского», «Вниз и вверх по течению». Событием в советской литературе стала
повесть «живи и помни» («Наш современник» № 10-11, 1974). В 1977 году за эту повесть ему
присуждена Государственная премия ССС№. В 1987 году писатель удостоен второй Госпремии
ССС№ — за повесть «
ожар».
очётный гражданин города Иркутска (1986), Герой Социалисти
ческого Труда (1987). Член Союза писателей №оссии. В 80-90-е годы хх века он много выступал
в защиту Байкала, за сохранение памятников культуры. В 1988-1993 годах выпускал газету «Ли
тературный Иркутск». В 2004 году вышла много обсуждаемая в прессе новая повесть писателя
«дочь Ивана, мать Ивана». Лауреат премий А. Солженицына 2000 года,
резидента №оссии 2004
года. В 2007 году, в канун семидесятилетия, издан четырёхтомник собрания сочинений Вален
В деревне, где я зимой жил, прошёл вдруг
слух, что водку с 1 февраля уценят. Слух, ко
нечно, он и есть слух, сама жизнь учит не до
верять им, и всё-таки мужики клюнули. А клю
нули оттого, что у слуха была основательная
подпорка: мол, да, водку уценят, и сильно, но
зато введут систему строгих штрафов. за каж-
дый невыход на работу — пятьдесят рублей.
Государство, мол, в убытке не останется, и то,
что не доберёт оно при продаже, с лихвой воз
местит с прогульщиков. И их таким образом
прищучит, а то и верно, распустили. Мол, кря
каешь, что дорогая, когда в карман лезешь,—
пожалуйста, вот тебе дешёвая, пей.
ей, да
дело разумей. Называлась даже новая цена
шеничной» — три семьдесят.
Были, конечно, и сомневающиеся. Осо
бенно их смущало 1 февраля. Несерьёзная
какая-то дата. Вспомнили, что прежде уценки
имели другое число — 1 апреля. Энтузиасты
слуха на это отвечали, что нынешним уценкам
со старыми не тягаться, потому и решено от
делиться. да и водка — продукт, так сказать,
не общего ряда, продукт наклонный, ну и быть
ему во всём наособицу. Чего лезть в 1 апреля, в
день по всем статьям узаконенный, ежели речь
только о ней, горемычной, и идёт?
И до того этот слух вошёл в силу, до того
окреп, что и представить нельзя было, чтобы
он не подтвердился. даже я, непреклонный
поначалу во мнении, что этого быть не может,
под конец закачался: чем, действительно, чёрт
И вот 1 февраля наступило. день был ра
бочий, но в леспромхозе, во-первых, скольз
ящий график, а во-вторых, от нижнего склада
до деревни недалеко, и лесовозы с утра так и
принялись шить по улице, громыхая прице
пами. Нетерпение усилилось и уверенность
возросла, когда стало известно, что магазин за
САНд№
ожалуй, можно рискнуть и назвать №ас
путина русским экзистенциалистом, который
продолжает героически сопротивляться все
усиливающейся энтропии мира, хотя и ясно,
что эта борьба – без особых шансов на по
беду. Оскал хохочущего прямо в лицо хаоса
кого угодно может сломить, но №аспутин, как
и героиня его последней повести, верит толь
ко своей совести и своему народу, только в них
черпает силы для последней битвы.
Можно, конечно, скрыться в тайге или в
катакомбах, но вряд ли это поможет. А потому
вслед за героем распутинского рассказа “В не
погоду” остается повторить: “Мужество – это
когда некуда деваться”.
Из книги Александра Чернявского
«Герои моего времени», 2008 год.
оюзу писателей
САНд№
омню, как, будучи первокурсником филоло
гического факультета, впервые прочитал этот
“Апокалипсис” от №аспутина. Гнетущее да
вящее чувство не оставляло несколько дней.
думалось, что все-таки писатель слишком сгу
щает краски. Однако прошло всего несколько
лет, и пожар, который до этого бушевал где-то
в подполье, вырвался на просторы всея №уси.
№аспутин не стал уподобляться творцам,
которые, удобно расположившись в башне из
слоновой кости, наблюдали (и где-то даже на
слаждались) трагедией, разворачивающейся в
стране. Он записался добровольцем на эту во
йну. Наверное, сказались деревенские корни
№аспутина. Ведь раньше в селе пожар всегда ту
шили всем миром. Валентин Григорьевич стал
одной из знаковых фигур духовной оппозиции,
которая в конце восьмидесятых годов объеди
нилась вокруг журналов “Наш современник”
и “Молодая гвардия”. №оссию захлестнул ли
беральный угар, и все, кто сопротивлялся ему,
переживали тяжелые времена. “№етрограды”,
“националисты” и даже “фашисты”… Какими
только эпитетами не награждали тогда патрио
тов, которые с ужасом наблюдали, как на всех
парах добровольно мчится ослепленная страна
в бездонную пропасть.
ытались предупре
дить. Именно тогда вышло знаменитое “Слово
к народу”, которое после августовского путча
1991 года противники пытались инкримини
ровать русским писателям как преступление…
Но никто уже не слушал немногих оставших
ся зрячих. Как обычно, вестников, принесших
плохие вести, побили камнями…
“В дЕВЯНОСТЫЕ годы я много писал
горячей публицистики. Не мог писать про цве
точки и ягодки, когда за окном бушевали такие
страсти. Вопль души продолжался лет десять.
К прозе обратился, когда все состоялось, и ни
чего изменить уже было нельзя”.
осле пожара
СЕГОдНЯ №аспутин с горечью конста
тирует: “удар, который мы получили в конце
восьмидесятых – начале девяностых годов,
настолько оглушил нас, что мы стали терять
и память, и ощущение себя в народе. Мы еще
слышим друг друга, поддакиваем, но повлиять
на что-то не можем”.
исатель не принимает многое из сегод
няшней жизни. Ненавидит современное теле
видение (хотя и похвалил недавнюю экрани
зацию “Идиота”), его раздражает пошлая ре
клама на улицах Иркутска и Красноярска, он
устал от бесконечных шоу, политику и выборы
называет “чесоткой”. Валентин Григорьевич
считает даже
утина произведением ненавист
ной массовой культуры, отмечая, правда, что
тот все-таки заботится о хлебе насущном для
народа. Однако замечает при этом, что хлеб
хлебом, но на №уси этого для счастья мало.
В сегодняшнем обществе зрелищ таким,
как №аспутин, нет места. И он это понимает,
но сдаваться не собирается.
о его убежде
нию, глянцевый фасад нынешний №оссии не
отменяет №оссии параллельной, “потаенной”.
Ее писатель находит в православных церквах
и старообрядческих скитах.
“№ОССИЯ – другой мир. Никогда нам не
стать европейцами или американцами. Если
мы попытаемся отказаться от своей русскости,
мы утратим себя, но и замену не найдем. Мы
просто превратимся в нечто чужеродное, недо
ношенное и межумочное… Что делать? Тер
петь и все равно продолжать свое дело.
вас останется совсем мало, но и малым числом
достигались большие победы. Я верю в приход
И именно на эти времена он надеется,
именно потаенная №оссия дает ему силы для
новых творческих всплесков. В последние
годы он опубликовал несколько шедевров: рас
сказы “Изба” и “В непогоду”, повесть “дочь
Ивана, мать Ивана”. Это его кирпичики в Ноев
ковчег, о котором он сказал в своей знамени-
той речи на вручении Солженицынской пре
“Солнце слепит до головокружения, до
миражей, и тогда представляется нам, что
наша льдина — это новый ковчег, в котором
собрано в этот раз для спасения уже не твар
ное, а засеянное Творцом незримыми плодами,
и что должна же быть где-то гора Арарат, вы
ступающая над подобным разливом. И мы все
высматриваем ее и высматриваем в низких го
ризонтах. Где-то этот берег должен быть, иначе
чего ради нам поручены столь бесценные со
САНд№
Круг памяти
“Я НЕ был у Виктора
етровича в девя
ностые годы и не попрощался с ним. Сейчас я
почувствовал потребность побывать на моги
ле Астафьева. Собрался и поехал. И правиль
но сделал – здесь я почувствовал облегчение.
Такое чувство бывает после исповеди и прича
стия, когда скидываешь все горькое и тяжелое
и выходишь из храма обновленным. И ноги
ступают не по земле, а выше…”
НЕМАЛО было пересудов о сложных от
ношениях между двумя сибирскими классика
олитические разломы начала девяностых
многих развели по разные стороны баррикад.
Но глупо требовать от двух больших художни
ков согласия во всем. Строевым шагом хоро
шо ходить разве что в армии… И №аспутин, и
Астафьев в своем творчестве показали высо
кие образцы любви к №оссии. Любовь эта хоть
и разная, но в основе своей все же и неулови
мо похожая. Так похожи и не похожи братья от
разных отцов. Общий “ген” у них – трепетное
отношение к исконному русскому слову.
оследнее солнышко
“Я МНОГОМу учился и научился у Вик
тора
етровича. у него главная героиня мно
гих произведений – бабушка. у меня тоже. Она
оказала на него большое влияние, и он сам
всегда говорил – не будь ее, неизвестно, что
из него получилось бы. у меня то же самое.
Может быть, и стал бы писателем, но уже без
того языка, который почерпнул у нее. Сейчас
иной раз вспомнишь какое-нибудь бабушкино
слово и духом воспрянешь… думаю, именно
язык не дает ощущения самой последней тя
жести. №усский язык как солнышко. Я всегда
в своей прозе стараюсь, чтобы это солнышко
было. И именно оно спасает писателя, который
рискует затрагивать тяжелые вещи... Когда у
читателя будет возможность окунуться в этот
язык, он вспомнит многое: и могилы предков,
и свои грехи, его потянет и извиниться перед
теми, кому он сделал плохо, и он пойдет на ис
поведь”.
К№АСНОЯ№ЦЫ любят подчеркивать, что
как писатель №аспутин начинал на берегах
Енисея. жил сначала на улице Вейнбаума, по
том переехал на
редмостную площадь. Обще
известный факт, что в шестидесятых годах он
работал в “Красноярском комсомольце”. Од
нако газетчика из него не получилось. И сла
ва Богу! В одном из интервью он признался:
осле деревни работа в газетах потребовала
нивелировки языка. И мне приходилось под
даваться на это. Ломать себя. Но очень скоро
я опамятовался и понял, что это не мое. И как
только я вернулся к родному языку, мне стало
гораздо легче…”
о сравнению с другими писателями Ва
лентин Григорьевич пишет очень немного.
Он бережет свой дар и никогда не ставит свое
творчество на конвейер. Это не сегодняшние
“скороспелки”, умудряющиеся за год выдавать
на-гора по четыре романа. Может, потому так и
налито золотистой по-бунински солнечной си
лой каждое слово в его произведениях, что не
стал размениваться писатель на суетную славу
и материальные блага, а с особой бережливо
стью лелеял и взращивал их в творческой ла
боратории своей души.
покалипсис от
НОСТАЛьГИЧЕСКАЯ нота многим ка
жется чуть ли не главной в творчестве №ас
путина. И вряд ли случайна его подчеркнутая
привязанность к таким словам, как “проща
ние” и “последний”. Он не был первооткрыва
телем №уси уходящей, но, пожалуй, по изобра
зительной силе и творческой мощи мало что
в современной литературе может сравниться
с его повестями и рассказами, посвященными
героическим (хотя и кажущимся тщетными)
попыткам сохранить и на земле, и в душах рус
скую Вселенную. №аспутинская Матера, как и
легендарный Китеж, все же уходит под воду.
Когда повести №аспутина только появились,
мэтры соцреализма и апологеты литературо
ведческой классификации сквозь зубы конста
тировали: “Все это, конечно, печально, но про
гресс требует жертв”.
охоже, что не лукавили
по своему соцреалистическому обыкновению,
а и вправду так думали. Но в середине восьми
десятых годов появился “
ожар”, и стало ясно,
что говорит-то №аспутин не о вчерашнем дне,
а о ближайшем будущем. Страшном будущем.
“Блажен, кто посетил сей мир в его мину
ты роковые…” Валентин №аспутин был одним
из немногих, кто почувствовал приближение
этих минут в летаргической неге брежневского
застоя. Его “
ожар” ошеломил тогда многих.
оюзу писателей
САНд№
лександр Ч
лександр Александрович Черняв
ский родился в 1968 году в Красно
ярске. В 1987 – 1989 годах служил в Советской
армии, в войсках
ВО. В 1992 году с отличием
закончил отделение журналистики филологи
ческого факультета Красноярского госунивер
ситета. В начале девяностых годов работал ре
дактором первой независимой радиостанции
Красноярска «Местное время». С 1995 года по
2000 год возглавлял службу информации крае
вого радио. В 2000 − 2004 гг. – политический
обозреватель еженедельника «Аргументы и факты на Енисее». В 2005 – 2006 годах – главный
редактор газеты «Вечерний Красноярск». В 2006 – 2007 годы – политический обозреватель газе
ты «Комсомольская правда − Красноярск». С 2007 года – собственный корреспондент «Незави
симой газеты» по Красноярскому краю, а также политический обозреватель журнала «№еноме»
и информационного агентства «Press-Line». С 2007 года работает аналитиком в ООО «№есурс
– Консалт». Основные темы публикаций: политика, общественная жизнь, экономика. Автор трёх
книг. В соавторстве с В.Мельником написал книгу «Валерий зубов: Сила − не в умении ходить
строем…» (2005). В 2008 году выпустил сборник лучших статей и интервью «Герои моего време
ни». В 2012 году вышел сборник стихотворений «Смерть времени». В 1999-ом стал победителем
краевого конкурса в номинации «Лучший политический обозреватель». В 2002 году – занял пер
вое место в номинации «Лучшее интервью» межрегионального конкурса «Сибирь – территория
надежд». В 2003 году стал первым в №оссии обладателем учреждённого федеральной редакцией
еженедельника «Аргументы и факты» – знака «золотое перо №оссии», присуждаемого лучшему
автору российских и зарубежных приложений «АиФ». В 2011 году стал победителем конкурса
«Сибирь – территория надежд» в номинации «Лучший автор интернет-издания». В 2011 году
победил в краевом конкурсе «Общественное признание», который проходил под эгидой Граж
данской Ассамблеи Красноярского края
ьдИНЕ
заметки о творчестве писателя
Валентина №аспутина
“ЧТО мы ищем, чего добиваемся, на что
рассчитываем?.. Все чаще накрывает нашу
льдину, оторванную от надежного берега, вол
ной, все больше крошится наше утлое суде
нышко и сосульчатыми обломками истаивает в
бездонной глубине. С проходящих мимо бли
стающих довольством и весельем океанских
лайнеров кричат нам, чтобы мы поднимались
на борт и становились такими же, как они. Мы
не соглашаемся”.
ТАК ГОВО№ИЛ Валентин №аспутин
на вручении ему Солженицынской премии.
Последний сибирский классик. Человек, чье
горькое творчество по-прежнему ослепляет
современников своими пронзительными апо
калипсическими прозрениями. Великий “не
соглашатель” с блескуче-фальшивыми цен
ностями современного мира. “Нравствен
ник” по определению Солженицына.
САМ писатель не любит громких эпитетов
в свой адрес. На недавней встрече с краснояр
ской интеллигенцией он тактично, но доволь
но жестко осадил одну из своих восторженных
поклонниц: “Не называйте меня великим или
гением.
осле могилы оценивайте”. Будем на
деяться, что до этого печального события еще
далеко. И так слишком много потерь за послед
ние годы. Валентин Григорьевич недаром ре
шил объехать памятные места, где покоится
прах его товарищей по писательскому цеху.
Василий Шукшин, Федор Абрамов, Евгений
Носов… Но начать “круг памяти” решил все-
таки с астафьевской Овсянки.
СТАНИС
Всё могло бы пойти по-другому ведь,
Будь почаще вопрос «
очему?»...
Ты читай, ты читай свою проповедь,
Я её без остатка приму.
Но, папаша, не надо о святости —
Был святой, да давно опочил.
Мы ж святыми становимся в старости:
Тот блажен, кто свой ум пережил.
Вот ты — святоша, а тоже ж в коммерции
И под рясою прячешь живот...
Эх, продай мне, продай индульгенцию,
да пойду постреляю в народ!
ду
Не по душе — но есть понятье «надо».
зачем летать в заоблачную высь? —
Бери что есть, не суйся за ограду,
здесь сыр дадут — лишь чуточку нагнись!
Не по душе — но деньги будут пахнуть,
Когда их заработаем не мы.
Не по душе — но нужно столько хапнуть,
Чтоб навсегда заречься от сумы.
Нагадил — спрячь и жди со шваброй Бога!
Не вздумай петь — неправильно поймут!
№асти хитин, и в будущем — далёком —
Вознаградят за нелюбимый труд.
Будь сильным: смейся, если хочешь плакать!
увидишь клумбу — рви с неё букет!
Вот так всю жизнь мы ставим душу — раком,
за что и ненавидим целый свет.
1 февраля 2010 г.
Мой венок подозрительно
пахнет лавровым листом,
значит, кто-то решил меня сделать вкусней,
чем я есть.
Вот и свечи зажгли, и уже приглашают
за стол, —
Нужно что-то решать, раз меня
собираются съесть.
Вот голодная чернь алчно топчется
подле стола:
Истекает слюной, перекошены злобные рты.
Я один на один с этим зверем
по кличке «Молва»,
Он меня и зажарит на масле своей правоты.
Но, скажите на милость, как можно
рубить сто голов,
Если новые враз отрастают подобно грибам?
Я клинок обнажил. И услышал
воинственный рёв.
Это будет бессмысленный бой на потеху рабам.
Мы кружили вокруг растревоженной
стопки газет,
От которых несло чем-то жёлтым
и чем-то гнилым…
Он прошёл на захват, и спасенья,
казалось бы, нет, —
Но меня одолеть — это нужно
быть мною самим!
Я не зря упражнялся в стрельбе
и владенье мечом! —
Чем смелей нападает, тем больше
срубаю голов.
хоть и брезжит догадка, что это ему нипочём,
Но, пока не упал, я и дальше рубиться готов.
Я машу и рублю. за башкой отлетает башка.
Всем смешно. даже мне: я уже
досчитал до двухсот…
Вдруг накрыло меня пониманье:
победа близка —
Но для этого нужно… рубить не его, а народ!
И клинок опустился. «Ну, — думаю, —
вот и капец!
домахался, придурок, уж лучше б
в машинки играл!»
…Только зверь отошёл, отошёл… —
и исчез, наконец.
оявилась машина.
Вот так я по-рядочным стал.
оюзу писателей
СТАНИС
танислав Ф
танислав Сергеевич Феньков родился в 1973 году
в Красноярске. Окончил аэрокосмическую ака
демию (ныне СибГАу). Служил в армии. Стихи, песни и
прозу пишет с шести лет. В разное время возглавлял две
рок-группы: «№еальное время» (1994-1997) и «Серые бра
тья» (2000-2002), а также работал в одиночку студийно и в
качестве автора-исполнителя. участник двух Байкальских
международных (1999 и 2000) и нескольких краевых и го
родских музыкальных фестивалей. Музыкально близок к
панк-року. Автор трёх сборников стихотворений и текстов
песен. №ецензент нескольких книг местных авторов. С 2007
года печатается в альманахе «Новый Енисейский литера
тор». Герой нескольких сюжетов на КГТ№К и ТК «Афонтово». С 2002 года — предприниматель,
владелец типографии «Семицвет» и одноимённого издательства. живёт в Красноярске.
Со мной не спорь: я знаю много больше,
Чем ты б узнал за сотню тысяч лет.
Не спорь со мной: я старый автостопщик
И видел весь огромный белый свет.
Меня не жди: я никому не верю
И прихожу, когда меня не ждут.
Не прячься в дом: я выломаю двери
И извинюсь, что вторгся в твой уют.
Не воздевай молитвенные руки:
Моя мечта — построить новый храм.
И не пророчь мне муки и разлуки,
Я всё равно не верю голосам.
И мне не верь: понять меня буквально
о-правде означает — не понять:
В моих словах божественная тайна,
И в лоб её никак не разгадать.
Там каждый камень знает, но молчит —
Он видел больше, чем пристало камню,
И стенами уложенный гранит
Незыблем, пока есть на свете память.
«Ты тот, кого мы долго, молча ждали.
услышь нас — мы поведаем тебе
Всё, что за тыщу лет в себя впитали.»
И я рванул свою худую грудь
И распахнул ворота подсознанья;
И каждой фиброй впитывалась суть
Внезапного, неведомого знанья.
отом ушел. И точно знал, что Там
Незыблемые стены в пыль сотрутся.
Но я теперь построю новый храм —
Чтоб через тыщу лет в него вернуться.
П№ОПОВЕдНИ
роповедник вещает на площади,
Мимо люд суетливый снуёт.
одойду — делать нечего вроде бы,—
Может, умное что пропоёт.
Как с иконы святой — лик твой правильный.
В нём — смиренье, и вера, и боль.
№астолкуй же мне, грешному — праведный:
Что со мною и кто я такой?
Я гонялся за синими далями,
Воевал, не считая потерь.
Отчего ж без тоски, без отчаянья
устоту принимаю теперь?
Говоришь: возлюби всё, что движется,—
Кого мог, я давно возлюбил.
То не рожь в чистом поле колышется,
Но бурьян — тот, что я посадил.
НАТА
ьЯ
СА
№ОНОВА
ОжИдАНИЕ
Время сводит к нулю
№авновесие плоти и духа.
Но, ещё существуя
В отражении пыльных витрин,
Я почти не люблю,
улыбаясь спокойно и сухо,
И почти не ревную
Самых лучших когда-то мужчин.
Я почти не люблю…
Но «почти», как набухшая почка
В перекрестье ветвей,
Ожидает назначенный срок.
одсознанье молю
Отрицанию выдать отсрочку,
Чтобы в сердце скорей
К новым чувствам пробился росток.
П№ОВЕ
ЕТО
Мне денег на всё и всегда не хватает,
замучило бремя забот,
А где-то сейчас без меня уплывает
В туманную даль теплоход.
да что эти деньги?! душою я выше.
№асту над собою, но вот…
Опять без меня пролетает над крышей
В небесную синь самолёт.
А я выхожу на просторы… балкона!
за что же такая беда?
И как без меня отошли от перрона
В таёжную глушь поезда?!
зачем обязательно ехать куда-то?
Не время пока — ну и пусть.
зато хоть сейчас и совсем без затраты
Тихонько пешочком пройдусь!
оюзу писателей
НАТА
ьЯ
СА
№ОНОВА
есни мои собрались, чтобы слушать
Мог их издалека
Ты, для кого это пение тише
Было молитв в раю.
Вверх посмотри, там всё выше и выше
Я о тебе пою…
Имя твоё я услышала в песнях метели,
Что заметала в пути одинокий мой след.
Имени знаки сквозь тучи закатом алели,
Мне обещая наутро счастливый рассвет.
Всюду оно, даже в шёпоте лёгкого снега.
Веткою тополь рисует его в темноте.
Ясно одно — оправдания нет для побега
Мне от тебя. значит, я направляюсь к мечте.
Где-то и ты моё имя узнал, будто тайну.
Только прошу: не предай, неудачи кляня.
Только прошу: дай надежду,
Чтобы дождаться, когда ты отыщешь меня.
о циферблату земли день и ночь —

словно стрелки.
Их бесконечен отсчёт. Только наши пути
Светятся снежной серебряной

россыпью мелкой,
Чтобы с тобою могли мы друг друга найти.
2011
Вы замечали? Банальнейший случай —
Бабочка бьётся в оконную раму.
Бабочка слабая: стоит ли драму
Нам возводить мелюзге невезучей?
А за окошком просторное лето,
Трепетный ветер деревья колышет.
Бабочка этих сигналов не слышит
И всё слабей пробивается к свету.
Стихла. упала, в свободу не веря.
Ей бы росою цветочной напиться…
№ядом с открытой балконною дверью.
ТО
ОСТА
Что остаётся дальше?
росто жить.
И, как подарком, восхищаться этим,
ока не сдует поднебесный ветер
Моих дорог земных живую нить.
Смотреть, как выбегают из весны
Беспечных дней весёлые побеги,
И в памяти хранить, как обереги,
Мечты и детства радужные сны.
Надев любви зелёное кольцо,
Черёмух свежих примеряя снежность,
Вдруг вспомнить встречи искреннюю нежность
Вздохнуть всем сердцем! Броситься вперёд!
успеть, успеть! души несётся поезд!
Но лет минувших сдавливает пояс
И сердцу разбежаться не даёт.
Без суеты вернуться в тёплый дом,
Где только окон солнечные блики.
В них ветер, листья, птиц летящих крики.
А что же дальше? дальше лишь потом….
2011
Напрасно я себя считала вольной птицей.
Ведь, крылья опалив, не запоёшь в золе.
И всё слабее в высь небесную стремится
Смешной бумажный змей, привязанный к
ричину осознав, себя я утешаю:
Мол, небо не трамвай, чтоб всех туда пускать.
Но всё тревожней мысль: «Как низко я ле
таю…»
И всё яснее цель — причину разорвать.
НАТА
ьЯ
СА
№ОНОВА
Спокоен забвенья полёт.
Свет оранжевой грусти
Воздушным, как тень, лепестком
Возле сердца кружит.
Вновь август куда-то зовёт,
Но в былое не пустит.
Лишь солнце прощальным жарком
На закате дрожит.
НЕМНОжЕ
Ещё немножечко тепла,
И нежности, и листопада.
Сентябрь из тонкого стекла
Льёт мёд изысканного яда.
Несут прохладные ветра
дыханье лиственного тлена,
И словно магия костра —
Огонь рябинового плена.
Озноб души, услада глаз —
розрачной осени теченье.
Сентябрь зовёт и гонит нас.
Сентябрь, и грусть, и озаренье.
ОСЕННИй
Осенний день. Ворон драчливых крики.
рошла пора цветов и летних гроз.
Озябший лес хватает солнца блики
Ветвями обнажёнными берёз.
Высоких трав осунулись остатки.
(Осенний ветер по утрам всё злей.)
Торчат повсюду в жалком беспорядке,
Как мачты затонувших кораблей.
упали листья.
ризраком холодным
№азбросан лета сношенный наряд.
Лишь в воздухе прозрачном и свободном
Играет сосен праздничный парад!
НЕВЕзЕНИЕ
Ведро пустое женщина несла
Из серенькой обычной нержавейки.
И тут, конечно, я навстречу шла
Осенним утром по прямой аллейке.
Ну выйди я пораньше иль поздней —
И не сбылась бы вредная примета.
Нет зрелища печальней и грустней
Ведра пустого на исходе лета.
P.S.
Нет повести печальнее на свете,
Чем повесть о ведре и о поэте.
ТЯ
Языки холодного ветра
росвистели насквозь разум.
К лёгкой шляпке тёмного фетра
рицепились зимы стразы.
Всё некстати, не по сезону:
Груз усталых надежд вырос.
На краю пустого газона
Куст последних цветов вымерз.
В летний шарф наивного шёлка
Я пытаюсь укрыть душу,
Но октябрь с циничностью волка
Мой непрочный покров рушит!
Тротуаром двигаюсь стылым,
И терпенья предел сломан.
Мне бы только выдумать силу,
Чтобы помнить тепло дома.
Готовит скатерть белую зима.
хрусталь фамильный, серебро, салфетки.
И, как посланье, в качестве письма
Слетает лист резной с кленовой ветки.
В письме две строчки: «ждите. Я иду.
ожалуйста, оденьтесь потеплее».
Она приходит только раз в году.
Волшебница? злодейка? Ворожея?
Мы ждём её. Озябшие цветы
На клумбах улыбаются устало.
И в щедрости осенней красоты
Есть только краски, а тепла так мало.
Тепло несём мы бережно в дома,
Букеты прячем за оконной рамой.
Она придёт! зима. зима? зима!
И, может, станет долгожданной самой!
№уки твои целовала в запястья.
Вен голубых тепло
Губы мои ощущали, но счастье —
№озовое стекло.
Треснуло. Острым изранило душу.
В белые облака
оюзу писателей
НАТА
ьЯ
СА
№ОНОВА
аталья
СА
№ОНОВА
аталья Григорьевна Сафронова родилась 1 апреля
в пятидесятых годах хх столетия в небольшой
деревушке на реке Чулым Бирилюсского района Краснояр
ского края. С трёхлетнего возраста живёт в Красноярске. В
настоящее время работает в институте «Красноярскграж
данпроект», ведущий архитектор. Там же прошли испы
тание на коллегах её стихотворные посвящения. Стихи
пишет давно, но с большими перерывами. Член литера
турного объединения «Енисейские острова» при Краевой
научной библиотеке.
убликации: альманах «Новый Ени
сейский литератор», коллективные сборники: «Свет род
ных берёз», «Лекарство от хандры» «Шипы и розы любви»,
«Енисейские острова».
СТ№АННИ
Странницей душа моя живёт,
Следуя от радости до боли.
Но порой в такой идёт разлёт,
Что моей не поддаётся воле.
Может, это нервы? Как сказать?
Или патология какая?
Мне её причуды не понять:
Нет причины, а она летает!
Сердцем или разумом, не знаю.
Но душой я всё-таки люблю.
И пока люблю — она живая.
ОдИЯ
Луна висит на проводах,
Как нота «до».
А где-то едешь ты в мечтах
В своём авто.
И видишь эту же луну
Как ноту «ля».
Её забросило одну
На тополя.
А я в автобусе одна
Спешу домой.
И рядом в зеркале окна
Луна со мной.
дождь перерезал провода
Наискосок.
И по стеклу бежит вода
ВЕТО
Не мучайтесь в самообмане,
Кто видом сер и невысок.
Цветок, рождённый на поляне,
Неярок, но и он — цветок.
Тепличных радостей не знает,
Цветёт невидной красотой
И только небу доверяет
удел свой крохотный земной.
ошлёт ли Бог ему дождинки —
А он и рад, испив глоток.
ривыкший жить не для картинки,
Обычный из тайги цветок.
Нам август казался весной,
Но слукавило лето.
Ах, как расцветали жарки
В честь свободы моей!
усть растает с рассветом
Свиданье у тихой реки
од узором ветвей.
Ночные ветра развели
Наши тёплые руки.
Как сны холоднеющих трав,
Неприкаянны мы.
В соцветиях грешной любви
Напрасной печалью упав
На пороге зимы.
№АТНИ
снуть удалось очень быстро, чего давненько не
случалось.
Викин сон оборвал звонок в дверь. Вста
вать жутко не хотелось. Но пришлось. Слиш
ком уж настойчив был звонивший.
— Кто там? — заспанным голосом спро
сила Вика, затягивая потуже халат.
— Милиция, старший лейтенант Крапи
вин. Мы бы хотели задать вам парочку вопро
о какому поводу? — недоумевала
Вика, открывая непрошеному гостю.
— добрый день! Ваших соседей по пло
щадке сегодня утром ограбили.
— Как ограбили?! — пришла в себя де
вушка.
— Ну как нынче грабят? — усмехнулся
милиционер, поправляя фуражку.— Так вот и
ограбили. Вы ничего подозрительного не виде
ли, не слышали?
Вика оказалась в замешательстве. Аж
ноги затряслись.
— Я вот недавно только с работы верну
лась,— промямлила она.
— Может, в соседней квартире шум
странный был? — задал наводящий вопрос
старлей.— Или, может, какие-нибудь незна
комцы из подъезда что-то выносили, когда вы
возвращались?
Вика страшно волновалась. Ненависть к
соседям переполняла её:
— Нет, ничего такого не видела. Вроде бы.
И не слышала.
Милиционер тяжело выдохнул.
отопы
вая ногой, он устремил свой взгляд на сосед
нюю дверь:
— Окна-то целые. №ешётки как стояли,
так и стоят. Точно ключами открывали. Навер
ное, путём подбора. хотя и из своих кто-то мог
похозяйничать.
— А сильно ограбили? — поинтересова
лась Вика, выглянув из квартиры.— Ну, вынес
ли много?
— Всё подчистую,— ответил старлей.—
Мебель, говорят, и ту спёрли. Только посуду
оставили. Ещё и шмотки все в клочья зачем-
то поизодрали. Наверное, искали что-то. Или
особо жадные попались. Сразу и не поймёшь,
что этим живодёрам надо было. Но ущерб
огроменный. хозяева даже вознаграждение за
поимку преступников пообещали солидное. за
любую информацию, которая следствию помо
жет.
— Я, честное слово, не знаю, чем вам по
мочь.
— жаль, конечно.
росто дом у вас не
стандартный, маленький, на площадке по
две квартиры. Ещё и этаж первый. И двор —
сплошное захолустье.
опробуй теперь найди
этих мазуриков. В общем, будем разбираться.
— Не за что,— сказала Вика и аккуратно
закрыла дверь.— до свидания.
— Куда ни кинь, все вокруг слепые да глу
хие. Никому ни до чего дела нет,— злобно, но
не очень громко произнёс старлей, полагая, что
собеседница его уже не слышит.
На лестничной площадке ещё около часа
было шумно. для Вики же все эти голоса,
шаги, стуки и хлопки теперь были сродни за
ряжающей адреналином музыке.
В тот же вечер разгневанные соседи куда-
то уехали, подарив молодой матери с дочкой
желанную тишину. желанную и столь бесцен
Найти преступников милиция так и не
смогла.
2011
оюзу писателей
№АТНИ
— А для чего вы тогда нужны,— не сдер
жалась Вика,— если не можете пострадавшим
помочь?
— Остыньте, гражданочка! К тому же, до
пустим, сами представьте, сейчас к вам снова
приедут сотрудники, а соседи дверь не откро
ют. Мы же не станем её ломать из-за того, что
кто-то шумит. Ложитесь спать, а завтра участ
ковый во всём разберётся.
— Не могу я спать.
— Вы постарайтесь.
— Спасибо за совет! — крикнула Вика и,
бросив трубку, разревелась.
Ночь была очень долгой. Веселье за сте
ной не прекращалось до самого утра. Мораль
но подавленная девушка так и не отдохнула. В
отличие от лапочки-дочки, которая несколько
часиков всё же поспала.
Отведя Ксюшу в детский сад, Вика сбе
гала на одну из своих работ, быстро помыла
полы и вернулась домой. участковый не за
ставил себя долго ждать. Вот только проблему
не решил. В соседней квартире ему никто не
открыл.
— Конечно, вы можете каждый день зво
нить в милицию,— втолковывал он молодой
матери.— Но если штрафы ваших соседей не
образумят, тогда, наверное, в суд на них пода
вайте. хотя сейчас, как вы сами знаете, такое
правосудие, что…
роще закрыть на всё глаза
и постараться не обращать на этих паразитов
внимания. Или, если уж на то пошло, квартиру
в другом месте заиметь. Где соседи более нор
мальные.
роще некуда,— иронично ответила
Вика, шмыгнув носом.— Я всё поняла. Спаси
— Вы только не подумайте, что я не же
лаю вам помочь.
росто в этой стране непуга
ных соседей такие странные законы…— осёк
ся участковый.
— да всё нормально.
роехали. жизнь
Милиционер извинился и, напомнив, что
Вика может в любой момент обращаться за по
мощью в правоохранительные органы, удалил
день за днём, ночь за ночью, пьянка за
пьянкой. Ничего не менялось. донельзя оско
тинившиеся соседи продолжали вести разгуль
Вика ещё несколько раз звонила в мили
цию, надеясь на чудо. Нарушители спокой
ствия её надежды хоронили, отделываясь пред
упреждениями. Или смехотворными штрафа
ми, которые не собирались оплачивать.
озже выяснилось, что в шумной кварти
ре живут отнюдь не конченые алкаши, а впол
не успешные предприниматели. Вика, узнав
об этом от участкового, сильно удивилась, как
такое вообще возможно. Между тем кутежи по
ту сторону стены не прекращались. Как будто
не квартира там была вовсе, а популярный ноч
ной клуб…
Тёплым июльским утром Вика отвела
Ксюшу в садик, старательно отдраила полы
на розничном складе и, как обычно, поплелась
домой в надежде отдохнуть перед вечерней
работой. Едва переступив порог подъезда, на
толкнулась на человека в затемнённых очках.
Фактурный мужик нёс на своих изуродован
ных шрамами руках компьютерный монитор и
системный блок.
— Так и прибить можно,— делая шаг в
сторону, сказала Вика незнакомцу.— Напро
лом несётесь.
Мужик ничего не ответил и даже не оста
новился. Напротив, ускорил шаг.
Вика поднялась по лестнице и, доставая
из сумочки ключ от двери, увидела, что из со
седней квартиры незнакомые люди выносят
бытовую технику и мебель.
оверить не могу. Неужели переезжа
ете? — полюбопытствовала девушка, вставляя
ключ в замочную скважину.
— Ага,— бегло ответил один из мужиков
и, обернувшись, рявкнул на остальных: — В
темпе, в темпе, шевелимся. за что вам люди
платят? Копошитесь там чего-то, словно никог
да не переезжали. Машина ждёт. Шевелимся.
— уф, слава Богу! — обрадовалась
Вика.— А то думала, что не доживу до этого
момента никогда.
— Сильно-сильно надоели? — хитро
улыбнулся щетинистый незнакомец в серой
— Не то слово. Тишины и покоя годами не
могла дождаться.
— Вот и дождались,— заметил мужик.—
оздравляю, кстати.
— Тьфу-тьфу-тьфу! — сплюнула Вика и
зашла к себе.
Контрастный душ, увлажняющий крем
для лица, чашка чая с лимоном.
еред пароч
кой часов вожделенного сна настроение у мо
лодой мамы было как никогда отличное. И за
№АТНИ
№АТНИ
одился в 1982 году. Выпускник Красноярского госу
ниверситета.
о образованию — филолог, по про
фессии — журналист. Автор четырёх книг прозы. Лауреат
литпремии имени Бориса Никонова (2006). Шорт-листёр
литпремии Фонда имени Виктора Астафьева (2011). учреди
тель ежегодного краевого хоккейного турнира памяти своего
отца. до 2011 года жил в дивногорске.
СОСЕдИ
Вика уже пятый год жила в крохотной по
габаритам квартирке, располагавшейся на пер
вом этаже старинного дома. Одна воспитывала
четырёхлетнюю златовласую красавицу Ксю
шу. жаловаться на жизнь не привыкла, хотя за
морских разносолов не едала и модных одёжек
не носила. Главное, что дочка росла смышлё
ной и почти не болела.
Соседи. Они были единственной пробле
мой для Вики. То, что происходило за облез
лой стеной, сводило худенькую девушку с ума.
Каждый день — чересчур громкие разговоры,
крики. Чуть реже — пьянки. Случались и пес
ни под караоке, опять же на хмельную голову.
даже драки бывали.
опытки поговорить с соседями, не гово
ря уже о стуке по батареям, ни к чему хороше
му не приводили.
— Это наша квартира,— постоянно слы
шала в ответ Вика.— Что хотим, то и делаем.
Не нравится — вали жить в другое место. ду
маешь, мы как мыши начнём себя вести? №аз
мечталась! Никто под тебя подстраиваться не
станет. Валерьянки выпей, если с нервишками
не всё в порядке. А хочешь — звони мусорам.
Мы чхать на них хотели. И на тебя тоже. Ещё
нам тут всякие не указывали, что можно, а что
Вика даже не думала мириться с проис
ходящим. хотя бы потому, что частенько не
могла уложить Ксюшу спать. дочка подолгу
ворочалась в кровати, а в последнее время ста
ла капризничать, взрывая мамин мозг непри
вычными выкрутасами.
— А вы с папой тоже всегда ругались? —
спросила как-то раз Ксюша.— Ты на него кри
чала, как та тётя за стенкой, поэтому он и ушёл
от нас, да?
Вика больше не могла терпеть. звонок в
милицию давно назревал.
— дежурный Федотов слушает.
— здравствуйте! — нервничала молодая
мать.— у меня тут такое… В общем, соседи
окончательно достали.
остоянно орут, пьют,
скандалы устраивают. Я с дочкой живу, ей че
тыре года. Не спит совсем малютка. Никакого
покоя из-за этих… Ни днём, ни ночью.
— Адрес говорите.
Наряд приехал минут через двадцать.
Вика поняла это по звучному долбежу в сосед
нюю дверь.
равда, никто не спешил откры
вать. хотя шум за стенкой резко утих.
риняв у Вики заявление, милиционеры
объяснили ей: соседям светит штраф. девушке
от этого особо легче не стало. Слёзы продол
жали течь по её впалым щекам. Вика боялась,
что визит людей из внутренних органов не
только не принесёт пользы, а, напротив, разо
злит соседей.
Едва наряд уехал, пьянка за стеной про
должилась. Ещё и какофония матерная поли
лась. Горе-композиторы будто нарочно в этом
усердствовали.
Вика, почувствовав боль в груди, сня
ла трубку и повторно позвонила в дежурную
— девушка, завтра к вам придёт участко
вый и будет разбираться,— объяснили на том
конце провода.—
отерпите ещё немного.
— да как терпеть?
очему? Я уже не
сколько лет терплю. Вся на нервах. у меня доч
ка уснуть не может. заплакала вон только что.
Эти нелюди свою безнаказанность чувствуют,
потому и делают что им вздумается. Неуже
ли нельзя их наказать или вообще задержать?
Сделайте же вы что-нибудь!
— задерживать не имеем права.
оюзу писателей
АНАТО
взрослой жизни, как и всякий другой человек,
будет он часто томиться желанием вновь ис
пытать забытые детские неповторимые ощу
ще-ния предстоящего счастья. Сегодня утром
ясно и естественно узрел в себе неожиданные
перемены. Этот другой, переменившийся, уже
никогда не заглянет в сумку матери с мелочью
и не вспомнит, что когда-то мечтал завести го
лубей.
Во дворе, чередуя короткие взлёты с про
бежками, обучается летать воробьиный пте
осле ночного дождя ещё темны влажные
заборы. Не пылит дорога под светлыми, от
шлифованными о грунт железными ободами
деревянных колёс знакомой кибитки с тёплой
надписью «хлеб». Сзади есть ступенька, на
ней можно прокатиться. Надо разведать, что
закопал сосед, старичок-старьёвщик, у себя во
дворе под кустом сирени, часто оглядываясь.
одсмотрел случайно, когда на днях лазил на
чердак.
задушевна дождливая майская ночь с бе
лым «Таврическим», жареной картошкой, лу
ком и молодой, с грядки, редиской. Левкович
уснул под утро, не раздеваясь. Снилось, будто
сидит в коляске мотоцикла в неудобной позе —
мешал протез. за рулём — щекастый сержант
в фуражке, пристёгнутой к скулам ремешком.
Едут они по одному и тому же кругу, а в центре
регулировщик поднятым жезлом подаёт сиг
нал: «Внимание!» да это же Фаина в облега
ющей короткой милицейской шинели.
огоны
— с сержантскими лычками. От бесконечной
езды закружилась голова, стошнило.
роснул
ся. заводские гудки призывали на смену. В се
нях пил холодную вкуснейшую воду, опустив
лицо в ведро до ушей. Несколько раз медленно
прочёл на невесть откуда взявшемся влажном,
странном, обгоревшем листке: «…доложить в
компетентные органы МГБ. Лётчик-инструк
тор А.С. Кулич».
о-лошадиному встряхивая головой, тя
жело выходил из ступора. Каким макаром это
к нему попало?
«Что за мадригал? Артемон — сексот? Вот
тебе и свой в доску. Чушь. О ком, о чём доло
жить? Может, надо упредить, обезопаситься?»
Невпопад подумал: «
очему у них нет де
Очень далеко, слышно только ему, глухо
дрогнули серебряные колокольчики, предве
щая запой. В маленьком зелёном дворике пах
нет озоном и вездесущей сиренью. Возле забо
ра вкопан одноногий столик. Соседи звякают
вёдрами. №адио давно пропело: «Союз неру
шимый республик свободных…»
упрятал обгоревший обрывок в пустую
коробку «Казбека».
Молчавший всё утро внутренний голос
изрёк, грассируя с издёвкой: «На габоту не
пога, колчено-гий?»
2007 г.
АНАТО
ленную доску и надев очки, читает надпись.
№ядом остановились старичок и старушка.
— жалко, его родители не дожили.
Сложив ладони, попросили:
— Батюшка, благословите.
ушли, переговариваясь:
омнишь, Ваня: если поп догогу пегей
— Што? Што?
— Ничего. Не скачи.
агит.
ошёл и священник, держа руку в карма
не с просфорами, ожидая, быть может, что дав
но забытые тонкие голоса вновь потребуют:
«дай просвирку, дай просвирку!»
Грохот и лязг, с которым «шпингалет» на
бегу катил по улице железный обод проволо
кой, согнутой наподобие кочерги, вернул Буй
ного из сонма видений.
олуденное солнце
укоротило тень от столба электропроводки и
направило на его дом с огородом, урезанным
для нужд школьного двора. Это всё ещё удру-
чает. Встал и пошёл со связанными за спиной
руками, куда указывала тень.
Крохотный игрушечный флигелёк с зе
лёной крышей в глубине двора будто предна
значен для миниатюрной Милы Ивановны, по
хожей на живую куклу, и её субтильного мужа
Артёма. Бобыль Ярополк Левкович, живущий
по соседству, зовёт их Мальвина и Артемон.
Сегодня у Артемона был рабочий день: с са
мого утра кружил над городом и засыпал его
мешками праздничных листовок.
В порозовевшие от яркого вечернего солн
ца тюлевые занавески открытого окна шумно
влетел майский жук. Как на вечерней пере
кличке, взлаивают по очереди псы, бегающие
во дворах по проволокам. Лампочка опять по
Аккуратно, без клякс, школьным пером
№ 11 со звёздочкой, Артемон дописывал ра
порт при керосиновой лампе, поставив её на
против зеркала (так света больше):
«Сразу после приземления из пробитой
фанерной обшивки нижней плоскости мною
извлечён посторонний предмет в виде неболь
шого топора. Металлическая часть лезвия —
длиной 15 см, длина с топорищем — 42 см.
робоина — 5 см на 24 см.
о факту злостно
го умышленного вредительства прошу безот-
лагательно доложить в компетентные органы
МГБ. Лётчик-инструктор А.С. Кулич».
ромокашкой вытер чернила на пальцах,
потрогал усики-шнурки. Из-за плеча загляну
ла Мальвина. Не дочитав, быстро зашептала,
оглядываясь на открытое окно:
— Это же не рапорт, а предсмертная за
писка самоубийцы. Будет расследование. ди
версия, да ещё в такой день. далеко искать не
будут, тебя же и назначат.
Артемон чихнул.
— Вот видишь!
одтянула гирьку на ходиках.
одумала,
что надо бы убрать лампу от зеркала. Видела
однажды в гостях, как от керосиновой лампы
лопнуло нагретое зеркало и как потом заторо
пились напуганные нехорошей приметой го
— Это, конечно, вполне. Только орлы не
умирают на земле. да я и сам могу залатать без
шума. Но откуда, твою дивизию, топор приле
тел, если высота была 600-800? Чудеса.
Смятая бумага догорала в холодной печи,
пепел и несгоревший обрывок унесла в ды
моход тяга. Он белым голубком выпорхнул из
кирпичной трубы над зелёной крышей и при
бился к штакетнику во дворе соседа.
ервые тяжёлые капли, предвестники до
ждя, редко постучали по яблоневым листьям.
рохладный порыв ветра захлопнул одну
створку окна. Тюль потянулась наружу, под
дождь, и наполнилась, как парус. Флигелёк по
плыл навстречу дождю, который, гася закатное
солнце, затушевал детали, оставив лишь неяс-
ные очертания размытых косм.
Мысленно он всё ещё летал над городком
вдоль реки, пересекавшей железную дорогу.
Мальвина взъерошила ему чуб и, обнажив на
лбу напряжённо-задумчивую складку, распря
мила её губами. звонким коротким выстрелом
трещина зачеркнула настольное зеркало.
робежав почти квартал по пыльной до
роге вдоль улицы, запустили змея. Он подни
мался всё выше и немного рыскал — хвост
легковат. Кончилась первая катушка ниток, на
второй, попав в сильные потоки, отчего хвост
вытянулся почти горизонтально, он оторвался.
упал далеко, где-то за бывшим женским мо
настырём. Недолго поискали с белобрысым
Славкой.
рощай, змей.
№азбуженный заводскими гудками, гим
ном по радио и, наконец, матерью,
ашка, как
часто бывает в детстве, проснулся с ощуще
нием какой-то неизбежной удачи.
отом, во
оюзу писателей
АНАТО
Когда покидали двор, мимо легко, не под
нимая пыли, прошагал молодой священник.
Бросил быстрый взгляд на странную процес
сию, возглавляемую избитым Шуркой в новых
измятых сатиновых шароварах и мундире по
койного отчима поверх окровавленной майки,
на женщин с мокрыми глазами, весёлых ми-
лиционеров, толкающих тяжёлый БМВ, бега
ющих на воле кроликов да на связанного Буй
ного, произнёс тихо:
— Истинно юдоль плача.
дети, игравшие в классики на интерес и в
буца на деньги, подбежали, требуя:
— дай просвирку, дай просвирку!
о давно заведённому ритуалу, священ
ника, возвращающегося около одиннадцати с
воскресной службы, ждала куча мала.
росви
рок, доставаемых прямо из глубоких и, каза
лось, бездонных карманов чёрной рясы, всегда
хватало на всех, и были они необыкновенно
вкусны.
— Ещё раз — как вас, дамочка? — на ходу
переспросил сержант.
— Фаина Леонидовна.
— А я, Фая, просто Иван.
онятно. Что-то парит сегодня.
— А вы верите, Фая, что не повезёт, если
— Иван, вы же военный. Кто в наше вгемя
вегит пгиметам, это пгедгассудки.
— да я так, шуткую.
Сержант потрогал широкий курносый нос
и буркнул:
— А на фронте я носил усы, в госпитале
сбрил.
— Вот как, а мы в оккупацию жили в де
гевне, здесь недалеко. Маслова
гистань, зна
— А то! да я там вблизи родился.
редседатель с открытой пачкой «Каз
бека» поджидает последнего избирателя на
школьном крыльце. Чуть осел на один бок,
увидев румяную Фаину с коренастым и тоже
розовощёким сержантом, которого он сам дол
го вызывал по телефону. Фаина приблизилась
на расстояние шёпота:
— Вот, доставила. Ни живого, ни мёртвого.
забытый всеми Буйный сидел один на чу
жой лавочке среди цветных листовок, на кото
рых можно читать, не поднимая с земли: «Все
на выборы!» Ему нравится, что неожиданно
оставили в покое, никто не подходит, наоборот,
стараются обойти, завидев, издали. Верёвки,
связывающие руки, сегодня не режут. Он мог
бы легко освободиться, но лень. Сильно болит
плечо, но терпимо.
Чудится ему очередная сезонная катава
сия: вот приезжает наряд, дабы скрутить бедо
лагу, а он безнаказанно, от всей души, с ши
роким замахом, звездит милицейские головы.
отом, опутанный верёвками в мотоколяске,
ухмыляется, наблюдая, как они запрокиды
вают кверху кровоточащие носы и собирают
раскатившиеся по затоптанным грядкам синие
фуражки…
Надо как-то тому ушастому хлопцу с тан
ками на кармане и его пухлой подружке твёрдо
сказать, что не шпион он, а то так и будут ма
яться, гадая, то ли шпион, то ли нет, чудаки.
Это он, ещё мальцом, впервые забравшись на
свою крышу и увидев вдали купола окраинной
церкви, завопил на всю улицу:
— Москва! Вижу Москву, там, там!
№ешил, простак, что это Кремль. На кар
тонках с видом столицы вешали тогда настен
ные календари.
«Статью кавалергард, а душа хворая. Ce
n`est pas correct (это неправильно — фр.) », —
дошли до него мысли бабки Ангелины, мая
чившей неясным пятном в окне за спиной. у
её окна вспыхивает неспокойный кумач. Вот
опять. Непрошено грезится, что на том месте
гордо пузырится триколор. Нижней — красной
— полосой скользит он по стене, вновь и вновь
перечитывая на ощупь оттиск товарного знака
ЛКз на бурых кирпичах да выпуклые буквы
на литой памятной доске: «…этом доме жил
герой №оссии Вячеслав Константин Иванов…
при исполнении воинского долга…»
Не привык ещё к мемориальной ноше
старый дом.
рячется в тени окруживших его
пятиэтажек с глухими торцами и старыми ино
марками у подъездов. В верхнем углу крайнего
окна прилепилось старое гнездо ласточки из
чёрных земляных шариков, схваченных це
ментной пыльцой. В окантованных старыми
деревянными и пластиковыми переплётами ок
нах, дробясь сквозь сварные решётки, отража
ется начальная школа, залитая ярым солнцем.
заново построены школьное крыльцо, тамбур
и козырёк-навес над ними. На козырьке мелкая
сине-белая надпись: «Избирательный участок
Сутулый седой священник с тяжёлым се
ребряным крестом, приметив недавно установ
АНАТО
бритвой, схватил её рукой. Кровь брызнула в
глаза Лошаку. Как потерянный стоит он на ко
лее, выбитой подводой ассенизатора, и огляды
вается на мать, будто спрашивая: «Что же мне
теперь делать, мамашка?»
добрёл до сарая и заперся там. зойка уве
ла отца, зажавшего под мышкой покалеченную
ладонь. завод на патефоне кончился. Из окош
ка крикнули запоздало:
Чудо! Тут же ко двору на трофейном мото
цикле с коляской подкатили три милиционера
в синих фуражках, пристёгнутых ремешками к
скулам. Осторожно приблизились к Буйному,
который всё это время стоял на улице.
— здорово, Володя! Всё будет нормалеус.
заговорили медленно и внятно, как с ре
бёнком. двое, подступив с боков, привычно
опрокинули его на живот, а сержант накинул
ремень на сведённые назад руки.
— Это не он! Лошак там, в сарае!
— Какой Лошак? В каком сарае?
Вышел из засады Коммунист. №ассказы
вая, что произошло, и изображая обезумев
шего Шурку с бритвой, длинной худой рукой
сбил набок фуражку у сержанта. Буйного уса
дили на лавочке у ворот, развязывать пока не
стали. за крепкой дверью сарая было тихо.
— А бритва с ним?
— Бросил в палисадник.
— Как он его полоснул?
— Вот так!
— На себе не показывай.
Скоро полдень. уставших пионеров от
пустили. Время рапортовать о том, что на их
избирательном участке все уже проголосова
о спискам пока не явился только один
избиратель, Лоншаков Александр Макарович.
редседатель попросил:
— Фаина Леонидовна, вы у нас агитатор
на ять, немедля живого или мёртвого.
— Выходи, голубь, из логова — спиной
вперёд, руки на затылке!
В ответ — тишина, лишь доносится шум
голубиной возни. Шурка смотрит в малень
кое, размером с форточку, оконце на соседский
ашкин двор с широкими грядками, яблонями,
пышными кустами белой и персидской сирени.
Ему бы такой огромный двор с детства и от
дельный свой дом. Такой, какой чертил под ли
нейку в школьной тетради в клеточку, сознавая
несбыточность, покойный отчим — стрелок
ВОх№.
ашка, дурак, не знает, что все мы, со
седи, завидуем им и даже ненавидим. И пра
вильно он наложил на
ашку ясак, чтобы тот
воровал деньги у матери. На зелёном листочке
сирени мерцает золотистый жучок-бронзови
чок. Надо что-то делать. уехать бы куда-ни
будь, но куда? за кудыкину гору!
отом при
катить в гости довольным и гладким, нехай
дивятся: «Это тот самый Шурка? да быть не
может!»
— Александр! Это я, зоя. Тебе надо швыд
ко идти голосовать.
— А архаровцы? Как я таким пойду?
— В милицию потом. Выйди, чуть мара
фет наведи и умойся. Что ж ты натворил, ле
Сержант услышал за спиной:
— здгавствуйте, товагищи. Мне нужен из
бигатель Лоншаков Александг Макагович.
Машинально отметил: «Особые приметы
— амурный голосок». Обернувшись, мыслен
но добавил: «№ост средний, симпатичная, даже
красивая. Очень красивая».
Тряхнул головой от наваждения:
— Лошак, эээ… гражданин Лоншаков
мною арестован на месте преступления и будет
конвоирован… А вы кто?
— Я агитатог из школы, ему надо сгочно,
незамедлительно голосовать.
И топнула резиновым ботом о носок кир
зового сапога.
Выходя спиной вперёд, Шурка бросил
взгляд на оконце, где, будто прощаясь, качну
лась гроздь белых четырёхлепестковых кре
стиков-соцветий. Если найти с пятью лепест
ками и съесть — будет счастье. Чудачка зойка.
загорланил:
— А она ждала, меня ждала у фонтана в
платье тёмно-синем.
— Гунько! Бобриков! доставить задер
жанного в школу.
— Что вы, это нельзя — с милицией идти
голосовать. Он должен сам, по добгой воле, без
принуждения пгоголосовать.
о зову души, что ли?
о Конституции.
отом забигайте и
что хотите с ним делайте, хоть гасстгеляйте.
— Ладно, мы пойдём рядом, если уж надо
добровольно.
оюзу писателей
АНАТО
оражённый неожиданной смелостью и
убедительной простотой речи, Шурка застыл,
высоко воздев два коротких пальца с треуголь
ными чёрными ногтями, словно казал желаю
щим для прочтения грубые лагерные наколки.
Не признав голоса Буйного, брякнул:
— Фитиль, подержи мой макинтош, тут
какой-то гомеопат курлычет!
Буйный резко и крепко взял его за ухо
и вывел вон. Кулак, державший ухо, был не
меньше головы, к которой это ухо крепилось.
Это насмешило лоснившуюся буфетчицу, от
чего она и прыснула:
— С гулькин нос, а туда же.
Они прошли мимо председателя, через зал
голосований, вестибюль и вышли на крыль
цо. На аллейке задержались, пропуская чету
Скрипко с дочкой и безногого фронтовика на
тележке с гремящими подшипниками вместо
колёс. двигался тот, отталкиваясь от земли ру
ками с деревяшками, похожими на штукатур
Окаменевшему председателю отчего-то
подумалось, что вот сейчас и его, председа
теля, Буйный грубо выведет, ухватив за ухо,
как нашкодившего двоечника, а потом и всех
членов комиссии, и даже агитатора Фаину Ле
онидовну! Впрочем, она, должно быть, выйдет
сама, прикрывая ушки музыкальными пальчи-
ками. Он тяжело встал, помогая себе руками,
и удалился, прихрамывая, в кабинет с телефо
ном.
Шурка выскользнул, когда они пересек
ли улицу напротив его дома.
ылая ухом и
матерясь, Лошак кинулся к крыльцу, схватил
лежавший там топорик и метнул его в Буйно
го. ударив обухом в плечо, томагавк отлетел,
словно был резиновый. Буйный сгрёб Лошака
и, запнувшись, упал на него подобно могуче
му спиленному дереву. Высоко замахиваясь,
много раз ударил сверху кулаком, будто стучал
по столу, чего-то требуя, но не мог вспомнить,
чего именно.
ополз на четвереньках, шаря то
Словно запоздалые листья прошлогодней
осени, порхают над крышами домов и сараев
жёлтые и красные листовки, щедро сброшен
ные с кружащегося над праздничным городом
самолёта. Буйный нашёл топорик и в ярости
запустил его в небеса.
рошив чужую голуби
ную стайку, снаряд растаял в мерцающем бу
мажном облаке.
Мать и соседка, старая дева зоя Скрипко,
увели Шурку с разбитым носом и губами по
узкому коридору мимо злобно шипящих при
мусов в комнату, навсегда пропитанную каким-
то разящим духом. Он ударяет в нос при входе
с улицы и своей неопределимостью ещё долго
мучает память, которая всё пытается с чем-то
его сопоставить.
— А мне кажется, он не шпион, — про
шептала Елизавета, вкусно жуя макуху и одно
временно затягивая ленты на косичках.
очему же?
— Не знаю, у него плечо болит, глянь, как
ему больно.
ашка присел на лавочку. На другой сто
роне улицы, на крыльце школы, три милици
онера и Ярополк Левкович смотрят в их сто
рону. Милиционеры пристёгивали фуражки к
скулам.
одкручивая ручку патефона, соседка-
вдова объявила гортанно:
— Белый танец. дамы, приглашайте кава
ластинка запела про синий платочек.
Вдова, в свободном летнем платье похожая на
слегка увядший заморский цветок, подошла к
Коммунисту и стала напротив, держа в руках
уголки платка, накинутого на острые плечи.
Мельком взглянул на них писавший на подо
коннике письмо армейский разведчик. уми-
равший от ран и почти не выходивший во двор,
он пробормотал загадочно:
— Вишь ты, вон оно что. Так-так-так.
С грохотом с крыльца сбежал Шурка в
майке с бурыми пятнами и стал посреди дво
ра. В поднятой руке полыхнула, раскрывшись,
опасная бритва:
— угроблю, гниды!
С крыльца вопит зойка, не понимая, что
этим только подзадоривает его:
— Не треба! Не сметь!
Шуркина мать выглядывает из сарая, где
кормила кроликов. Гоп-компания, с визгом и
дробно стуча по ступенькам, набилась в Слав
кину кухню.
ашка и Лизка убежали в
двор и, стоя на пажилине, выглядывают поверх
забора. Сбежавшие кролики скачут по гряд
кам. Мелкая дворняга лает зло и пронзительно,
забившись под крыльцо. Из общего дощатого
туалета вышел краснодеревщик Скрипко и за
метался по опустевшему двору. упреждая удар
АНАТО
сцене плотный военный с пустым рукавом, за
правленным под офицерский ремень, немного
путаясь, читал лекцию о том, как спасаться
от взрыва нового оружия — атомной бомбы.
Следовало быть в белых одеждах, отражаю
щих свет и тепло. Лечь за каким-нибудь пре
пятствием, приблизительно так, как аккурат
но нарисовано на плакате.
ока
ашка пред
ставлял себя в белых одеждах, лежащим под
глухим цоколем школьной ограды, Буйный о
чём-то спрашивал лектора. Тот отвечал, что у
каждого яда есть противоядие Главное — не
паниковать, слушать сообщения по радио, про
являть организованность, дисциплину и бди
тельность.
ашке показалось, что на послед
нем слове он как-то по-особенному посмотрел
на него и даже чуть заметно кивнул в сторону
Буйного.
— И ходить в белых одеждах, — добавил
кто-то сзади.
Объявили, что готовится выступать с вос
поминаниями о войне учительница француз
ского Мила Ивановна, служившая переводчи
цей в эскадрилье «Нормандия-Неман». А так
же — что, как все знают, работает буфет.
Буфет устроен в классе литературы и рус
ского языка.
очти все парты куда-то вынесли,
а оставшиеся используются как столы. Набор
продуктов — ошеломляющий по случаю все
народных выборов. Кроме редких конфет-по
душечек — неведомая красная икра, копчёные
рёбрышки, конфеты в обёртках, мандарины
и нарезанный хлеб в вазочках даром. Это всё
будоражит самые глубины подсознания, отку
да всплывает нечто складывающееся в слова:
«Голосуй, и эта роскошь станет для тебя по
вседневностью; ну, если уж не тебе самому, то
детям — без всякого сомнения. Ты понял?»
отом уже на вечерних лавочках говори
ли, что с утра в продаже были молочные по
росята и какие-то ананасы, а подтвердить мо
жет купивший и то, и другое Онисим Метогуз
с параллельной улицы. Коммунист назвал это
брехнёй и призвал не точить лясы, ибо евреи
свинину не едят, а муляж ананаса выставили
для красоты из кабинета биологии.
равда,
Онисим действительно спрашивал у буфетчи
цы, указывая на ананас жёлтым ногтем про
фессионального фотографа:
— А воесь вот шо такое?
Обсуждали и уж совсем нечто невероят
ное: будто скоро можно будет в любом коли
честве и свободно купить патефонные иголки,
ниппель для велосипеда и даже тончайшие
иглы с ручками из узкой металлической ленты
для прочистки примусов.
— И пилки для лобзика? — допытывался
кто-то из сумерек.
Сегодня у Славкиного крыльца — гости.
Старшие сёстры с мужьями и племянница Лиз
ка.
А ещё их соседка-вдова, захмелевшая от
вишнёвой настойки, то ли жалуясь, то ли на
оборот, кивает на долговязую младшую дочку:
— Тянется вверх, как сорная трава, не
успеваю одёжу перелицовывать.
долговязый Коммунист, в гимнастёрке
без погон похожий на железного дровосека,
вышел на середину двора, как актёр на сцену.
Щуря левый глаз и вытянув вверх костистую
руку, показывает, как, стоя на чужой мостовой,
среди развалин, на глазах гансов и их фрау
подстрелил из личного офицерского пистолета
немецкого орла, горделиво парившего над по
верженным Берлином.
В открытое окно буфета льётся: «…Ёще
не вся черёмуха к тебе в окошко брошена…»
— и заглядывает белая скульптура горниста на
квадратном постаменте в центре клумбы.
Слышно, как в углу за партой чокаются и
резко выдыхают: «ху…»
Это ещё не голосовавшие, но спозаранку
мучимые жаждой Шурка и кореш Фитиль, опо
зоренный на всю улицу тем, что его забракова
ли в военкомате и не взяли служить в армию.
Шурка в новых — праздник же — сатиновых
шароварах с отглаженными, как бритва, стрел
ками. Шаровары заправлены в сапоги с корот
кими халявами гармошкой. Его можно было
бы принять за подростка с внезапно и грубо
постаревшим лицом, когда протискивался со
стаканами к прилавку, минуя очередь.
— Ещё треба, чи шо? — пропела буфетчи
ца, выпятив нижнюю губу, чтобы сдуть чёлку
с глаз.
Шурка поставил стаканы на прилавок и,
подняв два пальца, открыл рот, в намерении,
наверное, пробасить: «два по двести!»
Но вдруг услышал чёткий, отрешённо-
спокойный голос, будто вещал диктор по ра
— Эй, ракло, очередь одна для всех.
оюзу писателей
АНАТО
Вот уже парусиновые туфли шоркают по
кирпичной брусчатке главной аллеи пришколь
ного скверика.
о бокам две круглые клумбы,
обнесённые зубчатым кирпичным поребриком,
побеленным известью. Той же известью выбе
лены тонкие тополиные стволы на высоту ме
тра от самых корней. Многолюдно, но почти не
видно знакомых.
— А разве психованным разрешено голо
совать? — тихо спрашивает кто-то рядом с от
цом.
— да все мы… — отвечает тот, махнув
рукой и привычно заложив её за хлястик фу
файки. А
ашка замечает в дверях школы груз
ную фигуру уличного сумасшедшего Буйного.
От его огорода, что рядом со школой, отрезали
немного, когда обносили школьный двор огра
Над входом уже знакомый призыв: «Все
на выборы», а по бокам знамёна в новеньких
флагодержателях — красное и другое такое же,
но с синей полосой у древка.
В небольшом, по-утреннему прохладном
вестибюле тесновато от букетов белой сире
ни, многочисленных указателей со стрелками
и лозунгов, среди которых заметнее «Школа
— твой второй дом». за длинным столом, под
гипсовым изваянием вождя, председательству
ет директор школы Ярополк Левкович. Исто
рию о ноге, потерянной им на вражеской мине,
знают все.
Вот и Коммунист понёс в вытянутой руке,
как нечто хрупкое, выданный ему бюллетень и
передал бумагу Славке. Тот опустил её в урну,
опечатанную сургучом и запертую навесным
замочком. Таким
ашкина мать запирает на
ночь сарай с углём и погреб с картошкой. два
пионера, стоящие навытяжку, вроде часовых
на посту, салютуют пионерским приветстви
ем каждому голосующему. Веснушчатая от
личница в белом школьном фартуке и сутулый
парень, смотрящий себе под ноги. Неожиданно
и пугающе резко вскидывает он руки-рычаги.
Коммунист в ответ взял под козырёк.
рошаркала ватными бурками бабка Ан
гелина, жуя запавшим ртом без губ. Никто не
входит в единственную кабину, непонятно для
чего предназначенную. Она похожа на приме
рочную в магазине под довоенным красивым
трёхэтажным домом в центре города.
Когда неожиданно в неё протиснулся Буй
ный и даже задёрнул за собой штору, предсе
датель привстал и переглянулся с двумя моло
дыми людьми, мирно сидящими под щитом с
расписанием уроков. Видно как под короткой
тяжелой шторой косолапо переступают яловые
сапоги…
дойдя до середины пути к урне, Буйный
уронил лист, а низко нагнувшись — портсигар
и ещё что-то покатившееся. На упавшем бюл
летене даже издали можно было заметить чер
нильные полосы зачёркивающих линий и фио
летовые приписки от руки. Все видевшие это
не поверили своим глазам и замерли от тяжёло
го предчувствия неминуемого громоподобного
разоблачения и возмездия. Но, наоборот, стало
совсем тихо. №азом умолк лёгкий гомон в ве
стибюле. Молчало и уличное радио.
не шелохнулись, когда Буйный неаккуратно за
пихал свой листок во всеядную щель и зацокал
каблуками по стрелке «Актовый зал». Недолго
пошептавшись с молодыми людьми у расписа
ния уроков, председатель, поскрипывая проте
зом, уединился в своём кабинете.
ашка знал,
что только там есть телефон, единственный на
всю округу.
очему портсигар выпал из кармана не
курящего Буйного?»
Точно такой портсигар был передатчиком
в кино о бдительных пионерах, выследивших
матёрых диверсантов. Кино было что надо.
ро войну. Изводил только ломкий голосок
сзади:
— Это немцы? Это наши?
Из темноты попросили:
— дайте людям смотреть.
В ответ прозвучало на весь зал:
— Я тоже люд!
охожий портсигар нарисован и в книж
ке-памятке для населения, возвращающегося в
места, бывшие под оккупацией.
Там их всюду поджидали германские ми
ны-сюрпризы — будто случайно забытые или
утерянные манатки: зажигалки, игрушки, губ
ные гармошки, солдатский сидор или даже ве
лосипед с фарой.
«да ведь он шпион!»
Тут же решил следить за Буйным. Тот уже
поднимался по лестнице, к перилам которой
были прибиты бобышки, чтобы воспрепят
ствовать лихой езде на перилах. Большой холл
на втором этаже, куда выходят двери старших
классов и где строятся школьные линейки,
служил ещё и актовым залом. На крохотной
АНАТО
мимики на лице, заходившему по дороге в «Ве
терок». Он, мрачно выслушав, обрубил:
— В коммунистов камни стал бросать.
Взрослеет.
В крайнем окне жёлтым пятном, которое
хочется вытереть, — древнее лицо ничейной
бабки Ангелины. Никто не знает, на что и как
она проживает в комнатке, похожей на кладов
ку. Говорили, что будто она — бывшая дво
рянка или родственница купца, построившего
когда-то этот дом. Её побаивались, как и много
чего: сглаза, голода, тёмно-синего «воронка»,
Шурку и его братьев. Однажды
ашка поймал
на себе её слезящийся без ресниц взгляд и уди
вился его безобидности под жуткими сросши
мися бровями. Этот почти робкий взор напугал
его больше, чем если бы он наткнулся на ожи
даемый злобный и ненавидящий. Скорее всего,
старуха просто плохо видела.
Во дворе Шурка Лошак длинной орехо
вой удочкой с тряпкой на конце «поднимает
в гору» голубиную стаю. Недавно снова «вы
шел». Сквозь прозрачную сетчатую майку, как
чернила на промокашке, синеют наколки. Но
чью стучали в крайнее окно. Выглянув,
ашка
понял: это к Шурке. Спутали во мраке номера
домов. Он указал человеку с чемоданом на со
седний дом, где в крайнем окне обитает Шур
ка. у них перевалка для едущих из тех самых
мест.
ашке тоже хочется завести голубей, вот
только никак он не научится подбрасывать их
вверх так же лихо, как Шурка. Как ни выкру
чивает руку, голуби летят боком или хвостом
— Ну что,
ашка, когда принесёшь? Я
жду.
— да дома кто-то всё время. Вот голосо
вать пойдут…
ашка едва прикрыл за собой калитку,
входя в свой неоглядный двор, как вдруг, взры
вая хрупкую утреннюю благодать, возопил
уличный громкоговоритель: «Нам песня стро
ить и жить помогает…»
С проводов осыпались воробьи, звякнул
цепью пёс Артур, не выглядывая из будки.
Крякнул отец, умываясь из бочки с дождевой
водой, а мать явилась на высоком крыльце с
гудящим примусом и, глядя из-под ладони на
неслышный биплан с алым шлейфом «Все на
выборы!», объявила:
— дождь будет, давно пора.
И правда, надоело для полива носить на
грядки воду вёдрами из уличной колонки от
самого угла.
од звуки бодрящего марша на
грядках стройнее вытянулись перья первого
бледного лука, и разом кончилось утро. Ещё
недавно пустынная, улица медленно наполня
ется людьми в «выходных», по случаю празд-
ника, одеждах. Скоро она уподобится мура
вьиной тропе, где все дефилируют к школе-
«муравейнику» и обратно. №едкая возможность
узреть всех знакомых разом, как бывает на
свадьбах и похоронах.
о годам считался че
ловек наверняка давно ушедшим в иные миры,
но предстаёт вдруг, поддерживаемый каким-
нибудь очень дальним родственником, пугая
ветхостью в первые мгновения.
одружки-соседки, успевшие сбегать в
школу, ладно упокоились на лавочке, попирая
резиновыми ботами лузгу от семечек и пытли
во разглядывая прохожих.
— А это кто?
— Ты шо, не знаешь? Это же её мужик.
— А разве… А ребёнок чей?..
— А эта-то — пава южная, никому не
нужная. Тю, глянь, щёки накрасила.
— Говорят, на курорт, что ли, ездила…
— да ты шо, во блядь.
Отец стесняется выходить на улицу в чём-
то совсем новом. Намеренно топчется у кучи
песка, чтобы запылить новые парусиновые
туфли. Ему в тягость многолюдье. Высморкав
шись на землю и закрыв глаза козырьком полу
военной фуражки, вздыхает и толкает калитку.
за ним гуськом мать, младшая сестра и
ка. Лёгкий платочек, повязанный на матери, и
платье сестры — из одного модного цветастого
еред школой
ашка расправил нагруд
ный карман вельветовой курточки с обшитыми
серым сатином рукавами. К карману привин
чены воинские знаки: звёздочка в венке и два
танка стволами в обе стороны от звезды, как
бы охраняющие и защищающие её. Иногда в
фантазиях ему представляется, что он не тот,
кого знают как стеснительного школяра, но
кому доверено особое секретное задание, а ле
вая рука в кармане — для кого-то намёк, что
он, возможно, вооружён.
оюзу писателей
АНАТО
натолий
одился в Белгороде. №аботает в проектном институте,
заслуженный архитектор №оссии. Автор сборника стихов и
книг прозы.
убликовался в антологиях, коллективных сборниках,
альманахе «Новый Енисейский литератор», журналах «Стрежень»
(Тольятти), «Гостиный двор» (Оренбург).
ГОЕ
ОжИдАНИЕ
дОждЯ
раздное солнце воскресного утра отте
няет видимый только ему слабый след попе
речной канавки на песчаной уличной дороге.
рокопали её прошлой осенью. №едкие маши
ны, гружённые выше бортов белой сахарной
свёклой, встряхивало над нею и, словно дань
за проезд по их улице, в дорожной пыли оста
валось несколько корнеплодов. Их мыли и раз
резали на «мармеладки».
Справная, как булочка, буланая лошадён
ка, в трофейной сбруе с остатками плюмажа,
катит фанерную кибитку с надписью «хлеб».
Следом трусит жеребёнок. Тонкая пыль виснет
над дорогой и, осев светло-серым налётом на
молодые тополиные листочки, возвращается в
колею.
ашка любит вставать в выходной день
пораньше. Сторона их улицы южная, и потому
лавочка у ворот уже тёплая.
деревянный столб уличной электропро
водки с треугольными ранами от монтёрских
кошек (из которых, если поковырять веточкой,
иногда вылетают осы) и фонарём, похожим
на Лизкину панамку, уронил длинную тень,
до половины двуногую от вкопанных в землю
рельсов-пасынков. Тень косо пересекает доро-
гу и медленно перемещается в сторону новой
школы, построенной два года назад на после
военном пустыре среди одноэтажных частных
домов с деревянными заборами, заросших
руин и привычных, оглаженных дождями и
пацанами воронок. №обкий ветерок скучает по
бумажному змею-монаху с длинным хвостом
из связанных матерчатых полосок.
На соседнем с
ашкиным доме прибит
флаг на белом свежеструганном древке. Алый
льняной язычок лижет выщербленную старин
ную кирпичную кладку бывшей купеческой
обители, приютившей сразу после войны пять
семей в пяти комнатах. Общий двор без ворот
и калитки занят сараями с кроликами, дро-
вами и углём, а ещё голубятней и огородиками-
лилипутами, выгороженными чем придётся.
Свободным оставлен лишь проезд к дощатому
холодному туалету для бочки золотаря. Общее
ветхое крыльцо у ворот латают постоянно.
Только у Славки, одноклассника, пристроен
отдельный вход с новым крыльцом и кухонь
кой. Там вечерами у открытого окошка поси
живает с газетой его отец, бывший фронтовик,
гвардии капитан Иванов. Он единственный
на всю округу партийный, потому и зовут его
просто: Коммунист. Однажды они со Славкой
по-соседски кидались через забор земляными
комками. Случайно
ашка попал в газету, над
которой «клевал» отставной капитан с потух
шей «Герцеговиной Флор»…
Вечером мать поведала о проступке отцу,
пришедшему с работы и, судя по отсутствию
АНАТО
Я ей не судья. Я только плакальщик, рыдаю
щий о её прошлом и настоящем. И о будущем
тоже. Мне жалко, что всё у нас делается не так,
как в других странах, потому что мы — рус
ские, а точнее сказать, россияне. Мы — не чья-
то подержанная копия, а оригинал.
Вот и кончаю свою, может быть послед
нюю, книгу. Как говорилось в старину, этот
плач, эту тяжелую думу о №оссии. Сегодня
рощеное воскресенье. В самый раз мне по
просить прощения у Черной вдовы и у всех
тех, о ком написал я нелестно и о ком предпо
чел умолчать.
2007
оюзу писателей
АНАТО
других — игрушечный пивзаводик, у третьих
и того серьезней — водопровод. значит, весело
мужикам живется.
А самый хитрющий из собеседников про
сто отведет в сторону погасшие от старости
глаза и промолчит. Но по его напускному рав
нодушному виду поймешь, что это именно он
или похожий на него умник придумал ходячую
фразу:
— хорошо там, где нас нет.
А вот я думаю, что там плохо. И какая-
нибудь Семеновка или Ивановка для меня не
идет ни в какое сравнение с Вос-тровом. И от
этого мне легче жить и писать книги легче.
пробуйте и вы призадуматься над настоящей
ценой места своего рождения и тогда поймете
меня. В детстве я оказался среди чуждой при
роды и столь же чужих мне людей. И это поро
дило в душе ту же самую ностальгию, которую
испытывал в эмиграции Александр Вертин
ский. Вот вам и секрет моих частых поездок на
свою малую родину. Обстоятельства оторвут
тебя от твоей родной земли и ты стремишься
снова опереться на неё, чтобы обрести новые
силы. да и ездил я в гости не столько к зна
комым избам и людям, сколько к самому себе.
И я, маленький и беззащитный, встречал при
езжавшего ко мне дядьку или уже деда, и нам
обоим становилось тепло и уютно.
В Вострове я люблю каждую улочку и
каждый двор. здесь, что ни человек, то живая
легенда. И пусть не ревнует меня к моей малой
родине Красноярск, который я тоже люблю, но
уже зрелой и рациональной любовью.
Я горжусь тем, что живу в Сибири, и еще
тем, что я славянин. Это мне адресовано зна
менитое «
рощание славянки». Это мой народ
выжил в страшнейших катастрофах на протя
жении всей истории человечества. Мы были и
скифами, и сарматами, и половцами, и норман
нами. И еще рабами самого жестокого, бесче
ловечного строя − коммунизма. И не испари
лись, не исчезли с лица земли, а продолжаем
С этим возвышающим человека чувством
я покидал Вострово в последний раз. И на про
щанье мне снова помахала рукой та самая жен
щина, славянка. Она торопливо вышла на сере
дину улицы, как раз против окон нашего дома
и на какое-то мгновение мне померещилось,
что это моя мама, а твоя, Иван Макарович,
жена Лиза. Что ж это ты, дорогая моя, в одном
легком платьице, босоногая и просто
волосая?
Неровен час, простынешь! Ведь это же наша
Сибирь с её суровыми декабрьскими мороза
ми. Или ты позабыла, как заботливо надевала
на мои плечи кожушок, когда отправляла меня
в школу?
Теперь же позволь позаботиться о тебе
самой. Сейчас же сниму с себя дубленку и ты
согреешься теплом моей души и тела. И я не
послушными руками уже принялся торопливо
расстегивать пуговицы и рванулся тебе на
встречу, как видение рассеялось и исчезло. На
его месте появилась припорошенная первым
снежком верба, одна из тех, что когда-то росли
у нас под окном.
затем внимательным прощальным взгля
дом я окинул заметно постаревший наш пяти
стенный дом и пожелал ему стоять долго и в
лютые холода ласково обнимать своих новых
жильцов. да будет он свидетелем грядущих
людских радостей и удач! да будет в нем мно
го-много гостей!
Наконец, я крестным знамением осенил
убегающую в даль улицу, по которой много лет
назад маленьким подранком улетал в большую
жизнь, пугавшую и голодом, и холодом, а пуще
всего круглым сиротством. И тогда, моя роди
мая улица, ты проводила меня до самого края
села долгими взглядами подслеповатых окон,
полными сочувствия и тоски.
И еще я говорил большое спасибо Кас
малинскому бору и окрестным полям, и Каба
ньему озеру — они подвинули меня на первый
роман «
оловодье», который круто повернул
мою судьбу. Может, и не совсем в ту сторону, в
которую нужно, но повернул.
А во мне звучал и по сей день, ни на ми
нуту не умолкая, звучит разрывающий душу
марш «
рощание славянки» — такой по
нятный всем нам и такой дорогой мотив. Это
навсегда прощается со мной безутешная, не
счастная Черная вдова, по неосторожности и
легкомыслию своему наделавшая столько вся
ких бед.
И пусть никто на свете не знает, что ста
нется с №оссией в грядущие годы. Мне хочется
верить, что жить ей вечно и хоть иногда вспо
минать об отошедших в небытие событиях и
людях. А если не вспомнит, то так тому и быть.
АНАТО
натолий Ч
натолий Иванович Чмыхало родился 24 декабря 1924
года в селе Вострово Алтайского края. Вырос в кре
стьянской семье. Окончив в 1941 году школу в Алма-Ате, посту
пил в юридический институт, но со второго курса ушёл на фронт.
В 1943 году, форсируя днепр, получил тяжёлое ранение. демоби
лизовавшись, продолжил учёбу в Алма-Атинском юридическом
институте. В 1947 году переехал в Красноярский край. №аботал
в Ачинском драмтеатре, в газете «Красноярский рабочий». На
чинал как поэт. В 1951 году в Абакане вышла первая книга стихов
«земляки». В конце 1950-х годов, обратившись к истории, взялся
за роман о борьбе в 1918-1919 годах сибирских крестьян за свою власть — «
оловодье». Спустя
десять лет написал роман об освоении целины «Нужно верить». Судьбам своего поколения по
святил роман «Три весны». Исторические сюжеты легли в основу романов «дикая кровь» и «От
ложенный выстрел». С 1963- го по 1976 год возглавлял Красноярскую писательскую организацию.
П№О
АВЯН
Сто раз повторю, что о нравственности
человека нужно судить по его отношению к
матери — тут не ошибешься. Если тебе дорога
твоя мать, какою бы она ни была, ты достоин
чести называться хомо сапиенс, самым разум
ным на земле существом. Мать есть мать: она
дала тебе жизнь, а это стоит немалого. Это сто
ит самой судьбы.
То же самое следует сказать о родине.
Что бы там ни говорили, а я не принадлежу
к безродным космополитам, этим неприкаян
ным бродягам, которым все равно где жить
и где умереть. Несомненно, что любовь к ро
дине — одна из определяющих черт русского
национального характера. Я пишу русского, а
подразумеваю российского, который за мно
гие века стал присущ народам, шагающим в
будущее в одной связке с русскими. Такова
историческая данность и её трудно изменить.
Наверное, люди станут другими, когда исчез
нут всякие границы между государствами, но
такое если и случится, то не скоро и не у нас.
усть меня упрекают в некоторой наци
ональной закомплексованности, пусть даже
ругают за это самыми непотребными словами,
но когда я слышу дивную, чарующую музыку
марша «
рощание славянки», на глаза наво
рачиваются слезы. В моем сознании возникает
вся необъятная №оссия в обобщенном образе
женщины, прощающейся со мной навсегда. Не
я прощаюсь с нею, а она доверительно шепчет
мне самые проникновенные слова. В такие
мгновения хочется исступленно кричать ей:
— Куда ты?
остой!
О, Господи! да пусть меня кличут квас
ным патриотом, я доживу свой век и таким, как
есть. Мне больше нравится кислый квас, а не
залетная кока-кола.
Как я писал уже не раз, святое чувство
родины особенно обостряется за границей. Чу
жие страны, чужие обычаи, чужие порядки. Но
почему же, оказавшись в №оссии, ты начина
ешь тосковать еще и по малой твоей родине, по
вписанному в паспорт месту твоего рождения?
И почему она малая, когда на деле самая боль
шая в твоей судьбе? И самая лучшая, если даже
с нею связаны тяжелые воспоминания. Голод
и холод, унижения и потрясения — все посте
пенно уходит в черную дыру памяти, остаются
только твои первые шаги, твое первое жилье и
первая любовь. Об этом ты помнишь и наяву,
и во сне. И не случайно, что в старости, когда
одряхлеешь душою и телом, ты забываешь, что
было вчера, но уверенно перелистываешь стра
ницы детства и отрочества.
И тогда кажется родная земля истинным
раем, а знакомые земляки становятся ангела
ми. Может быть, мне по-особому дорого мое
Вострово, что я покинул его слишком рано, в
неполных десять лет. Ведь спросишь тепереш
них востровцев, нравится ли им родное село,
наверняка ответят:
— да ничего себе. Село как село. Но у со
седей лучше.
— Что же там такого, чего нет у вас?
И начнут перечислять эфемерные преиму
щества соседей: у одних — кирпичные дома, у
оюзу писателей
Ту№ОВ
СТА№Ый
С годами Скит оброс быльём и слухами.
Бывали службы в нём и кутежи.
здесь по ночам когда-то совы ухали
И бражный дух с молитвами кружил.
за долгий век кого здесь только не было:
От Филарета с братией до нас, —
художников, где сущее и небыли
Сосуществуют и ласкают глаз.
Стареет мир. уходят поколения.
Струю надежды вносит молодёжь.
Всегда присущи – вера и сомнения,
Где в вечном споре – истина и ложь.
А Скит стоит, задумавшись, под тополем,
уставив взор на зимнюю пургу.
И кажется ему, что кони по полю,
А не машины дымные бегут.
за вагонным окошком плывёт запоздалая осень!
№деет желтый туман, опаленный кострами рябин.
То ли в зыбкую даль меня смутное время уносит,
То ль, сквозь годы утрат,
к берегам бесконечно родным.
Мне опять недосуг преклонить
перед миром колени
И осмыслить грехи, что ещё не успел отмолить...
Одичали поля близ забытых сибирских селений,
И приветливый свет уж не манит,
как прежде, в дали.
Что-то вечное здесь в добрых д
ушах крестьянских скосили.
Возродится ли вновь на поруганном поле зерно?
И наверно, уже этой кары земле не осилить –
И народу, пока, одолеть эту боль не дано.
Куст рябины – лисий всполох,
В лёгкой проседи – луга,
Сено смётано в стога.
Листопад. Мышиный шорох.
Я в лесу привычный гость –
здесь лечу свою усталость.
Мне от осени осталась
Кружевной рябины гроздь.
Я возьму её с собой,
Как минувшего частицу.
Мне зимою будет сниться
од рябиной образ твой!
От светской дамочки в пролётке,
Что над толпою пронеслась, —
Восторг свободного полёта
Обрёл таинственную власть.
Я, в детстве, мельницей крылатой
Взлететь пытался в облака,
Где в белых замковых палатах
жила по вольности тоска.
Теперь застенчиво старею ...
Но тленный мир не вороша,
ознав свободу, вольно реет
В извечном поиске душа.
Ту№ОВ
золочёные серьги берёз.
Что меня за околицу манит?
Я понять не могу до конца.
Светлым облаком в сизом тумане
удивление сходит с лица.
Неприкаянно память носило
о юдолям… Но боль улеглась.
запредельная Светлая сила
редложила подспудную связь.
Верю, путь мой ещё не закончен,
И с итогами рано спешить.
усть звенит озорной колокольчик
ересмешником в знойной тиши.
робился радости росток
В душе от ярких наваждений.
зачёркнут скорби день рожденья
И брошен радужный мосток
К июльским зорям. На пруду
Витает дух цветущих лилий.
В порочный час от взора милой
Я все невзгоды отведу.
Иван Купала расплескал
Огня языческого брызги,
И унеслась в девичьем визге
редчувствий смутная тоска.
А лето женщинам дано
для сладких грёз и покаяний.
од откровенным одеяньем
В их формах всё отражено.
Всё дышит женской красотой…
овсюду россыпи ромашек.
Сады в цвету ветвями машут,
Склоняя лето на постой.
И без особого труда,
за светлой радостью в погоне,
рохладу чувствуя в ладонях,
Я черпал солнце из пруда.
В запасах скошенной травы,
В лугах, настоянных на зное,
дышало небо до поры.
Люблю июльскую грозу
С безумством молнии и ливнем.
А после, с набожностью дивной,
Я небу исполать несу.
хоть день убавился уже,
И в Сочи проданы билеты —
рохожим радуюсь и лету
Я с умилением в душе.
замшелый пень, в ложке, в укромном месте,
Среди кустов, за полем, у села —
Открылся нам. хоть, кажется, известной
Вся эта местность издавна была.
Огромный пень!
о кольцам насчитали
ять сотен лет, с пропила плесень сняв.
Когда и кто спилил его, едва ли
Он помнить мог в своих дремучих снах.
Считая кольца с края к середине,
Казалось мне, что мы уходим в глубь
Седой поры, непознанной, где сгинет
Наш робкий след, проникнувший во мглу.
Но «вечный зов» окончится едва ли…
Какой-то древней тайною клеймён,
Нам подал весть из непроглядной дали
Свидетель тех загадочных времён.
Опыт сердца на бессмертье зиждет.
Обрастать богатством не спеши.
Только накопления души
Ты возьмёшь с собой из этой жизни.
С ложной ласкою лисьей
дышит осень в лицо.
Облетела, как листья,
С веток стая скворцов.
Им, наверное, снится
Лето в дальнем краю.
Непокорные птицы
улетают на юг.
Одиноко и кротко
В небе клики звучат.
движет дальним полётом
Вековая печаль.
Манит тайно и смутно
В неизвестность давно.
Только мне почему-то
улететь не дано.
римирюсь, что остались,
Вольной воле взамен,
Безутешная старость
И тоска перемен.
оюзу писателей
Ту№ОВ
Ту№ОВ
орис дмитриевич Туров родился в 1938 году в селе
устьянске Абанского района Красноярского края. С ма
лых лет работал на колхозных полях и лесосеках.
осле служ
бы в армии поступил на художественно-графический факультет
Красноярского пединститута. №аботал преподавателем в родной
сельской школе, в Норильске. жил на острове Большая Чайка в
Карском море. затем снова работал художником в Красноярске.
Новая волна поэтического вдохновения нахлынула в конце 80-х,
когда поэт Николай №ябеченков привёл его в литературное объ
единение, руководил которым поэт Владлен Белкин.
ечатался
в городских и краевых газетах, журналах, альманахе «Новый
Енисейский литератор». Соавтор шести коллективных сборни
ков. Выпустил пять авторских сборников стихов: «Отчий край», «Отблески зари», «В вечном
полёте», «запоздалое эхо», «В плену ожиданий». Был членом Союза писателей №оссии. занятия
живописью не оставил. Был членом профессионального Союза художников №оссии. участником
многих выставок, в том числе международных. Его работы находятся в частных коллекциях це
нителей живописи из №оссии, Германии, США, Японии.
оследнее время жил в дивногорске.
Стройно ели стоят, как безмолвные стражи,
Ожидая грозу над притихшей тайгой.
Вот раскатистый гром неохотно и важно,
Как глухой камнепад, нарушает покой.
И дохнула в ответ донным запахом сырость,
робежала ознобом по листьям осин.
И, казалось, упасть, обессилев, решилась
На еловые шпили свинцовая синь.
Вдруг пронзительный треск прогремел над
долиной,
Осветив на мгновенье испуганный лес.
И, как будто вздохнув, сокрушительный ливень
лотной белой стеной обвалился с небес.
Шквал воды и огня, сотрясая пространство,
утверждая стихии мятежную власть,
рокатился и смолкнул в неистовом танце,
заставляя к земле всё живое припасть.
В наступившем затишье запахло озоном,
В ярких каплях дождя заблестела трава,
И опять на земле широко и резонно
долгожданное лето вступило в права.
Сомлел июль от солнечного зноя,
Битком забиты пляжи у реки.
леняет Мана вечной новизною,
Но нам туда всё как-то не с руки.
за сотни вёрст, от самого начала,
Вобравшей дух тайги и чистоту,
ривет», — с восторгом птица прокричала,
Крылом коснувшись глади на лету.
Не прячет впрок свои богатства лето.
Всё отдаёт с любовью и сполна.
Твою мечту уже ласкает где-то
На южном взморье сонная волна.
усть грешный мир фантазиями бредит.
Блюсти пристойность нынче — не резон.
А мы с тобой нечаянно уедем
В объятья моря, в бархатный сезон.
утопают леса в разнотравье.
Многоцветием выкрашен луг.
Опьяняющий воздух приправлен
Лёгким привкусом встреч и разлук.
Вновь от зноя колышутся дали
осле бешеных ливневых гроз,
И блестят под зелённой вуалью
ПЕТ№ОВ
ли, будто слыл когда-то завзятым волчатником,
егерем старинной закалки. услыхав мой воз
буждённый, сбивчивый рассказ, Василий Фи-
липпович оживился, даже почти засобирался
— как же, ведь выводок найден! Обязательно
надо теперь же всех порешить. да вскоре и за
охал, стал хвататься за спину — какое там ему
в лес... Но мне при тех встречах порассказал
многое.
Среди разных охот на волков почётное
место занимало умение вабить, то есть подвы
вать голосом серого. Кстати, сам старый егерь
в разговоре старался избегать слова «волк» —
употреблял всякие иносказания вроде того:
«зверь», «кум», «Кузьма» и т. п.
о старин
ному поверью считалось, что поминать его
напрямую нехорошо, как и всякую нечистую
силу, с которой он, несомненно, в сговоре. №ас
сказывал, что начинают они выть с конца лета,
когда волчата подрастут и первыми подадут
голос переяркам, которые всё время обитают в
окрестностях логова. Самое верное дело — за
ставить откликнуться молодёжь, когда старики
ушли на промысел, стало быть, поздними ве
черними и ранними утренними сумерками.
— Ну, вот они отозвались, а дальше что?
— нетерпеливо допытывался я.
— А дальше уж, почитай, в твоих руках
они! хорошо, когда идёшь вдвоём или втроём:
расставишь всех по разным углам, каждый со
своей стороны засекает, откуда голоса, вот и
получается точная картина.
— Ага, «запеленговали»! А потом-то что?
— да мало ли. Можно во флажки их за
тянуть, взять облавой. Ино попытаться на под
вывку выманить и стрелить...
долго я уговаривал старика Косарева по
казать, как вабят. Он отнекивался: дескать, и
голос стал не тот, и давно не практиковался, и
соседей нечего полошить. Но однажды решил
ся. (
ризнаться грешным делом, принёс я ему
«чекушку» для куража.) Тщательно откашлял
ся, сложил руки рупором у сухого рта, при-
давив горло с обеих сторон оттопыренными
большими пальцами, а указательными слегка
сжав переносье, закинул голову и затянул —
сперва низко, угрюмым басом, потом забрал
повыше, тоскливее (раскрывая ладони рупора
у рта) и, стихая, вовсе безысходно опустил звук
к концовке «арии»:
— Аааа-оооууу-ыы!
жуткое впечатление. хоть и сидели в ком
натёнке, и видел я перед собой живого челове
ка. А ну как захватит тебя эдакое в дичающем
к ночи лесу?
оневоле морозом всю кожу про
дерёт.
— Нет, не то, — горестно проговорил Ва
силий Филиппович, кончив вабу, отирая губы.
— Мощи настоящей нет, гнуси — настроения.
А мне запомнилось на всю жизнь. Вот ког
да всплыло в памяти — сколько лет минуло с
тех голодных послевоенных.
Кстати, это всегда так было — волки ис
кони размножались и процветали на человече
ских несчастьях. Как война, мор, голод, люд
ское лихолетье, так серые берут силу и торже
ствуют. Вот, видать, и нынешние «реформы»
пришлись волкам по вкусу. да и не только тем,
которые в тайге орудуют...
13 января 2008 г.
оюзу писателей
ПЕТ№ОВ
я сам чуть было не развязал с ними формен
ную войну не на жизнь, а на смерть. А зачем,
спрашивается? Наш дурацкий принцип — вы
яснять, «кто под кем ходит»...
ращуры тыся-
челетиями мирно жили со всякими соседями
по планете — и не вымирали, даже наоборот
— множились! Но постепенно, набираясь сил
и знаний, человек стал преисполняться горды
ней: «Всё постиг, могу повелевать и переделы
вать! Царь природы... №еки — поверну, горы —
перенесу, леса — сведу и посажу другие, недра
— выверну наружу, буду летать быстрее звука
и выше неба!» достиг. И что, живём теперь
счастливее? Нет, счастья на земле больше не
стало, только что количество людей на планете
выросло, это математический факт. Ну и что,
разве в том смысл жизни?
Главное, и численности своей, самому
собственному существованию создал невидан
ные прежде угрозы — сам сотворил! Если не
всесветный атомный катаклизм, то медленное
вымирание от ядовитого воздуха, отравленных
почв и вод, смертоносных осадков. доцарство
вался, допокорялся! От собственной гордыни и
погибнешь... Так не проще ли жить с окружаю
щим миром в ладу? Я попробовал — мир сни
зошёл на мою душу: в эту ночь впервые спал
спокойно.
усть себе шебаршит — видишь же
спокойные сны под ночной шорох дождя... Вот,
оказывается, что только и требовалось от меня.
Через год я опять поехал осенью в те края.
И заранее настраивал себя: да-да, жить со ста
рым домовым в согласии, не ссориться, не раз
дражаться, всё решать полюбовно... Однако
приготовления оказались напрасными: старый
пчельник сгорел. Наверное, выведенные из
терпения новые постояльцы не нашли ничего
лучше, как сунуть головешку под угол иссох
шего трухлявого сруба. А свой безалаберный
стан перенесли дальше вверх по ручью.
Тоже, так сказать, решение: спалить всё
дотла...
Е№Т
ОСЕННИх
СуМЕ№
Нынешней осенью я несколько дней жил
в заброшенной полевой избушке, на краю об
ширного таёжного болота, в одном из дальних
районов нашего края. Когда-то была пашенная
заимка, да надобность в ней отпала: забросили
дальние поля, где сеяли хлеб, буйно разгуля
лись бурьяны, одичала земля. Избушка имела
вид запущенный, печка развалилась, и я, при
ходя сумерками, жёг за углом костёр, сушился,
варил похлёбку. И в первый же вечер услыхал...
Мгновенная мысль была такая: как будто
настраиваешь приёмник — протяжно провы
ло, и тут же грянула неразбериха разнокали
берных звуков — тиликанье, визг, лай, подвыв,
— мешанина радиопомех. Но эта схожесть
была только первым случайным впечатлени
ем. Сразу всплыл в памяти давний день, когда
я уже слыхал всё это, и пришло холодно осоз
нание: волки. Где-то в километре или меньше
от меня — логово, около него серое семейство
устраивает свой обычный осенний концерт.
Ну, конечно, снова затянули.
ервым заводил солист — густым басом,
начиная низко и постепенно возвышая тон: а-а-
оооууу-ы-ы! На подъёме подхватывала «втора»
— потоньше, баритоном, зато как-то фигури
стее. Не успевали два воя слиться в дикий дуэт,
как вступали тенора, и следом — вразброд —
целый хор с гиканьем, визгом, подбрё-хом!
Они-то больше всего и создавали впечатление
свистопляски в эфире. Так поддерживали ма
тёрых и переярков молодые волчата: выть ещё
не умеют — подлаивают, скулят, взвизгивают.
да, такой концерт не забудется. Тоскли
вые, щемящие душу голоса солистов, вакхана
лия звериного хора — ощущение жуткое; даже
когда знаешь, в чём дело, невольно мурашки
начинают бегать. Одарил же нечистый дух
проклятых такими «нечеловеческими», безыс
ходно-заунывными голосами! у меня под ру
кою ружьё, да и точно знаю, что они к дому не
пойдут, а каково простому запоздалому путни
ку? Само собой забормочется: «Спаси, Госпо
ди, с нами крёстная сила!..» Вся вековечная их
дикая тоска, отрешённость всем миром нена
видимых и всех ненавидящих слилась в этих
звуках...
Ещё два вечера я прожил на заброшенной
заимке, и каждый раз, когда осенние сумерки
сгущались и холодная ночная мгла лиловым
туманом затапливала болото (недаром ещё
раньше я про себя назвал его «хмурая марь»!),
а в небе проглядывали первые звёздочки, начи
нались эти жутковатые концерты. И в памя-ти
моей всё отчётливее возникали совсем, каза
лось, забытые встречи и разговоры...
Самые первые послевоенные годы. Я,
начинающий охотник, услыхал такой же вот
концерт и прибежал к знакомому старику Ва
силию Филипповичу Косареву. О нём говори
ПЕТ№ОВ
и смазывал ружьё, пересчитывал патроны —
тоскливо убивал время. И поглядывал в угол,
где раньше было ласточкино гнездо. дробью
его разворотило, комочки сухой грязи, переме
шанной с былинками, раскрошенные, валялись
на полу, внутри распотрошило пуховую лунку,
нежные пёрышки. Неприятное зрелище разо
ра, собственного постыдного поступка... Но
разве я виноват? Что теперь делать-то? Голова
после бессонной ночи была тяжёлой, как чугун
с картошкой. В довершение всего, на этот раз
я никак не мог найти кружку. Была — в руках
держал! Ясно помнил, что с вечера, как обыч
но, поставил рядом с котелком. Искал-искал,
но как-то обречённо, расшатанная ночными
чудесами психика устала реагировать остро.
Махнул рукой и стал пить из крышки котелка.
«Итак, домовой, здрасте-пожалуйте»,— расте
рянно думал я, прихлёбывая чай. даже забыл:
языческая это нежить или христианский бес,
как с ним бороться — молитвой с крест-ным
знамением либо заговорами, рубаху наизнан
ку вывернуть? №азницы нет: ни молитв, ни
шаманства я не знаю, совершенно перед этой
таинственной стихией беззащитен. Эка учудил
— дробью по нечистой силе, с огнестрельным
оружием — на антимир! Смешно... Акт отчая
ния. Гм, по законам, так сказать, драматургии:
висело ружьё — вот и выстрелило... Кстати, ка
кие они из себя, настоящие домовые?
Мне почему-то представился старичок с
грубым деревянным лицом, прямой бородой и
твёрдым носом — весь вырубленный из чурки
(теперь пошла мода — деревянные фигуры на
детских площадках...). А может, он такой мяг
кий поролоновый дедушка со щеками, покры
тыми белой шерстью? Какой это дух — злой
или добрый? Не ведаю...
охоже, не злодей:
в старые времена их, помнится, специально
зазывали в новую избу. хотя мелкое вредство
порой проявлял: скотину пугал («не ко двору
пришлась!»), заплетал гривы... Наверное, они,
как и люди, были разные по характеру. Или
приходилось напоминать о себе, чтоб чтили.
Ага, крошки ему в подпечек бросали, брызга
ли винца. хотя тоже непонятно: если хозяин
в доме, мог бы и так взять, что понравилось.
Вон ложку чуть не утянул, кружку к рукам при
брал... №ассуждал-то я печально, однако порой
не мог удержаться от ухмылок — над собою,
конечно!
дождь на улице прекратился, но в воздухе
было сыро и морошно; я занёс котелок с су
пом в избу, пристроился обедать на углу нары.
усмехнувшись, прежде чем хлебать, бросил в
угол несколько крошек хлеба:
— Садись-ка со мной, дедушка, в такую
погоду горяченького похлебать вот как хоро
И подумал: «А что, правда, я с ним воюю?
Кому от этой конфронтации польза?»
— Нет, в самом деле, дорогой, давай луч
ше жить миром, а? Чего нам делить? Я через
пару ночей уйду. Вон, понимаешь, ласточкин
дом пострадал, безвинных птах...
Вечером всё же сходил погулять по
окрестным лесным покосам. Всюду по отаве
торчали последние грибы — мокрые хлипкие
шляпы. Ненастные облака постепенно рас
ходились, перед закатом проглянуло слабое
солнышко. Вернувшись на пчельник, первым
делом увидел пропавшую кружку — она пре
спокойно белела на дальнем конце длинного
уличного стола. Сам поставил и не заметил?
А мог и дед мой пошутить. Он тут так давно
живёт, такой, поди, старенький. Всеми брошен
и забыт, никому не нужен. И вдруг появляются
какие-то проходимцы, начинают наводить свои
порядки. Я бы на его месте, пожалуй, тоже...
Ну, позабавился маленько, но, если честно,
ведь не шибко — лень ему со мной заниматься.
Это я сам затеял свару, начал хвататься за ору
жие. А к чему?
ару ночей осталось — чего
зря конфликтовать?
Вечером, устроившись на своей наре, я
полежал, полежал при свече и, прежде чем за
дуть огонёк, пробормотал в угол:
окойной ночи, соседушко... даже ве
селей, понимаешь, когда кто-нибудь рядом...
(Но честно — это я ему льстил, кривя ду
Он сызнова принялся шастать и вздыхать
в темноте, да так печально и одиноко. А я ле
жал под курткой, притаив дыхание, и делал
вид, что ничего не замечаю. Вокруг в темноте
колесом летали ложки, кружки и коробки, ко
ловращалось неведомое — ну и пусть. Вдруг
мягкой шерстяной лапой провёл мне по лицу.
Я вздрогнул, сжался, весь внутренне напряг
ся. Но ничем не выдал своего ужаса и отвра
щения. И он постепенно отстал.
вздыхал, скрёбся и шуршал, но меня больше не
трогал. у него были другие привычные за
боты.
Бесы, нежить бессловесная, агенты анти
миров, дематериализованная энергия, полтер
гейст — всё перепуталось на земле... Главное,
оюзу писателей
ПЕТ№ОВ
ватывает тебя, жуткий, доисторический страх.
И теперь, случается, знакомые женщины недо
верчиво восклицают:
— Так и ночуете в тайге один?! А если
вдруг...
А что, собственно, вдруг? Чего реально
остерегаться ночью в наших лесах? Волки да
медведи сейчас сыты, лихие разбойники, ко
торые могут напасть... Кто же теперь пойдёт
ночной порой, чтобы нападать? Все по домам
сидят, телевизор смотрят. А из лесных обита
телей ночной образ жизни ведут зайцы, мыши,
совы — господи, и пусть себе ведут! Остаётся
разная нечисть — лешие, ведьмы да кикиморы.
Так ведь всякому с первого класса известно,
что это бабушкины сказки — только в книжках
и мультиках. И всё равно ночью боязно.
оче
В детстве было — потому, что ночной
жизни леса я не знал. А раз шорох или очер
тания не объясняются — возникает испуг. Со
вершенно законное, надо сказать, опасение не
ведомого. Если б всё живое пёрло без опаски
на рожон, короток был бы его срок на земле:
страх спасает от неведомого. Чем меньше зна
ний, тем больше опасений. дети трусят — ещё
мало знают. древние люди всего в мире боя
лись — потому что большинства явлений не
могли объяснить. А теперь никаких леших-
водяных в моём лесу не водится — всё толь
ко бездуховные деревья вокруг, неразумные
зверушки да птахи, у которых и мозгу-то с на
пёрсток. Не стало у меня боязни перед приро
дой, воображению в моих лесах дела почти не
осталось, фантазии и мифам вовсе места нет
— одни знания между нами, только холодный,
расчётливый ум. да, мир стал скучнее, всё рав
нодушнее мы к природе. А ей теперь каково?
Ну, природе-то вовсе худо: коли боязнь у меня
перед нею исчезла и никаких богов-святынь в
ней не осталось, то... да, худо теперь её дело.
Но мой неведомый обитатель старого
пчельника — совсем другая штука, вовсе не
память о страхах древних предков! Вполне ре
альные события и ощущения... И отношения
у меня с ним складывались всё более напря
жённые. Стоило задуть свечку — начиналось:
мягкими шажками прошлёпает по полу в угол,
по пути что-то зацепит — раздаётся отчётли
вый бряк падающей железяки. Нервно хватаю
в темноте фонарик — щёлк! Луч пересекает
избу наискось — никого. Но посреди пола по
блёскивает моя ложка. Которая толь-ко что — я
точно помню! — лежала рядом на наре, вместе
с котелком и кружкой. (Это от неё такой метал-
лический гром?..) М-да, скажи спасибо, что не
опрокинули на голову котелок с похлёбкой. А
кто должен был опрокинуть-то, кто?! Нет, или
у меня самого крыша поехала, или кто-то есть.
Бред какой-то. Главное, что теперь делать? Со
бирать манатки — и на улицу, в дырявый бала
ган? А там уже часа два мерно и неторопливо
бормочет по листве, по траве холодный ночной
осенний дождь. Мокредь, промозглость. да и
глупо ведь, глупо! Чего испугался, от кого бе
жать?!
Э, вот почему не стали спать в избе по
косчики, хотя и устроили нары! И что означает
надпись «
роверь себя»? значит, этот леший
красноплеший и до меня тут обитал, не надо
мной первым потешается. («Надо бы с ним по
вежливее: услышит — обидится... Чур меня,
чур!» — хмыкнул я про себя.) И печку на-
верняка потому развалили — думали, что в ней
кто-то прячется. да только не помогло. Спаси
бо на этом, теперь хоть будет спокойнее, что
не сам я тряхнулся мозгой. И русалочку, поди,
хозяину избы преподнесли, чтобы отвлёкся и
оставил в покое. Только, видать, стар уже наш
доможил... А, чтоб его, опять, опять!
— Эй, кончай шкодить! — во весь голос
заорал я.— Кыш, нечистый дух! А то сейчас...
как это вас раньше заклинали: «С нами крест
ная сила, свят, свят, свят!»
Ффу, да что это я бормочу? Вот бы кто из
знакомых услыхал. А рука между тем непроиз
вольно шарилась в темноте — ближе пододви
нуть ружьё. Нервная дрожь пробежала у меня
по всему телу, родившись где-то под затылком
и спустившись до живота. Брр! — передёрнул
плечами (так, что ли, русалки раньше щекота
ли?). Вот ведь погань навязалась.
Опять, опять! Я с ужасом почувствовал,
как кто-то пахнул возле самого лица и ткнулся
в грудь... у-у, тварина, кыш, брысь, свят-свят!..
И, схватив ружьё, я грохнул в противополож
ный угол из обоих стволов: ббу! ббу! Там что-
то посыпалось, в избе кисло завоняло выстре
лом-бездымкой.
Кое-как я перебился эту кошмарную ночь.
№ассвет пришёл мутный, слезливый и долгий.
до полудня просидел в избе — идти в лес было
бесполезно, сразу вымокнешь до нитки от на
висшей в листве, на голых ветвях и в траве мо
роси. да и дичь отсиживается в такую непо
годь по укромным местам. Варил кашу, чистил
ПЕТ№ОВ
рошу, пани! Совушка, чёртова вдо
вушка. Выметайся и не мешай отдыхать поря
дочным людям.
остоял у порога, придерживая дверь ру
кой наотмашь, подождал... И вдруг подумал:
«Но если она живёт на подловке, то как попа
ла ко мне в избу через закрытые окна-двери?
Ерунда какая-то...»
люнул, затворил дверь
(до чего отвратительно скрипит!), снова устро
ился на своей лёжке.
одождал, прислушал-ся,
— кажется, стихло. Нет, опять в темноте кто-
то зашевелился и даже как будто презрительно
фукнул, потом что-то ударилось... Ну, вот что,
всё равно больше вставать не буду, хоть рас
пляшитесь посередь избы!
Конечно, любопытно, что это может быть.
Ласка гоняет мышей? для неё звуки тяжело
ваты. Кстати, когда сегодня черпал в ручье
воду, видел на грязи медвежий след, доволь
но свежий. Эдакая первобытная растоптанная
лапища с узенькой пяткой. А когтищи! Так и
подворачиваются под след, глубоко впиваясь в
грязь. №азумеется, миша тут ни при чём, про
сто вспомнилось. А вот кошку парни могли
бросить — одичала и шмыгает, вполне реаль
но. хотя звуки вроде крупнее, как бы сказать,
собачьи.
Я лежал в темноте и спокойно перебирал
варианты, может, лишь немного сердясь. Од
нако усталость после долгого дневного пере
хода брала своё, дрёма одолевала. «Надо днём
слазить на чердак, посмотреть, кто там обита
ет»,— подумал я, засыпая.
утром, прежде чем отправиться на весь
день, я по двери взобрался под крышу избы.
Там было пыльно и пусто. Валялось несколько
старых рамок для сот, сопревший мех с желез
ным клювом — остатки дымокура, пучок пере
сохшей, потерявшей вид травы. Никаких при
знаков чьего-либо присутствия — ни следов на
сухой земле, ни птичьего помёта, пахло пылью
и сажей.
зато в горнице, в углу под потолком, я об
наружил не замеченное накануне в сумерках
гнездо ласточек. Вот для кого была выставлена
рама из окна! Вспомнилась детская примета:
«Кто ласточек зорит, будет конопатый!» Оби
татели гнезда давно улетели. «Может, в нём
поселился кто-то другой? — мелькнула догад
ка.— Сломать гнездо — разогнать ночную не
чисть...» Стать конопатым я уже не боюсь, но...
какое же существо может спрятаться в этом
гнёздышке? даже молодые охламоны, жившие
до меня, не тронули птичьего дома (хотя и раз
валили печь...). Нет, просто смешно: с перепу
гу начал громить ласточкино гнездо! Стыдно,
братец, стыдно.
И в этот момент с удивлением заметил
на подоконнике коробок спичек — тот самый,
мой. утром собирался разжигать костёр, хлоп,
хлоп по карману — не бренчат. Оставил рядом
со свечой? Вернулся в избу — на нарах коробка
не было.
ришлось доставать запасные. А он
вот где, вчерашний, на подоконнике... Но я не
подходил ночью к окну, прекрасно помню! Что
за ерунда, в самом деле? И по воздуху переле-
теть не могли. Тоже мне шуточки — прямо
сказать, боцманские! Как они туда попали-то?
Выходит, я не всё помню, что тут колобродил
ночью, вот до чего заморочил себе голову.
Охота в этот день не сложилась: бродил,
бродил — всё без толку. И нет-нет вспоминал
ночные события.
ытался подшучивать над
собой, но получалось натянуто и невесело,
только росло раздражение. И ещё эта пышно
грудая русалка в бликах огня — опять вечером
шевелилась и подмигивала за спиной...
Стоило мне, снова устроившись на ночлег
в избе, погасить свет, как в темноте сразу вос
прянула чертовщина, будто ждала с нетерпе
нием. Фантомас мой вовсе расходился.
ослы
шалось сопение, кто-то начал бродить, уронил
что-то на чердаке, затем принялся копать в
углу. Я тихонько протянул руку за фонариком
(всегда кладу на ночь рядом), резко схватил —
рраз! — и высветил угол жёлтым лучом. Ниче
го нет...
ошарил круглым пятном по стенкам,
потолку — пусто. Но затихло. Выключил фо
нарик, прислушался — тут же возобновилось.
Так и спать, что ли, при огне? Главное, непо
нятно. Вдруг так же включишь, а оно — вот
оно, волосатое, рогатое, с козлиными глазами...
хотя явно: е-рун-да всё это, чушь собачья!
Чёрт её знает, взрослый и образованный, в
общем, человек, а всё равно в ночной темноте
что-то такое вздымается со дна подсознания —
тоже тёмное, пугающее. Никак не могут люди
отделаться от древних ночных страхов. Навер
ное, мы получаем их с генами от своих пращу
ров, как остатки волосяного покрова (который
научились облагораживать в современные
причёски, лихие усы и гусарские бакенбарды).
омню, мальчишкой — идёшь ночью и всё
время ощущаешь спиной и затылком, будто
позади кто-то крадётся. Вдруг замрёшь, чтобы
застать его врасплох,— тихо вокруг. Страх ох
оюзу писателей
ПЕТ№ОВ
хОзЯИН
СТА№ОГО
В конце сентября у меня выкроилась охот
ничья поездка дней на пять. Тихая, смиренная
пора, когда осыпается легковесное золото ли
ствы, дышат грустным запахом увядания бе
резняки и осинники и хлебные поля желтеют
стриженой стернёй сквозь белые стволы кол
ков. Я забрался в самый глухой угол далёкого
района, в сторону от оживлённых дорог, и душа
замирала в предчувствии покоя, одиночества и
полной расслабленности.
давно не езженная колея привела на об
ширную поляну, молодо зеленевшую сочной
отавой; посреди чернела старая-престарая при
земистая изба с насупленной замшелой крышей
и криво распахнутой тяжёлой дверью из плах.
Я слыхал, где-то в этих местах сохранился бро
шенный пчельник, и сразу понял, куда попал.
Но рано обрадовался ночлегу под крышей: уж
очень запущенным оказалось жильё.
ол за по
рогом провалился, перекособоченная дверь еле
затворялась, всякий раз издавая ржавый скрип,
а матица потолка угро-жающе провисла, при
её виде голова сама старалась вобраться в пле
чи. хорошо ещё, что в низких окошках уцеле
ли стёкла, только одна рама была выставлена,
однако сохранилась снаружи, прислонённая
к бревенчатой стене в зарослях почерневшей
крапивы. В общем, картина полного запусте
ния. Это тем более удивляло, что поляна возле
пчельника имела обжитой вид. №ядом с избой
из горбыля и рубероида был сколочен аляпова
тый балаган, громоздился длинный артельный
стол на колченогих козлах, чернел обширный
круг кострища, валялись вокруг напиленные
бензопилой чурки. Бригада жила капитально, о
чём свидетельствовало также количество кон
сервных банок и пустых «флаконов» за углом.
Ставили сено или заготовляли дрова. №ебята,
видать, молодые и весёлые, что я определил
по художественному оформлению стана — по
притолоке над входом было выведено: «Ат
тракцион «
роверь себя», а на двери мелом же
представлена прекрасная русалка с фигурными
губками карточной дамы, лёгкие волночки ла
скали обольстительно пышные груди. Я усмех
нулся романтической фантазии небесталанно
го художника. Одно было непонятно: для чего
понадобилось разваливать в избе печку? (От
неё осталась лишь груда закопчённых с одного
бока кирпичей.) Сами квартировали в жаркую
пору, но зачем же безобразничать? Э-хо-хо, за
быты старые таёжные законы.
ужинал в темноте, одиноко, за длинным
столом, как председатель, покинутый члена
ми коллегии. Отблески огня играли на двери
— казалось, прекрасная русалка иногда шеве
лилась и подмигивала, я нет-нет оглядывался
на неё. Спать, разумеется, пошёл в избу.
тащил из балагана охапку утолоченного сена,
сверху расстелил пиджак, в изголовье, пока
устраивался, затеплил свечку. Наконец вытя
нул усталые ноги, прикрылся курткой и задул
огонёк. В темноте проплыло облачко едкого
парафинового чада, затем из углов потянуло
тонким, впитавшимся в стены медовым духом
и ароматом сотового воска. Я глубоко вдыхал
этот старинный ладанный дух, истома рассла
бленных мышц разлилась по телу. Сладкий сон
принимал меня на свои пуховые крылья...
И тут в темноте неподалёку что-то зашу
шукало, зашепталось, невидимо прошелесте
ло проворными лапками и поскреблось. Вот
же тварь — мыши, терпеть не могу. Спасу от
них нет в таёжных избушках: всё источат, кру
пу просыпят, сухари обгадят, полиэтиленовые
мешки издерут в мелкую крошку. Я громко по-
стучал ладонью возле себя и выругался:
— у, паразитки, пошли прочь!
Как будто они меня послушаются...
шлось зажечь свечку. Тщательно осмотрел
нару вокруг себя, на всякий случай поколо
тил по ней торцом топорища, ещё поругался.
Мыши пришипились. Однако стоило загасить
огонь и отдаться дрёме, темнота снова ожила.
На этот раз звуки послышались более грубые,
откровенные и... непонятные. Не рядом, а в
противоположном углу — кто-то ворохнул
ся, почесался и вздохнул. хрустнула старая
прогнившая матица. Только этого не хватало!
отрещит да и рухнет на голову.
арни жили
молодые, а лодырюги: нет чтобы подпереть по
толок — всё бросили и убрались на улицу... Не
успел я про себя поругаться, как в раме слегка
задребезжало стекло, что-то прошелестело от
стены к стене и будто слегка опахнуло. Нет,
это не мыши, скорее — птица. живёт под кры
шей сова и в темноте начинает шастать. Что ей
делать-то в избе, в лесу надо охотиться! А-а, я
же вставил раму и затворил дверь — не мо-жет
вылететь! Чтоб у неё глазищи лупатые вовсе
ридётся вставать ещё раз.
однял
ся, распах-нул дверь в темноту.
ПЕТ№ОВ
у-гу-гуу! Э-ге-гей!..»
да как захлопает, захлопает, как захохо
Филин-пугало резвится, справляет свой
весенний праздник. Ему радость, а каково слу
шать? Страшновато и... заманчиво. Какие-то
древние-предревние звуки, таких нынче нигде
и не услышишь.
оневоле вспомнится всякая
старинная нечисть.
равду говорят: лес без
филина — словно жизнь без сказки.
№ассвело. Легко мне шагается по крепкому
насту. Только очень грохотно, будто не лыжи на
ногах, а медные литавры какие-то. Иду — как
громовержец! Может, бородатому зевсу такое
было по душе — куда ни направишься, напе
рёд громы летят, гремят, всё живое разбегается
за версту, а мне-то к чему?
Следов на твёрдом снегу почти никаких,
только кое-где остались цапочки от когтей. Но
это от утренних и ночных похождений, а глу
харь бродит среди дня, когда солнце разогреет
ему кровь; по талому его кресты-трёшки будут
видны, только бы напасть, только бы посчаст
ливилось.
Где-то солнце уже весело греет и правит
долгоденствие, а в коренной тайге ещё царят
непочатые снега: зайдёшь со светлой вырубки
— так и дохнёт холодом. На рассвете стылый
воздух, казалось, звенел, будто перетянутая
струна. №азогревшись на ходу, я смахнул с пня
белую пухлую шапку, сел передохнуть и... Нет,
наверное, показалось. замер настороженно.
Однако вот снова:
«Тток!..»
Неужели впрямь глухарь щёлкнул в ель
нике у меня за спиной? Не может быть! да,
солнце днём принялось играть, пробуждает у
бородатых петухов весенние чувства, однако
чтобы щёлкать, как на току? №ано, не должно
быть... Но тут снова, даже громче, только в
другой стороне:
«Тток!.. Ттак. Ттынь!»
Ффу, это ж еловые сучки щёлкают на мо
розе. Ай да ёлки: токуют — и до того похоже!
Впрочем, я сам хорош, готов любой шорох
принять за желаемое. А, наверное, и глухарь
сейчас прислушивается. И беспокойство за
крадывается в его дремучую душу: вдруг в са
мом деле кто-то пробует токовать? Что же я-то
опаздываю — старею, что ли? Вот и отправ
ляется возбуждённо бродить по снегу. А пер
выми, выходит, начинают игры в тайге хмурые
диковатые ели.
И на следующем перекуре было мне ещё
одно видение. Сидел на валежине, погляды
вал вокруг. Глаза выбрали неподалёку пень на
южном солнечном прогале. Снеговая папаха
на нём была вся выедена с одной стороны и
угрожающе нависла всей тяжестью с другой.
Это настырные лучи вытопили её солнечную
половину. И вот из белого кома, словно нить
из пука кудели, вытянулась длинная серебри
стая сосулька. значит, вот как она начинается,
таёжная капель. Чёрные пни, стволы-повали
ны, укрытые снеговыми тюфяками,— вот что
её рождает. В городе капель видел много раз, а
лесную — впервые.
Среди дня, находившись как следует, я
разбросал широкой лыжиной снег до зелёного
брусничника и вскипятил на костре чаю. Воду
натаял из снега, в котелке плавали жёлтые хво
ины-двоешки и мелкие берёзовые семянки-са
молётики.
ервый в этом году таёжный чаёк
был особенно душист, пахнул костром, бором
и весенним ветром; серебристо пересвистыва
лись вокруг рябчики. Я разморился и задремал,
привалившись спиной к грубому стволу сосны.
Через час солнце ушло за кроны, из тени вы
полз мороз, кряхтел злорадно: «№азнежился,
понимаешь! зима ишшо, милок, рано блажен
ствуешь. давай-давай, шевели лыжами, а то
при-стужу».
ришлось подниматься и шагать
дальше.
И вдруг — вот они... Среди жидких ку
стиков шиповника и корявых осинок, под ста
рыми сосновыми стволами — крупные следы-
трёшки с двумя бороздами по сторонам. А что
там поодаль? да, ещё один, и вон в стороне!
А здесь — целый рисунок: два петуха круто
свернули друг к другу и мелкими семенящими
шажками устремились лоб в лоб. Но не сши
блись, отвернули в разные стороны.
редстав
ляю, какие у них были грозно распущенные
крылья и вытянутые взъерошенные шеи!
Эти письмена на снегу, весенние глухари
ные «предначертания», говорили мне: скоро,
скоро здесь начнутся настоящие жаркие тока,
недолго осталось ждать. значит, будут и у меня
нынче весной ярые зори.
значит, мы ещё потокуем!
оюзу писателей
ПЕТ№ОВ
ПЕТ№ОВ
1932 – 2011
орис Михайлович
етров родился 2 января 1932
года в Туле. В 1954 году закончил историко-фило
логический факультет пединститута в Куйбышеве (ныне
Самара) и уехал учительствовать в глухое степное село.
том был призван в армию, участвовал в известных событи
ях 1956 года в Венгрии.
осле увольнения в запас уехал в
Сибирь, в Тюменскую область. Но и на этот раз в учителях
не задержался — был «призван» на работу в райком партии.
равда, через несколько лет понял, что по натуре не аппа
ратчик, а настоящее его место — в газете.
очти двадцать
лет был журналистом, прошёл путь от районки до прави
тельственных «Известий». В качестве собкора-известинца в 1968 году приехал в Красноярск. В
1979 году принят в Союз писателей ССС№, и с этих пор «биография» как переход с должности на
должность закончилась, остались только книги.
ервая вышла в 1966 году в Куйбышеве, послед
няя («жизненный круг») — в 2006 году в Красноярске. Были и московские издательства. А всего
под именем «Борис
етров» увидело свет около 20 изданий. Это не считая участия в коллектив
ных сборниках, журнальных повестей и тьмы рассказов, очерков, статей в различной периодике.
Е№ТАНИЯ
Ярое солнце и ярые морозы. Весь месяц
не на жизнь, а на смерть бьются два велика
на — Ярило и Студило. В полдень на солнеч
ной стороне крыши рождаются чистые капли
снежницы. Но совсем рядом, под карнизом,
бородатый старик притаился и караулит, чтобы
капля заглянула в тень,— тут же дохнёт и при
морозит.
Сверху катится другая сверкучая слеза, за
ней ещё одна. Все их спрятавшийся под кар
низом старик злым дыханием обращает в лёд.
Но... только сотворяет звонкие хрустальные
сосульки.
Вот и на асфальте, на открытом солнце,
разыгралась талая вода. Гоняют по улице ав
томобили, разбрасывая солнечные зайчики
брызг. Но и под быстрой машиной в темноте
хоронится холод, ловит и примораживает лету
чие брызги.
оэтому к вечеру под автомобиль
ными днищами отрастают грязные сосулечные
бороды.
А в сумерках зима выбирается из тёмных
укрытий и с новой силой принимается за своё:
жать, давить и губить. Всю ночь разгуливает
Мороз, заломив шапку. И так пока идёт: днём
— весна, ночью — зима. А на рассвете — наст,
лютая месть холода всему живому.
Ну, зайцы особенно не унывают, всё-таки
заманчиво разгуливать бесследно. у них как
раз свадебная пора — до утра гоняются, дерут
ся, появляется потомство зайчат-«настовиков».
А каково острокопытным козам? Каково белке
выкапывать свои припасы? до чего коварна эта
ловушка для косачей и рябчиков, привыкших с
вечера нырять под снег.
№ешил я извлечь свою выгоду из мартов
ского наста.
о «чирему», как говорят старые
сибиряки, не только на лыжах — хоть на коне
скачи в любой конец. Можно забраться в такие
крепи, куда в иное время — ни езду колёсного,
ни ходу пешего. А там сейчас, в заветных ме
стах по краям моховых болот, происходят чрез
вычайно интересные мне события.
С первыми признаками весеннего ожив
ления мрачные бородатые глухари, поглотав
утром мороженой хвои, слетают на крупитча
то-белый пол и начинают бродить меж ство
лами сосен, развесив крылья, будто изнемогая
от жары. Остаются на снегу крупные корявые
отпечатки с бороздами по сторонам — глухарь,
говорят, «чертит».
Я вышел перед рассветом. В морозной
тайге особенно тихо. И вдруг дико и страшно
разнеслось на всю округу:
От неожиданности даже вздрогнул и за
мер. Тихо... И уже в другом месте:
ИВАН
написалась повесть «Экспедиция на Кияшку»
о том, как ребята удрали из пионерского лаге
ря па поиски сокровищ. долго я не решался
ее печатать — сомнения тревожили: что если
прочитают повесть мальчишки в пионерских
лагерях да примут все за чистую монету и нач
нут пачками удирать из лагерей? То-то скажут
мне спасибо и папаши, и мамаши! С папаша
ми, куда ни шло, можно, пожалуй, договорить
ся, а вот с мамашами не договоришься, это уж
точно!
Напрасно я беспокоился — никто из лаге
рей не удирал. Через месяц, примерно, после
выхода книжки потекли ко мне ребячьи пись
ма. хорошие письма. И тогда я невольно по
думал: а что если еще что-нибудь написать для
них? Ведь был же писатель Аркадий
етрович
Гайдар, писал он исключительно для ребят,
и это было его призванием. А что как и мое
тоже? Написал один рассказ, второй, третий,
десятый. Отправил рукопись в Иркутск, и там
она вышла отдельной книжкой под названием
«Тапочки». И опять пошли письма...
отом я написал повесть о том, как ре
бята сами сделали аэросани. Так и назвал ее:
«Аэросани». Вышла она из печати в самом на
чале зимы, а зима в тот год была па удивление
снежная, и в течение полутора или двух меся
цев получил я писем с полсотни, не меньше.
исали всё мальчишки и категорически требо
вали, чтоб я прислал им чертежи аэросаней. у
меня, наверное, зажигание позднее, не иначе...
От таких писем я просто растерялся — ведь
никаких чертежей у меня, конечно же, нет, а
потом подумал и решил, что это не так уж пло
хо, если мальчишкам потребовались чертежи
аэросаней.
Так, незаметно для самого себя, стал я пи
сать о детях и для детей. Немало способствова
ла и способствует этому обстановка, в которой
я жил и живу. И тут не могу не отдать долж
ного своей жене, Ии Степановне, посвятившей
всю себя воспитанию детей. №едкий день у нас
дома не бывает ее теперешних и бывших вос
питанников. А я нет-нет да и нахожу среди них
своих героев.
исатель, как правило, пишет о том, что
хорошо знает и любит, пишет о сокровенном,
обнажая перед читателем боль души своей с
одним лишь благим намерением заполучить
его к себе в союзники; чем больше будет у
него союзников, тем ближе намеченная цель.
Меня всегда интересовали человек и природа,
их взаимоотношения. Я глубоко уверен, обще
ние с природой у человека должно начинаться
с самого младенческого возраста и быть, если
не повседневным, то частым. Такое общение
с природой воспитывает у юного гражданина
самое дорогое и самое главное человеческое
качество — человечность. Именно мысль о че
ловечности не покидала меня во время работы
над повестью «На Агуле».
В своих повестях и рассказах я пытаюсь
в меру сил своих решать извечные проблемы
воспитания наших детей, проблемы, кото
рые не сойдут с повестки дня, пока на нашей
большой грешной земле живут люди. А про
блем этих великое множество. Я часто бываю
в школах, училищах, библиотеках, встречаюсь
там со своими юными читателями и всякий раз
убеждаюсь, что они самые современные граж
дане на земле. Вглядитесь внимательней в них,
и вы увидите очень похожие копии самих себя.
Но дети всегда были и будут максималистами,
им необходимо быть ими, чтобы утвердить
себя в жизни. Они не знают полутонов и от
тенков, не знают компромиссов, жизнь для них
существует только в двух полярных понятиях
— да и нет — и это, если мы не успеваем во
время прийти им на помощь, подчас тяжело ра
нит незащищенные их души. А происходит это
чаще всего от неумения и, чего уж греха таить,
нежелания старших найти с ними общий язык.
Всякий раз, склоняясь над чистым листом
бумаги, я ставлю перед собой задачу по воз
можности убедительней рассказать взрослым
о том, какими они были детьми. знаю, они не
любят вспоминать о своем детстве, недосуг им
предаваться воспоминаниям и это часто ме
шает сближению их со своими детьми. Как я
справлюсь с поставленными перед собой зада
чами — судить не берусь, пускай судит беспри
страстный читатель.
9 мая 1983 г.
Красноярск
оюзу писателей
ИВАН
дня после похорон вдова пошла на кладбище
и засиделась у могилы мужа допоздна. хвати
лась — уже темно. И вдруг видит: над могилой
рядом с крестом белая человеческая тень колы
шется. Вдова испугалась, и − бежать, тень — за
ней. Вдова споткнулась и упала, тень окутала
Эта картина так живо встала перед глаза
ми, что я буквально на одном дыхании написал
рассказ «На кладбище». учительница постави
ла за него «пять с плюсом» и, возвращая мне
тетрадь, сказала:
— Не пиши, пожалуйста, так страшно. Я
всю ночь не спала.
Я последовал ее совету и «страшных»
рассказов старался не писать.
Меня полонили стихи. Я сочинял их днем,
вечером, ночью, на уроках, на улице, везде.
Аккуратно переписывал в общую тетрадь. Ни
кому не показывал — засмеют еще. Однажды
осмелел, отнес стихотворение в районную га
зету. №едактор, прочитав, пообещал напечатать
в следующем номере. Следующий номер выхо
дил через два дня. Бесконечно долгими показа
лись мне эти дни. И вот утром по пути в школу
я остановился у плотного редакционного за
плота, на котором висела витрина «Ирбейской
правды». Свежего номера газеты в витрине
не оказалось, вместо него белели приколотые
кнопками отдельные листки с напечатанны
ми заметками и среди них мое стихотворение.
Едва прочитал первые строчки, как у меня на
чали гореть уши, а когда дочитал до конца —
они пылали костром от стыда: в набранном
тексте было скопище ошибок и под ними, как
печать, их утверждающая, стояла моя фами
лия... В ту пору редактором газеты был Евсей
Георгиевич Собакин, очень внимательный,
отзывчивый человек, по крайней мере, я знал
его таким и до сих пор не изменил о нем сво
его мнения. Когда, сбежав с четвертого урока,
я предстал перед ним, намереваясь высказать
ему свое возмущение и потребовать немедлен
но убрать с витрины мое стихотворение, он,
понимающе улыбнувшись, успокоил:
- Ничего страшного, в полосе исправим,
— и вздохнул: — Бумаги нет. Газету не на чем
печатать — война.
Газета вышла дней через десять, когда я
перестал ее ждать. В стихотворении не ока
залось ни одной ошибки, но это меня уже не
радовало. Шел тогда первый год войны. И
стихотворение было о войне, торопило побе
ду, называлось оно «№евут моторы». Местный
баянист, Саша Камардин, слепой от рождения,
сочинил к нему музыку, и ребята из художе
ственной самодеятельности дома культуры в
концертах исполняли песню под аккомпане
мент старенького баяна.
увлечение стихами прошло не сразу. дол
го я еще мучился над рифмами, пока понял,
что поэта из меня не получится.
оэт должен
иметь свой голос, а у меня же он никак не по
являлся. Я прекратил рифмоплетство и занялся
прозой, написал повесть о войне и несколько
рассказов.
о ним меня приняли студентом-за
очником в литературный институт имени Л. М.
Горького.
В институте мне повезло. В те годы я жил
одмосковье, работал на железной дороге,
ездил багажным раздатчиком с поездами «Мо
сква — Владивосток». Всякий раз перед рей
сом с чемоданом приходил в институтскую би
блиотеку, загружал его книгами и в дороге про
читывал их, а во время трехнедельного отгула
между поездками имел возможность посещать
по четвергам очные семинары Валентина Ка
таева и Константина
аустовского. Семинары
эти многому меня научили. Тогдашним своим
писаниям я не придавал особого значения, счи
тал их ученическими, писал, не задумываясь
всерьез о чем, для чего и для кого пишу, писал
и чувствовал — не то! А как найти «то», как
его узнать?
В августе 1955 года с институтским на
правлением на должность редактора хакасско
го книжного издательства прибыл я в Абакан.
Началась по-настоящему серьезная работа. за
три с половиной года я объездил, исходил и об
летел всю хакасию вдоль и поперек, окунулся,
как говорится, в самую гущу жизни, активно
сотрудничал в краевых и областных газетах
и радио, там, в Абакане, вышла моя первая
книжка «Щука», в ней всего два детских рас
сказа. Теперь-то я вижу несовершенство этой
книжки, но она дорога мне, как огонек, в свое
время указавший нужный путь, слабый и роб
кий, но огонек.
Когда в печати появились положитель
ные отзывы па мою книжку «Человек идет по
степи», я решил, что можно садиться за роман
о войне. Так и сделал, но уже в самом начале
работы отвлекся от него, как мне думалось
тогда на неделю, не больше, чтоб написать не
большой детский рассказ, а получилось — на
всегда. №ассказ у меня тоже тогда не вышел, а
ИВАН
лось бивать в картинных галереях, а тут сразу
знаменитое на весь мир хранилище шедевров
русского искусства. Я будто в счастливую сказ
ку попал, не веря глазам своим, ходил от кар
тины к картине и вдруг, потрясенный, замер на
месте, даже откачнулся назад.
ередо мной бе
лела гора человеческих черепов, а над ней чер
ное воронье и жаркое, леденящее душу южное
небо. Это был «Апофеоз войны» — гениальное
полотно В. Верещагина. Не знаю другой кар
тины, в которой бы так лаконично и так бес
пощадно правдиво была схвачена суть войны.
Я смотрел на бессмертное творение художни
ка, а сам видел — в который раз уже! — как
посреди карельской деревушки
уску-Сельги
солдаты первого батальона рыли братскую мо
гилу, а рядом на земле в беспорядке — трупы
убитых и добитых наших бойцов, зачастую
обезображенных до неузнаваемости, с разва
ленными черепами, моих сверстников и моло
же, не успевших познать любовь, не успевших
ни разу побриться... А из леса все несли и нес
ли убитых.
отом сосчитали — их оказалось
семьдесят два, — стиснули зубы и запомни
ли навсегда тот равнодушно ясный июльский
день. да, на войне убивают — на то она и во
йна, — но не добивают раненых воинов после
боя — это противоестественно. даже средне
вековые варвары были гуманнее, считали ниже
своего достоинства поднимать оружие на по
верженного...
Не одна сотня километров военных дорог
пришлась на мою солдатскую долю, довольно
повидал я смертей, сам не раз побывал на во
лосок от смерти, натерпелся войны, как гово
рится, по самую горловую косточку. Четыре
десятка лет тому минуло, а ничто не забылось,
нет-нет да и прокидываешься от сна среди
ночи в холодном поту, и немо кричащим уко
ром стоят перед глазами те семьдесят два моих
сверстника, что навсегда остались в братской
мо-гиле посреди затаившейся меж карельских
болот и лесов деревушки
уску-Сельги. Не я
виноват, что их первый батальон попал тогда
в засаду, а все равно гложет изнутри чувство
вины перед ними, не дает покоя, все чаще и
чаще напоминает о том, какое великое счастье
выпало мне не попасть в число двадцати мил
лионов человеческих жертв войны, а я, ошалев
от этого счастья, непростительно забыл о тех,
кто мог бы оказаться на моем месте, но не ока
зался, уступил право жить мне. И только чест
ной книгой о войне смогу я как-то оправдаться
перед ними...
Четыре с половиной года не снимал я сол
датскую шинель. Служил в воздушно-десант
ных войсках. участвовал в боях на Карель
ском, Втором и Третьем украинских фронтах.
за бои на подступах к столице Австрии Вене
награжден орденом «Отечественной войны II
степени». демобилизовался в начале 1947 года.
№азоспавшейся мартовской ночью, отма
хав пешком по последнему в том году крепко
му морозу пятьдесят километров от станции
Солянки, я вступил в долгожданный Ирбей и
остановился в устье улицы, не веря, что скоро
буду дома. Вытер со лба пот и в десятый раз,
наверное, мысленно поблагодарил возчика,
приехавшего к поезду за зятем прокурора и
хоть не сразу, но все же согласившегося довез
ти до дома мой чемодан с немудрящим солдат
ским барахлишком и тяжелыми книгами, ку
пленными у букинистов в Москве; для меня в
кошевке места не хватило... Я стоял и смотрел
на застывшие в морозной темени размытые
очертания ночных домов и, может, оттого, что
нигде, ни в одном окошке, не зажелтел кероси
новый свет (электричества в Ирбее не было),
что ни разу не взбрехнула ни одна собака, буд
то их и не водилось на ирбейских подворьях,
мне сделалось чуточку тревожно...
отом я вышел на свою улицу и, чтоб
не пропустить свой дом, стал спичками вы
свечивать номера на столбах ворот — пока я
во¬евал, мама переехала на другую квартиру...
Я никогда не собирался быть писателем,
но уже в четвертом классе сочинил свое пер
вое «гениальное» стихотворение, сочинил и
страшно обрадовался, решив, что у меня полу
чилось не хуже, чем у
ушкина или Лермон
това. На меньшее я ни за какие коврижки не
согласился бы.
А в пятом классе неожиданно сделался
автором пьесы о
авлике Морозове.
осле на
писал об этом рассказ «Как я был писателем»,
в котором изложил, как это случилось и, за ис
ключением некоторых незначительных дета
лей, ничего не присочинил.
Восьмиклассником я впервые обратился к
«чистой» прозе. Вот как это было. На дом нам
задали сочинение на свободную тему. Я про
волынил целую неделю и вспомнил о сочине
нии вечером в самый последний момент перед
сном. С час, наверное, бессмысленно просидел
над чистым тетрадным листком, не зная о чем
писать, и тут вспомнил недавно услышанную
от мальчишек историю о том, как через два-три
оюзу писателей
ИВАН
вался полной свободой в выборе книг и всегда
отыскивал фолианты попухлее, после гордо
вышагивал по улице и самонадеянно думал о
том, что взрослые небось смотрят на меня и
удивляются: «Смотрите, какой маленький, а
какие толстые книжки читает!»
Читал я много и без разбору. В пятом клас
се осилил «Войну и мир» Л. Толстого, а в ше
стом посягнул на «Капитал» К. Маркса, одолел
страниц двадцать, наверное, ничего не понял и
стыдливо отнес его обратно в библиотеку.
С первых дней лета, как только начина
лись долгожданные каникулы, я бросал став
шие ненужными учебники и тетради в один
угол, штаны и рубашку — в другой и оставался
босой, в одних трусах на все лето.
роходило
какое-то время, и мама не могла разобрать, где
у меня на теле загар, где грязь. А сколько было
рыбацких ночевок на берегу светлого Кана!
удивительная, золотая была пора! Казалось,
она будет вечно.
отом настал 1937 год, самый памятный,
самый недобрый год из моего детства.
Но сперва об отце. Отцу моему, Ивану
Федоровичу, не пришлось участвовать ни в
Октябрьской революции, ни биться с колчаков
цами. №усский солдат первой мировой войны, в
боях под №игой он попал в плен и был отправ
лен в Германию. Вернулся домой только в 1922
году молодой, красивый и... без зубов.
В Ирбее отец был качественником в за
готзерно. до сих пор не возьму в толк, как он
справлялся с этой должностью, ведь всего две
зимы посещал деревенскую школу. Обладая на
редкость красивым почерком, он ухитрялся пи
сать с ошибкой даже свою фамилию.
равда,
у мамы была семилетка, и мама старалась по
могать ему, но это вряд ли восполняло пробел
В тот год весна вышла бурная.
еред
вомаем тронулся лед, Кап хлынул из берегов
и, как после любили говорить очевидцы, раз
лился от горы до горы. Началось наводнение.
затопило склады заготзерно на берегу, и сколь
ко потом ни сушили на маломощном элеваторе
подмокшую пшеницу, в ней все равно завелся
клещ. В случившемся обвинили отца, и осе
нью его арестовали.
Чтоб снять с него это обвинение, потре
бовалось около года, и судили его по другой
статье — за халатность. домой он уже не вер
нулся...
у матери нас было двое: я и моя младшая
сестренка Лида. Никакого хозяйства, кроме пе
строй комолой коровы да кошки Мурки, мы не
держали, так что жилось нам довольно туго.
Как-то зимой еще, задолго до наводнения,
отец высказал мысль о переезде на жительство
в город и пообещал:
- Летом поеду, разузнаю насчет работы и
Наводнение нарушило все планы.
А я уже мечтал о городе...
любил Ирбей, стремительный Кан, грустный
— почему-то всегда он мне казался грустным
— заречный сосновый бор, и в то же время
мечтал о городе, о шумных улицах его, театрах
с настоящими артистами, музеях, библиотеках,
в которых есть все книги, какие только захо
чешь прочитать. А читать мне ой как хотелось!
Однако впервые в жизни я увидел город
восемнадцатилетним парнем. Город этот был...
Канск.
ервую встречу с ним помню в мель
чайших подробностях.
омню знойную улицу
Горького, я иду по ней, глотаю пыль, чертыха
юсь и себя успокаиваю: у нас в Ирбее лучше
— пыли такой нету — машин меньше бегает.
Так я шел, шел и уперся в базар. Ну, какой
деревенский парень откажется побродить по
базару! Я тоже не отказался.
отолкался сре
ди торговок. да, конечно, базар побогаче ир
бейского, но у нас зато продукты подешевле,
а это что-нибудь да значит. Сделав такое умо
заключение, я пошел к выходу и тут увидел:
от ворот повдоль заплота прямо на земле в ряд
стоят ведра, оцинкованные, эмалированные,
всякие, прикрытые крышками, тряпицами, и
возле каждого с кружкой в руке или босоно
гий мальчишка в закатанных до колен шта
нах, или древняя бабка. К ним подходят люди,
дают мелкие деньги, они черпают кружками и
подают покупателям, тс пьют и крякают. Ин
тересно... Оказывается, продавали обыкновен
ную колодезную воду. Тогда я решил оконча
тельно и бесповоротно: у нас в Ирбее лучше,
по крайней мере, водой у нас поят бесплатно.
Такой вышла у меня первая встреча с Канском.
Я называю его своим крёстным городом.
сле мне довелось повидать много больших и
маленьких городов и по некоторым столицам
Европы пройти с автоматом в руках, но они не
вытеснили из моей памяти Канака.
Война... уже навоевавшись вдосталь, по
дороге домой задержался я на три дня в Мо
скве и первым долгом решил осуществить
свою давнишнюю мечту — сходить в Третья
ковскую галерею. до этого мне не приходи
ИВАН
ван Иванович
антелеев родился 8 июня 1924 года
в деревне Мельничное Ирбейского района Красно
ярского края.
осле окончания школы ушёл на фронт, где
печатался во фронтовых газетах.
осле войны работал на
железной дороге и одновременно с 1950 года учился в Ли
тературном институте имени А. М. Горького — в семинарах
Валентина Катаева и Константина
аустовского.
омогла
освоить писательское мастерство и работа в книжных изда
тельствах: сначала редактором в хакасском, потом — дирек
тором Красноярского. Один из самых читаемых и любимых
в Сибири детских писателей. юному читателю известны
его книги «Голубые звёзды», «Лебедёнок», «Синий снег»,
изданные в Красноярске. Все они — свидетельство взыска
тельности и требовательности к себе, своему творчеству, показатель зрелости и писательского
мастерства, результат вдумчивой и напряжённой работы.
дуМАЯ
НОСТИ
№одился я в деревне и считаю: мне крупно
повезло. Случилось это 8 июня 1924 года. де
ревня наша, Мельничная, пожалуй, ничем осо
бенно не отличалась от остальных подтаежных
деревень Ирбейского Красноярья.
омню наш
круглый, с четырехскатной тесовой крышей
дом на окраине, казавшийся мне большим и
просторным, а на самом деле, как я после, став
взрослым, убедился, маленький и тесный; у во
рот — три белоствольные березы, растущие из
одного корня. Вижу синюю зимнюю ночь из
детства. На улице лютая стужа, а от железной
печки по избе течет тепло; фитиль керосиновой
лампы привернут, в вязкой полутьме слышно,
как тикают ходики на стене. Я стою на скамей
ке, рядом — мама. Мы смотрим в незамерзший
краешек оконного стекла. Мама шепчет:
— Вон видишь на взгорке возле леса жел
тые огоньки? Это волки.
Волки!.. Мне страшно, я прижимаюсь
к теплому маминому боку, а сам неотрывно
слежу в окошко и тоже вижу — а может, мне
кажется? — желтые огоньки-глаза в неверном
лунном свете.
В Мельничной меня всегда окружал лес, я
настолько свыкся с ним, что и не представлял
себя без него. Особенно хорошо было летом.
Мне и моим друзьям-однокашникам не разре
шалось уходить далеко от дома, но мы тайком
бегали на Мельничный ключ, пили вкусней
шую холодную воду его и, затаившись у тем
ного бочага, подолгу наблюдали за красавцами
хариусами, которые тогда еще там водились.
Так шли дни. Я взрослел.
Вскоре наша семья переехала в райцентр
— село Ирбей, — где и прошли мои школьные
годы.
Школьные годы... Никогда не забуду, как
выучился читать, как самостоятельно прочел
первую, нет, не первую — вторую книгу.
вая попалась неинтересная, скучная, с вялыми,
равнодушными картинками, не помню назва
ния и кто ее написал. зато вторая, «Маугли»
№. Киплинга, покорила меня с первой страни
отом были «Саяны шумят»
етрова,
«Сказки» А.
ушкина, был второй том «дон
Кихота» Сервантеса, с которым я управился
за неделю и уразумел из прочитанного толь
ко одно, что славный рыцарь дон Кихот был
очень добрый, чудаковатый и справедливый
человек, за всех заступался, а за это над ним
насмешничали; мне было жалко его.
завидую теперешней ребятне: в ее распо
ряжении прекрасные библиотеки — читай не
ленись. В моем деревенском детстве на книги
был голод.
лохонькая школьная библиотека
вся вмещалась в обыкновенный шкаф с за
стекленными дверцами, на полках даже оста
валось свободное место, в районной же, куда
я записался после окончания первого класса,
детских книг было мало. Библиотекарша не
следила за моим чтением, и потому я пользо
оюзу писателей
бы подарить нам новых оленей, а мне взамен
души Бэюмы дала душу-синичку нашего рода,
будущего кормильца, и я спрятала её за пазу
ху. Надо было возвращаться, моя-то душа была
ещё здесь. Летела я быстро, никто не мешал, не
преграждал дорогу, и только когда показалась
наша тайга, с деревьями, кустарниками, бо
лотами и речками, вдруг, откуда ни возьмись,
навстречу мне из-за коряжины выскочил боль
шой медведь, вылинявший, в доброй шубе.
Встал передо мною на задние лапы, разинул
рот, страшно зарычал... Что ему нужно было от
меня — не поняла. Я испугалась, вскинула впе
рёд руки, душа-синичка-то и выпала у меня...
Как бы снова беды какой не было...
Старушка
эргичок сплюнула в пепел,
а присутствующие в страхе замерли, ушли в
себя.
— Все там будем, там наша земля-звез
да,— горестно сказала шаманка, поправляя пе
пельные волосы,— на этой нам нечего делать,
...Не донесла бабушка
эргичок неродив
шуюся душу таёжника до земли. А жаль...
Видимо, те души-синички не желают
больше возвращаться на нашу грешную Сред
нюю землю, обитель всех живых людей, с ко
торой мы, её букашки, так бессовестно и бес
стыдно ведём себя, что Всевышний решил,
что мы больше в них не нуждаемся, в душе...
Неужели надо быть друг другу волками или
росомахами?.. Неужели нам, эвенкам, самона
звание которых — «поперечноглазые настоя
щие люди», бесследно исчезнуть с лица земли
и превратиться в прах? Неужто действительно
права бабушка
эргичок, и наше место там, на
Чалбон-звезде, где живут наши души?! Неуже
ли вы, шаманы, со своей неразгаданной энер
гией, жившие в первобытнообщинном комму
низме, уже знали об этом? Я, честно признать
ся, тоже предполагал в молодости, что буду ве
чен, совсем не исчезну, а вот что будет со мной
и моей душой, теперь знаю. И ещё. Я очень
доволен, что здесь, на Средней земле, кровно
был связан с людьми, жившими в первобытно
общинном коммунизме.
В самый закат солнца, когда только заря
освещала небо, в чум зашла шаманка. Как и
положено, в настоящем наряде. Только в ка
ком? Из медвежьей шкуры или ровдуги лося?
Это было важно для присутствующих: каких
духов будет звать на помощь — нижних или
верхних? увидев ровдужный костюм, иные об
легчённо вздохнули — будет общаться с верх
ними духами. Это неопасно... На голове шапка
с оленьими рожками, разукрашенный зипун с
блестящими пуговицами, висящими змеями
и лягушками, с изображением Вселенной на
спине. В руках унгтувун — колотушка, на ней
также изображение всего подлунного мира. На
ногах замшевые, аккуратно сшитые унты. На
ряд красивый и пугающий. Всё это богатство
хранилось здесь, в лесу, в добротном лабазе,
куда ни мышь, ни зверёк, ни вода не попадут.
эргичок неожиданно резко ударила в
бубен... два помощника глухо запели и тоже
ударили в свои бубны. за речкой эхо повтори
ло эти голоса и удары... Началась призывная
мольба к Небу, Всевышнему, всем добрым ду
хам, чтобы они явились помогать в этом дей
отом так же неожиданно наступила
тишина. Только тлел огонь, да бабушка
чок начала громко зевать, широко разевая рот,
клацать и скрежетать зубами — это она ловила
слетавшихся помощников. Они пищали, кря
кали, шумно махали крыльями. Всё это было
слышно, потому все участники камланья сиде
ли, разинув рты, ошалело глядя на шаманку.
действо, или, как сейчас сказали бы, пред
ставление, началось чуть позже, когда бабуш
ка
эргичок собрала всех духов, служивших
шаманам их рода. «Кэ, туги! (Ну, вот так-то!)»
— сказала она, довольная, что теперь можно и
начинать полёт в угу Буга — Верхний мир, на
звезду Чалбон — звезду Венеру, где оби-тают
души умерших людей. А задача шаманки была
ещё сложнее и хитрее — найти ещё стойбище
удыги-ров и Лантогиров, пообщаться с ними.
И если не заметит Энёкэн-Буга — хозяйка
Вселенной, то и выкрасть там одну неродив
шуюся душу родственника, а то совсем здесь,
в Среднем мире, остались без кормильцев.
«Бо-о! Бо-о-о!» — глухими звуками бубна
и голосами шаманки и её помщников началось
это обычное путешествие в Верхний мир. до
рога туда — в голове
эргичок. На Тагу она
отдыхает, делает передышки, укрываясь от
погони злых духов. Она пролетает сквозь мел
кие звёзды, огибает хэглэн — Млечный
где три звёздных охотника с собаками гонятся
за звёздным Сохатым, пробирается к Бугады
Сангар —
олярной звезде, чтобы через неё
попасть в Верхний мир. Это очень нелёгкое
путешествие. Она пробивается сквозь снег и
пургу — по шаманке видно, как она, бедная,
дрожит, стучит зубами, так дрожит, что звяка-
ют и разговаривают все духи-помощники на её
одеянии, а когда приближается к солнцу, все
сородичи видят, как она изнемогает от страш
ной жары, вытирает пот, ручьём стекающий с
её лица, и она с остервенением срывает с себя
всю одежду... И такое действо, считай, продол
жалось всю ночь. Интересно, где она силы-то
берёт?..
На заре, когда один из помощников закуко
вал — знак к окончанию,— бабушка
как мёртвая, упала на кумалан. звякнули мед
ные пластины — «солнце», «луна»,— на левом
плече костюма, поломались «лучи». Какое-то
томительное время лежала не шевелясь, а по
том зашевелилась и протянула руку.
омощ
ник тут же подал ей кружку с оленьей кровью.
Она откинула тёмный платок с головы, пригу
била, окунула палец в кружку и стала отирать
глаза, сначала левый, потом — правый...
осле, уже сидя с трубкой в зубах, сплё
вывая в пепел, бабушка
эргичок неторопливо
рассказывала:
— Нашла стойбище ушедших людей. жи
вут, как все эвенки, охотятся, пасут оленей,
рыбачат... Видела молодых парней, девушек,
стариков, старух, ходят в красивых одеждах.
Всё как у нас... долетела до третьего яруса, где
живёт Энёкэн-Буга — хозяйка Верхнего мира.
Она оказалась сутулой старушкой с доб-рым
материнским лицом. Одета в длинное платье
из ровдуги, новое, без заплаток, хотя там всё
наоборот, как в Нижнем мире... В руках она
держала кожаный мешок, полный шерстинок
— душ разных животных. Я поприветствовала
её и передала ей душу-хеян Бэюмы... Она уже
давно ждала, говорила, что приготовила ему
место. Будет охотником... №азговаривать было
почти невозможно, стоял страшный шум, гам,
крик, еле понимала её слова. На всех листвен
ницах висели гнёзда птиц, они виднелись и в
дуплах лиственниц, и во всех них орали птен
цы орлов, гагар, лебедей, куликов. Ими пита
ются нерождённые души... №ассматривать и
разговаривать было некогда, я торопилась, да
и хозяйка Верхнего мира долго копошилась в
священном мешке — искала шерстинки, что
оюзу писателей
берега, успокаивалась и бабушка
у неё тоже возникали другие, вечные земные
заботы, главное — ребятишкам укрепить су
ставы, чтобы они в жизни стояли на крепких
В то лето всё было как прежде. В деревне
шли свои дела. №усские мужики посеяли поле
ржи. Бригадиром был дядя Никон, по фамилии
Гордеев, добрый, высокий, рукастый дядька.
Так вот, он брал своими длинными, узластыми
клешнями большую корзину с зерном, которую
двое мужиков еле поднимали, навешивал себе
на грудь и широко шагал по полю, разбрасывая
вокруг себя пригоршни семян,— так тогда се
яли. Из них потом, оказывается, вырастала вы
сокая трава с хохолком на верхушках, её жали,
опять же руками и серпами, потом молотили
при помощи коней, и получалось зерно, и уж
потом, говорят, мололи на речках, перегородив
её течение, и получалась белая мука, которую
к нам раньше привозили в мешках. А мы один
мешок рассыпали по трём турсукам и везли в
свои стойбища... А у нас в деревне, к приме
ру, те же гордеевские находили где-то большие
плоские камни, и между ними сыпали зёрна, и
вертели один камень за прикреплённую палку.
Мы, эвенки, наверное, никогда бы не дошли
до этого своим умом. Наша еда — вся в тайге:
звери, птицы, растения, корни. зверей с лапами
Всевышний запретил есть, даже медведя нель
зя, сказал: он ваш прародитель, потому и име
нуется он — «амикан», то есть — «отец отцов»,
а собаку, отняв у неё речь, дал в помощники...
оэтому нас, эвенков, даже не подпускали к
русским работам, мы бы того, как говорится,—
насеяли и набросали... Картошку-то еле с го
рем пополам сажали. землю-то ведь нельзя ко
вырять, она же живая, ей больно, она и так нас
кормит. Мы мастера за столом...
ростые-то
русские работяги понимали это, но почему-то
тоже страшно недовольны были этими поряд
ками, матерились, но куда денешься — вкалы
вали...
отом начинался сенокос, вот там все
пластались как умели, литовкой махать особой
науки не надо, тут уж доходило, что коням и
коровам тоже не только воздух нужен, но и
ещё что-нибудь. А присматривать за оленями
приезжие почему-то не стремились и даже не
помышляли. «Мы же непривычны, как звери-
лешаки, в снегу спать!» — была отговорка. Но
мы-то это знали и никогда не настаивали.
И вот забрякали ботала и колокольчики,
залаяли заполошно собаки, и из леса — олень
за оленем, связка за связкой,— вышли к окра
ине фактории таёжники — хозяева общего бо
гатства.
рикочевали за продуктами, да и ре
бятишек надо было взять из интерната на лето
в лес, а то мы уж так все глаза прогляде-ли,
ожидая родителей и родных. хоть и не приня
то у нас принародно, громогласно высказывать
свою радость, всё же в день встречи у всех сол
нышком светились лица, расплывались улыб
ки. Встреча получилась для всех радостной.
№аньше бы обязательно устроили хороводное
«ёхорьё», кружились бы вокруг костров, пели
б и танцевали до упаду, до новой зари, и обя
зательно наметились бы новые свадьбы. А тут
только молодёжь повеселилась, гоняясь друг
друг за другом, посмеялась, бегая по поляне,
играя в оленчиков, в прятки, радуя глаза и серд
ца пожилых, а потом, когда все дела были сде
ланы, под призывные кличи ведущих караваны
связок исчезли за стеной деревьев, но призыв
ное «мо-о-од, мо-о-о-д» всё еще продолжало
слышаться... хэ, картина была незабываемая,
уходили наши сородичи в тайгу, как в древнюю
сказку на поиски утерянного счастья...
В один из вечеров на берегу маленькой
речки Тураки, где располагалось наше стойби
ще, состоялось камланье бабушки
Её племянник Ёльда удыгир, молодой муж
чина, отец её внуков, попросил её проводить в
угу Буга — Верхний мир — душу отца Маичи,
год назад ушедшего в Нижний мир дорогами
предков. хотя уже давненько она не держала в
руках бубен, охотно согласилась: почему бы не
вспомнить и не позвать родовых духов и не на
помнить людям о себе?
усть знают: у бабуш
эргичок ещё есть сила, не всё уничтожено
в этом мире!
С самого утра мужчины и женщины за
нимались приготовлением к этому действу.
Изготовили четырёх ментаев — деревянных
идолов с головами зверей и птиц, но без рук
и ног, мастерски сделали одного орла, одну
гагару, двух уток-чирков и двадцать семь тагу
— это высокие молодые лиственницы, с обтё
сан-ными стволами и оставленными ветками,
как с хохолками, на вершинах. На них будет от
дыхать
эргичок во время своего путешествия
в Верхний мир. Напротив Малу — почётного
места в шаманском чуме — в направлении к
звезде Чалбон поставили сначала изображения
птиц, помощников шамана, а за ними — Тагу.
Внутри чума по всем сторонам расположились
четыре ментая, это тоже духи-охранители.
лодке, дремлешь, видя сны о шаманах — глав
ных знатоках всех праотцов людей и предска
зателях будущей сытой жизни,— на фактории
не любили вспоминать; по правде говоря, боя
лись, что вдруг и в их словах найдут что-нибудь
такое, за что можно угодить в «тёмный дом».
ри русских, да и при своих «кочках» на ров
ных полянах — начальничках, не дай Бог было
что-нибудь брякнуть: всё, сразу можно было
собирать котомку и отправляться в страшное
Бодайбо, где, говорят, спустят тебя в шахту,
под землю, и — прощай, солнышко и весь
Средний мир!.. К страху и удивлению многих,
эта старушка
эргичок — видимо, что-то на
дёжное видит и слышит! — держит в своём
сердце большую обиду на новую власть и се
годняшние порядки. Она может даже возраз
ить «полнамоченным», высказать свой взгляд
на новые порядки, задать вопрос: «А кто будет
караулить оленей, добывать еду, если все будем
жить, как русские, в деревнях?» — или: «за
чем наших ребятишек делать русскими?» На
что сразу менялось лицо приезжего, исчезала
улыбка, и он говорил: «Мы не довели до конца
работу по выявлению врагов советской вла
сти, вот откуда наши беды!» Её всю передёр
гивало, когда осенью охотники брали оленей,
когда-то принадлежавших им, и откочёвывали
их на свои речки, хребты,— тут уж никто не
мог закрыть ей рот, она чуть не всех прокли
нала, вспоминая ущедших в другой мир отцов,
сыновей, родственников, даже материлась по-
русски в адрес колхоза. «у них весь род был та
кой,— говорили о ней.— Нанюхается поганок,
на которые и олени-то не смотрят, и начинает
умом кружить, что-то видеть, чего не видно
людям, сны всякие рассказывает, что-то ей ме
рещится, вроде конца света... Она умеет гром
и молнии вызывать, а оленей, если надо, пре
вращает в трусливых зайчат. Э-э, бэе, шаман
всесилен!» О ней говорят: ей подчиняются все
лантогирские родовые шаманские духи. Она
находит общий язык с духами верхних и ниж
них корней. А это простым людям недоступно.
Шаманы с корнями, связанными с Нижним ми
ром, лечили людей, животных, могли наводить
порчу как на людей, так и на оленей, собак,
на всё остальное; их очень боялись. А те, кто
считал, что имеет корни с угу Буга — Верхним
миром, были мастаками добывать «Сингкен»
— охотничью удачу — и размножения оленей,
но все они, как сами говорили, «умеют засти
лать людям глаза»: что захотят, то и будут ви
деть люди. Вот они и проснулись и не дают ей
покоя. Особенно весной, когда оживают реки
и кружатся их пенные воды, внутри
тоже поднимается половодье, а по молодости
так сходила с ума — она начинала видеть и
слышать, что было недоступно другим. Вста
нет лицом на восток, по-нашему — «к стране
дня», которая за восемью хребтами, разделён
ная реками и морями, где, по сказкам, осталось
наше легендарное прошлое с богатырями, со
священными «дарпикитами» — местами по
клонения, с забытыми духами, многочислен
ными, как звёзды, кострами и незарастающи
ми тропами предков,— и начинает гортанно
петь. у неё голос умеет журчать, как весенний
ручеёк, шелестит, шумит ветерком, щебечет
болотным куличком, заливается жаворонком,
ухает филином, кричит вороном, ворожит ку
кушкой, а в другой раз рычит по-медвежьи...
И ещё бабушка
эргичок — мастерица ста
ринных песнопений и воет плакальщицей на
проводах умерших в хэргу Буга — Нижнюю
землю. «Там,— говорит она,— наши бренные
тела съедят черви...»
«Страна ночи» — это запад, куда зака
тывается солнышко отдыхать. Но если верить
бабушке
эргичок, «там» — тьма, прошлое,
там поворот земли к своему концу, оттуда при
дёт вода и, как в сказках и преданиях, затопит
опять всю землю. И придётся опять Энёкэн-
Буга — хозяйке Вселенной — с мольбой и
слезами просить гагару, чтобы она достала со
дна моря-океана крошечку земной тверди... Но
нас-то уже не будет, наши души, птички «чи
чаку», будут там, на Чалбон-звезде... за такие
слова, говорят, тоже может не поздоровиться.
А она, бабушка
эргичок, отчаянная, ей ниче
го больше не надо здесь, души её родных и лю
бимых людей «там», она даже как бы торопит
время, просит духов, чтобы поскорее встре
титься с «улетевшими птичками»...
хорошо, что председатель колхоза Гар
панчэ Чемда — свой человек, помалкивает,
стыдится прослыть предателем и не побежит
никуда жаловаться, а то бы — о Всевышний!
— не дай Бог, как бы она своим несдержанным
характером не накаркала новых бед.
Но ради правды надо сказать: такие недер
жания языка бывали не часто, а только весной
и в начале лета, когда прилетали из тёплых
стран птицы.
осле, когда они садились на
гнёзда, выпаривали птенцов, природа усмиря
лась, переставали звенеть реки, входили в свои
оюзу писателей
углём и золой от огня-очага, а выражаясь куль
турно, это приобщение нового человека к ро
довому огню-очагу.
И вечером, когда солнце яичным желтком
покатилось по гребню дальней горы, стало
затихать стойбище, состоялось это действо.
омощница принесла в чум нового жильца
— крохотный комочек, завёрнутый в заячью
шкурку и шерстяной платок,— и подала дяде
Алексею, а моя бабушка взяла уголь-сажу из
очага и начала мазать ему нос, лоб, щёки, при
говаривая: «Огонь, не принимай его за чужого,
это твой «мышонок» явился, наш и твой буду
щий кормилец! Из его рук ты будешь получать
жир, вкусные кусочки мяса, сладкие угоще
ния, он будет кормить наши рты. Священный
Огонь, принимай и согревай сына, это наша
кровь!..» А «мышонок» в это время что-то рас
плакался, чмокая губами, дрыгая ножонками;
его стали баюкать, и, чуть успокоив, бабушка
обратилась к нему: «Мышонок, маленький мы
шонок!.. Тебя принесла нам птичка-синичка
через дымовое отверстие... здесь все свои, вот
твоя мать, вот твой отец, вот твоя бабушка, тут
и твой двоюродный брат, все радуются твоему
приходу, запомни их! Чти и уважай родную
кровь, расти надёжной опорой! запомни и Бу
гады Того — Священный Огонь — наш очаг, он
согревает наши тела и души, после нас не дай
ему затухнуть, долго, счастливо живи!..»
осле этого семейного праздничного ри
туала в честь новорождённого его уложили
спать на малу — на самом почётном месте
чума, а мы принялись за угощение...
Вот какую давнюю картину отыскала и
вытащила на свет моя память из далёкого-да
лёкого детства, а всё потому, что душа моя всё
чаще и чаще оглядывается назад, в мои корни,
в куда-то промелькнувшие годы, и стала на
стойчиво тыкать носом, как несмышлёного
мышонка, и говорить мне на мои кажущиеся
неразрешимые жизненные вопросы: там, там,
в ушедших временах ищите дороги к доброй,
человеческой, счастливой жизни... «Маленько
го мышонка» по-эвенкийски назвали Кутуча,
то есть, как я уже говорил, счастливым, в бу
магах записали русское имя —
авел...
Не знаю, стал ли он счастливым. Так уж распо
рядилась судьба, больше я своего двоюродного
брата не видел никогда...
В шестидесятых годах прошлого столе
тия по всей Сибири, в том числе и в тайге по
реке Куте, стало столько бродячего люду, экс
педиций, что не осталось ни одного уголка,
где можно было спрятаться бывшему кочевни
ку. Всех оленей у них измозгочили бродяги и
волки, и бывшим счастливцам, обхитрившим
советскую власть, пришлось выйти в русские
деревни по Куте. В деревнях к старым и малым
эвенкам, никогда не болевшим в тайге, сра
зу же привязались какие-то болезни, главная
из которых — «беркулёс», и увели их раньше
времени дорогами предков.
ашка и его се
стрёнки, родившиеся позже, попали в детдом
в город Киренск, а меня после интернатов от
правили учиться в далёкий прекрасный город
Ленинград, где, как говорили наши старики,
из детей эвенков делали умных, как русские,
людей.
Не накормили мы своих матерей, отцов и
бабушек кусочками хлеба, заработанными на
шими руками, не стали надёжными кусками
мяса! А разбросала нас судьба по всей матушке
Сибири, и стали мы, как говорят русские, как
перекати-поле, болтаемся, как кое-что в прору
би, не зная ни роду, ни племени, оторванные от
всех своих корней, ушедшие от своего народа
и не дошедшие к русским...
Кутуча,
ашка, где ты? жив ли ты?!
ТАМ
зВЕздЕ
Её звали
эргичок, она была, как говори
ли на фактории, щепкой из рода Лантогиров,
когда-то многочисленного, отчаянного рода, не
боявшегося ни могущественных Момолей, ни
Чемдалей, а теперь и русских. Вот и наскребли
на свой хребет, что перед войной увезли куда-
то — с концами! — их последних охотников.
Теперь эта старушка доживает свой век у род
ственников удыгиров, тоже бывших когда-то
гонористыми людьми, любившими наряжаться
в красивые дорогие одежды, а сейчас всё своё
богатство таскающими на своих понягах.
О тех временах, когда арестовывали всех
именитых хозяев оленных стад, знавших и
умевших жить в обнимку с морозами и сне
гами и, можно сказать, на льду находивших
шершавый мох и вкусный ягель для своих
оленей, оттого и приятно было на этих оленчи
ков смотреть, а ездить — так вообще удобнее
и приятнее спин не найдёшь, что едешь с по
лузакрытыми глазами, а сам качаешься, как в
мне ещё тяжеловато. Наш хлеб сейчас — со
баки... Бабушка Эки — лучшая мастерица по
выбору собак. Во время собачьих свадеб она
держит нашу Найду на привязи, следит, чтобы
она огулялась со старым кобелём Качи, луч
шим помощником Амарчи
икунова; потом,
когда появляются слепые щенята, заглядыва
ет им в рот — смотрит дёсны, щупает ноги,
лапы и выносит им приговор, кого оставить, а
кого выкинуть в снег замерзать. Иной раз она,
что-то пошептав, оставляет весь помёт, и со
баки получаются лучше некуда, идут на лю
бого зверя.
осле охоты мужчины, возвратясь
из тайги, в благодарность за собак несут в наш
чум мясо, глухарей, куропаток, а то и денег.
«Эки,— кричал недавно захмелевший от трой
ного одеколона охотник дапамкэй,— я лучше
свою старуху потеряю, чем Качикана! Он спас
меня от смерти! Амикана от меня оттащил!..
Качикан — человек, жаль, что хэвэки (добрый
дух) отнял у него речь, я бы ему растолковал,
какой он молодец!..» — «зашей свой рот, что
ты мелешь? Грех так говорить,— отвечала ему
моя бабка.— Если Качикан заговорит, ты по
теряешь последнего верного друга. запомни!
А его береги, он ещё несколько зим тебя будет
кормить...»
И вот по деревне легкокрылой синичкой
пролетела радостная весть — прикочевали кут
ские эвенки, остановились стойбищем у юктэ
кона, где полно для оленей ягеля.
осланцами
в деревню приехали трое молодых нарядных
парней. Они сообщили, что мою бабушку Эки
срочно приглашают в стойбище гостей, там на
шей тёте Марэ построили специальный чумик:
ждут «нового человека». Бабушка обеспоко
илась, сразу засуетилась, достала из турсука
свой наряд — цветастый платок, мой зипун —
подарок дяди Алексея, и мы, принарядившись,
на рослых учугах, под неистовый лай собак,
закачались в ближний лес.
В сосновом бору на берегу светлоструй
ной, говорливой речки юктэкон белело око
ло десятка берестяных чумов, возле которых
лежали аккуратно сложенные сёдла, потакуи,
прикрытые сверху берестяными покрышками,
к соснам были приставлены ружья, пальмы.
дымились дымокуры, повсюду крутились те
лята, олени, лаяли привязанные собаки. Наш
проводник направил оленей к чуму, рядом с ко
торым стоял маленький, словно игрушечный,
чумик. Навстречу к нам вышел дядя Алексей.
Моя бабушка хоть и была несказанно рада при
езду дочери и зятя, но виду не подала, сдер
жанно улыбнулась и произнесла: «Вас ожидая,
я уже все глаза проглядела...» — «№ечки держа
ли...» — отвечал дядя Алексей.
Тётя Марэ с помощницей были уже в чу
мике. Мы зашли в большой, настоящий чум и
стали угощаться приготовленными гостинца
ми: сушёным и вяленым мясом, оленьим мо
локом...
отом бабушка, прихватив подпругу
и развязав все узлы, где только можно, чтобы
ничего не мешало появлению «нового челове
ка», пошла в маленький чумик, а я отправился
на улицу к ребятишкам...
Сейчас уже не помню, когда раздался
первый крик будущего охотника — видимо,
ночью, когда я спал. Бабушка пришла утром
и радостно объявила: «Охотник-то пришёл
к нам со своей одеждой, в рубашке». значит,
счастливым родился, и имя ему будет Кутуча!
дядя Алексей посветлел лицом, заулыбался —
он тоже ждал наследника, чтобы передать ему
ружьё и маут,— вышел на улицу и, подойдя к
поклажам, откинул берестяную покрышку, до
стал приготовленную эмкэ — люльку. Сейчас
он доведёт её до ума. Мужчина — охотник и
оленевод — пришёл на эту Среднюю землю,
значит, на люльке должны висеть соответству
ющие обереги: медвежьи и волчьи зубы, когти,
чтобы он рос отважным человеком и не боялся
этих зверей, игрушечные лук и стрелы, чтобы
он стал добычливым охотником — кормиль
цем семьи. Есть и маленькие колокольчики,
побрякушки из зубов белок, перьев и костей
птиц, глухарей, чтобы в движении они убаю
кивали и чтобы он с первых дней рос в при
вычных шумах и звуках леса, речек. А если
б пришла в этот мир девчонка, есть и на этот
случай нужные амулеты: различные куколки,
одежда, напёрстки, чтобы она выросла доброй
хозяйкой, мастерицей.
Бабушка, на правах старшей, взяла в свои
руки узду правления и стала наводить порядок
в чуме к встрече «маленького мышонка», при
несённого птичкой «чичаку» — синичкой. «С
этой жизнью мы начинаем забывать все наши
добрые обычаи; может, от этого и навалились
на нас несчастья,— сказала бабушка.—
ведём сегодня «эллувка». Меня отправила с
туесом за водой на речку, а родственницу дяди
Алексея по-садила готовить ритуальную еду
— густую мучную кашу, которая, сдобренная
оленьим жиром, будет главным нашим угоще
нием. «Эллувка» — это мазание «мышонка»
оюзу писателей
литет (Альберт) Николаевич Немтушкин — первый
профессиональный эвенкийский писатель, автор бо
лее 30 книг стихов и прозы на эвенкийском и русском язы
ках.
ервая книжка стихов вышла в 1960 году, когда он был
студентом четвёртого курса Ленинградского государственного
педагогического института им. А. И. Герцена. Его произве
дения переводились на языки народов союзных республик и
стран народной демократии. В1992 году был удостоен Госу
дарственной премии Союза писателей №оссии. В 2005 году на
средства краевого законодательного Собрания изданы избран
ные произведения писателя.
ринимал активное участие в творческой и общественной жизни
страны. Избирался делегатом многих писательских съездов №СФС№ и ССС№. В 1985-1989 годах
возглавлял Красноярское краевое отделение писательской организации.
ОГОНь
ТО
амять, память, ну что ты со мною дела
ешь?! Ведь опять моё сердце будет плакать и
страдать, и я среди людского веселья буду ма
яться, томиться и не находить себе места. От
куда ты опять откопала эту давнюю детскую
картинку? Ведь с годами вроде бы многое
уже давно позабыто-поутеряно, а тут — раз, и
откуда-то из дальних загашников вытащила её
и положила мне на ладонь: мол, на, посмотри,
вот они, твои мечты...
осле войны в нашем роду не осталось
мужчин. Все мои дядья, отец не вернулись с
фронта, умер и дедушка. Одни бабы, у дядек
дети — тоже девчонки. Мне шесть лет, я — бу
дущий кормилец... хотя есть у нас мужчина, на
которого все молимся, дядя Алексей, с какой-
то странной фамилией
одгорбунский, муж
моей тёти Марэ, но он далеко, где-то в тайге по
реке Куте. Вот там, говорят, эвенки сыто живут,
каждый день у них всегда рот полон вкусного
мяса, рыбы и белых камней, которые тают во
рту, а слюна становится сладкой-сладкой, что
можно проглотить язык. Они туда убежали от
колхозов и советской власти, когда от-бирали
оленей и всех загоняли в деревни. хэ, как зави
довали им! Как далеко вперёд они заглянули!
Верно говорят: ум видит дальше, чем глаз, слы
шит лучше, чем ухо!.. Они там никогда не зна
ли голода, их не арестовывали как врагов наро
да, не взяли на войну, они все остались живы-
здоровы, а вот мы, токминские, во-локонские,
икские, суриндинские, хэдэлкитские, как моя
бабушка Эки говорит — «вывихнутые», вечно
живущие чужим умом, стали нищими голо
дранцами, и хорошо ещё, что в войну не все
ушли в Нижний мир от «жирных, в целую ла
донь» трудодней. Ну, точно, какие из нас хле
боробы и хлебопашцы, что в войну в колхозах
должны были жить на собственном хлебе? Мы
картошку-то не научились садить, а с хлебом,
оказывается, ещё столько возни, что ума наше
го не хватает, как эти зёрнышки превратить в
белую муку, да к тому же они не выносят на
ших ранних холодов и морозов, а у нас иной
раз в августе выпадают такие инеи, что все
колоски, крапива, весь бурьян, деревья и чумы
блестят от серебристых льдинок... Вот и ходим
с пустыми животами и голыми задницами... А
там, на Куте, люди живут с песнями, с хоровод
ными танцами «ёхорьё». захотели — пушнину
сдают в одной деревне, на следующий год — в
другой, захотят — приезжают к нам в Токму,
вот и запутали следы. №усских обхитрили! И
теперь их нет ни в каких бумагах, вроде бы и
не существуют в этом Среднем мире вообще,
они — вольные птицы!.. за войну у нас стало
полно чумов без кормильцев, подросли новые
невесты, вот они к нам каждое лето и приез
жают, покрасоваться, погордиться собой, сво
ей сытостью, довольством, в разукрашенных
одеждах и унтах,— высматривать невест. В
прошлом году они увезли мою тётю Марэ, вот
у нас и появился дядя Алексей, богатый зять,
на которого сейчас мы надеемся. А на меня ка
кие надежды? Ещё неизвестно, когда я встану
на свои суставы, да и таскать дедушкино ружьё
Г№ИГО№Ий
разделяют те несколько сантиметров. И пре
одолеть их я никогда не смогу.
редательство… Не существует крите
риев оценки человеческой подлости.
реда
тельство не бывает большим или маленьким,
непростительным – или ничтожным, которое
можно просто так забыть и простить.
И сроки давности для предателей не пред
усмотрены…
оюзу писателей
Г№ИГО№Ий
пошли на запад, он перешел линию фронта и
отправился на восток. Осел в Сибири, рабо
тал в таких местах, где сильно не проверяют.
Леспромхозы, прииски… Там ведь лишь бы
человек пахал, как проклятый. А кто он, что
он – без разницы. Шестьдесят лет прошло…
думал, все забылось… Но немцы - народ скру
пулезный. И в его личном деле остались как
доказательства совершенных им преступле
ний, так и отпечатки пальцев.
ришло время
ответить за все…
- Так он же старый, как!.. – опять встрял
окончательно оживший Веник.
- Вы ведь юрист, молодой человек! – май
ор снисходительно усмехнулся. – И должны
знать, что на дела этой категории сроки давно
сти не распространяются.
Я незлой человек… Но мне дико приятно
наблюдать за тем, как Веник краснеет и опу
скает голову…
- Ну, ладно… - Костин становится дело
витым, таким же суровым, как и в самом на
чале нашего разговора. – Идите, готовьте дело
к передаче. И, пока в СИзО перечисления не
прошли, мне необходимо ваше разрешение на
допрос.
- Сейчас сделаем! – спешит угодить «со
седу» Аракелян. – Я лично выпишу! А вы, ре
бята, идите…
Это уже нам с Веником. Тоже верно. Когда
общаются люди с большими звездами, такой
мелочи, как мы, тут делать нечего.
В коридоре оживленный Веник что-то
мне говорит, размахивая руками. Вся началь
ственная важность одномоментно куда-то уле
тучилась. Сейчас это обычный восторженный
пацан, обсуждающий драку в индийском бое
вике:
- Не, Саня, ты прикинь, да?! Ну, дед, ну,
блин, ухарь!..
Я не слушаю.
ускаю мимо ушей. ду
маю…
…Наверное, он был молод и очень хотел
жить… Есть, пить, спать, дышать, радовать
ся солнцу и небу. Любой ценой – жить. Но
только насколько же страшной оказалась цена
собственной слабости! №азве он жил?.. Шесть
десят лет страха, шестьдесят лет непрерыв
ного ожидания, что вот, сейчас раздастся стук
в дверь… Шестьдесят лет одиночества, без
дружбы, без семьи, без любви, без доверия!
Каждый день – понедельник, черное солнце
над головой, безвкусный воздух… Неужели
это и есть цена предательства?!..
…В кабинете Веник усаживается за свой
стол, достает дело деда. С какой-то любовью
оглаживает ладонью картонную «корочку», за
глядывает под нее. Можно подумать, он там
чего-то не видел.
Вдоволь налюбовавшись на дело рук сво
их, Веник, уже с привычной мне важностью
поднимает довольно тощую папочку и, потря
сая ей в воздухе, изрекает:
- Ну, что я вам говорил, Литовец?! В на
шем деле мелочей не бывает! И будет очень
хорошо, если вы с самого первого дня вашей
службы это усвоите!
Ответ у меня рождается сам собой:
- Вениамин Михайлович!
- Что?
- А не пошли бы вы!.. – я с удовольствие
конкретизирую, куда именно стоит сходить Ве
нику.
Самозваный наставник потрясен до глу
бины души. Он во все глаза смотрит на меня. И
я не отвожу взгляд.
Что-то изменилось в наших с ним отноше
ниях за последние двадцать минут. да, до сих
пор я безропотно выслушивал его «мудрые»
высказывания и наставления, понимая раз
ницу в нашем статусе и принимая ее. Терпел
хамское и, по сути, оскорбительное отношение
к себе. Но только те несколько сантиметров…
Ну, в кабинете Аракеляна! Так вот, они, эти ни
чтожные сотые доли метра, все расставили по
своим местам.
у меня нет ни злости, ни ненависти к Ве
нику. Наверное, это странно, но только сейчас
мне его жаль.
ридавленный комплексами
мальчишка. Мелкий такой…
ричем не только
в росте. И, боюсь, ему уже не суждено выра
Наши «гляделки» заканчиваются совер
шенно неожиданно. Веник вдруг краснеет и
шкодливо отводит взгляд в сторону.
- Ты, это, Саня… - неуверенно бормочет
он. – Ну, не держи зла. Извини. И сам не знаю,
почему я так повелся…
- Ладно, проехали! – я могу себе позво
лить быть великодушным.
Не знаю, как сложится дальше. Может,
мне еще придется работать вместе с Веником
и даже сидеть в одном кабинете! А что, вполне
возможно! И я смогу.
Вот только дружбы между нами никогда
не будет. Мы, вроде бы, близки… Но в то же
время бесконечно далеки друг от друга. Нас
Г№ИГО№Ий
Ашот Вартанович Аракелян – начальник
следственного отдела. давным-давно обрусев
ший армянин. А кабинет его – в самом начале
коридора. И как бы мы ни старались укорачи
вать шаг, добрались туда меньше чем за минуту.
- №азрешите? – видимо, получив удовлет
ворительный ответ, Бычкова широко распахи
вает дверь и командует нам с Веником: - Впе
ред, красавцы!
Медведева ей приходится даже немного
подтолкнуть в спину.
рисаживайтесь! – Ашот Вартанович
сидит за своим столом. А рядом с ним, за при
ставленным в виде ножки буквы «Т» столом
для совещаний, обосновался солидный такой
дядька лет сорока пяти в хорошем сером ко
стюме. Обернувшись к Ашоту, спрашивает:
- Это они?
- да, - подтверждает начальник следствия.
На лице его – выражение вселенской скорби. И
мне, и Венику это, разумеется, не прибавляет
оптимизма.
- Садитесь! – это уже предлагает незнако
мец в сером, указывая ладонью на стулья перед
собой, через стол.
Садимся. Когда начальство предлагает, от
казываться, по меньшей мере, глупо.
- Ну, что же… - сурово начинает «серый».
– Я – старший следователь следственного от
дела регионального управления ФСБ майор
Костин. Олег Николаевич.
Аракелян, вымученно глядя куда-то в сто
рону, вытирает носовым платком вспотевший
Татьяна Николаевна нервно покусывает
нижнюю губу.
Ну, а мы с Веником… Наверное, ни он, ни
я никогда до этого не выглядели такими идио
тами. Глаза выпучены, рты приоткрыты. Кош
мар!
- у меня один вопрос, - Костин лезет в ле
жащую перед ним кожаную папку, достает от
туда листок и кладет на стол перед нами. – Кто
это делал?
Мне хватает только одного взгляда, чтобы
узнать – это же моя пропавшая дактилокар
та! Мама дорогая! да как она могла попасть к
эфэсбэшнику?!
- Это?! – Веник, кажется, тоже узнал. –
Это Литовец делал! Ну, ему там в институт, на
занятия надо было. Вот я и показал, как…
ри этом Медведев немного от меня ото
двигается в сторону. Совсем чуть-чуть, на не
сколько сантиметров…
- да, это делал я, - мне ничего не остается
другого, как признаться.
равда, я пока что не
знаю, в чем именно, но улики настолько вопи
- А почему направили в ГИЦ? – все так же
сурово спрашивает Костин.
- Ну-у-у… хотел проверить, какую ин
формацию можно получить там на подозрева
емого деда. – Скорее всего, Веник по запарке
просто сунул эту бумажку секретарше с дру
гими запросами. Но раз уж так получилось, я
стараюсь его отмазать. В конце концов, я не
являюсь должностным лицом. Стажер. Что с
меня возьмешь…
- Ну… - неожиданно на лице Костина по
является широкая добродушная улыбка. – Мо
лодец, Литовец!
риподнявшись на месте, он протягивает
через стол широкую ладонь. И я, не понимая
до конца, что же тут, в конце концов, происхо
дит, пожимаю эту крепкую руку.
редставление о вашем поощрении бу
дет направлено руководству уВд! – продолжа
ет эфэсбэшник.
- А могу я узнать, в чем дело? – как-то сра
зу оживает Аракелян.
- Конечно! – отвечает майор. – Вот это…
Он осторожно, за уголок, приподнимает
дактилокарту.
- …
ринадлежит Остапенко Василию
Григорьевичу. В годы войны сотрудничал с ге
стапо.
алач, каратель! Лично принимал уча
стие в казнях советских граждан.
Мы все – кроме, конечно, чекиста – во все
глаза смотрим на дактилокарту.
очему-то я
вспоминаю руки деда, его взгляд… Мне стано
вится страшно. даже не то, чтобы страшно…
А просто как-то не по себе.
- Шестьдесят лет в международном розы
ске! – продолжает майор. - А ваши ребята вы
числили его на раз! Молодцы!
- А как же он сумел вот так вот…
рятать
ся? – Веник уже совсем оправился от недавно
пережитого им шока.
- С этим еще предстоит разобраться. –
Костин вновь серьезен. – Кстати, ваше дело
мы забираем.
одготовьте соответствующие
бумаги. В целом же, думаю, схема выглядела
следующим образом. заранее запасся «чисты
ми» документами на чужое имя и, когда немцы
оюзу писателей
Г№ИГО№Ий
му, грозно: - Ты, старый, ни в чем таком не хо
чешь «поколоться»? Смотри, чистосердечное
признание облегчает душу… Но при этом уве
личивает срок!
Крайне довольный собой, Веник громко и
радостно заржал. дед скривился. Я опять от
вернулся. Веник меня не то, чтобы раздражает.
Временами я его глубоко и искренне ненавижу.
- Так, Литовец! – Веник опять становится
деловым и барственным. -
роводите подозре
ваемого.
усть руки помоет. Мне его сейчас
допрашивать… И учитесь, пока я жив! В на
шем деле не бывает мелочей…
Отложив заполненную дактилокарту в
сторону – потом заберу, вложу в папочку-
«скоросшиватель», подписанную «образцы» -
я предлагаю деду:
дедок молча направляется к двери, на
ходу продолжая с каким-то удивлением разгля
дывать свои перепачканные в краске руки. Он
вообще мало говорит, этот дед. Но вот только
иногда зыркнет из густо побитых сединой за
рослей бороды острыми, как буравчики, очень
живыми, блестящими молодыми глазами…
очему-то от этого его взгляда аж холодок по
…Когда мы с подозреваемым возвраща
лись из туалета, в коридор из нашего с Вени
ком кабинета вышла отдельский секретарь,
Наташа, с пачкой каких-то документов в руках.
Скользнув по мне безразличным взглядом, не
спеша направилась в сторону канцелярии.
- Ну, наконец-то! – Веник капризничал. –
Вас, Литовец, только за смертью посылать!
у меня на языке пляшет злобное: «Сам бы
сходил!» Но только я молчу.
росто опускаю
голову. Терплю. Из последних сил терплю. Но
все равно… Не-на-ви-жу Веника!
- Садись, дед! – Медведев показывает на
стул, стоящий перед его столом. – Будем тебя,
старого разбойника, допрашивать! Литовец,
чего вы там копаетесь?!
- да дактилокарта… - почему-то ее нет на
том месте, где я ее оставил десять минут назад.
– Вы не брали, Вениамин Михайлович?
- А на хрен она бы мне нужна?! – Веник
удивлен.
Я начал было перебирать бумаги в поис
ках пропажи, но тут опять вмешался Веник:
- Что вы там роетесь, Литовец?!
- да дактилокарта… - повторяю я.
- Не занимайтесь ерундой! – Веник раз
гневан. – у нас вон, повесток миллион! Кто их
будет разносить?! Я, что ли?! Так у меня дел
невпроворот!
Схватив повестки – их, кстати, не милли
он, а всего три штуки - выскакиваю за дверь.
хоть немного отдохну от этого высокомерного
уродца.
ройдусь по городу, на девчонок по
пялюсь, воздушком подышу. Это как-то успо
каивает. А чертову дактилокарту найду как-
нибудь потом. Когда не будет Веник над душой
стоять…
ропавшую дактилокарту я ни в тот день,
ни позже так и не нашел. Если уж честно, то
вообще забыл о ней.
росто выскочило из го
ловы. да и действительно – не такая уж боль
шая потеря. Если уж край как понадобится,
сам себя «откатаю» - и все.
Но, как это ни странно, она нашлась сама
собой. Через две недели.
ричем при очень ин
тересных обстоятельствах.
Началось с того, что в наш кабинет ворва
лась Татьяна Николаевна Бычкова – она уже
направила свое дело в суд и теперь чаще бы
вала в отделе.
- Ну, что, барбосы? – сурово глядя на нас
поверх очков, поинтересовалась старшая. –
доигрались? допрыгались?
- Вы это о чем, Татьяна Николаевна? – Ве
ник даже немного сбледнул с лица. Шумную,
не стесняющуюся в выражениях старшую он
боится примерно так же, как нерадивый уче
ник боится директора школы. – Что мы такого
сделали?!
- Вот и мне интересно! – подбоченилась
Бычкова. – От тебя, рыжий, я никогда ничего
хорошего не ждала! Но ты, Литовец!.. Отлич
ник учебы… Я даже не знаю!
- А что случилось? – мне тоже стало не
много не по себе.
ошли! – старшая махнула рукой в сто
рону коридора.
- Куда?! – Медведев был близок к панике.
- К Ашоту! – объявила Бычкова. – Там у
него уже сидят…
риехали по вашу душу.
- А кто приехал? – Веник все еще сидит.
Видимо, кабинет для него сейчас – как дом
родной. Та же крепость. И покидать ее ох как
не хочется!
- Конь в пальто! – взрывается старшая.
Это еще ничего. Это нормально. Она иногда
такие коленца заворачивает, что не в каждом
вытрезвителе услышишь! – Бегом, блин, к
Ашоту! Там ждать не будут!
Г№ИГО№Ий
из тайги на «большую землю».
ри деньгах,
при пенсии, но… Один-одинешенек. Ни кола,
ни двора, ни семьи.
Впрочем, без жилья он был недолго.
знакомился с одинокой старушкой шестидеся
ти лет, у которой квартирка своя была. Стали
они вместе жить-поживать… А вот насчет «до
бра наживать», как в добрых русских сказках,
не получилось.
Все, вроде бы, было нормально. Казалось,
живи и радуйся. Но время от времени у «ста
ричка-боровичка» что-то в голове перемыкало
и он бил бабульку-сожительницу. Смертным
боем бил. Та не жаловалась – терпела. То ли не
хотела потерять такого «красавца-мужчину»,
последнего в ее долгой жизни, толи просто бо
зато бабулькиной сорокалетней дочке
очень не нравилось видеть свою мать с синя
ками. И она после каждого избиения «сдавала»
отчима в милицию. №аз, два, три… А на четвер
тый было возбуждено уголовное дело по фак
ту истязаний – систематических умышленных
причинений вреда здоровью. №асследование
этого простого дела поручили Венику.
- …Сюда иди, дед! – Медведев чуть повы
сил голос. – Я что, с тобой или со стеной раз
говариваю?!
дед неохотно подошел.
- Смотрите, Литовец, - опять начинает
важничать Венька. – Мы берем…
Оглянувшись по сторонам, он сгреб с со
седнего стола бланк дактилокарты.
- Вот! – он торжествующе потряс этим
бланком у меня перед носом. – Кстати, Лито
вец, а какая оценка у вас по криминалистике?
действительно, кстати. Литовец – это моя
фамилия. Александр Николаевич Литовец. Вот
так. О том, какую я занимаю должность и ка
кое ношу звание в системе МВд, я уже говорил
ранее. И опять же, кстати, я уверенно иду на
«красный» диплом. О чем проклятый Веник
тоже знает. Но предпочитает делать вид, что
только сегодня утром увидел меня впервые в
- Так какая оценка? – не отстает Веник.
Иногда мне кажется, что я способен его убить.
Голыми руками.
- «Отлично», - не сумев сдержать тяжело
го вздоха, отвечаю я.
- Это у какого преподавателя? – хмурит
брови важный Медведев.
олковник зарницкий, - признаюсь я.
онятно, - лицо самозваного наставника
разглаживается. Он опять снисходителен. Не
брежно машет ладошкой где-то у собственно
го уха. дескать, знаем мы этого зарницкого. у
него кто попало пятерки получает… - Ну-с, по
смотрим, чему он там вас научил… «Откатай»
деду пальчики!
- зачем? – первым реагирует дед. Отступа
ет на шаг и прячет руки за спину.
- за капчем! – огрызается Медведев. –
Твое дело телячье! А вы, Литовец, быстренько
получите у подозреваемого отпечатки пальцев.
- Идите сюда, - в такие минуты с Веником
спорить бесполезно.
оэтому я подвожу ста
рика к соседнему, «ничейному» столу, на кото
ром у нас лежит маленький валик, небольшая
стеклянная пластинка и тюбик с типографской
краской.
роцедура крайне проста. На жаргоне на
зывается «сыграть на пианино». Берешь палец,
аккуратно валиком наносишь на его подушеч
ку тонкий слой краски. Главное – не залить ей
паппилярные линии.
отом медленно, без рыв
ков прокатываешь пальчик в предназначенной
для этого графе дактилокарты. Начинаешь с
большого пальца правой руки и идешь к ми
зинцу левой.
отом – ладони. Вот и все.
десять минут – и дактилокарта готова.
дед, стоя у стола, внимательно разглядывает
свои черные руки. А важный Веник командует:
- Так, Литовец, дайте-ка это сюда! – вер
тит перед глазами, надувает щеки и бормочет
себе под нос: - Ну, что же… Не так уж и плохо.
для первого раза очень даже пойдет.
Я отворачиваюсь. Сам не знаю, какие чув
ства сейчас испытываю к Венику. То ли он сме
шон, то ли просто противен…
- Теперь смотрите, Литовец! – зажав кон
чик языка между зубами, Медведев начинает
старательно заполнять ручкой обязательные
графы дактилокарты – фамилия, имя, отчество,
дату рождения. Ну, и все такое. – Вот так…
Теперь вот здесь пишем: «В ГИЦ МВд №Ф».
Теперь, если этот мухомор где-то раньше «све
тился», в ГИЦ дадут по этому поводу самую
подробную информацию. ГИЦ содержит все
данные на лиц, которые сталкивались с нашей
Веник наморщил лоб. Наверное, дату пы
тается припомнить. Не получается, но он легко
выходит из положения:
- …С тысяча девятьсот лохматого года!
Вот, – и, уже обращаясь к деду-подозреваемо
оюзу писателей
Г№ИГО№Ий
собный чуть освежить мою се-рую и скучную
жизнь, не состоится… Спать лечь, что ли? Ча
«А где же про любовь?!.» — разочарован
но спросите вы. Так и я то же самое говорю
— какая уж тут любовь в наше время?! Безоб
разие одно! И падение нравов.
В театр, что ли, сходить?.. На «№омео с
джульеттой»... И вам, кстати, советую! Вот
там — любовь! Настоящая… Красивая…
Ез
С№О
дАВНОСТИ
Случай из следственной практики
А.В. Казакова, друга и коллеги автора.
- …Вениамин Михайлович, а что такое
ГИЦ МВд? – Честное слово, мне очень не хо
чется задавать этот вопрос. Тем более, своему
соседу по кабинету, Венику Медведеву. Сейчас
опять начнется…
- ГИЦ МВд?.. – на круглой веснушчатой
физиономии Веника появляется этакое снисхо
дительно-насмешливое выражение. Он качает
огненно-вихрастой головой и говорит: - Не, я
не понимаю, чему вас там в вашем институте
учат?! Не знать таких элементарных вещей!..
Ну, вот. Началось. Вообще-то Веник сам
закончил следственный институт МВд меньше
года назад. И учился всего лишь на курс стар
ше меня. Но вместе с дипломом «федерально
го образца» и красным нагрудным ромбиком
он приобрел звание «лейтенант юстиции» и
должность «следователь». В то время как я все
еще остаюсь слушателем того же института и,
в настоящее время, «следователем-стажером».
Ну, это так называется. Вроде бы красиво, но
на самом деле я разношу выписанные други
ми повестки, помогаю операм из уголовного
розыска конвоировать в суд «арестников», ох
раняю задержанных во время допросов други
ми следователями… Короче, выступаю в роли
«прислуги за все» при следственном отделе
Аэропортовского №ОВд города Красногорска.
№адует одно – через полтора месяца моя стажи
ровка заканчивается, я ухожу на «госы», после
которых – наконец-то! – сам стану полноправ
ным дипломированным следователем!
- …да-а!.. – Веник страшно доволен тем,
что имеет возможность немного повыеживать
ся передо мною, подчеркнуть свое превосход
ство. –
омню, в наше время…
зря он ностальгирует. за годы учебы он
сумел стать притчей во языцех на всех пяти
курсах – такого редкостного раздолбая и лоды
ря история института еще не знала. И до сих
пор сами преподы удивляются, как Медведев
сумел закончить обучение и получить диплом.
А теперь терроризирует меня, играя в много-
мудрого
ал
алыча знаменского.
На самом деле руководителем моей ста
жировки является старший следователь Быч
кова. Татьяна Николаевна, целый майор юсти
ри ней я и должен постигать основы
практической следственной работы. Вот толь
ко Бычкова вечно занята – у нее какое-то слож
ное многоэпизодное групповое дело. Ее невоз
можно поймать в отделе. Она то в СИзО, то в
прокуратуре, то в суде. И Веник добровольно
взвалил на свои пухлые плечи заботы обо мне.
Лучше бы он этого не делал, зараза!
- значит, стажер, слушайте сюда и запоми
найте! – Веник вот-вот лопнет от переполня
ющей его важности. – два раза я повторять не
буду! ГИЦ МВд – это…
На лице Веника появляется выражение
растерянности. Наверное, он и сам толком не
знает, что это за страшный зверь. Но выгля
деть идиотом, тем более передо мной, ох как
не хочет! И тогда Медведев пускается в импро
визацию. Оглядевшись по сторонам в поисках
поддержки или подсказки, он смотрит за мое
плечо и говорит:
- Так, дед! Ну-ка, иди сюда!
- Я, что ли?! – вздрагивает сидящий в
дальнем углу кабинета старикан.
- Нет, я! – огрызается Веник и задает впол
не резонный вопрос: - Тут что, кроме тебя еще
деды есть?
дед оглядывается по сторонам, пожимает
плечами – вроде как нет…
Вообще-то этот дед фигура настолько ин
тересная, что стоит рассказать о нем отдельно.
Этакий старый гриб, но только не мухомор, а
боровичок. Крепкий, сбитый, запястья, вон,
широкие, сильные, в переплетении толстых
синих жил. Кудлатый, как Будулай из извест
ного сериала, и лицо по самые глаза заросло
здоровенной неухоженной бородой. Честно
говоря, я очень удивился, когда узнал, что ему
– восемьдесят! На вид больше шестидесяти
никак не дашь.
Всю жизнь он провел в тайге.
риисковые
артели, бригады лесозаготовителей, геологи
ческие экспедиции… Где он только не работал!
Ну а когда возраст стал поджимать, вышел он
Г№ИГО№Ий
Ну, а те… То ли оттого, что Мишка петь
огда не умел, то ли оттого, что настоящей
шашки в жизни никогда не видели, то ли по
какой другой причине… Короче, поняли ребя
та, что ничего им тут не обломится. Никакого
возмещения ущерба — как морального, так и
материального,— не будет. Ноги бы уне-сти.
ока их этот странный тип не поотрубал.
Ну, и бросились они, друг друга отталки
вая, на лестницу — а какой тут, на фиг, лифт?!
ричём бросились не вниз, на седьмой — в
ту сторону как раз поющий казак переместил
ся,— а на девятый. Куда-нибудь, лишь бы от
этого сумасшедшего подальше.
А надо бы сказать, что на девятом в этом
же подъезде живёт наш местный олигарх. Нет,
не Абрамович. И даже не Березовский. Те —
в Лондоне. А этот — наш, доморощенный. у
него контейнер на местном рынке, шмотками
торгует. Но — коммерсант. И всё ждёт, когда
же к нему рэкетиры заявятся, денег вымогать.
Ведь если коммерсант, то должны?.. Вот он и
ждёт. А то как и не настоящий вроде…
Ну, он тоже не лыком шит — приготовил
лощадку от лестницы дверью отгородил.
И купил себе ружьё. Чтобы, значит, до прибы
тия наряда СОБ№а продержаться.
И как раз в тот день они с друзьями-ком
мерсантами что-то там на рынке отмечали.
№азумеется, что, добравшись домой, он тут же
спать увалился. Но пьяный сон — он такой не
крепкий, такой беспокойный…
…А в это время члены «группы разбора»,
пробежав пролёт по лестнице, поняли — по
пали. Бежать дальше некуда. Впереди — дверь,
довольно крепкая на вид.
озади — поющий
сумасшедший и его шашка. Что делать?..
онятно, что из двух зол обычно выбира
ют меньшее. Вот и стали «пацаны» в дверь ку
лаками и но-гами стучать, во все звонки сразу
звонить, кричать жалобно.
росить, чтобы их
впустили, позволили от чокнутого укрыться…
Коммерсант вдруг проснулся, слышит —
в подъезде крики, шум какой-то. И в его лю
бимую дверь ломятся изо всех сил. Вот-вот
сломают…
Ну, и что он мог подумать? да ещё и буду
чи полупьяным? №ешил, что это рэкет пришёл.
за его кровными.
— Ну, щас я вам!.. — коммерсант даже
обрадовался — закончилось долгое ожидание.
Сгрёб своё ружьё да и выскочил на площадку.
— Врёшь! — заорал.— Не возьмёшь!
хрен вам, а не денег!
Ну, и шмальнул дуплетом через дверь.
Слава Богу, сама-то дверь крепкая.
даже очень. Не пробила её картечь. Но
«разборщикам»-то каково?!
озади — сумас
шедший с шашкой. Впереди — сумасшедший с
ружьём! Оба настроены более чем агрессивно.
И вроде как ничего-то другого и не остаётся,
только ложиться прямо вот тут, на лестнице, и
тихо ждать, пока тебя один из двух прикончит.
А ребята молодые… Ничего ещё в этой
жизни-то и не видели. Кроме Гасановского шаш
лыка и Светкиных прелестей. жить охота…
Собрались с духом, и, исхитряясь, кто как
может — кто кувырком, кто на четвереньках,—
проскочили на лестницу под казачьей шашкой.
овезло им — Мишка-то её просто точил. А
вот пользоваться как надо — не умел…
Но ребята этого не знали. №адуясь уже не
жданному ими спасению, они летели вниз по
лестнице…
…Опять приходится отметить, что как раз
в этот вечер на седьмом, и в этом же подъез
де, свадьба была. Грустная такая свадьба.
необходимости. И как ни старались гости друг
друга развеселить, ничего не получалось. дра
ку бы затеять — так и то не с кем. Свои все. А
что за свадьба без драки?! Молодожёнам к раз
воду и вспомнить нечего будет…
А тут в подъезде шум, рёв, крики, выстре
лы. Кто-то из гостей, совсем уже пьяный, возь
— Наших бьют!
Ну, все из-за столов и повалили на пло
щадку. «Нашим» помочь — святое ведь дело!
Все знают. А на площадке — пятеро незнако
Как же их били! Я уж про гостей не го
ворю. «Отметились» и свёкр со свекровью, и
тесть с тёщей, и рахитичная недозрелая под
ружка невесты… И сама невеста, несмотря что
на шестом месяце, руку приложила. Точнее,
ногу. Краюшки пышной юбки пальчиками под
держивает, мизинчики оттопырив,— и точё
ным каблучком по рёбрам!
о рёбрам! А вот
Будет что вспомнить молодым…
…Я с надеждой прислушиваюсь — а
вдруг?! Вдруг перепалка продолжится со все
ми вытекающими последствиями?!
Но только музыка за окном моментально
стихает. М-да… Казачья слава уже далеко раз
летелась не только по нашему кварталу, но и
по всему району. Маленький праздник, спо
оюзу писателей
Г№ИГО№Ий
Вот тут и не выдержала казачья вольная
душа. Недолго думая, метнул Мишка в эти
пальцы первое, что под руку попалось. А по
палась ему его любимая гиря… В пуд весом.
Если кто не знает, в шестнадцать килограммов.
И ведь попал, зараза!
рям между этими
двумя руками, точно по центру! Снайпер!
И вот теперь представьте себя на месте
этих двоих влюблённых. Сидят себе спокойно
в машине, музыку слушают, Светку ждут.
кидывают: три шашлыка брать у Гасана? Или
два, а на оставшиеся деньги водки побольше
прикупить?
А тут — удар, треск рвущегося металла…
И между двумя передними сидениями, на том
месте, где должен быть рычаг переключения
передач, появляется… гиря! Чугуняка хрено
ва! И лёгкий ветерок, пробившийся в салон
сквозь внушительных размеров дыру, как-то
вдруг образовавшуюся в крыше, разом вспо-
тевшие затылки чуть щекочет…
равда, к чести этих ребят, надо признать
— в себя они пришли довольно быстро. И воз
жаждали отомстить.
рямо сейчас, не откла
дывая дела в долгий ящик. Тут уж не до Свет
ки и не до любви — задета честь «пацанская».
Гирей пудовой…
Нет бы дуракам тихо порадоваться, что
только честь, а не голова! Куда там! Они за
телефоны схватились, давай друзьям названи
вать — помощи просить. Ну, тут всё правильно
— двор и дом чужие, мало ли…
друзья вняли призывам о помощи и уже
минут через десять прикатили на место проис
шествия. И вот человек пять крепких молодых
людей вошли в подъезд. Чтобы, значит, «чисто
по-пацански» с обидчиком разобраться…
…А Мишка и сам перепугался оттого,
что только что сотворил.
ерестарался, одна
ко. Бросился он в квартиру, схватил тришки
домашние. думает, сейчас накину, выскочу
на улицу по-быстрому, извинюсь перед ребя
тами… Глядь — а на тришках, спереди, в са
мом, можно сказать, интимном месте, свежий
подгуз-ник прилип. Явно у младшенького не
голова — животик болит…
Отшвырнул казак тришки изгаженные,
попытался в свой камуфляж залезть. №уки тря
сутся, ноги дрожат, сопли бегут… Никак нога
в штанину не попадает.
А в дверь уже звонят, стучат. №азные
оскорбительные угрозы выкрикивают. Осталь
ные дети проснулись, плачут. жена блажит,
тёща визжит. Собачка, гадина, и та не молчит.
люнул Мишка на свой внешний вид
— пусть в трусах. Лишь бы поскорее всё это
прекратить. Кинулся к двери, ноги в тапочки
сунул… А в правом уже собачка, тварь такая,
отметилась. да старательно так — Мишка всю
ступню аж по щиколотку сразу же уделал.
Вот тут у него «крыша» улетела. Не по
ехала и не сползла, а просто-таки улетела. В
космос.
— А ну-ка позатыкались все! — рявкнул
казак.
рошлёпал при общем молчании в ком
нату, оставляя на линолеуме следы жизнеде
ятельности тёщиной собачки, снял со стены
шашку…
…Когда замок в двери щёлкнул, «разбор
щики» маленько успокоились и даже отступи
ли немного. Ну, чтобы каждый желающий в
их компании мог не только сразу увидеть, но и
сразу ударить вражину.
равда, когда «вражина» на площадке
появился, подрастерялись маленько…
думались. Человек — не человек, чёрт — не
чёрт…
Один глаз — неживой, бессмысленный,—
смотрит безотрывно куда-то в прекрасное да
лёко. Второй — маленький, красный, выпу
ченный,— злобно вращается.
аруса выцвет
ших и потёртых «семейников» вокруг тощих
и кривых волосатых ножек полощутся… зато
на голове волос почти не наблюдается — толь
ко чубчик. Как приклеенный.
од носом и на
щеках — густые чёрные полосы боевой индей
ской раскраски. И в руке — здоровенная шаш
ка. На вид очень даже страшная — до появле
ния гири Мишка ежедневно шашку свою точил
и полировал.
А казак не стал дожидаться, пока с ним
«толковище» начнут. Шашкой из стороны в
сторону — вжик! вжик! И орёт на весь подъ
езд:
отрудимся же, братья! Не посрамим
земли русской!
«№азборщики» ещё на пару шагов отсту
пили: кто его знает, что у этого странного типа
на уме? Возьмёт да саблей своей по голове ко
го-нибудь и треснет…
А Мишка тут ещё петь начал:
— Любо, братцы, любо! (Вжик! Вжик!)
Ой, любо, братцы, жить!..
И, значит, на гостей своих незваных на
ступает…
Г№ИГО№Ий
— Слышь, Мишка, а вот как ты, потомок
ссыльных тамбовских кулаков, вдруг забай
кальским казаком стал?
— А здесь,— говорит гордо,— неважно,
где родился. Главное, чтобы дух был казачий.
Вольность чтобы в душе пела.
Ну, дух-то у него и правда… Казачий. А
вот всё остальное… Его даже один раз сам ата
ман ихний на строевом смотре отметил.
— Где,— говорит,— вы этого недомерка
раздобыли?! Он же нам, мать-перемать, всё во
йско позо-рит!
И действительно, с атаманом не поспо
ришь. №остом Мишка не удался. Наверное, по
меньше покойного Брюса Ли будет. да и сло
жение того… подкачало немного. худой, как
палка. даже, скорее, костлявый. Ноги кривые,
и глаз только один. Второй ему ещё в детстве
из рогатки выбили. Он в глазнице стеклянный
протез носит.
Но всё равно — самый настоящий казак.
Вы бы видели, как он по двору идёт! Глаз не
оторвёшь! Аксельбант плетёный по животу
впалому хлопает, кепка пятнистая лихо так на
бекрень сдвинута — из-под неё редкий чубчик
торчит. №ыжий. А усишки — чёрные. Он их
жениной щёточкой для ресниц периодически
подкрашивает. Камуфляж весь в нашивках,
каких-то значках, бляшках и медалях. Сразу
видно — заслуженный казачина, участник всех
войн, герой Брусиловского прорыва, адъютант
Будённого и любимый эскадронный командир
генерала доватора. Ну, и в дополнение карти
ны: за ремнём — нагайка, и шашка сзади по
земле волочится, отделкой ножен искры из ас
фальта высекает.
осле того смотра, на котором его сам ата
ман отметил, Мишка гирю пудовую купил. №е
шил «подкачаться» немного. Чтобы не говори
ли на него разное. Ну, и чтобы в общий строй
вставать позволяли… хоть иногда.
И вот теперь каждый вечер он, в одних
трусах семейных, на балконе этой гирей ма
шет. На балконе — это не потому, что соблаз
нить кого-то из соседок пытается, статями мо
гучими покорить. у него в кварти-ре просто
места нет. А откуда ему взяться, месту-то, если
в однокомнатной — жена, тёща, любимая тё
щина собачка, маленькая, но пакостная?! Ну,
и ребятишек мал-мала пять душ. заботится
Мишка о том, чтобы род его казачий не угас. И
не затихала в душе песня вольности…
детишки, правда, тоже того… В папу. Бо
леют постоянно. хнычут, плачут… Вся квар
тира насквозь лекарственными запахами про
питана. Везде пелёнки мокрые, подгузники
грязные… Ну, и собачка тёщина старается,
свой вклад в общее дело вносит. Так что, кроме
балкона, некуда больше Мишке податься.
Тут как-то и получилось…
риболел у
казака младшенький — плачет и плачет. То ли
животик болит, то ли голова. То ли ещё что-
нибудь. жена с тёщей вокруг мальца хлопочут
— ничего сделать не могут. А собачка в при
хожей подозрительно затихла, опять какую-то
пакость умыслила…
Обозлился Мишка до предела на эту жизнь
проклятую, разделся, как обычно, до трусов и
отправился на балкон. Гирей своей помахать,
пар хоть немного выпустить.
А тут очередной кавалер к Светке при
катил. Всё как обычно — сигнал, перекличка
и — музычка во всю. да добро бы ещё песни
какие-нибудь русские, душевные… А то непо
нятное мяуканье.
Терпел Мишка. Честно терпел. Минут
пять. Только гирей своей всё яростней и ярост
ней размахивал. Но вот легче не становилось.
Наоборот — росла, росла в вольной душе чёр
ная злоба. И выросла, и перехлестнула через
Бросил Мишка гирю, перегнулся через пе
рила и заорал:
— Эй, ты, козёл! А ну, блин, музыку вы
ключи!
арни — в машине двое было — выгля
нули, присмотрелись… А надо отметить, что
гиря Мишке на пользу не пошла. Как он был
маленький, тощий и кривоногий, так и остал
ся. И всем это очень даже заметно. Кроме него
самого.
— Слышь, уродец, пасть завали!
ока не
началось… — в принципе, очень даже добро
желательно посоветовали юные влюблённые.
И, назло крикуну, музыку ещё громче. А чтобы
Чувствует Мишка — «планка падает». Но
держится, из последних сил держится.
— Эй, вы,— кричит,— я вам последний
раз говорю — музыку свою выключите!
А ему — только две ладони с оттопырен
ными средними пальцами. Одна — над води
тельской дверцей, другая — над пассажирской.
И весь ответ.
оюзу писателей
Г№ИГО№Ий
ригорий
ригорий Станиславович Найда родился в
Махачкале. жил в Кизляре, где в 1978 году
окончил среднюю школу № 11.
осле этого рабо
тал на производственных предприятиях, служил в
армии. С 1984 года — в Красноярском крае, в Крас
ноярске — с 1985-го. Окончил Красноярскую сред
нюю специальную школу милиции МВд ССС№,
после чего более десяти лет служил в подразделе
ниях уголовного розыска уВд Красноярского края. С 1998 года занимается творческой деятель
ностью. В 1999 году в журнале «день и Ночь» был опубликован дебютный рассказ «Опозна
убликовался в литературно-художественных журналах «Енисей» (Красноярск), «Чайка»
(США). В 2003 году в московском издательстве «ЭКСМО» увидела свет первая книга — сборник
очерков под названием «Алюминиевые войны». Книга имела успех, вошла в число бестселлеров
издательства. Автор десятка криминальных романов, изданных как под своим именем, так и под
псевдонимом «Кирилл Казанцев». В 2007 году был принят в Союз писателей №оссии.
П№АВдА
Не, вот раньше, знаете, любовь была! На
стоящая! Чистая и бескорыстная. Не то что те
перь. И не спорьте! Сам в театре видел. Был
один раз…
Это, значит, влюблённый ночью под
крадывается, под балконом становится и на
чинает. То ли песни петь, то ли стихи читать.
замогильным таким голосом. А девушка его
любимая, во всём белом, сначала из-за зана
весочки выглядывает — скромная! — а потом,
чуть осмелев, выходит на балкон и давай ему
подвывать тихонечко. Стоят вдвоём, друг на
друга смотрят и воют. Красиво… Вот это, я по
нимаю, любовь!
И ведь парню даже в голову не приходит,
что можно предложить любимой, всей такой
красивой, воздушной и целомудренной, пару
бутылок пива и шашлык из бродячей собаки,
что у Гасана в летнем кафе за углом готовят.
уважает потому что. Ну и, естественно, лю
А в наше время такого нет. Вон, за рас
пахнутым по летнему времени окном опять
длинный автомобильный гудок и хриплый рёв,
исторгаемый лужёной мужской глоткой:
— Светк!.. Све-етка!
Это к семнадцатилетней шалавистой ры
жей Светке из соседнего подъезда очередной
поклонник прикатил. у неё они все как один
— только на машинах. И при деньгах. Чтобы,
значит, не только на пиво и шашлык, но и на
водку с кириешками осталось. И будет тогда
— Щас выйду! — это уже Светка отвеча
ет. Нет чтобы скромно так на балконе постоять,
разные разности с любимым повыть… хотя
оно, конечно, и к лучшему. у Светки, несмотря
на возраст и хрупкую, миниатюрную фигурку,
такой басок…
Отбрасываю ручку — ночь испорчена.
Сейчас этот, блин, №омео будет минут сорок
музыку крутить. На весь двор. Скучно ему, в
ожидании и предвкушении, без музыки.
том выйдет джульетта-Светка. И будут они
взад-вперёд кататься с леденящим душу виз
гом тормозов и под звуки всё той же музыки,
включённой на запредельную громкость. Со
бирать Светкиных подружек.
равда, потом
всё затихнет… Но ненадолго. В самый подхо
дящий момент — часов в пять — весёлая ком
пания вернётся в наш двор. И долго и нудно
будут выяснять под окнами пьяными голосами,
кто кого куда послал и кто здесь лох. Обычное
явление…
ривычное.
— А ну-ка гаси музыку, козёл! — пискля
вый мужской голосишко.
Вот оно, то самое лихо, что будить не ре
комендуется. Я немного оживаю. Это казак
проснулся. Он тоже в соседнем подъезде, на
восьмом, живёт. да, самый настоящий казак.
Я, правда, как-то спросил у него:
Там, где звёзды на пир
собираются, как по веленью,
в новогоднюю ночь
рядом с нашим селом у пруда —
это наша Сибирь, мир таёжных,
седых поселений,
справедливого бога труда.
по тропинкам, лесами, полями
наша молодость нас
в города и на стройки вела.
Годы скрылись вдали,
отмахав, откричав журавлями,
в неизвестность ушли
кораблями поступки, дела.
А теперь берег пуст —
по земле ходит счастье иное
и проводит межу
на знакомом заветном лугу.
Ну а я, словно куст,
пересаженный в поле другое,
под чужими ветрами
прижиться никак не могу.
Там, где звёзды на пир
Собираются, как по веленью,
где лежат под землёй
златоносный песок и руда —
это наша Сибирь,
там взрослело моё поколенье,
терпеливого бога труда.

оюзу писателей
Имеешь над скоростью власть,
Но если вдруг сходишь с орбиты,
Теряется звёздная связь.
заложен самою природой
движенья грядущего шифр.
рошу, не бросайте походов —
Есть соль в расстояньях больших.
Ветер по утрам приносит вяло
хмурые и бледные деньки.
Нет, ещё такого не бывало,
Чтобы в октябре цвели жарки.
На зелёных ножках, тонких-тонких,
о холмам, полянам там и тут
Словно босоногие девчонки
В шапочках оранжевых бегут.
знать, в природе что-то изменилось,
Коль вторая молодость пришла.
Иль весна случайно заблудилась,
Ненароком к осени зашла?
В глухую броню одевается сердце,
зелёная юность проходит, как сон.
Съев с другом пуд соли, кладём больше перца
В дымящийся паром телячий бульон.
Наивность теперь вызывает улыбку,
упрямство невежи, как прежде, смешит.
Смешалось всё в кучу: победы, ошибки —
Такой винегрет не для праздной души.
жизнь бьёт без осечки за промах пустячный,
орою становится не по себе.
Но я, как охотник, за выстрел удачный
Сегодня опять благодарен судьбе.
ТАН
ГОдА
Был полдень, июлем калёный.
От пашен сквозь сосны и пни
Сначала шёл гул отдалённый,
отом появились они.
И вот уже, сталью сверкая,
С московского тракта свернув,
Три танка, дворы сотрясая,
о нашему мчались селу.
Крестилася бабушка Фёкла,
рижавшись к поленнице дров,
И жалобно дзенькали стёкла
В завешенных окнах домов.
Откуда они появились
В Сибири, и чем объяснить?!
И не было воли и силы
Их как-нибудь остановить.
Молчали дворняжки и лайки,
Шли танки стальные вперёд
И встали у речки Балайки,
Вокруг собирая народ.
Из люков поднялись танкисты
у всех на глазах в полный рост
И, щурясь под солнцем лучистым,
Сказали: «Не выдержит мост».
«Вброд выйдем за тем огородом», —
От старых поморщившись ран,
Сказал, как скомандовал, взводу
земляк наш — Горелый Иван.
«А чтоб получилось как надо,
Надёжную выстелем гать.
Вы нам помогите, ребята,
обольше камней натаскать».
И вот закипела работа,
И вот уж пора отдохнуть,
А камни всё сыпались в воду,
Туда, где намечен был путь.
«Ну, хватит трудиться, пехота! —
Сказал вдруг с улыбкой Иван. —
Кончай, ребятишки, работу,
Влезайте скорее на танк».
И разом взревели моторы,
№ечушку форсировав вброд,
На танке помчались мы в гору,
запел наш мальчиший народ.
Счастливей нас не было в мире,
Нам солнце сияло с небес.
Шли танки Т-34
Без башен за брёвнами в лес.
иколай Л
иколай Алексеевич Лухтин родился в городе
Болотном Новосибирской области. В 1937 году с
родителями переехал в село Никольское Красноярского края.
№аботал в колхозе подпаском, пастухом. В 1951 году поступил
учиться в ремесленное училище № 2, работал рулевым на
судах Енисейского речного пароходства. С 1955-го по 1958-й
год служил в армии, затем работал на заводе «Красмаш». В
1969 году поступил в Красноярский машиностроительный
техникум, потом была учёба в Сибирском технологическом
институте и работа на заводе холодильников «Бирюса».
Стихи пишет с детства, но всерьёз начал работать над ними
и печататься с 1974 года, когда на заводе «Красмаш» было
организовано литобъединение «№итм» под руководством писателя Виктора Ермакова. В 2002
году был принят в Союз писателей №оссии. Автор книг «жарки», «Большой костёр», «№одник»,
«двенадцатая вершина».
дАТЫ
О чём-то шумит ветерок полевой
по травам ковыльным Отчизны...
От пушкинской мысли — от искры живой —
идёт понимание жизни.
На свет появившись, с биеньем в груди,
с пелёнок шагнув на планету,
несут его имя, как флаг, впереди
российской державы поэты.
Их души наполнены светом зари,
они не стареют с годами,
идут и уходят, как лето с земли,
чтоб землю усеять плодами.
И жаль уходящих, и времени жаль —
такая тоска и нелепость!
уходят поэты в туманную даль,
как воины, взявшие крепость.
И я по ранжиру сегодня стою,
пусть даже в последней шеренге,
но песню свою вместе с ними пою,
как раньше в солдатской шинельке.
И в этом незримом, но плотном строю
идёт направляющим
Единую песню поэты поют,
чтоб смолкли и сгинули пушки.
Октябрь 2009
С умом плута, с лицом историка,
В научных ложах спать устав,
ридумал лодырь трудоголика,
Чтоб лень поднять на пьедестал.
Она такого не предвидела —
И вот, с подачи «мудреца»,
Труд истинный возненавидела,
риют нашла на телевидении,
Влезая в души и сердца.
Теперь она заметно в гору
Идёт без правил и границ,
дав шанс бездельнику и вору,
лодя стяжателей, убийц.
зима снегирём прилетела,
украсили лыжи балкон.
Наполнено лёгкостью тело,
закончен большой марафон.
о ним долго буду скучать.
ривыкшее сердце к движенью
Не может вполсилы стучать.
На радость и боль отзовётся,
Бросая то в холод, то в жар,
Всё так же по-прежнему бьётся,
Как ночью далёкий пульсар.
оюзу писателей
О№Я
и теперь он подсыхает под навесом. Мария в
церковь сходила — это тоже хорошо. А сегодня
гуляйте — играйте, день красивый, тёплый...
Мы незаметно прихватили с собой наволочку,
которая покрепче, и отправились на реку, ку
паться. Мама разрешила мне и в воскресенье
поносить платье, согласилась она не сразу, но,
подумав, сказала, что лето скоро кончится —
поноси, порадуйся...
№ека весело сверкает чистою водой. Орава
наша, как по команде, быстрёхонько скидала с
себя одежонку — и в воду с визгом и смехом. А
я всё никак не решалась снять с себя новое пла
тье, про себя размышляла: вдруг кто-нибудь из
прохожих прихватит его... или… И тут увиде
ла неподалёку опрокинутую вверх дном лодку,
отливавшую на солнце лаковой чернотой. Та
кая она красивая, неподвижная, нагретая солн
цем, похожая на древнее замершее животное.
И я, далее не раздумывая, приблизилась к ней,
погладила и, расправив платье веером, села,
поуспокоилась и стала наблюдать за ребятами.
Меня уж не раз звали резвившиеся в воде
ребятишки, уговаривали лезть в воду и тоже
купаться. Я поначалу согласно кивала голо
вой, потом попыталась подняться, да не тут-то
было! Лодка была просмолённая и обсыхала
на берегу. А я об этом вовсе и не подумала,
что надо бы ладошкой опереться, погладить, а
прямо с ходу на неё и уселась, да ещё и платье
веером расправила...
Когда осторожно, одним для начала бо
ком, боясь порвать, я попыталась отлепить
подол от воронёно-чёрного днища лодки, то
и похолодела от ужаса.
осидела и снова по
пробовала. Но теперь при каждой попытке ото
рвать платье от лодки я слышала тихий треск
рвущейся материи...
На ребячий зов пойти купаться я всё ещё
отговаривалась, придумывая, как же мне быть.
Напоследок попросила, чтобы они не забыли
оставить мне мокрую наволочку. Мол, когда
придёт Лизка, мы с нею и накупаемся вволю,
Я же знала, что Лизка вовсе и не придёт, с
испугом и обидой пережидала, когда, наконец-
то, развесёлая компания уйдёт. Когда они кину
ли мне в протянутые руки плохо отжатую на
волочку, я с облегчением и надеждой маленько
успокоилась. дождалась, когда купальщики
поднялись на зеленеющий берег и помахали
мне, наказывая, чтобы долго не задерживалась
и тоже шла бы домой.
Если бы кто знал-ведал, во что может пре
вратиться моё нарядное платье!
редставить
это было невозможно. Вся надежда была на
наволочку. Я плакала, ругала себя, как только
можно, и не успевала вытирать слёзы... Отчая
нию моему не было предела...
Тогда я сняла всё-таки платье с себя и на
чала уже с треском отрывать его от прикипев
шей смолы. устала, горюя от бесполезной ра
боты. Отделив платье от днища лодки, приня
лась пристраивать наволочку вместо фартука,
всё туже стягивая поясок-ленту. Надела платье
задом наперёд, подтыкав под него наволочку.
олучилось смешно, и красоты платья как бы
уж и не угадывалось, пообщипала себя напо
следок, взглянула на пёстрое место на днище
лодки и, не оглядываясь, впробеги, поспешила
на берег...
Что и как было дома, не хочу вспоминать.
Я ведь и нарадоваться-то такому красивенько
му платью не успела...
О№Я
О№Я
1920 – 2011
ария Семёновна Корякина (Астафьева) — жена писа
теля Виктора Астафьева. №одилась в 1920 году в Чу
совом
ермской области. училась в Лысьвенском механико-ме
таллургическом техникуме. №аботала на Чусовском металлур
гическом заводе. В войну окончила курсы медсестёр и в 1943
году добровольцем ушла на фронт.
осле
обеды с мужем, В.
. Астафьевым, вернулась на родину.
ервый рассказ «Труд
ное счастье» напечатала в пермской газете «звезда» в 1965 году.
В 1994 году, уже в Красноярске, написала книгу «знаки жиз
ни». В 1990-е годы о её прозе много писал В. Курбатов. Автор
книг: «Анфиса» (Москва, 1974), «Отец» (
ермь, 1968), «Шум
далёких поездов» (Красноярск, 1984), «Липа вековая» (Москва, 1987), «земная память и печаль»
(Красноярск, 1996) и др. Член Союза писателей №оссии.
ОдО
огода стояла тёплая, красивая, ничем
не напоминая о приближающейся осени, зато
близился мой день Ангела.
утром осторожно разбудила меня мама,
терпеливо подождала, когда я выберусь из
уютной большой постели, осторожно прикры
ла разоспавшуюся ребятню и стала легонько
подталкивать меня в спину к двери из чулана,
где мы спали. И когда пошли в дом, она обняла
меня ласково, по голове погладила и указала
на место с краю стола. Сама присела с другого
краю, откинула крышку кованого сундука, за
менявшего лавку, взяла сверху лежавшее кра
сивенькое платье.
ротянула его мне и сказала:
— С праздником тебя, дитя! С днём Ан
гела! Ты у нас теперь тоже большая. Скоро в
школу пойдёшь. А сегодня — умывайся, на
ряжайся, обувайся и в церковь ступай, к при
Я чуть не вскрикнула от радости, увидев
красивое платьице, белое, в сиреневую поло
ску. Но когда услышала про церковь, насупи
лась и на подарок старалась не смотреть.
— давай умывайся и наряжайся,— по
чувствовав моё сопротивление, мама снова
погладила меня по голове.— В другое время я
вас не принуждаю молиться или в церковь хо
дить — воля ваша, хоть и не очень это ладно. А
сегодня надо. С сегодняшнего дня жизнь твоя
помаленьку, постепенно пойдёт уже самостоя
тельно, вот в школу пойдёшь. Не убудет ведь
тебя, если в церковь сходишь. А после играй
весь день, сегодня твой праздник. давай, дитя,
пошевеливайся, переодевайся и иди с Богом.
латье было мне в самую пору: юбочка в
складочку, рукавчики фонариком, воротничок
круглый, вместо застёжки сиреневые узенькие
ленточки, и мама завязала их бантиком. Всё на
мне новенькое: рубашка, штанишки, оторочен
ные шитьём, носки под цвет полосок и боти
ночки с пуговками.
осмотрела я на себя в зеркало и глазам
своим не поверила. Стою перед мамой и не то
чтобы сесть или пройтись — даже повернуться
В церкви, у входа, на одну денежку я по
просила дедушку, который свечки продавал,
дать мне и ловко прошла к окну, поставила.
ослушав песнопение, начала рассматри
вать свои ботиночки, считать-пересчитывать,
сколько пуговок, блестящих и одинаково кру
гленьких, переступила, озираясь по сторонам,
и стала глядеть на иконы в красивых окладах,
затем опять полюбовалась своими ботиноч
ками, переступала с ноги на ногу и слышала,
как они поскрипывают... Легонько сжимала
ленточку — мама мне напоследок сказала, что
она может сгодиться и вместо пояска, если за
хочешь... Я и решила: буду носить новое пла
тье то с пояском, то просто так — и так, и этак
красиво, складочки разглаживала. Мне нестер
пимо хотелось покружиться, но тут уж я сдер
жала себя изо всех сил...
На другой день было воскресенье, и мама
отпустила нас играть.
ояснила при этом, что
вчера все хорошо поработали, весь лук убрали,
оюзу писателей
ОВА
довольно, капитан, черкать двухвёрстку —
Высотку эту знаем я и ты.
Она, как кость, у нас застряла в глотках
И многим захлестнула кровью рты.
Но нам её придётся снова брать.
Направо — топь, налево — лёд шугою.
два капитана за полночь не спят.
Где, как рискнуть солдатскою судьбою?
Мы раскатали баню на плоты
И, прикрываясь берегом и льдами,
Нырнули в кипень бешеной волны,
Обняв друг друга стылыми руками.
Трещали льдины, и трещали брёвна,
И нас бросало в ледяную муть.
Кого-то волны поднимали снова,
Кому-то — в чёрной мути утонуть.
На полчаса опередив зарю,
робрались с тыла проклятой высотки
И снежным валом — р-раз на немчуру!
Кого — под дых, кого в зажим — за глотки.
отом я целый день, как ни старался,
Не мог разжать своих сведённых пальцев.
Не приходите плакать на могилы,
Не убивайтесь в стонах и мольбе.
Мы мало жили,
Очень мало жили,
Но нашей позавидуют судьбе.
Не приклоняйте головы седые
К пожухлым травам…
Наш — другой удел.
Мы были и остались молодыми,
И тленье не коснулось наших тел.
Нам покорным стало.
Что годы?
А эпоха — миг!
Венками прошумят у пьедесталов
И прошуршат томами новых книг.
На смену им, теснясь, придут другие
И будут петь
И пить в помин вино.
Мы с ними рядом встанем, молодые,—
Ведь смертью нам бессмертие дано.
Так не ходите плакать на могилы,
Не убивайтесь в стонах и мольбе.
Мы мало жили,
Очень мало жили,
Но нашей позавидуют судьбе.
ПОС
ЯГОд
оследнюю ягодку в позднем саду
Срываю озябшей рукою.
Не знаю, что будет в грядущем году,
С какой повстречаюсь судьбою.
риду ли к тебе я знакомой тропой,
№осистой и пахнущей мёдом?
А может, не я — уже кто-то другой
Тебя осчастливит приходом?
И спелые ягоды брызнут в ладонь
Июльским живительным соком…
А будет ли счастлив
И вспомнит ли он
ушедших из жизни до срока?
оследнюю ягодку в позднем саду
Сорвал я озябшей рукою…
рости,
Если больше к тебе не приду.
Я был счастлив с тобою.
Я видел сказку,
Чудо видел я:
Обняв полнеба золотой короной,
Вбежал олень на кромку небосклона
о гребню зародившегося дня.
И там, где обрывается утёс,
зияющий бездонною стремниной,
Он встал у края ледяной вершины,
Как будто в небо розовое врос.
о струнам лёгких ног,
еред полётом крылья расправляя,
Летел, сверкая радугой, поток,
Летели звёзды, бисером сверкая.
А он на гребне розового дня
Стоял, не шелохнувшись, изваяньем.
Я видел сказку,
Чудо видел я…
Не тронь ружьё!
Оставь воспоминанье.
ОВА
ётр К
ОВА
ётр
авлович Коваленко родился в 1924 году. В 1941
году ушёл на фронт добровольцем. Сражался на пере
довой. Четырежды был ранен. Имел боевые награды.
ервые его
стихотворные публикации появились в армейских и фронтовых
газетах. В 1944 году после очередного тяжёлого ранения вернул
ся в родное
ричулымье. В мирное время продолжил занимать
ся литературным творчеством.
ечатался в журналах «Енисей»,
«день поэзии – 1967», в коллективных сборниках «Солдатский
долг», «Шла война народная» и других.
ервая книга стихов —
амять солдата» — вышла в 1978 году.
отом были «№аны и росы» и др. Член Союза писателей
№оссии.
ду
ЭЛ
Мы, признаться, боялись ходить по окопам.
От землянки к землянке — как между ножей.
ритаившийся снайпер без промаха шлёпал
Меж бровей.
Сколько можно такое терпеть!

уходили ребята в засаду.
А ночами мы их хоронили молчком.
И давила гнетущая тяжесть солдата
од соском.
ять ночей и пять дней
я лежал, притаившись за камнем.
Я — охотник.
Меня научила тайга:
Если надо — недели сидеть в ожиданье,
Если бить — только в глаз,
а рогатиной — наверняка.
На шестые…
чуть свет посерел на опушке,
Я заметил, как дрогнула ветка куста,
И короткую песнь оборвала кукушка
Неспроста.
Чуть сверкнуло стекло…
хватит!

Ведь недаром навскидку я бил из ружья.
олсекунды всего
между жизнью и смертью.
Он промедлил…

жизнь выиграл я.
Я в жарких схватках погибал не раз.
И грудь на грудь, и штык на штык сходился.
Какой святой меня в тех битвах спас?
Я никакому богу не молился!
Шёл в бой, как все.

А было ли нам страшно?
Не до того под ливнями свинца!
И сколько было этих рукопашных,
Никто из нас не помнит до конца!
Я получил твоё письмо.
Оно меня прожгло, как пуля,
И больно память всколыхнуло,
Как будто терпкое вино.
И засочились кровью раны.
Средь ночи, как в наркозных снах,
жену зову на помощь, няню,
Бьюсь в чьих-то трепетных руках.
И, пересилив шок, по полю
Спешу с такими же, как сам,
На смену доблестным героям,
одмогой братьям и отцам.
Нас на войне не берегли.
И мы не береглись как надо.
Мы в полный рост в атаки шли
И облетали листопадом.
Как много, много гибло нас!
Вот с ним ползли мы к доту рядом.
И на моих глазах фугас
опал в него —
и нет солдата.
Меня слепили, как Адама,
Из груды грязи.
Вот — живу.
И что ни ночь,
к горящей Вязьме
Спешу — и брежу наяву.
оюзу писателей
иколай К
1941—2011
иколай (Касым) Иннокентьевич Килькеев родился в
Боготоле. Окончил Омский институт инженеров же
лезнодорожного транспорта. №аботал на Красноярской железной
дороге, на КраМзе. Несколько лет отдал журналистике. С 2002
года жил в родном Боготоле. Стихи публиковались в альманахе
«Енисей», в журнале «день и Ночь», в антологиях «На поэтиче
ском меридиане», «Антология поэзии Красноярья», «Антология
одного стихотворения», в коллективных сборниках, в централь
ной печати. Был принят в Союз писателей №оссии. Издал семь
стихотворных книг: «И это навечно…», «Благослови», «Беспокойство», «Благодать», «день за
днём», «Сочинения. Книга I», Сочинения. Книга II».
ВАМИ
№АЯ
Где безнравственность и бездуховность
равят бал, ублажая престол,
Там всегда вызревает махровый
Вседержавный тупой произвол.
И тогда скопом валятся головы,
о настилу помостов стуча.
Вроде праведно, обоснованно —
хоть топор подноси палачам.
односили... И как подносили! —
Чтоб усердие их разглядел
Обезглавивший пол-№оссии
Главный мастер заплечных дел.
Это было в Истории, было!
Стыд вселенской вины оттого
жжёт людские сердца. Ослепила
Безоглядная вера в Него...
Но пора бы с колен нам подняться,
Быть мудрее теперь наперёд,
ерестать наконец поклоняться
№укотворным божкам... Мы — народ!
Ещё не время птичьих свадеб.
Лес по-сиротски бос и гол.
Ворвался ветер, словно всадник,
И рвёт свой плащ о частокол
И лишь одни вороны
уже жилища мастерят:
Как будто чёрные короны
Венчают все стволы подряд.
Я, вместе с вами изгнанный из рая
за первородный грех рукой Творца,
умом холодным трезво понимая
Неотвратимость смертного конца,
Смирить не в силах ужас перед бездной
Небытия... Как сердцу сладить с ним?
Коль суждено мне навсегда исчезнуть,
зачем приход мой был необходим?
Когда ты молод, редко осознанье
Конечности земного бытия
Нас посещает. Вечно мирозданье —
И значит, в этом мире вечен я!
Недолго длится это заблужденье.
Его развеют годы, как туман.
Чем дальше отошёл от дня рожденья,
Тем обнажённей видится обман...
Был на кладбище и Никишка со своей
загадочной и нездешней душой. Никишка пе
чально смотрел на огромный крест голубыми,
как небо, глазами.
— Крыльев не было у покойников,— ска
зал он.—
ропили они крылья. А без крыльев
человеку не выжить. Я вот сохранил крылья и
свободно летаю над миром...
Никишка взмахнул своими тонкими рука
ми, как бы готовясь к полёту, с птичьим клёко
том что-то вскрикнул и не пошёл, а побежал к
реке.
— жерлицы нужно проверить,— крикнул
он на бегу мне.— Щук в реке уйма, и все —
что бревно.
усть на поминках люди похлеба
ют ушицы... На поминках
отёмкино и всей
№оссии...
Слова Никишки резанули меня по серд
цу. Я зашёл в поссовет, где несколько ночей
подряд ночевал на старом скрипучем диване,
отметил командировку у главы сельской адми
нистрации — миловидной и грустной женщи
ны — и пошёл на большак ловить попутку до
райцентра. Крест на кладбищенском взгорке
был виден издалека.
оминки по №оссии — эти
слова Никишки не выходили из головы.
Ах, Никишка, Никишка. Как я завидую
тебе, что ты сохранил крылья и живёшь лег
ко и просто, ни перед кем не пресмыкаясь. Я
искренне позавидовал Никишке. хоть и дурак
Никишка, блаженный, но это единственный
умный человек в умирающей от водки и безыс
ходности деревне
отёмкино. А может быть,
дурак Никишка — самый умный человек на
просторах №уси?
оюзу писателей
Бывшая сучкоруб, а сейчас безработная
Нюрка Исаева, кряжистая, как необхватный
пень, ударь кувалдой по голове — не вздрог
нет, насупленно наступала всей своей могучей
массой на хилого и щуплого сожителя Федьку
Мурзина.
— Какие бывают отпетые люди,— кричала
она, как бы ожидая участия у толпы.— Опух от
наглости. Оставила себе на опохмелку в бутыл
ке, а этот зараза её выжрал. И не подавился...
— Чего привязалась? — лениво оправды
вался Федька.— Не трогал я твою отраву, за
конно говорю.
— А как ко мне на койку лез, тоже не пом
нишь? Кобель общипанный...
Мужики и бабы, слушая перебранку, до
бродушно хохотали... Наконец появилась про
давщица Нина Ивановна. Все подобострастно
заулыбались, расступились, и она вальяжно
прошла сквозь фуфаечную толпу, позвякивая
связкой ключей на толстом указательном паль
— Что, пролетарии, в горле першит? Сей
час промочите свои утробы. Вчера коммерсан
ты самопала привезли. И по крепости, и по
цене самое то…
Голос у Нины Ивановны был звонкий, ба
совитый, независимый. Таким голосом хорошо
ругаться с подчинёнными.
роймёт любого до
нутра…
Один только Никишка был безразличен
ко всему на свете. Он сидел в одиночестве на
завалинке магазина и с живым интересом смо
трел на окружающий мир. Туманная наволочь
неуютной жизни его не касалась, всё для него
было ладно и хорошо. Никишка не брился, на
верное, с самого рождения, и его жиденькую
бородёнку суетно трепал ветерок с недальней
Никишку потёмкинцы, хоть и считали с
придурью, не от мира сего, никогда не обижа
ли, и не потому, что не было причин — у рус
ского человека всегда найдётся повод для на
смешки и зубоскальства. Особенно если он в
подпитии или с похмелья. Если кто-то пытался
чем-то упрекнуть Никишку, тот светло улы-
бался, ласково говорил:
— Не становись на краю бездны. ужас ты
сеешь бранью среди всего живого.
онимаю,
что вы живёте как скоты, омрачаете ум водкою.
А посмотри, товарищ, какая кругом воля и до
брота. Оглянись без зла на окружающее про
странство — и сердце своё откроете счастью.
загадочные, непонятные слова Никишки
западали в душу потёмкинцам, волновали и
настораживали.
— Чёрт его знает, может, он силу какую
имеет тайную, накликает беды.
А Никишка после такого внушения отхо
дил с кроткой улыбкой от собеседника и брёл
на берег реки, где садился где-нибудь под ку
стиком на прибрежный холодный валун и ду
мал о чём-то своём. А о чём думал Никишка
— всем было невдомёк.
хорошо на реке Никишке. Брошенная ху
дая лодка вросла в песок, а на середине реки,
на быстрянке, остаточный после сплава топляк
то нырнёт, то вынырнет чёрной верхушкою,
и кажется Никишке, что это бьёт хвостом по
воде огромная рыба-таймень.
Самопал у Нины Ивановны разобрали
быстро. И пошла по
отёмкино гульба с ма
терными песнями да вспышками пьяных драк.
Какие коммерсанты привезли в
отёмкино
поддельную водку, до сих пор не выяснено.
отёмкино после попойки осиротело на пять
мужиков. Сгорели напрочь за ночь.
риезжа
ли из районной прокуратуры, допросили про
давца, составив соответствующие документы,
и списали мужиков, как списывают негодный,
бракованный товар.
хоронили покойных в общей могиле, вы
рытой экскаватором.
равда, гробы по рас
поряжению Гришки Анжуйского сделали для
каждого усопшего отдельные, использовав для
этого старые, не фондовые доски-сороковки.
Но крест на всех сделали один, соорудили его
на пилораме из огромного листвяка, чтобы сто
ял он над братской могилой долгие годы.
отёмкинцы на похороны пришли все, но
никто не плакал, не вздыхал: смотрели на всё
происходящее спокойно и отрешённо. Бывшая
сучкоруб Нюрка Исаева пила не меньше дру
гих, но, утром проблевавшись до выворота ки
шок, выжила и стояла в толпе провожающих
— её сожитель Федька Мурзин ушёл из её жиз
ни навсегда.
— хлюпик, подкосил здоровье пьянкой.
хоть и никчёмный был мужик, но всё же жалко
Федьку, полаяться на досуге теперь не с кем,—
сказала она и смахнула скупую слезу со щеки.
Это, пожалуй, была единственная слеза на по
хоронах...
Семён тяжело сел на оттаявший ствол
бросового дерева, шептал холодными вздраги
вающими губами:
— Господи, как жить дальше?
очему
люди такие? №ухлядь, а не люди...
…Снежок появился на подворье к вечеру.
Он сыто облизывался, вилял хвостом. На бе
лой густой шерсти, на морде застыли сгустки
свежей крови. знать, пировал Снежок на том
месте, где разделывал лесничий тушу мара
ла. Семён был жалостлив ко всякой скотине,
а здесь как-то само собой получилось — пнул
изо всей силы собаку, она отпрянула от лесни
ка, обиженно заскулила...
— Ой, лешак, сдурел, что ли? за что ты
так? — заругалась Анна.
Семён ничего не ответил, взял вилы и по
шёл, чтобы подбросить на ночь малость скоти
не сена...
ьЯ
жиденькая деревушка с громким названи
отёмкино зябко прижалась к берегу таёж
ной реки.
очти каждая вторая изба — нежи
лая, с заколоченными крест-накрест окнами, с
прогнившими, нахмуренными крышами. На
поминают избы немощных старух, брошенных
на произвол судьбы беспутными сыновьями.
Между избами и изгибом речного берега про
хлесталась дорога, вдрызг разбитая, изжёван
ная колёсами лесовозов и тракторов.
утро... Кое-где из труб поднимается жид
кий дымок, стелется по дороге и, смешавшись
с лёгким сырым туманом, уходит за речной
изгиб, на поросшую чахлым березняком гору.
Когда-то в
отёмкино был сплавной участок,
но молевой сплав по реке прекратили, леспром
хоз, куда сплавляли лес, разорился, и здоровые
крепкие мужики вместе с семьями разъехались
в поисках лучшей доли. Осталась, так сказать,
мужская шелуха, безразличная к себе и не
способная к ударному труду по известной на
№уси причине — беспробудного пьянства. Не
которые работали на пилораме, добывали при
годную для дела древесину на изнахраченных
до безобразия бывших лесосеках. И как бы ни
вкалывали мужички — не получали больше
одной тысячи в месяц. Выше не закрывал им
наряды мастер пилорамы, прижимистый, кру
ой нравом Гришка Ануйский.
отёмкинцы
его звали — герцог Анжуйский, а чаще — про
сто Герцог. Если кто-нибудь из осмелившихся
мужиков пытался возмутиться малым трудо
вым вознаграждением, Герцог хмурился, сжи
мал кулаки, махом пресекал бунт.
— А премию не хочешь? — совал он под
нос рабочего фигу.— Ты прошлый месяц пять
дней пьянствовал. Ещё пикнешь — уволю...
Конечно, мужику крыть было нечем. Кро
ме пилорамы, работать было негде.
В общем, полным хозяином в
отёмкино
чувствовал себя Герцог.
обаивался он толь
ко Никишку, блаженного одинокого мужика с
редкой седенькой бородкой, с голубыми, как
небо, бесхитростными глазами.
Встретив где-нибудь Герцога, прилюдно
или не прилюдно, Никишка низко, по пояс, ему
кланялся, говорил простуженным голосом:
— здрасьте, ваше благородие… Кормилец
наш бескорыстный…
Никишка преданно смотрел своими чи
стыми глазами на Герцога и как-то по-особому,
по-козьи хихикал. Вот этот смех выводил Гер
цога из себя:
— замолчи, придурок…
Никишка кланялся ещё ниже:
— Спасибо за доброе слово, ваше благо
родие. Если случайно придавят тебя бревном
мужички — не горюй. Свечку за упокой души
поставлю. Легче тебе будет перед Богом за гре
хи отчитываться...
Герцог смачно плевал в сторону Никишки
и спешил уйти от него побыстрее и подальше...
Меня в
отёмкино занесли журналист
ские заботы... Я хотел понять: как, зачем живут
люди в умирающих посёлках, каких тысячи се
годня на №уси? Но скажу откровенно — так я
ничего и не понял...
Выходной день. Люди сидели на крыльце
магазина: галдели, матерились, ждали продав
щицу Нину Ивановну. Она почему-то задержи
валась.
ойти к ней домой и привести на рабо
чее место никто не осмеливался. Нина Иванов
на была с характером, могла взбрыкнуть, за
уросить и вообще не открыть торговую точку.
Тогда как жить дальше? Тогда — хоть в петлю.
Вот и сидели жаждущие похмелья покорно и
тихо, в окружении спокойных лохматых со
бак, запогоженных репейниками от головы до
хвостов. Собаки и люди были похожи друг на
друга своей неухоженностью — затравленные,
безразличные к себе и окружающему миру.
оюзу писателей
хоте, зубы и, развернувшись, ушёл неспешно
напрямую через огород в темноту леса.
— Ты с кем это там разговариваешь? —
спросила Семёна проснувшаяся Анна.
— да так, сам с собой...
— Стареешь, Сёма. Не замечалось у тебя
такого раньше...
Часов в девять, когда Семён управился
с делами и сидел на крылечке, курил, из-за
увала, со стороны деревни, послышался шум
мотора. Из подъехавшего видавшего виды «уа
зика» выскочил лесничий Колька Капитонов.
Это был разбитной, сам себе на уме мужик лет
сорока, с прокопчённым солнцем и тайгой до
меди лицом.
— Как дела? — спросил он, не здороваясь.
— жить можно, — ответил с ленцой в
голосе Семён. — Вчерась пытался на коне по
обходу про-ехать, посмотреть, что и как, да Ян
тарный затоп в снегу…
— у тебя не обход, а дом отдыха… Мышь
не проскочит...
— да, это так, — согласился Семён.
— зимой служба нехлопотная. зато ле
том, сам знаешь, глаз да глаз нужен. Ягодники,
грибники... того и гляди, тайгу подпалят...
Марал на горе, по-видимому, сделал не
осторожный шаг, наступил на щебневую рос
сыпь, и камни с шумом покатились вниз, к Ли
ственке.
Капитонов удивлённо посмотрел вверх, в
его зеленоватых глазах вспыхнул хищный ого
— Ты что молчишь? у тебя такой краса
вец прописался? давно пасётся?
— С неделю... Как только снег сошёл со
ривык к нам, а мы к нему — Сне
жок, и тот уже не лает на зверя.
Лесничий ничего не ответил, с ленцой,
вразвалочку пошёл к машине.
— завтра с утра будь в конторе — прика
зал он Семёну.
— Что стряслось?
— Там узнаешь...
№овно в девять лесник Семён привязал
Янтарного к штакетнику леспромхозовской
ограды. В конторе была тишина. Кабинет Ка
питонова наглухо закрыт. Семён заглянул в
бухгалтерию. Бухгалтер Ираида Ивановна не
довольно оторвала лицо от бумаг.
— Где Николай
арамонович? — спросил
Семён.
— Он мне не докладывает…
— зачем-то вызывал меня в контору?
— №аз вызывал, так жди...
Но лесничий не появился ни через час, ни
через два...
— Баламут, трепач, — ругался мысленно
Семён. — Ветровой мужик…
осле обеда ждать Капитонова не было
смысла. Семён отвязал от штакетника Янтар
ного, глухо ругаясь, взобрался в седло.
о до
роге до кордона Семён не подгонял лошадь,
пошатываясь под такт шага коня, слушал звуки
горного леса, шум реки и думал обо всём на
свете: о жене Анне, о детях, которые обоснова
лись в городе и редко наезжают в гости к роди
телям, а ещё о Чечне, где льётся кровь непонят
но зачем и люди убивают друг друга. зачем?
№азве мало места на земле? Надоедливую муху
и то иной раз жалко прихлопнуть ладонью...
Из-за красных талин показалась шиферная
крыша кордона: из трубы шёл вялый дымок —
знать, Анна приготовила обед, ждёт мужичка
из поездки. Когда нет Семёна на кордоне, Анна
реже выходит на подворье — боязно ей в тайге,
тревожно на сердце...
оявился — не запылился, — улыбну
лась Анна. — Ты только из дома, а Капитонов
тут как тут...
Семён вспомнил хищный блеск в глазах
лесничего, когда тот смотрел на склон, где кор
мился марал, и всё понял. Он выскочил на ули
цу, посмотрел в гору — марала не было видно,
только раскрасневшиеся кусты оттаявших та
лин в ложке текли кровавой струйкой, словно
кто-то выстрелил в гору и она истекает свежей
Лиственка бешено рвала закрайки ноздре
ватого льда — вот-вот должен начаться ледо
ход, вспученный лёд напряжённо потрескивал,
стонал от напора потока. Семён метался по
скользкому берегу. На той стороне был виден
свежий след вездехода: он шёл к горе и терял
ся в прибрежном черёмушнике... Точно всё
рассчитал Капитонов, не придерёшься — ве
сенние воды смоют следы браконьерства. Как
назло, куда-то запропастился Снежок. Кричал
Семён в синь леса, звал собаку, но больше он
кричал для другого: если вдруг жив марал, то
встанет с лёжки, даст о себе знать. Но склон
горы был пуст и неуютен.
А марал легко и плавно плыл в гору, к си
нему тёплому небу, разбегались желваки му
скулов по его крутой спине. Казалось, не бежит
он, а летит птицей, не трогая чуткими копы
тами камни горной россыпи. На уступе скалы
марал замер, словно изваяние, нервно нюхал
воздух дрожащими ноздрями. Анна тоже за-
метила марала, прикрыв ладонью глаза, долго
смотрела вверх.
— Какой красавец! Картинка, прямо кар
тинка... Мясо гуляет...
— Корысть взыграла, — упрекнул жену
Семён. — Мало, что ль, мяса бегает по двору?..
усть зверь живёт. Без них не тайга, а парк
культуры и отдыха имени Максима Горького...
— да я так, без умысла, — ответила сму
щённо Анна. — Всех жалко...
Марал постоял ещё несколько минут,
успокоился и гордо, неспешно стал подни
маться вверх, к вершине горы, срезая по пути
острыми зубами пучки прошлогодней травы
и молодые осиновые побеги. Изредка он вы
тягивал шею, оглядывался назад, смотрел на
лесника Семёна, который выводил из пригона
старого и исхудалого за зиму жеребца с гордой
кличкой Янтарный.
Семён решил осмотреть обход, проехаться
вдоль речки. С осени не выезжал лесник в тай
гу, да и не было в этом большой нужды. Одна
дорога шла в ущелье, и та мимо кордона; дру
гих дорог не было, и недоб-рые люди не могли
пройти мимо незамеченными.
Семён не спеша приладил старенькое сед
ло к ребристой хребтине Янтарного. Конь фыр
кал, искал мокрыми губами ладонь Семёна.
— С Богом, — пробурчал лесник, тяжело
усаживаясь в седле.
Конь захрупал копытами по ноздреватому
и крепкому насту. Тропа ещё не оттаяла, но Ян
тарный хорошо её чувствовал, уверенно шёл
вперёд, раздвигая головой невысокие кусты
талин. От них исходил прохладный запах водо
рослей.
— Ты не спеши, — говорил коню Семён.
— Спешить некуда. №азомни кости после зим
него застоя...
Конь молча слушал Семёна, хлюпал ко
пытами по оттаинам, вздрагивал всей кожей,
словно отгонял надоедливых мух. Еле замет
ный след тропы уходил всё дальше и дальше в
тайгу, а там, где ущелье сдавило Лиственку ис
пуганно насупившимися утёсами, была тень, и
снег ещё не тронули лучи невысокого солнца.
Янтарный потерял чувство тропы, провалился
по брюхо в снежную целину, испуганно при
жал к голове уши, тревожно заржал...
Впереди стояла глухая тайга, загадочно
и настороженно смотрели на Семёна сосны.
душа звала вперёд, в синь деревьев, но жалко
леснику стало коня, и он повернул его назад, к
кордону...
С оттаявшего крутого склона сорвался
шалый камень: он набирал скорость, увлекая
за собой свободный, не смёрзшийся щебень,
и лёгкий обвал спешно поглотила и заглушила
отступившая от берегов чёрная струя Листвен
Семён поднял голову, посмотрел вверх, в
небо: там, высоко на вершине, словно навеки
высеченный из рыжего гранита, стоял марал.
Откинув голову назад, к спине, он тянулся гу
бами к солнцу.
— живи, красавец! — крикнул ему Се
Быстро привык марал к людям, весь све
товой день без боязни кормился на склоне
горы, иной раз исчезал из поля зрения Семёна,
залегал на отдых где-нибудь за каменистым за
валом. Скучнее становился склон без марала,
не радовал взгляда. Но стоило встать с лёжки
зверю, легко и радостно становилось на душе
Семёна.
...Как-то, словно от резкого толчка, про
снулся Семён на рассвете — в доме царил зе
леноватый полусумрак, под койкой шуршала
коркой мышь, а за бревенчатыми стенами избы
глухо шумела Лиственка. Лесник долго лежал
с открытыми глазами, прислушивался к пота
ённым звукам раннего утра и вдруг почувство
вал, что кто-то смотрит с улицы в избу. Семён
тревожно поднял голову, вздрогнул от неожи
данности: за окном стоял марал, его большие
и влажные глаза были полны доброты и любо
пытства.
Семён осторожно слез с койки, босым
пробрался до лавки, с улыбкой спросил:
— Чего тебе? Смотришь, как мы живём-
поживаем? хорошо живём, в тепле... доброты
бы только побольше в мире. Без дележа жить
надо, всем места на земле хватит — и вам, зве
рям, и нам, людям...
Марал, не шелохнувшись, слушал речь
Семёна. В его глазах вспыхивали диковатые и
тревожные огоньки. Он оскалил, словно в хо
оюзу писателей
ениамин Карпович зикунов родился в 1937 году на
Алтае. №аботать пошёл с 14-ти лет. Был токарем,
мастером производственного обучения
Ту, экскурсоводом.
Служил на Тихом океане, в морской авиации.
исать начал в
армии. Стихи и проза печатались в газетах «Советская №ос
сия», «Комсомольская правда», «Красноярский рабочий», в
альманахе «Енисейский литератор», в журналах «Енисей»,
«юность», «Смена», «урал», «уральский следопыт», «день
и Ночь», «день поэзии», в коллективных сборниках. В нача
ле 90-х годов хх века был принят в Союз писателей №оссии.
Автор книг: «Шелест травы» (1982 г.), «№одинские колодцы»
(1991 г.), «Серёжка на верёвочке» (1992 г.), «Взгляд избы»
(1993 г.), «дни сентября» (1997 г.), «
одсолнечные кони» (1998 г.), «Огород за околицей» (2003 г.),
«Грибное лукошко» (2003 г.), «Никишкины крылья» (2007 г.), книги стихов для детей «Цвети,
фиалка».
АзА
зВЕ№Я
Иной раз и поскандалит Семён из-за пу
стяка с женой Анной, покроет её незлоби
вым, но решительным матом для утверждения
мужского авторитета, понервничает малость,
но только стоит Семёну присесть на крыльцо
избы, осмотреться кругом, прислушаться к
шуму Лиственки — успокаивается душа. №еч
ка почти у самого порога, в низинке за набух
шим тальником, хлюпает подо льдом, клёкает
по донным камешкам. Весна ещё не началась
по-настоящему: со стороны незамерзающего
Енисея, куда впадает речушка, по утрам под
нимаются промозглые туманы, но к полудню
они пугливо уходят в окрестные леса, и тёплый
ветер с ущелья заполняет долину. южный скат
горы, что круто поднялась напротив кордона,
уже полностью освободился от снега, и к вече
ру от прогретых солнцем зеленоватых сланцев
исходит благодатное тепло...
Воля, простор кругом, воздух сытый и си
ний, и никого нет в окрестности, кроме Семёна,
подворной скотины да излишне шумливой, ра
ботящей Анны. Ни на какие блага не променя
ет Семён эту простую и бесхитростную жизнь,
когда так всё ясно на сердце и никто не оби
дит тебя неправедным словом. Как два лесных
лешака они с Анной. Бывает, в минуты лёгкой
грусти зевнёт Семён, скажет со вздохом:
— Кажин день одно и то же... Крутишься
как заведённый...
— давай ляжем калачиками на печку...
зад к заду.
усть пропадёт всё пропадом... Всё
равно рано или поздно помирать, — отвечает
на вздохи мужа Анна...
Но проходит минутная сердечная суме
речь, и опять становится Семёну хорошо и
просторно. живёт окрестный мир по своим за
конам, меняется ежеминутно, и никто не при
думывал и не принимал эти законы — сама
природа создала их себе в усладу, на радость
всему живому, в том числе и ему, леснику Се
мёну...
Конь в пригоне ударил копытом в ворота,
фыркнул, ещё ударил — зовёт, видно, хозяи
на, чтобы выпустил на свежий воздух. Собака
Снежок повизгивает, преданно тычется холод
ным носом в ладонь Семёна.
— Тепло, брат, тепло, — добродушно го
ворит лесник Снежку. —
еребедовали сооб
ща зиму...
Снежок вдруг насторожился, шерсть на
загривке упруго взъерошилась, и он с лаем
кинулся к Лиственке. Но, встретив на пути
шумящий, остервенело рвущий закрайки льда
поток, остановился, простуженно забухал в
синие сумерки прибрежных тальников. На той
стороне речки, за оттаявшим стожком сена,
захрустели валежины, и какой-то большой и
сильный зверь рванулся вверх, в гору. Семён
вздрогнул от неожиданности, но через секунду
засмеялся, позвал собаку:
— Назад, Снежок... Марал это...
ИВАН
зАхА№ОВ
дороги медленной бросаешь ты.
Так где ж любовь?
угасло чаянье...
Теперь куда?
Твоё молчание — моё отчаянье,
Моя беда.
Летят года...
Мне кажется порой,
Что я — перед высокою горой,
реодолеть которую не в силах...
И что за ней?
долина? Лес стеной
В росинках, будто крохотных светилах?
Стою. Гадаю:
Что за ней? Молчу.
хочу прижаться к твоему плечу.
Саяны. И синь Енисея.
№ыжеют стога на лугу.
задумались на берегу.
Тихо. Снуют трясогузки.
о небу плывёт самолёт.
И поле в желтеющей блузке
Тревожит меня и зовёт.
дождь окончился. Солнце опять.
за овинами — свадьба сорочья.
Ветром-молодцем угнаны вспять
хмурой тучи лиловые клочья.
Снова купол над нивами сух.
Отдыхает земля в наслажденье.
Из синеющей лужи петух
хочет выпить своё отраженье.
№аскидистый щавель да кашки.
Нагретая солнцем земля.
Над венчиком белой ромашки
№окочет моторчик шмеля.
Обследовав листьев разводы,
Он сел. Я гляжу на него.
И с ним я, как с чудом природы,
Своё ощущаю родство.
Сумрачно и сыро. Сучьев треск.
Грибники прошли не очень рано.
за стеной молочного тумана
Слышится осин зелёный плеск.
Тростники шагают из воды.
Комарьё.
од мхом зыбучим — ямы.
Выбивают дятлы телеграммы:
— Белых нет! Напрасные труды
Отсияло лето. Стынет просинь.
Бродит рысь на утренней заре.
И опять безудержная осень
оджигает листья в сентябре.
Всё сильнее знобкий ветер веет.
Над лесами — эхо кувырком.
отемнели волны в Енисее,
И протока схвачена ледком.
Бьёт морозец по таёжным недрам.
Тишина. желтеет травостой.
И ложится изморозь на кедры
еред наступающей зимой.
оюзу писателей
ИВАН
зАхА№ОВ
зАхА№ОВ
ван Алексеевич захаров родился в 1928 году в
деревне Мальцева Ивановской области. учился
в художественной профтехшколе в посёлке Мстера.
осле
службы в армии работал на заводе в Красноярске. Окончил
юридический институт. Стихи публиковал в армейских, кра
евых и центральных газетах и журналах, в сборниках «
вые встречи», «На фестиваль», «Голос солдатского сердца»,
«Будем друзьями» и др. Автор книг «
ерезвоны», «
земле», «И сердце песню обрело», «Игорь Тальков» и др.
Трагически погиб в январе 2001 года.
ПОдСО
Осень начала переворот.
Возле тына высохла крапива,
А подсолнух всё цветёт, цветёт —
Безмятежно золотое диво.
Вот и снегу наступил черёд.
Вот и стынь осела на оконца...
А подсолнух всё цветёт, цветёт —
Будто светит в огороде солнце.
Опять посеяла тревогу,
Опять зарнице не цвести.
Ты собираешься в дорогу,
Чтоб где-то счастье обрести.
Опять укладываешь вещи,
Опять улыбку увезёшь.
Ты на косые взгляды женщин
И головы не повернёшь.
Опять ругаешься со мною,
Опять твой взгляд не подобрел...
Ты вновь смеёшься над судьбою,
А я от горя онемел.
Цветут жарки —
Вокруг тепло струится,
Как будто, завершив
Отливку в синеве,
Оранжевые чашечки
овесила качаться
На траве.
Ах, как они травы косили,
Отточенной сталью звеня,
Ещё в нерастраченной силе,
В начале широкого дня.
От пота темнели рубахи,
Счастливые взгляды цвели.
И пели заливисто птахи
О свежести щедрой земли.
Вздыхают калины, как девы,
Но где ж вы, родимые, где вы,
деревни моей мужики?
А писем нет.
уходит чаянье, как стынь-вода.
Твоё молчание—
Моё отчаянье, моя беда.
Не отрекусь от чисел месяца,
От жизни той,
В которой пенится,
Тревожно бесится
Морской прибой.
В родной дали,
ечалью меченной,
Твой голос глух,
И лес застенчивый,
дождями встреченный, от слёз опух.
од ноги мне рукой уверенной,
Без суеты,
етлю неведомой
ТО№
АСТА
дядя Кузя тихо ликовал:
ропала банда! Кранты!
утром дядя Кузя обнаружил возле печки
кучу мышей. Были они всяких мастей и пород.
Сам кот Громило с подозрительно раздувшим
ся животом дремал на плите, утомлённый ноч
ной работой.
дядя Кузя не стал даже чай разогревать,
чтобы не беспокоить охотника. Он схватил бу
тылку и бесшумно выскочил из птичника.
Через час старик вернулся из деревни с
молоком. за это время все колхозники успели
узнать, что в здешних краях появился кот Гро
мило, который наведёт порядок не только на
ферме, но и во всей деревне.
дядя Кузя налил в консервную банку мо
лока и, когда кот проснулся, робко попросил:
опил бы молочишка на верхосытку.
Громило не заставил себя упрашивать, вы
лакал всё молоко и забрался в бочку с овсом
— досыпать.
Ночью он снова промышлял.
затихли визги под полом, прекратилась
возня и беготня.
Крысы и мыши попали в осаду, воровали
редко, жили в постоянном страхе, вскрикивали
по ночам. Наверное, являлась им во сне светя
щаяся жуткими зелёными огнями морда кота
Громилы.
орою ходил Громило с дядей Кузей в
птичник, где не совсем равнодушно погляды
вал на кур.
дядя Кузя однажды укорил кота:
— А что, брат, Милаху-то не берёт твой
зуб? Мышками да крысятами развлекаешься.
Ты вот излови её, анафему, тогда будешь со
ответствовать целиком и полностью своему
Но враг ушёл в подполье, не принимал от
крытого боя. Тогда дядя Кузя зацементировал
все дыры в обеих половинах птичника и оста
вил всего одну, в кормокухне. Это значительно
облегчило работу коту Громиле.
Милаха не показывалась. Но в том, что
она жила и действовала, не было никакого со
мнения. Иногда под полом возникала борьба и
снова слышался резкий, как скрип пилы, голос
старой атаманши.
Громило уже знал этот голос. Он насто
раживался, шёл к норе, шевелил хвостом и
дежурил, дежурил. Иногда у норы поднимался
визг, хрип, шум, и Громило оттаскивал к плите
мёртвую крысу.
дядя Кузя бежал посмотреть, но это ока
зывались всего лишь «подчинённые» Милахи,
которых она, видать, высылала на разведку.
Кот Громило отъелся настолько, что его
можно было, хотя и под сомнением, пускать
одного к курам. дядя Кузя однажды закрыл
кота в птичнике.
Среди ночи в той половине, где был остав
лен Громило, поднялся переполох. Куры хле
стали крыльями, петухи орали. дядя Кузя су
нул ноги в валенки и поспешил туда.
В полутёмном углу птичника, под ящика
ми несушек, он обнаружил искусанного, окро
вавленного кота Громилу. Кот старательно за
лизывал раны.
оодаль от него валялась с рас
терзанной головой Милаха.
Громило даже не глядел на неё.
дядя Кузя склонился над израненным ко
том. Не решаясь погладить или приласкать его,
старик лишь словами выражал своё восхище
— Громилушко! Воин ты великий! Из
ничтожил ты гада-вредителя!.. Тыщи ты кол
хозные спас, и полагается тебе за это большая
премия в виде молока и рыбы. дают же пре
мии пограничным собакам за верную службу?
дают. Так вот и для тебя я стребую. Если не
стребую, значит, я не старый красный парти-
зан, и пусть меня тогда прогонят с должности
заведующего фермой в шею.
ремию Громило получил. Слух о геро
ическом коте облетел все окрестные деревни.
Люди приходили дивиться на кота Громилу, це
лым классом прибывали школьники. учитель
написал о коте Громиле поэму, но её забрако
вали в районной газете, ответили, что газета
отражает героические дела людей, а не живот
ных. Из-за этого районная газета потеряла ещё
одного читателя: дядя Кузя перестал подписы
ваться на неё.
оюзу писателей
ТО№
АСТА
Тогда дядя Кузя взорвался: раз так, боль
ше он на этот проклятый птичник не пойдёт,
а пусть туда отправляется председатель. Мила
ха со своей компанией быстро доведёт его до
припадков. уж на что он, дядя Кузя, железный
человек, а нервы и у него до того расшатались,
что он за себя порой не ручается. В подтверж
дение этого дядя Кузя так хватил дверью, что
со стола бухгалтера упала чернильница.
днём на птичник заглянул председатель
колхоза. дядя Кузя показал ему разбитое яйцо,
испорченный пол, множество нор.
од конец
пожаловался, что свои харчишки вынужден
уносить на улицу и есть мёрзлый хлеб. А с его
зубами и свежий не разжуёшь.
редседатель
первый раз слышал от дяди Кузи жалобу на
«личное» и поэтому изумился:
— да это и в самом деле беда! — и, по
думав, предложил: — Слушай, возьми хоть на
время нашу Муську, она, правда, ленива, но,
говорят, крысы, а особенно мыши кошачьего
запаха боятся.
редседателева кошка Муська оказалась
не только ленивой, но и трусливой. Она не вы
держала на птичнике и одной ночи.
Сначала она принюхивалась, хвостом по
махивала. Но вот стемнело, подняли крысы
возню под полом, завизжали, забегали.
Муська — под кровать.
Однако и там ей показалось жутковато.
Она прыгнула к дяде Кузе на постель, но была
с презрением вышвырнута оттуда.
дядя Кузя ругал её последними словами,
а председателя нещадно срамил за то, что тот
держит в доме такую бесполезную скотину и
вырастил на колхозных хлебах буржуйскую
утром Муська подошла к двери и замя
укала: отпустите, мол, ради Бога, тут пропа
дёшь! дядя Кузя открыл дверь, пнул напосле
док гладкую кошку и плюнул ей вдогонку.
Вскоре дядя Кузя поехал в город на рынок
и увидел там бездомного тощего кота, с одним
ухом и дикими глазами.
Кот шлялся по рынку, учинял дерзкие на
лёты на мясные ряды и на глазах у публики
схватил воробья, дремавшего под крышей мо
лочного павильона.
Люди махали руками, топали, пытались
устрашить бродягу.
Кот устроился на перекладинке, и оттуда
на головы базарных торговок полетели перья.
Съев птичку, кот утёрся лапой и занялся
дальнейшим промыслом, а дядя Кузя, хватая
соседей за руки, с восторгом кричал:
— Вот это ко-от! Это громи-ило! Мне бы
такого на ферму.
— Так возьми, кто тебе не велит? Весь ры
нок из-за него горько плачет.
— Где ж такого поймаешь? — с уважени
ем сказал дядя Кузя.— Он, небось, столько бит,
что людей пуще огня боится.
Но всё же дядя Кузя отыскал на рынке
мальчишек и пообещал им рубль за доставку
кота. Через полчаса мальчишки принесли дяде
Кузе базарного пирата и, показывая исцарапан
ные в кровь руки, потребовали:
— добавляй, дедушка, ещё монетку, чать,
пострадали.
дядя Кузя добавил монетку — двадцать
копеек.
Так бездомный кот очутился на ферме и
получил с лёгкой руки дяди Кузи грозное имя
— Громило.
Коту на птицеферме понравилось. Он
огляделся, для зачина стянул со стола кусок
сала, умял его тайком и завалился спать в боч
ку с овсом.
дядя Кузя за сало кота не ругал, не на
казывал. Он выслуживался перед этим бездо
мным бродягой, старался размягчить его оже
сточённую душу лаской и заботой. Он даже
попытался погладить кота, но тот всадил когти
в руку старика. дядя Кузя стерпел и это. Он го
тов был пойти на любые унижения и муки ради
того, чтобы кот прижился на ферме.
Выспавшись, Громило полакал воды, зев
нул и вдруг мгновенно преобразился. хвост
его начал бесшумно перекладываться из сторо
ны в сторону, как руль. Шея укоротилась. Он
сжался, напружинился и сделал неожиданный
бросок в угол, к бочкам. №аздался писк, и через
минуту Громило появился с мышью в зубах.
Глаза его горели беспощадным зелёным
Нет, он не играл с пойманной мышью.
Этому суровому бойцу не было известно, что
в мире существуют развлечения. зато Громило
хорошо знал, что такое голод. Не успел он рас
порядиться добычей, как снова насторожился
и снова сделал прыжок.
ТО№
АСТА
Старик принимался собирать яйца из ящи
ков и как будто ненароком подвигался с авто
яйцесборочным агрегатом к Милахе. Но так
тика эта была настолько стара и примитивна,
что крыса даже не торопилась исчезать. Когда
расстояние между нею и дядей Кузей сокра
щалось шагов до пяти, она не спеша, нахально
повиливая толстым задом, уходила в нору. Там
сию же минуту раздавался жалобный писк.
Милаха срывала злобу на «подчинённых» и
для острастки или по каким другим соображе
ниям кусала их.
А дядя Кузя, ударив об пол шапчонку, то
пал ногами, плевался, воздевал руки к потолку,
призывая Бога, боженят и всю «небесную кан
целярию» или его успокоить смертью христи
анской, или покарать «нечистую силу».
Но вот перебрался дядя Кузя со своей не
спокойной «публикой», как он называл кур и
петухов, в новое здание птицефермы и облег
чённо вздохнул. Всё! ушёл от прожорливой
банды. Однако дядя Кузя поспешил успоко
иться. уже через три дня он услышал под по
лом беготню, резкий и, как показалось старику,
озабоченный голос Милахи. дядя Кузя чуть не
заплакал от бессильной ярости.
А ночью по всему птичнику разносился
треск, шорох, скрежет. Это многочисленные
хищники, возглавляемые Милахой, грызли
пол, копали норы, устраивались в новом по
мещении со всеми удобствами. Они сильно из
голодались за последние дни, да и работа ока
залась тяжёлая: пришлось грызть крепкие по
ло-вицы и брёвна. Ворвавшись в новый птич
ник, мыши источили овёс в бочках и ящиках,
оставив вместо него мякину. Крысы загрызли
насмерть несколько больных кур. А в скором
времени обнаружилось, что они губят не толь
ко птицу.
Как-то вечером сходил дядя Кузя в баню,
попарился и, усталый, разомлевший, побрёл к
себе на птичник. здесь он подстриг усы нож
ницами и причесал вихры перед кругленьким
зеркальцем, выключил радио, прилёг на кро
вать и задремал.
№азбудил его какой-то подозрительный
шорох.
дядя Кузя подумал, что это по стенам бе
гают мыши. Они любят из пазов выдёргивать
мох и делать там потайные ходы и лазейки. Но
вместо мышей дядя Кузя увидел Милаху. Она
торопливо забралась по стене в нижний ящик,
один из тех, куда дядя Кузя выкладывал яйца
из агрегата, перед тем как сдать их в кладовую
колхоза. Милаха обнюхала яйца и, ухватив
одно из них лапами, потащила к краю.
дядя Кузя притворился спящим: прикрыл
глаза и стал даже похрапывать. Милаха осмо
трелась, пошевелила седыми усами, прикину
ла расстояние до пола и вдруг, повернувшись,
упала на спину. удержать яйцо она не сумела
и выпустила его из лап. Яйцо треснуло и раз
билось.
дядя Кузя думал, что это только и нужно
крысе, но ошибся. Она что-то посоображала и
проворно юркнула под пол.
Через минуту атаманша появилась в со
провождении трёх «подчинённых». Они легли
на спины в ряд, а Милаха забралась в ящик,
подкатила к краю яйцо, прицелилась и сброси
ла его на мягкие животы крыс. Те вскочили и
моментально укатили яйцо под пол.
Вскоре они вернулись, и всё повторилось
сначала.
дядя Кузя не выдержал:
— Ловко, в чаю плавает верёвка!
Крысы бросились врассыпную, оставив
на полу яйцо. дядя Кузя взял его в руки, ос
мотрел и задумался. Он давно подозревал, что
крысы таскают яйца, но как они это делают, ни
разу не видел.
утром дядя Кузя пошёл в правление кол
хоза, чтобы рассказать о проделках крыс. здесь
любили слушать о происшествиях на птице
ферме и часто спрашивали старика:
— Ну, как там Милаха твоя поживает?
Тот всегда со смешком отвечал:
— живёт, колхозный хлеб жуёт, что ей?
Но в этот раз дядя Кузя был хмур и на
обычный весёлый вопрос отозвался без смеха:
— Она живёт и не один хлеб жуёт.
Сообщению многие не поверили. Однако
нашлись люди, которые начали рассказывать
о крысах ещё более занятные истории, напри
мер, о том, как в одном магазине крысы через
соломинку выпили красное вино из бочки, а
милиция обвинила в этом завмага… Словом,
разговор пошёл интересный, но дядя Кузя, к
удивлению всех, не поддержал его и даже рез
ко оборвал:
— Надо подумать, как колхозное добро
сохранить, а вы сказками занимаетесь.
— Ну-у, это не по совести, тебе врать не
мешали,— обиделись рассказчики.
оюзу писателей
ТО№
АСТА
летом цветы жарки, и песни куликов, и звон
кузнечиков, и такие же, как сейчас, мечты о то
мительно далёком!
Ах ты, душа рыбацкая, неугомонная и
вечно молодая! Сколько запахов впитала ты в
себя, сколько радостей пережила ты, сколько
прекрасного, недоступного другим влилось в
тебя вместе с этими ночами, вместе с теми вон
далёкими, дружески подмигивающими тебе
звёздами!

Ах ты, но-о-очень-ка,

Но-о-очка тё-о-омная...
Я забыл о своём напарнике, о рыбе, кото
рую пора спускать в котелок, обо всём на све
те. унимаются кулички, замирает всё вокруг,
только тёмная ночка слушает, как я славлю её.
Шуршит трава, появляется мой товарищ,
заглядывает в котелок и молча берёт весло,
на котором лежит разрезанная на куски щука.
Спустив рыбу в котелок, он садится на траву и
подтягивает мне:

Только есть у меня

добрый молодец...
Вдали слышен рокот мотора. Он нараста
ет, приближается.
— Товсь! — командует по-моряцки напар
ник, и я, похрустывая суставами, поднимаюсь
с травы.
Браво насвистывая, идёт моторист, ко
торый подбросил нас сюда по пути на лесоу
часток. Идёт он уверенно, как человек, здесь
всё знающий, каждую тропинку и кустик. Он
сразу же возникает в свете костра, чумазый, ве
сёлый, бодрый. Вот такие они и бывают чаще
всего, рыбаки,— компанейские, бескорыстные
ребята.
Без стеснения подсаживается он к нашему
костру, чокается с нами эмалированной круж
кой и провозглашает:
— за знакомство!
— за знакомство и за эту ночь,— обвожу я
вокруг себя рукой.
равильно! — поддерживают меня
друзья.
В душе мы все — поэты.
Г№ОМИ
Свирепее, прожорливее и коварнее всех
вредителей на птицеферме была крыса с жел
товатой, будто подпалённой шерстью на спине
и с коротким хвостом. должно быть, ещё во
времена разгульной молодости она лишилась
половины хвоста — может быть, оторвали его
крысы в драке, а может быть, в капкане оста
Эта крыса держала в страхе всех обитате
лей птичника. Мыши разбегались по сторонам,
когда появлялась среди них толстая мордатая
особа. Она была грозной владычицей тёмно
го царства, которое наперекор всем законам
существовало под полом. дядя Кузя слышал
иногда шум, возню под половицами. Шум этот
перекрывался властным визгливым голосом.
осле драки по углам долго и жалобно скули
Куцехвостую крысу дядя Кузя прозвал
Милахой.
Со стороны могло показаться, что отно
шения дяди Кузи и Милахи самые любезные и
мирные. Но это лишь со стороны. На самом же
деле они люто ненавидели друг друга. Милаха
ненавидела дядю Кузю за то, что он подрывал
её авторитет в крысином коллективе. А дядя
Кузя ненавидел грозную атаманшу за то, что
вот уже много лет она вместе со своей шайкой
безнаказанно грабила колхоз. Шайка с каждым
днём увеличивалась, а сама Милаха станови
лась наглей и развязней.
Отраву крысы не трогали. Видимо, их
предводительница знала, что значит эта ко
ричневая, с виду аппетитная масса. В капканы
попадали только глупые мышки. дядя Кузя по
нимал, что вся беда в Милахе. Стоит лишить
банду главаря, в ней начнутся разлады, и она
неминуемо погибнет.
Когда дядя Кузя приходил кормить кур,
вся крысиная и мышиная семья рассыпалась
по углам, шмыгала в норы и затихала. Но Ми
лаха спокойно бегала по птичнику, ела из ко
рытцев, не обращая ни малейшего внимания на
старика.
— Кушаешь? — сдавленным голосом
спрашивал дядя Кузя.— Ну-ну, кушай, гуляй,
может, и подавишься.
Милаха переставала есть, поворачивала
голову на голос и злобно ощеривалась.
ТО№
АСТА
В росистой траве загорались от солнца
красные огоньки земляники. Я наклонился,
взял пальцем чуть шершавую, ещё только с
одного бока опалённую ягодку и осторожно
опустил её в туесок. №уки мои запахли лесом,
травой и этой яркой зарёю, разметавшейся по
всему небу.
А птицы всё так же громко и многоголосо
славили утро, солнце, и зорькина песня, песня
пробуждающегося дня, вливалась в моё сердце
и звучала, звучала, звучала...
да и по сей день неумолчно звучит.
за дальней горой садится солнце. В небе
ни одного облачка. Только марево у горных
вершин, мягкое, бледное к середине неба, зо
лотит голубизну, наряжает высь в призрачное
сияние. Лёгкие, ненадоедливые блики падают
на широкое плёсо. И оно млеет от собственной
красоты.
№ыбки безбоязненно выходят на поверх
ность. То в одном, то в другом месте по глади
расплываются ленивые круги. Низко, почти
касаясь белыми брюшками воды, проносится
парочка уток. заметив нашу лодку, утки взмы
вают вверх, заваливаются на правое крыло и,
облетев нас, снова снижаются.
далеко на болотах деловито курлычут
журавли. Возле берега суетятся заботливые
трясогузки. Одна из них присела на нос на
шей лодки и с независимым видом ощипалась,
встряхнула хвостиком.
Тишь!
окой и такая благодать кругом,
что хочется сидеть неподвижно и слушать,
слушать.
Но мы — рыбаки, и мы добросовестно,
даже с азартом, хлещем по тихому плёсу блёс
оклёвок нет. Напарник мой нервнича
— Такое плёсо! Такой вечер — и не берёт!
Тут что-то не то.
Я и сам удивляюсь не меньше его. делаю
заброс к узкой горловине, в которую сливается
плёсо и за которой волнуется перекат.
№езкий толчок.
оклёвка! Начинаю быстро
подматывать леску, рыба сопротивляется,
вываливается наверх, взбурлив воду, и... сходит.
жалко, но ничего. Теперь-то уж мы знаем,
что и здесь, на тихом плёсе, есть крупная рыба.
однимаюсь на лодке до нашего стана и
снова начинаю стегать плёсо справа налево,
слева направо.
ора уже разводить костёр и варить уху. А
уха-то ходит где-то в воде и на блесну смотреть
не желает...
Вдруг рядом с пучком травы, высунув
шимся из воды, что-то шлёпнулось, оттуда
очумело метнулась пичужка, затем расплылись
дугой валы.
«Ага, кумушка пиратничает!» — отметил
я и, унимая дрожь в руках, швырнул туда блес
ну. Всплеск!
оворот катушки — и вот она,
милая, заходила, загуляла.
— Ага, попалась!
— Чего у тебя?
Я подвожу к лодке щуку, с ходу поднимаю
её на удилище, забрасываю в лодку и кричу на
парнику:
— уху поймал!
— А у меня пусто.
— Ничего, друг, не горюй, ещё поймаешь!
Я поплыл кашеварить и, отталкиваясь ше
стом, затянул:

Сидел рыбак весёлый

На берегу реки...
— Не ори ты там! — раздражённо крик
нул напарник, уже перебравшийся по перекату
на другую сторону протоки.
Вот и огонёк разгорелся, а напарника мое
го всё нет и нет. Я нарубил веток для подстил
ки, выбрал из остожья немного прошлогоднего
сена под бок. жду, растянувшись на траве.
Темнеет.
На фоне бледной зорьки проступают пики
острых елей. здесь леса сделались как бы
гуще, сдвинулись плотнее. замолкли птицы.
Лишь неугомонные кулички, радуясь тихому
летнему вечеру, завели свои игривые, убыстря
ющиеся в полёте песни.
Люблю я их, длинноногих, голосистых.
Они приносят с собой охотничью весну. Они
своим пением подгоняют ручьи, до самых
дальних гор провожают вечернюю зорьку и де
лают побудку среди речной пернатой армии по
утрам.
дотлела зорька. Темнота обступила ко
стёр. Вокруг него виднеются белые пятна цве
тов. Эти жёлтые цветы на урале и в
одмоско
вье называют купавками, а в Сибири — жарка
ми, потому что в Сибири они огненно-яркого
цвета и светятся в траве, что жаркие угли.
Сибирь! №одина моя! далёкое и вечно
близкое детство, ночи у костра, и пахнущие
оюзу писателей
ТО№
АСТА
Кто-то собирался плыть в город и скола
чивал салик на Енисее. звук топора возникал
на берегу, проносился поверху, минуя спящее
село, ударялся о каменные обрывы увалов и,
повторившись под ними, рассыпался многоэхо
по распадкам.
Сначала бабушка, а за нею я пролезли меж
мокрых от росы жердей и пошли по распадку
вверх на увалы. Весной по этому распадку ро
котал ручей, гнал талый снег, лесной хлам и
камни в наш огород, но летом утихомирился,
и бурный его путь обозначился до блеска про
мытым камешником.
В распадке уютно дремал туман, и было
так тихо, что мы боялись кашлянуть. Бабушка
держала меня за руку и всё крепче, крепче сжи
мала её, будто боялась, что я могу вдруг исчез
нуть, провалиться в эту волокнисто-белую ти
шину. А я боязливо прижимался к ней, к моей
живой и тёплой бабушке.
од ногами шуршала
мелкая ершистая травка. В ней желтели шляп
ки маслят и краснели рыхлые сыроежки.
Местами мы пригибались, чтобы пролезть
под наклонившуюся сосенку, по кустам пере
плетались камнеломки, повилика, дедушкины
кудри. Мы запутывались в нитках цветов, и
тогда из белых чашечек выливались мне за во
ротник и на голову студёные капли.
Я вздрагивал, ёжился, облизывал горь
коватые капли с губ, бабушка вытирала мою
стриженую голову ладонью или краешком
платка и с улыбкой подбадривала, уверяя, что
от росы да от дождя люди растут большие-пре
большие.
Туман всё плотнее прижимался к земле,
волокнистой куделею затянуло село, огороды и
палисадники, оставшиеся внизу. Енисей слов
но бы набух молочной пеною, берега и сам он
заснули, успокоились под непроглядной, шум
не пропускающей мякотью. даже на изгибах
Фокинской речки появились белые зачёсы,
видно сделалось, какая она вилючая. Но све
том и теплом всё шире разливающегося утра
тоньше и тоньше раскатывало туманы, скручи
вало их валами в распадках, загоняло в потай
ную дрёму тайги.
Топор на Енисее перестал стучать. И тут
же залилась, гнусаво запела на улицах берёзо
вая пастушья дуда, откликнулись ей со двора
коровы, брякнули боталами, сделался слышен
скрип ворот. Коровы брели по улицам села, за
поскотину, то появляясь в разрывах тумана, то
исчезая в нём. Темь Енисея раз-другой обнару
жила себя.
Тихо умирали над рекой туманы.
А в распадках и в тайге они будут сто
ять до высокого солнца, которое хотя ещё и
не обозначило себя и было за далью гор, где
стойко держались снежные беляки, ночами
насылающие холод и эти вот густые туманы,
что украдчиво ползли к нашему селу в сонное
предутрие, но с первыми звуками, с пробуж
дением людей убирались в лога, ущелья, про
валы речек, обращались студёными каплями и
питали собой листья, травы, птах, зверушек и
всё живое, цветущее на земле.
Мы пробили головами устоявшийся в рас
падке туман и, плывя вверх, брели по нему,
будто по мягкой, податливой воде, медленно и
бесшумно. Вот туман по грудь нам, по пояс, до
колен, и вдруг навстречу из-за дальних увалов
полоснуло ярким светом, празднично заискри
лось, заиграло в лапках пихтача, на кам-нях, на
валежинах, на упругих шляпках молодых мас
лят, в каждой травинке и былинке.
Над моей головой встрепенулась птичка,
стряхнула горсть искорок и пропела звонким,
чистым голосом, как будто она и не спала, буд
то всё время была начеку: «Тить-тить-ти-ти-
— Что это, баба?
— Это зорькина песня.
— Как?
— зорькина песня.
тичка зорька утро
встречает, всех птиц об этом оповещает.
И правда, на голос зорьки-зорянки отве
тило сразу несколько голосов — и пошло, и
пошло! С неба, с сосен, с берёз — отовсюду
сыпались на нас искры и такие же яркие, не
уловимые, смешавшиеся в единый хор птичьи
голоса. Их было много, и один звонче друго
го, и всё-таки зорькина песня, песня народив
шегося утра, слышалась яснее других. зорька
улавливала какие-то мгновения, отыскивала
почти незаметные щели и вставляла туда свою
сыпкую, нехитрую, но такую свежую, каждое
утро обновляющуюся песню.
— зорька поёт! зорька поёт! — закричал
и запрыгал я.
— зорька поёт, значит, утро идёт! — про
пела благостным голосом бабушка, и мы по
спешили навстречу утру и солнцу, медленно
поднимающемуся из-за увалов. Нас провожа
ли и встречали птичьи голоса; нам низко кла
нялись обомлевшие от росы и притихшие от
песен сосенки, ели, рябины, берёзы и боярки.
ТО№
АСТА
иктор
АСТА
иктор
етрович Астафьев родился 1 мая 1924 года
в селе Овсянка близ Красноярска. №ано оставшись
без матери, воспитывался в семье дедушки и бабушки, затем
в детском доме.
осле окончания железнодорожной школы
ФзО работал составителем поездов в пригороде Красноярска.
Осенью 1942 года ушёл на фронт, был шофёром, артразвед
чиком, связистом.
олучил тяжёлое ранение. В 1945 году де
мобилизовался. Восемнадцать лет прожил на урале, в городе
Чусовом. №аботал грузчиком, слесарем, литейщиком. Одно
временно учился в вечерней школе. В 1951 году в газете «Чу
совской рабочий» напечатан первый рассказ «Гражданский
человек». В 1953 году в
ерми вышел сборник рассказов «до
будущей весны». В 1961 году В.
. Астафьев окончил Высшие
литературные курсы при Союзе писателей ССС№. Одно время жил в Вологодской области. В на
чале 80-х годов вернулся в Красноярский край. Многие его произведения переведены на языки
народов ССС№ и зарубежных стран. Наиболее известные произведения писателя: «Стародуб»,
«Кража», «
оследний поклон», «Царь-рыба», «
ечальный детектив». Лауреат Государственных
премий ССС№ и №СФС№, Герой Социалистического Труда, награждён орденом Трудового Крас
ного знамени. Член Союза писателей №оссии.
охоронен в селе Овсянка Красноярского края.
Бабушка разбудила меня рано утром, и мы
пошли на ближний увал по землянику. Огород
наш упирался дальним пряслом в увал. Через
жерди переваливались ветви берёз, осин, со
сен, одна черёмушка катнула под городьбу яго
ду, и та взошла прутиком, разрослась на меже
среди крапивы и конопляника. Черёмушку не
срубали, и на ней птички вили гнёзда.
деревня ещё тихо спала. Ставни на окнах
были закрыты, не топились ещё печи, и пастух
не выгонял неповоротливых коров за поскоти
ну, на приречный луг.
А по лугу стелился туман, и была от него
мокра трава, никли долу цветы куриной слепо
ты, ромашки приморщили белые ресницы на
жёлтых зрачках.
Енисей тоже был в тумане, скалы на дру
гом берегу, будто подкуренные густым дымом
снизу, отдалённо проступали вершинами в
поднебесье и словно плыли встречь течению
Неслышная днём, вдруг обнаружила себя
Фокинская речка, рассекающая село напопо
лам. Тихо пробежавши мимо кладбища, она
начинала гуркотеть, плескаться и картаво наго
варивать на перекатах. И чем дальше, тем сме
лей и говорливей делалась измученная скотом,
ребятишками и всяким другим народом речка:
из неё брали воду на поливку гряд, в баню, на
питьё, на варево и парево, бродили по ней, ва
лили в неё всякий хлам, а она как-то умела и
резвость, и светлость свою сберечь.
Вот и наговаривает, наговаривает сама с
собой, довольная тем, что пока её не мутят и не
баламутят. Но говор её внезапно оборвался —
прибежала речка к Енисею, споткнулась о его
большую воду и, как слишком уж расшумев
шееся дитя, пристыжённо смолкала. Тонкой
волосинкой вплеталась речка в крутые седова
тые валы Енисея, и голос её сливался с тыся
чами других речных голосов, и, капля по капле
накопив силу, грозно гремела река на порогах,
пробивая путь к студёному морю, и растягивал
Енисей светлую ниточку деревенской незатей
ливой речки на многие тысячи вёрст, и как бы
живою жилой деревня наша всегда была со
единена с огромной землёй.
оюзу писателей
АНАТО
ЯНжу
музыканты и настраивали свои инструменты.
зрители устраивались по склону лужи и стара
лись не шуметь.
И вот Мизуу, признанная первая скрипка,
постучав смычком по пюпитру, призывал зри
телей к тишине. Все смолкали.
ервые звуки
над лужей были чуть слышны. Скрипилик тут
же вторил им, затем в игру вступал альт Фа
ритока. Барбеозо тоже вливался в общую ме
лодию, басовито поддерживая мелодию. звуки
становились всё громче, и вот уже весь квартет
дружно играл вечную мелодию жизни.
А что они играли? А они и сами не знали.
да и разве это так важно?
росто они играли
так, как им подсказывала природа.
А природа — самый великий композитор
Т№О
Вы часто ездите в троллейбусе? А вот у
козявок Солнечной поляны троллейбусов нет,
и они ходят пешком. А как же им хочется про
катиться в настоящем троллейбусе, большом,
высоком, с длинными удочками на крыше. Ну
хоть немного, ну хотя бы вдоль ручья. Если
приглядеться, то майский жук Бубукар, когда
распускал свои длинные усы, больше всего
походил на троллейбус. Но провода на поляне
никто не натягивал, и он впустую махал сво
ими усами и весело жужжал. Козявки долго
уговаривали Бубукара стать на время троллей
бусом и покатать их на спине. Весёлый жук с
удовольствием соглашался, но стеснялся. Ка
кой же он троллейбус, если проводов нет? Тог
да козявки попросили паучка Баркасея сделать
ему провода. Баркасея тоже долго уговаривать
не надо. Он быстро нашёл своего друга зоника,
и они вдвоём наплели столько паутинок-прово
дов, что можно было ехать куда угодно.
№ано утром, когда ещё не все козявки про
снулись, Бубукар, с начищенными до блеска
крыльями, стоял под кустиком колокольчиков
и ждал первых пассажиров. А первыми пасса
жирами оказалась семья жука-короеда.
апа
ша Вабару, с доброй дюжиной своих детишек,
важно вышагивал по тропинке. узнав, что до
ручья можно доехать на троллейбусе, детиш
ки очень обрадовались. Они никогда не ездили
на троллейбусе и просто визжали от восторга,
когда их рассаживали на спине жука-троллей
буса. Бубукар поднял усы, коснулся ими прово
дов-паутинок и плавно двинулся по тропинке в
сторону ручья. детишки папаши Вабару, вце
пившись всеми лапками, с гордостью погляды
вали сверху на проползавших мимо козявок и
козявочек. А жук-троллейбус от радости, что
ему доверили такое интересное занятие, низ
ким басом запел весёлую песенку.
С тех пор каждая козявка могла прока
титься по единственному на Солнечной поляне
маршруту — от синего колокольчика до ручья
— и послушать весёлые песни майского жука
Бубукара.
АНАТО
ЯНжу
себе домик — кокон. Тонкой паутинкой она
обматывала себя от задних ножек до макушки,
постепенно превращаясь в блестящий на солн
це шарик. Когда осталась совсем маленькая
дырочка, гусеница прикрепила паутинкой свой
домик к веточке.
рикрепила — и закрыла за
собой окошко. Свернувшись клубочком и уют
но устроившись в своём домике, гусеница ус
нула. Ей осталось только ждать.
А на Солнечной поляне жизнь шла своим
чередом. Иногда принимался капать дождь —
и козявки прятались по своим домикам; све
тило солнце — все дружно собирали нектар с
цветов, гуляли с маленькими букашатками по
веточкам деревьев и тропинкам вдоль ручья.
роходя или проползая мимо блестящего до-
мика гусеницы, козявки старались не шуметь,
чтобы не потревожить её сон. Все знали, что
скоро она проснётся, и все увидят чудо — рож
дение красавицы.
И вот этот день пришёл! №ано утром, ког
да солнышко чуть зарумянило макушки де
ревьев и большинство козявок досматривали
сладкие сны, гусеница вдруг проснулась. Ей
не хотелось больше спать. Она потянулась
и почувствовала, что её уютный домик явно
уменьшился в размерах и ей стало тесно. Мало
того, на спине выросли какие то бугорки, они
мешают, и вообще — ей захотелось на волю!
№ешительно разорвав зубками стенку кокона,
гусеница высунула голову, огляделась, и ей по
нравилось всё, что она увидела. Мир, оказыва
ется, такой красивый!
Гусеница вылезла из домика, уселась на
веточку и ещё раз сладко потянулась. На спи
не что-то произошло, она оглянулась — и с
изумлением увидела, что у неё сзади раскры
ваются… крылья. Ещё сморщенные, они были
некрасивы. Гусеница встала на лапки и выпря
мила спину. Тонкая и старая шкурка, порядком
ей надоевшая, сползла с неё покрывалом — и
случилось чудо! Огненно-красные, с велико
лепными чёрными пятнами, крылья расправи
лись огромным парусом и засверкали на солн
це. Гусеница… да уже не гусеница — бабочка
— широко раскрыла большие чёрные глаза,
на носике поднялись два красивых спираль
ных уси-ка, а жёлтое брюшко с тонкой талией
грациозно покачивалось на высоких ножках.
Сбежалось почти всё население Солнечной
поляны; козявки шумели, хлопали в ладоши
и кричали: «Королева родилась… у нас опять
есть своя королева!»
Самый старый жук-древоточец жакуриал,
подойдя к бабочке, взял её за левую переднюю
лапку и вывел на краешек большого листа. Он
молча поклонился всем присутствующим и
объявил, что вновь ро-дившаяся бабочка-ог
нёвка нарекается именем Марикозетта и объ
является королевой Солнечной поляны. Все
должны ей кланяться первыми и обращаться к
ней, называя её «Ваше величество».
Солнечная поляна обрела новую
королеву…
Козявки, как и люди, тоже любят музыку.
очти каждая букашечка, даже очень малень
кая, могла что-то напевать про себя, умываясь
по утрам или прогуливаясь на ночь, перед за
катом солнца. Но всё это было простое жуж
жание, зудение или шуршание крылышками.
Настоящими же музыкантами были два куз-
нечика — Мизуу и Скрипилик. Неплохо играл
и чёрный сверчок Фариток. Но он мог играть
только поздно вечером. днём Фариток всегда
спал, и будить его было бесполезно. Но уж ког
да он просыпался, принимал холодный душ и
тщательно прочищал свои зазубринки на ногах
— вот тогда его слышала вся округа. На кон
цертах он исполнял только вторые партии, му
зыкантом себя никогда не называл, хотя с удо
вольствием надевал фрак и галстук-бабочку.
Был ещё один музыкант. Большой и толстый
жук Барбеозо, когда его долго упрашивали,
тоже приходил поиграть в квартете. Это был
мощный контрабас. Чуть-чуть приподнимая
правое крылышко своего панциря, Барбеозо
закрывал глаза и средней ножкой, как смыч
ком, водил по самой кромке крыла. Низкий и
бархатистый звук медленно растекался над по
ляной. Иногда жук во время игры засыпал, и
Фариток толкал его в бок.
В самый долгий день лета, а его ещё назы
вают днём солнцестояния, на поляне — празд
ник! Все козявки, большие и маленькие: жуч
ки, паучки, букашки и их букашатки — в этот
день ничего не делали, играли в разные игры
и вообще вели себя беспечно и весело. А вече
ром, когда наступала прохлада, на берегу Боль
шой лужи обязательно устраивался концерт.
Выступали самые лучшие артисты Солнечной
поляны.
риходили гости из Опушки леса и
Клеверного луга. Все были вежливы друг к
другу и торжественны. На большом листе кув
шинки, который капитан-спасатель №ентеко
специально причаливал к берегу, усаживались
оюзу писателей
АНАТО
ЯНжу
поляны о надвигающихся опасностях. Они ре
шили, что летать в небе, ничего не делая и не
принося никому пользы, просто неинтересно.
С той поры все козявки, отправляясь в
дальний или ближний путь, прежде всего смо
трели на небо, и если Мариэлла и Корнелия,
сверкая крылышками, спокойно летали, то
можно было ничего не опасаться. хорошо, ког
да есть на свете кто-то, кто о тебе заботится.
СТ№ОИТЕ
На всей территории Солнечной поляны и
её окрестностей самым искусным строителем
считался муравей Норвекус. Он был старый,
очень опытный и старательный работник. Ко
нечно, один, будь он даже очень сильным, он
не смог бы построить жилище какому-нибудь
жуку или слабой козявке. Ему помогали его
родные братья — Ироник,
агару и очень по
хожий на него урбакус. Они были так похожи,
что их иногда даже путали. И если шалун ур
бакус в детстве что-нибудь проказничал, то
иногда за это попадало ни в чём не виновному
Норвекусу.
№аботали муравьи очень дружно. №анним
утром, когда некоторые козявки-засони ещё по
тягивались в своих постелях, бригада Норве
куса уже спешила к своим делам. Они строили
дома, домишки и совсем маленькие домики,
террасы на холмах и холмиках, мосты и мости
ки через реки и ручьи.
Вот и сегодня братья направились к ру
чейку Светлику, что протекал через Солнеч
ную поляну.
о-следний дождь напрочь смыл
старый мостик через ручей, и все ползающие
жучки и козявки уже не могли перебраться на
тот берег. два дня трудяги-муравьи таскали
прутики и палочки, комочки глины и разные
камешки для строительства моста.
Сегодня муравьи пришли бы ещё раньше,
да Ироник, большой любитель поспать, долго
не хотел вставать, потягивался и зевал во весь
рот. Норвекусу даже пришлось пощекотать
брата усами за бочок. Ироник очень боялся ще
котки и быстренько вылез из тёплой постели.
Строительного материала на берегу Свет
лика было уже достаточно, и дружная бригада,
облепив камушек со всех сторон, потащила его
к воде. Вскоре уложили ещё несколько камней,
скрепили их комочками глины, и вот уже мож
но класть основные прутики моста. задача это
серьёзная, и Норвекус, заложив лапки за спину,
долго ходил по берегу, думая, как же быстрей
уложить тонкие палочки до противоположно-
го берега.
думал, думал… и придумал. Надо класть
прутики на воду так, чтобы течением конец
прутика прижимало к тому берегу. Вот и всё.
Норвекус выстроил свою бригаду вдоль
ручейка.
о его команде дальний конец перво
го прутика спустили на воду, а братья что есть
силы держались за прут. Норвекус оттолкнул
прутик от берега, вода подхватила его, второй
конец упёрся в противоположный берег, и вот
уже мостик почти готов. Осталось только за
Норвекус, радостно потирая лапки, нето
ропливо пошёл по прутику, чтобы закончить
работу, но на самой середине поскользнулся…
и упал в воду. Ах, какая жалость. Течение под
хватило его и понесло прочь от моста. И всё бы
ничего, но все знали, что Норвекус совершен
но не умеет плавать.
И не кто иной, как засоня Ироник, ни ми
нуты не задумываясь, бросился в воду и по
плыл, пытаясь подхватить старшего брата.
Течение было сильное, и Норвекус, отчаянно
барахтаясь, уже порядочно нахлебался воды,
когда Ироник вытащил его на берег.
Через несколько дней умелая бригада за
кончила строительство моста, и все обитатели
Солнечной поляны говорили им спасибо, пере
ходя на другой берег.
И никто уже не подсмеивался над Ирони
ком и не называл его засоней.
№ОждЕНИЯ
На Солнечной поляне ждали новую коро
леву.
одходил срок рождения бабочки, а ко
ролевой всегда была бабочка-огнёвка, и все с
нетерпением ждали, когда же это произойдёт.
режняя королева, джуминелла, отложив ли
чинки нового потомства, улетела, и вот под
ходил срок появления новой. В природе так
устроено, что бабочка не сразу становится кра
савицей. Вначале она — толстенькая и неуклю
жая гусеница, и у неё даже нет имени. Гусеница
только и умеет, что ползать по веткам и грызть
листочки деревьев. Но ей так хочется поскорей
стать красивой бабочкой, что она и по ночам не
спит — и всё грызёт и грызёт. Все козявки, что
жили рядом, помогали гусенице и показывали
ей, где растут самые сочные и вкусные листи
рошло немного времени, и гусеница, на
бравшись побольше сил, принялась строить
АНАТО
ЯНжу
ном дальнего плавания.
о ночам ему снились
океанские волны, штормы и муссоны. Но мор
ские просторы и дальние страны оставались
только в мечтах. Его океаном была Большая
лужа от разлившегося по весне ручья, зарос
шая по краям зелёной осокой.
№ентеко носил высокую морскую фураж
ку с большим крабом, строгий чёрный костюм,
белую рубашку и чёрный галстук. Все звали
его «капитан №ентеко», и он важно расклани
вался, отвечая на приветствия обитателей Сол
нечной поляны.
утром, выходя на берег своей лужи, капи
тан прикладывал переднюю правую лапку ко
лбу и, оглядывая блестящую гладь, готовился к
выходу в плавание. Его изящные кривые нож
ки были так устроены, что он мог свободно
скользить по воде.
оправив кокарду на фу
ражке и приняв горделивую осанку, №ентеко
разгонялся по водной глади. Описывая круги,
капитан зорко следил, чтобы водоплавающие
козявки не хулиганили и не безобразничали.
Но Большая лужа жила мирной жизнью, и
ничто не угрожало её обитателям. жуки-боко
плавы, как им и положено, плавали боком, ли
чинки комариков тихо ждали, пока придёт их
пора распустить крылышки, а ручейники стро
или свои домики из всякого мелкого мусора.
Капитан, убедившись, что всё в порядке, уст-
раивался на солнцепёке и подрёмывал, слушая
трели кузнечиков.
В тот день с утра было пасмурно, и ве
терок поднимал небольшие волны. Капитан
№ентеко, сделав круг по акватории, изрядно
промочил свою форму. №азвесив китель для
просушки, капитан удобно устроился в крес
ле-качалке. Набив любимую трубку душистым
морским табаком, №ентеко задремал.
Сквозь шум усиливающего ветра капитан
вдруг услышал крики о помощи. Быстро вы
бежав на высокий берег, он сразу всё понял.
рямо посреди Большой лужи терпел кора
блекрушение плот, сделанный из сухого листка
берёзы.
орывами ветра его отчаянно крутило
на воде, а вместе с ним и двух несчастных мо
реплавателей. Они цеплялись за край плота и
громко звали на помощь. Капитан сразу узнал
сорванцов — бронзовых древоточцев Кобару
и Локчичино. Сколько раз он прогонял их от
лужи, зная, что жучки не умеют плавать. И вот
беда пришла.
№ешительно застегнув ещё сырой китель
и затянув фуражку на ремешок, №ентеко бро
сился на помощь. Волны захлёстывали капи
тана с головой, отбрасывали его назад, но он
упорно рассекал буруны и водовороты.
одо
спел №ентеко как раз вовремя.
лот уже пере
вернуло, и жучки беспомощно барахтались в
воде.
одхватив незадачливых мореплавателей
под лапки, капитан поплыл к берегу. Силы уже
покидали его, когда, с трудом взобравшись на
берег, капитан рухнул на бок, всё ещё не отпу
ская спасённых жучков. Испуганные сорванцы
ревели в три ручья.
Наутро, когда солнце осветило поляну,
Большая лужа была неподвижна как стекло.
Капитан №ентеко, в безупречно отглаженном
кителе и белоснежной рубашке, как всегда,
точно по расписанию направился к Большой
луже. Обитатели Солнечной поляны, ползущие
и летящие ему навстречу, почтительно кланя
лись и обращались не иначе как «капитан-спа
сатель №ентеко».
ВОзду
БЛ
юдАТЕ
Небо над Солнечной поляной не всегда
бывало безоблачным. Летом иногда налетали
злые ветры, громыхали грозы и сверкали мол
нии. Не всегда жители поляны успевали спря
таться в свои домики, норки и всякие укром
ные места. И горе той козявке, что попадала в
бурю и, подхваченная сильным ветром, летела
вверх тормашками.
Сёстры-стрекозы Мариэлла и Корнелия
однажды, летая возле опушки леса, увидели,
как далеко-далеко из-за холма выплывает чёр
ная туча. Ещё ярко светило солнце, козявки бе
жали, летели и ползли по своим неотложным
делам, и никто не знал, что скоро грянет гром и
польёт сильный дождь. Стрекозы, увидев опас
ность, стремительно закружились над поляной
и, тревожно стрекоча крыльями, предупрежда
ли всех о надвигающейся грозе. И когда полил
дождь и засверкали молнии, то все козявки уже
попрятались. Кто под листочки, кто в свои до
мики и норки под корой деревьев, а кто и про
сто в укромных местах.
Летние грозы быстро проходят, и вскоре
вновь засверкало солнышко. жуки и козяв
ки вылезли из своих укрытий сухими и не
вредимыми и, не дожидаясь, когда просохнут
маленькие тропинки и большие дороги, заспе
шили по своим делам. А Мариэлла и Корнелия
решили быть воздушными наблюдателями и
предупреждать всех обитателей Солнечной
оюзу писателей
АНАТО
ЯНжу
ахнули… Комарики рядом с ним оказались та
кие маленькие. Но у них были храбрые сердца,
и они смело бросились в бой. Грээ, как всег
да, закрывая своим тело зуу, первым пус-тил
в ход шпагу и уколол Бубуру прямо в лохматое
брюшко. зуу тоже не растерялся и атаковал
шершня с другой стороны. Бубуру трусливо
метался между двух шпаг отчаянных храбре
цов, уже поглядывая, куда бы ему убежать. И
после очередной атаки, закрывая лапками го
лову и суматошно жужжа крыльями, метнулся
в сторону леса. Только его и видели.
Трус — он и есть трус.
Солнечная поляна встречала своих героев
радостным гулом. Больше никто не будет без
образничать. два маленьких героя, Грээ и зуу,
стали самыми желанными гостями под любым
листочком и на каждой веточке.
дружба тем и сильна, что придаёт хра
брость, когда защищаешь друзей.
ИВАЯ
заботливей мамы, чем божья коровка
дора, не было на всей Солнечной поляне. Сво
их деток — мальчиков Куку и Лулу и девочек
жужу, Малю и Сульфинеллу — она любила
больше всего на свете. И, надо сказать, дети
были избалованы, как и положено детям, ко
торых любят больше всего на свете. жужу и
Малю капризничали почти каждое утро. То
они не желали умываться, то им не нравился
цветочный нектар. Они говорили, что нектар
слишком сладкий, а роса холодная, и у них зяб
нут лапки. Куку и Лулу вообще могли проспать
до обеда, и не было сил разбудить их. А когда
они всё-таки просыпались, то задирали друг
друга просто так, из вредности.
Мама дора сокрушалась, что дети не
послушны, но продолжала их баловать. Все
обитатели Солнечной поляны осуждали дору,
говорили, что она портит детей своей неразум
ной любовью, но она не знала, что ей делать.
дети не учились добывать себе пищу, прятать
ся от дождя и ветра. Они выучили только два
слова: «дай» и «не хочу». Мало того, они уже
и разленились сами ходить и висли на лапках
мамы.
Мама дора понимала, что так долго про
должаться не может, и думала, что же ей пред
И вот однажды утром мама сказала, что
заболела, не может встать с постели и ничего
не приготовит им на завтрак. Немного еды в
доме ещё было, весь день дети играли и весе
лились, даже не подумав, что мама больна, и
только к вечеру, проголодавшись, поняли, что
дело плохо.
ервыми захныкали мальчики. Куку ска
зал, что он подвернул лапку и не может ползать
по веткам, а Лулу вообще ничего не сказал. Он
сел на краешек листка и тихо заплакал. Следом
за ним заревели в голос и девочки — жужу,
Малю и Сульфинелла. Маме было жалко детей,
но она терпеливо изображала больную. Тихим
голосом она предложила им пойти и поискать
цветочного нектара на ближних к дому расте
ниях, но разбалованные детишки и слушать не
хотели. Они знали только слово «дай».
К самой ночи, когда солнце уже почти за
катилось за опушку леса, самая разумная из
детей, Сульфинелла, поняла, что нужно что-
то делать, и тихо поползла по ветке. Взглянув
на себя в капельку росы, она вытерла слёзки,
умылась и уже совсем решительно двинулась
к цветкам гортензии, что росли вдоль звонко-
го ручейка. Куку, слегка прихрамывая, пошёл
следом. Вскоре они с удовольствием уплетали
душистый нектар. Остальные дети, забыв, что
они совсем недавно капризничали и не хотели
сами ничего делать, присоединились к ним и
весело зажужжали крылышками.
№азумная Сульфинелла набрала в листочек
немного нектара и сказала, что это для больной
мамы. Остальные дети застыдились, что забы
ли о маме, и тоже стали свёртывать кулёчки из
листиков и набирать в них нектар.
Когда Куку, Лулу, жужу, Малю и Суль
финелла шумной и весёлой компанией приш
ли домой, то с удивлением увидели, что мама
дора, абсолютно здоровая, ждёт их на пороге.
Она объяснила, что была вынуждена притво
риться больной, иначе дети никогда бы не по
няли, что надо быть самостоятельными. Из
балованным и капризным детям будет трудно
жить, когда они станут взрослыми.
Все дети мамы доры выросли за лето и
стали взрослыми. На блестящих крылышках у
каждого было по семь ярких точек.
Их так и зовут — семиточечные божьи ко
АПИТАН
жук-водомер №ентеко всегда мечтал быть
капитаном, и не просто капитаном, а капита
АНАТО
ЯНжу
у Баркасея была тоже старая-престарая, а уж
сам-то Баркасей был такой старый, что даже не
помнил, когда он родился. Он с трудом ходил
на кривых ножках и кряхтел, когда надо было
латать дырки и порванные нити паутины. Боль
шие мухи под ветку залетали редко, и Барка
сею доставались только случайно залетевшие
глупые букашки.
Но Баркасей был доволен жизнью и из-
под ветки уходить не хотел. Там было так уют
но и спокойно, что пауку казалось, что лучше
места на планете и быть не может.
И всё бы ничего, да однажды к нему в го
сти залетел его старый друг, шмель жужу. Это
был добрый шмель. Он никогда никого не оби
жал, кушал только цветочный нектар и всегда
улыбался.
равда, как и все толстяки, жужу
был очень неповоротлив. Неуклюжий шмель
своими крыльями нечаянно порвал всю и без
того старую паутину.
Когда жужу всё-таки улетел, паук с ужа
сом оглядел страшную картину разрухи. жал
кие остатки его любимой паутинки висели по
краю ветки и ни на что уже не были годны.
даже латать было нечего. Баркасей присел на
самый толстый сучок, подогнул под себя нож
ки… и заплакал. Сплести новую паутину у
него не было сил, а без неё добывать себе про
питание он не умел.
Так Баркасей просидел всю ночь, вспоми
ная, какой он был когда-то молодец: за полдня
мог заплести блестящей паутинкой всю свою
ветку.
Когда солнце показалось над опушкой
леса, к нему забежал молодой паучок — зоник.
Он был весел и беззаботен и с удовольствием
узнавал окружающий мир. увидев старого и
ужасно расстроенного Баркасея, зоник узнал
его беду. Ничего не сказав, паучок ловко по
вернулся на одной ножке и принялся плести
паутинку так быстро, что не более чем за час
получилось доброе и широкое полотно. Мож
но было вновь приглашать жужу в гости, не
опасаясь его неуклюжести и толщины. Барка
сей был самым счастливым пауком в мире. Он
помолодел на сто лет и с прежней ловкостью
заскользил по новой и блестящей паутинке.
Наскоро попрощавшись, зоник умчал
ся дальше узнавать мир, а Баркасей, удобней
устроившись на крайней, самой длинной, ни
точке, сидел и думал, что в этом мире не так уж
всё плохо, коли есть ещё добро.
Он тихо задремал… Иногда Баркасей
вздрагивал, просыпаясь на миг, и осторожно
трогал второй правой ножкой новую паутину,
убеждаясь, что всё это ему не приснилось.
ОТВАжНЫЕ
Комары Грээ и зуу были неразлучны
ми друзьями. Они родились в одной лужице,
в один день, мало того — даже из соседних
личинок. С тех пор как они научились летать,
крепче друзей на свете не было. Сегодня прямо
с утра они готовились дать бой своему главно
му врагу — шершню Бубуру. Этот тип на Сол
нечной поляне был настоящим хулиганом. Он
обижал слабых и беззащитных, и пришла пора
проучить его как следует.
Грээ и зуу чистили свои длинные шпаги,
звонкие шпоры и гладили крылышки-плащи.
Бой будет знатный. Они не были забияками.
Благородные сердца отважных комариков зва
ли их в драку только тогда, когда надо было
защитить слабого. Острая шпага Грээ была
всего на волосочек длиннее, чем шпага зуу, но
он всегда бросался в бой первым, чтобы при
крыть друга.
Шершень Бубуру знал, что его ожидает
хорошая трёпка, и, надо сказать, побаивался
отважных друзей-комариков. Но уж очень не
хотелось быть побитым на глазах всех оби
тателей Солнечной поляны. В то утро он, как
всегда, слегка позавтракав на шкуре проходя
щей мимо незнакомой коровы, затаился под
земляничным листом. жуки и козявки видели,
что Бубуру трусит, и посмеивались над ним.
Грээ и зуу вышли в центр Солнечной по
ляны и громким звоном объявили всем присут
ствующим, пролетающим и проползающим,
что они будут биться с Бубуру до победного
конца. Взлетев над поляной, они исполнили
боевой танец. Кружась и грозно взмахивая
шпагами, комарики звенели голосами, начиная
с низкого «зз-у-у-у…» и постепенно переходя
на высокое и звенящее «зз-и-и-и…». зрителей
на поляне было всё больше и больше, зрители
требовали рыцарского боя и громко сканди
ровали хором: «Бубуру… Бубу-ру…» Бубуру
ничего не оставалось делать, как выползти на
середину поляны. От его былой храбрости не
осталось и следа.
Оглядываясь на зрителей, шершень Бубу
ру грозно загудел, раздулся для важности и, от
толкнувшись сильными лапками, взлетел. Все
оюзу писателей
АНАТО
ЯНжу
толобеньких. А ещё Козень говорила, что надо
маму слушать, кашу манную кушать, вовремя
спать ложиться и хорошо учиться. Ох и умная
эта Козень-дерезень!
Савелий
етрович, которого все звали дед
Савва, сидя с батожком на скамейке, расска
зывал мальчишкам сказку-побывальщину про
хоху-домовичка, хитрого и доброго старичка.
живёт он в каждом доме, и если не будешь его
беспокоить криком да руганью, он станет дом
беречь от огня и воров. живёт за печкой, сам
седенький, по ночам кряхтит, с котом дружит и
любит сладкое. Чтобы его задобрить, надобно
за печь конфетку класть, чтоб домовичку было
чего на ночь помусолить да хозяев добром
вспомнить. дед Савва, сам как домовичок —
седенький и старенький, сидит на лавочке,
кряхтит, хитрым глазом моргает да на ребяти
шек посматривает.
Микошка потом много раз за печку глядел,
но никого так и не увидел.
ридумал всё хи
трый дед Савва. Но конфетку Микоша за трубу
на всякий случай положил.
Кот Сидор, сидя на тёплом припечке, ча
стенько глядел в тёмный угол, и кончик его
хвоста подрагивал, будто видел он что-то не
ведомое нам.
Кто его знает, что он там видел.
№уТЫЕ
ГО№
Сразу после Нового года запуржило так,
что на улицу и носа не показать. №ебятишки,
вместо того, чтобы каникулам радоваться да на
санках и лыжах с гор кататься, по домам все
попрятались. Целую неделю вьюга не унима
лась, белые вихри крутила да путников с до
роги сбивала.
утром, уходя на работу, мама разбудила
Микошу и сказала, что пурга стихла и можно
пойти на улицу. Наскоро позавтракав, Микош
ка быстренько оделся, выбежал на крыльцо и
замер от удивления. На улице было так тихо,
будто уши заложило. Векша сидела на огром
ном сугробе, что намело выше будки, и ра
достно виляла хвостом.
оиграв немного с со
бакой, Микоша пошёл к Серёже Краюшкину.
Серёжа ещё спал и не хотел просыпаться, пока
Микошка не плеснул на него холодной воды.
Когда мальчишки с санками вышли на
улицу, солнце слепило так ярко, что приходи
лось прищуриваться. Серёжа предложил пойти
на горку за клубом, круто спускавшуюся пря
мо к замёрзшему пруду. №ебятишек на горке
никого не было, а вдвоём кататься совсем не
интересно. Скатившись раза два с горки, ребя
та решили пойти на большую гору. «Большой
горой» звали склон сопки сразу за домиками
зверофермы. На звероферме разводили черно-
бурых лисиц и песцов. Мама Серёжи работала
там зоотехником, и ребятишки
часто приходи
ли посмотреть на зверюшек. На этот раз ребята
торопились на горку и прошли мимо. Из-за за
бора было видно, как лисы стремительно бе
гали по клеткам, сверкая чёрными пушистыми
хвостами.
Большая гора потому так и называлась,
что была большая.
ока заберёшься на ма
кушку — семь потов сойдёт. зато катиться с
неё — дух захватывает. у Серёжи санки боль
шие, управлять ими трудно, поэтому он просто
ложился на живот и крепко держался, а сани
мчались прямо и ровно. у Микошки санки
полегче, и управлять ими можно, если только
притормаживать поочерёдно носками валенок.
Вскоре подошли ещё ребята, и кататься стало
веселей. Мальчишки, держась за санки друг
друга, змейкой летели вниз, поднимая снеж
ные вихри. №ебята постарше катались на наду
тых автомобильных камерах. Они носились с
такой скоростью, что взлетали на трамплинах
и несколько метров летели по воздуху.
Было здорово! Солнце ярко слепило, снег
искрился серебряной пылью, а мальчишки ора
ли как оглашенные, радуясь хорошей погоде.
Нет, зимой жить нисколько не хуже, чем летом.
Когда стало темнеть, Микошка накатался
так, что еле ноги передвигал.
одходя к дому,
увидел через окно, что мама открыла дверцу
печи, и вся кухня засветилась малиновым цве
том. Микошка представил себе, что мама сей
час поставит на стол пирог с черёмухой, по
литый сверху сладкой сметаной, и нальёт ему
кружку топлёного молока с золотистой пенкой.
А кот Сидор будет сидеть рядом и облизывать
ся, хотя своё молоко он уже давно вылакал.
Микошка понял, как же он проголодался.
ОзЯВО
ИСТО№ИЯ
П№О
АСЕЯ
аук Баркасей жил под толстой веткой
большого ясеня на окраине Солнечной по
ляны. Ясень был старый-престарый, паутина
АНАТО
ЯНжу
д№ОВА
у мамы выходной. Наскоро накормив
мужчин обедом, она принялась за пироги. Се
годня мужчины пилят дрова.
ока отец раз
водил бензин для пилы, а Микоша расчищал
снег около сваленных в кучу у ворот брёвен, от
дома, из открытой форточки, уже потянуло за
пахом печёных пирогов. Векша, уловив чутким
носом вкусную струю и бросив помогать Ми
коше рыть снег, быстренько побежала во двор
и, вставая на задние лапы, пыталась заглянуть
А пироги мама печёт замечательные. И с
картошкой, и с грибами, и даже с черемшой.
Это такая лесная и очень пахучая трава, кото
рую собирают ранним летом и солят впрок. Но
особенно ей удавался большой, на весь лист,
пирог с черёмухой.
окрытый сверху белой за
ливкой, он был такой сладкий и нежный, что у
Микошки сметана попадала даже на щёки. И
ещё Микоша очень любил мамины шаньги. В
Сибири пекут такие особые круглые лепёшки,
с хрустящей корочкой. Шаньгу можно макать в
мёд или сметану и потом есть, облизывая паль
На неделе папин друг дядя Слава, что пу
скал ракеты на Новый год, привёз на машине
с прицепом здоровенную вязанку брёвен и
свалил их прямо у ворот. зима в Сибири длин
ная, дров надо много, и у каждого двора стоят
длиннющие поленницы. Они, как крепостные
стены, защищают двор. Но вот лазать по ним
ребятишкам строго настрого запрещено. А
чего по ним лазать? Есть много других мест,
где можно играть, прыгать и бегать.
Но сегодня не до игр. №аспилка дров —
дело трудное и долгое, и в деревне даже ребя
тишки принимают участие в этой работе. Ми
коша расчистил снег около крайних брёвен, и
отец, запустив трескучую бензопилу, принялся
отпиливать круглые чурки от длинных брёвен.
Микоша откатывал их в сторону и, если хвата
ло сил, переворачивал, расставляя чурки стоя.
Опилки всё больше покрывали снег жёлтым
ковром, а чурки, как пеньки в лесу, уже заго
родили вход в калитку. Векше сразу не понра
вился дым от бензопилы, она, чихая, тёрла нос
лапой, а потом и совсем убежала во двор.
К обеду, перепилив почти половину всех
брёвен, отец заглушил пилу. В наступившей
тишине сразу стало слышно, как скрипит снег
под ногами, лают собаки и играет музыка на
площади у магазина. Микошка так устал, что,
присев на чурку, уже и не хотел вставать.
шла мама и, пожалев Микошу, оправила его
домой.
оев пирогов с молоком, Микошка
присел в уголок дивана и задремал. А отец до
позднего вечера раскалывал чурки, и они вме
сте с мамой складывали дрова в поленницу.
утром, когда Микошка вышел на улицу, у
ворот стояла длинная поленница свеженаколо
тых дров. Берёзовые и сосновые поленья, сло
женные аккуратными домиками, стояли вдоль
забора, а четыре больших бревна у ворот тер
пеливо ждали, пока их тоже распилят на чурки
и наколют на такие же аккуратные и ровные
полешки.
дров на зиму хватит.
Аз
Когда Микоше исполнилось пять лет,
мама подарила ему на день рождения краси
вую книжку-театр. И называлась она «№усские
сказки». Книга — просто чудо! Большие и яр
кие картинки при переворачивании страниц,
как на маленькой сцене, складывались в деко
рации. Мама читала ему «Гуси-лебеди», «Ма
шенька и медведь», «
о щучьему велению».
Со временем Микоша запомнил сказки наи
зусть и с удовольствием водил пальчиком по
строчкам, делая вид, что читает сам. Слушая
маму, Микоша иногда огорчался, не понимая,
почему в сказках бывает совсем не так, как
в жизни. От папы он точно знал, что, увидев
медведя, надо бежать от него куда подальше,
потому что медведь — злой и опасный зверь,
особенно если рядом с ним маленький медве
жонок. И ещё он очень жалел Колобка. И ког
да однажды отец принёс из тайги шкуру лисы,
Микошка очень обрадовался, что Колобка
больше никто не съест.
А бабушка Маша рассказывала Микошке
свои сказки. Они были совсем не такие, как в
книжках. Главным героем её сказок была Ко
зень-дерезень лупоглазая. хитрая и умная
Козень побеждала всех врагов и выходила из
любой ситуации. Однажды на Козень напало
семь волков, злых и голодных. хитрая Козень
наплела им с три короба вестей-новостей и
так их, глупых, запутала, что они стали друг
друга драть-понужать и ругаться, а хитруша
тем временем и была такова. Любила Козень-
дерезень травку-муравку мягкую да водицу
светлую, солнышко яркое и деток своих кру
оюзу писателей
АНАТО
ЯНжу
круглое солнце, как желток в глазунье, пере
катывалось с ёлки на ёлку, от него щекотало в
носу и хотелось чихнуть.
Отец слышал, как сын возится у него за
спиной, и он, конечно же, понимал, что ему
там ничего не видно. Как только дорога ста
ла ровней, он остановился, посадил Микошку
впереди себя и дал полный газ. Вот это было
здорово! Снегоход помчался как молния. Ми
кошка, крепко ухватившись за руль, кричал
что-то от восторга, а встречные ёлки и лохма
тые кедры махали ему ветками, словно он был
их старый друг.
Бабушка Маша напекла любимых пирож
ков с картошкой, Микошку напарили в бане и
уложили спать на печь, под старую шубу. Ба
бушкин кот Федя пришёл на печь и, увидев,
что его место заняли, недовольно фыркнул.
Микошка почесал кота за ушком и погладил
по спине. Федя, сообразив, что Микошка всё
равно не уйдёт с печи, полез к нему под шубу.
овозившись, устроился удобней, высунул
из-под шубы свою хитрую усатую мордочку
и тихо замурлыкал. Через пять минут они уже
спали.
В избе чуть слышно тикали ходики, а за
окном начала посвистывать вьюга.
овалил
пушистый снег, и всё скрылось в белой тьме.
зима набирала силу.
ГОд
Новый год пришёл с метелями и снегопа
дом.
ушистыми снежинками засыпало доро
ги и дворы, а деревья стояли в сверкающих бе
лых шубах. В предновогодний день Микошка с
отцом с утра чистили снег. Векша носилась по
двору, радостно взвизгивая, хватала Микошку
за валенки и валялась в снегу.
Отец накануне съездил в город и всем
привёз гостинцы. Маме — красивое празднич
ное платье, себе — спутниковый телефон, без
которого в далёкой таёжной избушке не обой
дёшься, а Микошке… А Микошке привёз ко
робку светящихся ночью ёлочных игрушек и
потрясающей красоты электрическую гирлян
ду. Когда её разложили по полу и включили,
она засверкала такими цветами радуги, пере
ливаясь волнами и вспыхивая северным сияни
ем, что Микошка подвизгивал от восторга.
Сегодня после обеда Микошка с отцом на
ряжают ёлку. дело в том, что у Микошки ёлка
стоит во дворе. Это летом она просто дерево, а
31 декабря торжественно становится новогод
ней ёлкой. у всех людей на планете праздник,
и у ёлки тоже праздник.
Отец у Микошки человек лесной, и ему
было жалко каждый год губить самое краси
вое в тайге дерево. Когда родился Микошка, он
принёс из тайги маленькую, с вершок, ёлочку
и посадил её прямо во дворе. Вместе с мамой
они дали ей имя — «Ариша». №осла ёлочка
быстрей Микошки. Мальчик в год подрастал
на четверть, а ёлочка на пять. Так к восьми
Микошкиным годам «Ариша» превратилась в
стройную и высокую красавицу, и наряжать её
пришлось уже с лестницы. Чудо какая оказа
лась красавица, в наряде из шаров, хлопушек
и замечательной гирлянды. Отец включил её
на минутку. Гирлянда вспыхнула ярко, но он
тут же её выключил, объяснив Микошке, что в
полночь она засверкает во всей красе.
Ближе к вечеру собрались гости. Взрос
лые поздравляли друг друга с Новым годом, ве
селились, пели песни. №ебятишки дурачились,
играли в догоняшки и прятки, пили чай с тор
том и с нетерпением ждали, когда все пойдут
во двор, к ёлке. Но вот взрослые стали шумно
одеваться, ребятишки, наскоро накинув пальто
и валенки на босу ногу, высыпали во двор. Все
встали кругом ёлки и хором закричали: «№аз,
два, три — ёлочка, гори!» Она не загорелась
после первого раза и после второго, и только
когда все дружно крикнули: «Ёлочка, гори!»
третий раз… ёлка вспыхнула морем огней.
Огоньки побежали вверх, рассыпались разно-
цветными искорками и засверкали всеми цве
тами радуги. Все закричали «ура», и по радио,
что заранее выставили на крыльцо, зазвонили
московские куранты. Часы пробили двенадца
тый раз, дядя Слава выстрелил из ракетницы, и
захлопали хлопушки.
Было очень красиво. Искры от летящей
ракеты ярким зонтиком рассыпались в чёр
ном небе. Векша, непривычная к такому шуму,
сначала от смущения залезла в будку, но по
том, поддавшись общему веселью, тоже стала
бегать по двору. Она громко лаяла и, подпры
гивая, старалась лизнуть каждого в нос. От
неё отбивались, она повалила кого то в снег, и
стихийно получилась куча мала. Выбираясь из
неё, все со смехом искали потерянные шапки и
варежки. Было просто здорово!
Новый год — самый весёлый праздник!
АНАТО
ЯНжу
тика. Он легко отнимал и прибавлял счётные
палочки и думал, что если он и дальше так бу
дет учиться, то, наверное, станет отличником.
хуже было с чистописанием. Буквы надо было
выводить старательно, неторопливо и аккурат
но. Но ручка иногда не слушалась, и некоторые
буковки получались не очень правильные.
Микоша представлял себе, что буквы —
это птицы, стайками рассевшиеся на строчках
прописи, как на проводах. Буквы были разные,
и походили они на разных птиц. Высокие, за
главные, были больше похожи на ворон или
грачей. Сидели они солидно и важно, головами
не вертели и вообще вели себя серьёзно. А вот
прописные, маленького роста, как непоседли
вые воробьи, крутились как кому вздумается,
а некоторые, недисциплинированные, даже
свешивались одной ножкой с насеста. Так ино
гда у него получалось. Микоша очень старался,
рассаживая своих птиц на строчках-проводах,
и с каждым разом у него это получалось всё
На переменах мальчишки бегали по гул
ким коридорам, громко кричали и толкались.
ервоклассники ещё побаиваются так отча
янно носиться и стоят вдоль стенок, глядя, как
мальчики постарше таскают друг друга за во
ротники и ставят подножки. На большой пере
мене учительница строем проводит первокла-
шек в столовую. Столовая большая и светлая.
Стук тарелок и кружек гулко раздаётся под
высоким потолком. Микоше очень нравятся
котлеты и булочки. А компота Микоша может
выпить целых два стакана.
юлия Александровна, учительница Ми
коши, очень строгая, но добрая. Она всё знает,
всё умеет и может ответить на любой вопрос.
Микошке очень нравится ходить в школу.
ГОСТИ
Отец пришёл из тайги незадолго до Но
вого года.
оздно вечером Микошка с мамой
услышали на улице снегоход и знакомый лай
Векши. Отец вошёл в избу с шумом и клуба
ми морозного пара. Обросший бородой, как
дед Мороз, в полушубке и лохматой шапке, он
прямо с порога стал обнимать и целовать Ми-
кошку и маму. От него вкусно пахло тайгой,
ружьём и дымом.
Векша, худая и усталая, прилегла у поро
га и уложила голову на лапы. Мама наложила
ей в чашку каши, она немного поела и, вино
вато вильнув хвостом на предложение Микош
ки поиграть, пошла в будку. Отец сказал, что
снега в тайге выпало много, и Векше, чтобы
выследить хитрого соболя, приходилось про-
валиваться в сугробы по самые уши. Она очень
устала и должна хорошо отдохнуть.
утром, перед самой школой, мама сказа
ла, что в воскресенье они едут в гости к ба
бушке Маше, маминой маме. Бабушка жила за
двумя горами, в деревне Марейка. Бабушка —
Маша, деревня — Марейка, и речушка, на бе
регу которой стояла деревня, тоже называлась
Марейка. Ничего не перепутаешь. №ечушка
летом была очень ласковая, чистая и светлая.
№ебятишки по целому дню булькались в воде
и не мёрзли. А по вечерам Микошка с отцом
ходили на Марейку ловить пескарей. для этого
надо зайти по колено в воду, шевелить в воде
ступнями, и глупые пескари сразу подплывали
к мутной струйке. Тут только их и подсекай.
Бабушка Маша жарила пескарей в сметане на
здоровенной чугунной сковороде. Микошка
очень любил макать хлебом в сковороду, ког
да половина пескарей была уже съедена. Мама
ругала его за такое свинство, а бабушка разре
шала. Кусок ржаного хлеба, которым помакали
в соус из сметаны и пескарей, был вкусней пи
рожного. Но всё это будет летом. А сейчас на
улице зима, Марейка спряталась под лёд, а пе
скари дремлют меж камней, иногда повиливая
хвостиками, чтобы уж совсем не замёрзнуть.
дорога к бабушке не очень длинная,
всего-то перевалить две горы. Микошка в тё
плой овчинной шубе, валенках и шапке с за
вязанными ушами был выставлен на крыльцо.
Векша, поняв по суете и хлопотам, что хозяева
куда-то собираются, закрутилась у порога, за
искивающе помахивая Микоше хвостиком, в
надежде, что её тоже возьмут. Но отец, выкатив
снегоход из ворот, приказал Векше караулить
двор. жалобно поскуливая, Векша забежала на
крыльцо и обиженно залаяла, когда снегоход,
взревев, помчался по улице. Ей тоже хотелось
в гости, но дом без хозяина оставлять нельзя.
Микошка, в тёплой шубе, сидел на снего
ходе, крепко зажатый между папой и мамой.
здорово было так сидеть, но ничего не видно.
Микошка крутил головой, пытаясь заглянуть
вперёд, за папу, но шапка сползала на глаза.
Снегоход с рёвом, подпрыгивая на бугорках и
ямках, летел по снежной дороге. Справа и сле
ва мелькали деревья, утонувшие в сугробах, и
горы снега от расчищенной дороги. Огромное
оюзу писателей
АНАТО
ЯНжу
работу, для того чтобы поиграть с ним, и стал
хватать его лапкой за штаны. Микоша взял кар
тофелину из чашки и запустил её по полу. Си
дор погнался за картофелиной и закатил её под
шкаф. Микошка попытался было достать её
кочергой, но она укатилась глубоко и не доста
валась. А кот, подпрыгивая и вставая на задние
лапки, просил ещё поиграть. Тогда Микоша
дал ему вторую картофелину. Эту Сидор уже
закатил под диван.
ока они играли, пришёл
друг Микошы, Серёжа Краюшкин. Они уже
вместе поиграли с Сидором и где-то потеряли
ещё одну картофелину. В итоге в чашке оста
лось только четыре картофелины: две больших
и две поменьше. Серёжа гордо сказал, что он
чемпион по чистке картошки, смело взял ку
хонный нож и обрезал картофелины так, что
они стали ещё меньше.
В обед мама сварила все очищенные кар
тофелины, одну дала Микошке, другую съела
сама, а две маленьких положила в чашку Си
дору и полила их молоком. Сидор быстренько
умял свою порцию, помылся лапкой и пошёл
за печку спать. Картошки хватило всем.
Микоша выздоровел и по утрам на авто
бусе ездил вместе с ребятами в школу.
ока
он болел, пришла настоящая зима.
снег улёгся на крыши домов, белыми шапоч
ками накрыл листочки, которые забыли упасть
на землю, мягким покрывалом укрыл пашни и
огороды. Но снег был ещё не зимний — холод
ный и колючий, а первый, осенний — липучий
и мягкий. Из такого снега получались замеча
тельные снежки; самое главное — из него мож
но слепить снеговика!
Когда катаешь снежный ком, за ним оста
ются извилистые дорожки оголённой земли, и
на белый шар прилипают сухие листья и тра
винки. Мальчишки с трудом переворачивали
первый снеговой ком, подкатывая его ближе
к дороге. Они решили установить снеговика
рядом с автобусной остановкой, чтобы лю-ди,
придя к автобусу, любовались их творением.
Второй шар был полегче, и его быстро поста
вили на место. А вот чтобы поставить третий,
который должен стать головой снеговика, ро
ста ни у кого не хватало. Но выручил прохо
дящий мимо дядя Миша. Он с удовольствием
установил шар, помог ребятишкам воткнуть
специально припасённую морковку вместо
носа и два уголька для глаз. А на голову прила
дил пучок сухой травы.
оздравив ребятишек с
зимой, дядя Миша пошёл по своим делам. Ми
кошка с друзьями ещё долго прихорашивали
снеговика. Из сухих веток сделали ему руки,
а мёрзлые дички-ранетки вставили вместо пу
говичек на кафтане. Взрослые, проходя мимо,
все как один улыбались и хвалили ребятишек.
домой Микоша пришёл уже затемно. №у
кавички, конечно, были мокрые, штаны на ко
ленках тоже. Мама крепко отругала его и заста
вила пить горячий чай с малиновым вареньем.
Кот Сидор сидел рядом на табуретке и облизы
вался. Он всегда облизывался, если Микошка
ел что-нибудь вкусненькое. Микоша обмакнул
палец в чашку со сметаной и дал его облизать
Сидору. Кот начал лизать палец своим шерша
вым язычком, Микошке стало щекотно, и он
завизжал.
ришла мама, прогнала кота, по
могла Микоше умыться и уложила его спать. И
только приготовилась рассказать ему на ночь
сказку, как увидела, что сын уже спит. Мама
поправила одеяло, поцеловала его в красную
от мороза щёку и ушла в другую комнату.
А Микошке приснился снеговик. Он ходил
по улицам как живой, пел песни и поздравлял
всех с зимой дяди-Мишиным голосом.
Ночь мягко накрывала землю ярким звёзд
ным одеялом. Говорят, это к морозу…
Вы уже знаете, что Микоше приходится
каждый день ездить в школу в соседнее село.
Школьный автобус уже старенький и часто ло
мается. На ходу он скрипит, попискивает раз
ными болтиками и втулочками и недовольно
фыркает, когда надо подниматься в гору. Но
всё равно он очень тёплый и добрый. Води-
тель старательно залатал все щёлки в полу и
стенках, а сиденья укрыл толстыми чехлами.
дорога в школу проходит совсем незаметно.
А вот школа новая, двухэтажная и краси
вая. В школьном дворе есть стадион и неболь
шой парк, где проводят уроки по природоведе
ервоклашкам выделили самый светлый
и просторный класс.
ервого сентября, после
торжественной линейки, учительница про
вела первоклашек по школьным кабинетам и
показала, где они позже будут учить матема
тику и географию, физику и историю. А пока
все предметы они учат в одном, своём классе.
Микошке больше всего понравилась арифме
АНАТО
ЯНжу
натолий
ЯНжу
одился в 1947 году в Красноярске. Окончил железно
дорожный техникум. Начал писать во время службы
в армии, будучи внештатным корреспондентом газеты Тихо
океанского флота «Боевая вахта». С 1995 года — постоянный
автор журнала «день и Ночь». В альманахе «Енисей» напеча
тана повесть «Миг войны». Отдельными книжками выходили
повесть «дядька Фёдор» и сборник рассказов «Обстоятель
ства жизни». №аботает в управлении федеральной почтовой
связи по Красноярскому краю. Член Союза писателей №оссии.
ИСТО№ИИ
ТЕМПЕ№АТу№А
Микошка сидел у окна и скучал. запеча
танное второй рамой окно глухо молчало, и о
том, что происходило на улице, можно было
только догадываться. А за окном была осень.
злая осень свистела стылым ветром и при
горшнями бросала снежную крупу, прижимая
в ямках дороги жёлтые листочки. На улице
осень, а у Микошки температура. Он не пил
холодную воду из ведра, что стояло в сенях,
и не расстёгивал куртку.
росто температура
пришла сама. у него так бывает, и с этим не
счастьем приходилось мириться. Все уехали в
школу, лишь Микошка остался сидеть у окна.
В доме тепло и тихо. Мама на работе, а отец в
тайге. Он охотник, и с первым снегом пошёл
добывать соболей. Отец придёт ближе к Но
вому году, весь красный от мороза, и от него
будет пахнуть тайгой. Это запах дыма, собаки
и ещё чего-то мужского и непонятного. Отец
будет звонко смеяться и раскладывать на дива
не мягкие соболиные шкурки. Они заструятся
искорками меха и тоже будут пахнуть тайгой.
Векша, лайка с острыми ушками, опять начнёт
задаваться и не захочет играть с Микошкой. Но
это ненадолго. Ей быстро наскучивает сидеть
дома, и скоро она начнёт задирать Микошу,
подталкивая его носом и предлагая повозить
ся. Микошка валит её на снег, она вывёртыва
ется из-под него и мягко хватает мальчика за
штаны зубами, коротко взлаивая и повизгивая.
Нет Векши, нет отца, мама придёт только
на обед. даже кот Сидор ушёл за печкой под
пол и, скорее всего, заявится только к вечеру.
Микоша захотел немного поплакать, но, поев
из вазочки варенья, передумал. А чего плакать,
если дома никого нет? И вообще — чего пла
кать? Температура скоро пройдёт, и он вместе
со всеми поедет в школу. деревня Коготки ма
ленькая, своей школы давно уже нет, и детей на
автобусе возят в соседнее село.
Микоша вздохнул, прилёг на диван и на
крылся тёплым пледом. Через минуту он уже
спал. Сидор вылез из-под печи, хозяином про
шёлся по дому и, помыв лапкой острую мор
дочку, залез к Микоше под плед. Немного по
мурлыкав, он тоже задремал.
злая осень, посвистев проводами и поухав
в печных трубах, улетела за горы. Всё успокои
лось… Скоро зима.
А№ТО
Температуры у Микошы уже не было, но
в школу мама его пока не пустила. утром, про
снувшись, он увидел на кухонном столе чашку
намытых круглых картофелин, рядом специ
альную штучку для чистки овощей и записку,
написанную по слогам большими печатны
ми буквами: «Ми-ко-ша, по-чис-ти кар-тош-
ку». Картошка была крутобокая и жёлтая, как
апельсины. Кот Сидор, потянувшись с табурет
ки, понюхал картофелины, потёр нос лапкой и
чихнул. Сырую картошку он не любил.
От старания Микоша даже высунул кон
чик языка, но картошка поддавалась плохо.
Мокрая и скользкая картофелина крутилась в
руках и всё норовила выскользнуть. С трудом
очистив две картофелины, Микоша страшно
устал и решил отдохнуть. А Сидор тут как тут.
Он подумал, что Микоша специально отложил
оюзу писателей
САНд№
Я подошёл поближе, склонился над ней. Она
открыла глаза, взглянула на меня вполне ос
мысленно, должно быть, узнала, но ничего не
сказала, а только провела рукой по моим вих
рам, по лицу и обессиленно опустила её, снова
уходя в забытьё…
На мельнице ей и впрямь побывать не до
велось…»
здесь могу лишь подчеркнуть, что её кон
чина была первой виденной мною в нашей
семье смертью, которую я, впечатлительный
отрок, пережил непередаваемо остро. А по
том покойники пошли чередой — мать, отец,
сестра Марфуша…
ока я не остался на свете
один-одинёшенек.
К слову, вспоминая Валю, почему-то всег
да слышу слова старинной ямщицкой песни:
«А под этим холмом моя милая спит, унесла
наши песни с собою…».
САНд№
вздыхали по ней. Но случилось так, что Валя
рано и тяжело заболела сердцем. И ушла, как
уже сказано, слишком рано, на девятнадцатом
году. умерла дома. В горнице. В той самой, где
когда-то любила готовить уроки, читая вслух
учебники и художественные книги лучших
мастеров словесности. ушла молодой и краси
вой, горько оплаканная нами. Как это было, я
написал в давней прощальной повести об от
чем доме «Свет всю ночь» и в рассказе «Мель
ожалуй, приведу отрывок из последнего.
«Надо ли говорить, каким героем я вер
нулся с мельницы домой. С какой гордостью
и вдохновением рассказывал сначала сестре
Вале, ни разу не бывавшей на мельнице, а по
том и своим друзьям-приятелям обо всех под
робностях этого чуда, открывшегося мне: и
о водяном колесе верхнего боя, и о жерновах
— «лежаке» да «бегуне», и о тёплой душистой
муке, текущей прямо в руки. И, разумеется, о
речке и пруде, полных живой рыбы.
Наверное, мои рассказы о мельнице были
довольно выразительными, коли возбуждали
во многих слушателях живой интерес к тако
му, в общем-то, рутинному цеху тогдашнего
артельного хозяйства, как водяная мельница.
о крайней мере, сестра Валя загорелась меч
той непременно побывать на ней. Однако её
мечтаниям не суждено было сбыться. дорога
ей на мельницу так и не легла. Отец, даже если
собирался туда в пору школьных каникул, не
спешил её брать с собой как «лишний груз».
Но скорее — просто как девчонку, которой луч
ше заниматься домашними заботами и не со
вать нос в мужские дела.
А после окончания семилетки Валя уеха
ла учиться на бухгалтера в Минусинск, потом
— работать в далёкую Туву, и ей стало уже не
до нашей мельницы. Однако она не забыла о
рожив год или два в Кызыле, Валя, тогда
восемнадцатилетняя девушка, тяжело заболела
сердцем и решила вернуться домой. Это было в
начале зимы. В конце ноября выпали большие
снега, а потом начались трескучие морозы. От
правиться через Саяны, за полтысячи киломе
тров, бедовая голова, догадалась на попутках и
вдобавок сильно простыла в дороге.
Сошла в Минусинске, едва добрела от ав
тобазы до нашей колхозной заезжей — гости
ницы, которой заведовал дядя Яша, материн
брат, и слегла. Из Минусинска домой её привез
отец. На лошади, в санях, завернув в собачью
доху и накрыв с головой одеялом. В избу её
внесли на руках.
оложили в горнице, на мою
кровать возле голландки, и она уже с неё не
поднялась.
Как это обычно бывает, незадолго до смер
ти Вале стало словно бы получше. Однажды с
утра она причесалась сама, покорно приняла
лекарства, от которых отказывалась последние
дни, и даже поела немного чего-то, каши или
киселя. А когда я в передней, куда переселился
теперь, сел за стол и разложил учебники и те
тради, собираясь готовить уроки, сестра тихо
позвала меня:
— Шурик, иди сюда… поговори со мной...
ри этих словах вместе с мелькнувшей
надеждой на выздоровление сестры во мне ше
вельнулось какое-то недоброе предчувствие. Я
вошел в горницу. Валя кивнула мне и показала
рукой на место рядом с собою:
рисядь здесь.
Не без волнения и страха я присел на та
бурет поближе к её изголовью. Теперь, за дав
ностью лет, мне уже не вспомнить всего, о чём
мы говорили тогда с сестрой, смутно понимая
значительность минуты. Кажется, Валя просто
расспрашивала меня о моей учёбе, о моих ре
бячьих делах, заботах и забавах, а я отвечал ей
как мог. Крепко в память мою врезались только
обронённые Валей слова, которыми закончи
лась та наша грустная, последняя беседа с нею.
— Так я и не побывала на мельнице,—
вздохнула она и, видимо, чтобы подбодрить
меня, хотела улыбнуться мне, но улыбка полу
чилась какой-то горестной и жалостной.— А
теперь уж, наверно, не побываю… никогда…
Из глаз её покатились крупные, детские
слёзы, и, всхлипнув, она отвернулась к стене.
Я не выдержал этих слёз и этого всхлипа,
тоже скривил губы, захлюпал, вздрагивая пле
чами, выбежал в переднюю и упал вниз лицом
на отцовскую кровать, разрыдался горько и
безутешно.
Вале к вечеру стало совсем плохо. А но
чью меня разбудила заплаканная мать:
— Иди простись, Валя наша умирает…
Лёжа на печи, я спрятал было голову под
подушку, объятый страхом, но потом, упрекая
себя за малодушие и чёрствость, поднялся,
прошёл в горницу. Сестра уже металась в пред
смертной агонии, крутила головой на подушке,
дышала тяжело, говорила какие-то неразбор
чивые слова.
отом она на минуту затихла.
оюзу писателей
САНд№
к пруду. у берега даже показала, где примерно
мог находиться лодочный причал, и добави
ла: мол, поскольку прототипом той капризной
барыни считается мать Ивана Сергеевича, то,
возможно, реальные события, положенные в
основу рассказа, могли развиваться и здесь, в
Спасском...
Но я понимал, что она просто щадит моё
самолюбие. Мне вспомнилось, что «у Вали» о
бока Герасимовой лодки «поплёскивали вол
ны», а на зелёном зеркале здешнего пруда, от
ражавшем могучие липы, не было ни морщин
ки, ни рябинки, да и сам пруд, представший
моему взору, выглядел уж слишком невеликим
и невзрачным, вроде застойной лужи… Одна
ко всё-таки заныло моё сердце от сочувствия
Герасиму, от жалости к Муму. И хоть я уже не
вскрикнул: «Не надо!» — когда моя проводни
ца процитировала те самые строки классика, и
не бросился бежать вон, как бывало в детстве,
но исподволь подумал о том, что, может, имен
но тогда, с Валиного голоса, я впервые ощутил
всю могучую, волшебную силу живого слова,
художественного образа и писательского ма
стерства.
Любопытно заметить, что многие стихот
ворения
ушкина, Лермонтова, Некрасова, да
и советских поэтов, я знал наизусть, ещё не
умея читать, просто запомнил их со слов се
стры Вали. И потом, когда сам учился в шко
ле, мне не нужно было их заучивать заново.
Верно, не обходилось и без казусов.
омнится,
вызванный к доске на уроке литературы, я бой
ко прочитал стихотворение Лермонтова «На
смерть поэта» — и был обескуражен, когда
учительница сказала: «Садись. Четыре с мину
сом. Впредь внимательнее прочитывай тексты
при заучивании. Классики не нуждаются в тво
их поправках и домыслах…» дело было в том,
что вместо «пятою рабскою поправшие облом
ки» я выпалил: «поправивши обломки» — как
«на слух» воспринял в детстве от сестры Вали.
ришлось далее сверять по учебникам свои
скороспелые познания.
Валя у нас в семье была самой способной
к учению. А ещё была первой выдумщицей и
пересмешницей. И, конечно, мне больше всех
доставалось от её острого язычка. Она любила
награждать меня всякими смешными прозви
щами, которые порою проникали и на улицу,
что мне не особенно нравилось. К примеру,
однажды прозвала купцом и даже (позаим
ствовав, видимо, у братьев Губиных, Ивана и
Митродора, из некрасовской поэмы «Кому на
№уси жить хорошо») купчиной толстопузым,
хотя на месте живота у меня был форменный
провал. А поводом послужило такое событие.
Валя явно завидовала, что меня, пусть
малого, но «мужика», родители чаще, чем её,
брали с собою то на пашню, то на мельницу, то
на базар. И вот именно с базаром было связано
это нелепое прозвище.
Как-то летом я с матерью поехал в Кара
туз продавать картошку. Но, кроме картошки,
мать прихватила с собою несколько свежих ку
сков хозяйственного мыла, которое, мастерица
на все руки, сама варила довольно искусно.
На базаре она занялась продажей картошки, а
мне поручила — так сказать, для зондирования
спроса,— пройти по рядам с мылом и, сунув
под рубаху печатку, посоветовала: «
роси пять
рублей, а отдашь за три». И вот я пошёл по
базару. довольно долго никто не замечал мо
его товара, оттопырившего сбоку рубашку. Но
наконец одна женщина наклонилась ко мне и
доверительно спросила: «Что продаём, мужи
чок?» — «Мыло».— «И почём?» — «
пять, отдам за три!» — выпалил я, с радостной
готовностью показывая ей самоварное изде
женщина рассмеялась такому торгу и со
гласилась купить мой товар, но только при сви
детельстве взрослых.
ришлось вести её к ма
тери. И там они уже вдвоём принялись смеять
ся надо мной и моим коммерческим талантом.
Ну а когда мы вернулись домой и мать не
преминула рассказать о том, как я продавал
мыло, повторив злосчастную фразу: «
пять, отдам за три»,— разом запрыскали сме
хом и отец, и Марфуша, а Валька прямо-таки
зашлась в хохоте и стала сквозь слёзы называть
меня сперва природным купчиком, потом куп
цом, потом купчиной, и наконец, уже под об
щий гогот,— купчиной толстопузым. На неко
торое время ко мне даже прилипло такое про
звище, но, правда, не было поддержано моими
приятелями, видимо, в силу явной нелепости,
и вскоре отстало. да и сама пересмешница не
долго носилась с ним, хотя мои слова насчёт
«прошу пять, отдам за три» стали в семье кры
латой фразой, почти пословицей.
Ну а ещё Валя была самой красивой в на
шей родове, да и в селе, думаю, не из послед
них красавиц. Высокая, стройная, черноглазая,
густоволосая, с тонкими и гармоничными чер
тами лица. Многие женихи, очные и заочные,
САНд№
О другой же моей сестре — Вале, которая
была младше Марфуши на восемь лет и стар
ше меня на шесть,— в этих кратких заметках я
едва ли смогу поведать что-либо значительное
сверх написанного в повести «Свет всю ночь»
или в рассказе «Мельница времён». за дав
ностью лет я уже смутновато помню её, да и
прожила она на этом свете недолгие дни. хотя
именно она, наша Валя, вынянчила меня в дет
стве, выпестовала в отрочестве и более всех
повлияла на моё воспитание и первоначальное
просвещение.
Например, от неё узнал я многие песни,
глубинно-народные, редкие, какими и поныне
порой удивляю в застолье своих седых прияте
лей. Валя была певунья. Особенно почему-то
запомнилась мне поющей в нашем огороде,
большущем по-крестьянски, где я летом по
могал ей поливать и полоть грядки, окучивать
картофельные гнёзда, срезать и выколачивать
спелые подсолнуховые шляпы.
Из толстых стеблей подсолнухов я, пом
ню, строил балаган, покрывая его ботвой и
сорной травой. Валя тоже приходила к моему
«шалашу» посидеть в тенёчке и при этом не
пременно пела.
ела бывшие тогда на слуху
военные, послевоенные песни (и о девушках,
которые, «может, в Туле, а может, в №язани»,
точно как в нашем селе Таскино, «много варе
жек тёплых связали, чтоб на фронт их в пода
рок послать», и про «молодого краснофлотца»,
которого «несли с разбитой головой», и про ро
стовского Витю Черевичного с его голубями),
но больше, пожалуй, старинные, народные:
про двух сестриц, старшая из которых, прирев
новав младшую к «дружку», «сманила и стол
кнула» с «крутого бережка» в сине море, и о
том, как в деревне Грибовке «случилася беда:
девчонка лет семнадцати погибла от ножа»,
и про горемычную доченьку, которую «роди
мая матушка» «без ума, без разума замуж от
дала»… Наверное, благодаря Вале я и до сих
пор, признавая и ценя классическую музыку,
оперу, романс, всё же более всего на свете лю
блю и ценю наши русские народные песни.
Такие тягучие, мелодичные, задушевные, что
иную из них трудно слушать без слёз: «Срони
ла колечко со правой руки…», «Отец мой был
природный пахарь…», «
о деревне ходила со
стадом овец…», «Вот мчится поезд, громыхая,
спешат солдатики домой…». Несть им числа,
и нет им цены, и нет им замены во всей нашей
музыкальной, песенной культуре.
Также благодаря Вале, по крайней мере —
во многом благодаря ей, полюбил я с детства
художественное слово, приобщился к чуду ли
тературы как «изящной словесности». И доны
не, когда на встречах с читателями, особенно
— юными, мне задают вопрос, как рано и по
чему я стал писать и кто были моими учителя
ми в этом деле, я обязательно называю сестру
Валю, мою первую, может, и непроизвольную,
наставницу. дело в том, что у Вали была та
кая особенность: готовя уроки, обычно — за
столом в горнице, она читала вслух все тексты
домашних заданий — по истории, географии,
русскому языку и, конечно, по литературе или
родной речи. Читала чётко, громко, вырази
тельно. Я же при этом, если был дома, стано
вился невольным слушателем. Но нередко и
«вольным»: когда читаемое заинтересовывало,
трогало меня, я присаживался рядом на стул
и жадно «внимал». И многие стихи, рассказы
великих поэтов и писателей впервые услышал
именно от сестры.
омнится, особенно любил
«Муму» Ивана Тургенева. даже упрашивал
Валю снова и снова почитать «про Муму».
хотя всякий раз, едва она доходила до
описания того, как Герасим «окутал верёвкой»
кирпичи, «приделал петлю, надел её на шею
Муму» и, подняв собачонку над водой, «в по
следний раз посмотрел на неё», я зажимал уши
ладонями и с криком: «Не надо! Не надо!» —
убегал из горницы. И возвращался лишь тогда,
когда «опасное место» было Валей пройдено.
№ассказ «Муму» — до сих пор одно из са
мых любимых мною произведений в русской
классике. уже пожилым человеком, в две ты
сячи, кажется, четвёртом году, в конце мая,
мне довелось участвовать в работе съезда Со
юза писателей №оссии, проходившего в Орле.
Там, естественно, была организована поездка
в Спасское-Лутовиново, родовое гнездо Турге
нева. И после осмотра дома, усадьбы, велико
лепного парка с тенистыми аллеями, по обеим
сторонам которых голубел сплошной ковёр
цветущих незабудок, я попросил одну из смо
трительниц показать мне тот пруд, в котором
немой Герасим утопил горемычную Муму.
девушка-гид ничуть не удивилась моей прось
бе. Видимо, подобных просителей, тронутых
этой сценой из рассказа, ей встречалось нема
равда, деликатно заметила, что вообще-то
Герасим утопил Муму в реке, у Крымского бро
да, а дом барыни стоял «в одной из отдалённых
улиц Москвы», но всё же охотно повела меня
оюзу писателей
САНд№
— И завтра приходи,— шепчет мне на
ухо, точно по секрету.
дома мы едим только драники и травя
ники. драники — это лепёшки из тёртого кар
тофеля, чуть сдобренные мукой. А травяники
— такие же лепёшки из картофеля и травы,
рубленной в корыте. В травяники годится и
щавель, и кислица, и лебеда, и даже обыкно
венная жгучая крапива. Бывает в них тоже и
горстка муки, добавленной не столько для вку
са, сколько хотя бы для связи. Травяники куда
хуже драников. Они пустые, как солома, и ни
какой сытости от них не бывает, одна тяжесть
в желудке.
оэтому калач мне кажется удивительно
вкусной штукой. Он пшеничный. Испечён на
поду. Нижняя корочка поджарена, прокалена
до орехового оттенка. В трещинах, напоми
нающих линии судьбы на ладони, припеклась
зольная пыльца, тонко и тепло пахнущая рус
ской печью. Кое-где вкрапились древесные
угольки, наподобие изюминок. Верхняя корка
на вид бледновата, она припорошена мучицей,
но тоже пропечена хорошо, даже похрустывает
при надкусывании. Когда калач раскатывали и
потом загибали в круг, на нём появились вин
тообразные морщинки, заполненные мукой.
И если корку аккуратно облизать, то они вы
ступят особенно отчётливо, вроде полосок на
карамельке.
Калач, хотя он и не мал, можно, конечно,
съесть разом, ещё по дороге домой, и это тоже
будет вкусно. Можно — за ужином, с горячим
картофельным супом. Можно сжевать в посте
ли, закрывшись с головой одеялом, и если рано
заснёшь, то ещё кусочек останется на утро. Но
лучше всего съесть калач вечером за воротами.
Накинуть материну фуфайку, надёрнуть вален
ки на босу ногу и выйти на улицу, когда солнце
уже закатилось, но ещё стоит в полнеба заря.
рислониться к гудящему, как самовар, теле
графному столбу и отщипнуть, не вынимая
руку из кармана, первый кусочек с корочкой.
Он отстанет от калача с лёгким треском, услы
шав который, предощутишь тонкий, ни с чем
не сравнимый хлебный аромат.
Тяжело дышит сушилка за деревней. у
сельмага галдят ребятишки — играют в «золо
тые ворота».
золотые ворота,
Я и сам пройду,
И друзей проведу…
Из бригадного проулка вываливает табун
лошадей, направляясь в ночное. От пыли, что
стелется по дороге, лошади фыркают, мота
ют головами, и колокольчики захлёбываются,
сбиваясь с ритма. Конюх нащёлкивает с при
свистом бичом. Вот на небе в южной стороне
зажглась первая робкая звезда. Вернее, она ещё
только зажигается: то вспыхнет, то погаснет,
как свеча, задуваемая ветром. А столб всё гу
дит далёким загадочным гудом, принесённым
в нашу деревню за тысячи вёрст, и тревожно
вздрагивают провисшие за лето провода.
Отныне на исходе каждого дня я осто
рожно подхожу к ясельному дому, склоняюсь
над низким окном полуподвальной кухни и
козырьком прикладываю руку. длинная тень
сбоку меня тоже делает взмах.
алец мой по
тихоньку клюёт по стеклу. Открывается створ
ка — и тётка Настасья снова подаёт мне калач.
Точно такой же, как в первый день и как во вче
рашний,— тёплый, шершавый калач, чуточку
присыпанный мукой. И я снова прячу его под
рубаху. Я умею хранить секреты. Мне ещё не
известно, что моя фамилия чёрным по белому
значится в длинном списке колхозных ребяти
шек, зачисленных на ясельное довольствие,
ребятишек, чьи отцы ушли на фронт. А под
списком имеется строгая подпись самого пред
седателя колхоза.
Теперь я доподлинно знаю об этом. И по
нимаю: сколько бы ни старался отплатить до
бром за добро, буду в вечном долгу перед теми,
кто, живя впроголодь и работая до упаду, при
берегал лучший кусок для нас, детей военного
поколения.
ВА
Из воспоминаний «Фамильные ценности»
О старшей сестре Марфе (в нашем селе
все звали её Марфушей) я писал не однажды,
хотя не исчерпал и сотой доли «материала».
Она принадлежала к тому жертвенному поко
лению, юность которого выпала на кромешные
военные годы. И, как большинство крестьян
ских сверстниц, смолоду впряглась в тяжёлую
мужскую работу: была прицепщицей, тракто
ристкой, грузчицей, вальщицей и сучкорубом
на лесозаготовках. А после войны, по семей
ной традиции (мать у нас была портниха), ста
ла швеёй и слыла довольно изрядной мастери
цей в одном из дудинских ателье.
САНд№
лександр Щ
лександр Илларионович Щербаков — потомственный
сибиряк, родился в селе Таскино Красноярского края, в
крестьянской семье.
о образованию — учитель словесности и
журналист. Автор многих книг поэзии, прозы, публицистики, из
данных в Красноярске и Москве. заслуженный работник культуры
№оссийской Федерации. Отмечался литературными премиями. №у
ководил краевым отделением Союза писателей №оссии.
…замерло цоканье копыт по скованной
земле. у нашего дома остановилась лошадь.
Телега, накатив, ударила оглоблей в ворота. Но
открылись не они, а распахнулась настежь ка
литка со скрипом, протяжным и звонким, как
Мать с Марфушей, моей старшей сестрой,
в одинаковых серых шалях и фуфайках, внес
ли мешок, бережно держа его за углы. Мешок
мягко лёг на каменную плиту у завалинки и
разом осел, заметно опал, будто с устали выдо
хнул воздух. А телега с возом таких же мешков
двинулась дальше по деревенской улице. за
повозкой, точно за катафалком, тихо шли мол
чаливые женщины.
— Ну, вот и всё. заработали хлебушка,—
устало сказала мать и захлопнула калитку.
Я подбежал к мешку и с восхищением
стал ощупывать его впалые бока. Сквозь гру
бое рядно проглядывали красноватые зёрна.
«Ого, целый мешок пшеницы!» — дивился я,
ибо прежде не видывал в нашем доме столько
хлеба сразу.
Мешок зерна заработали сестра с матерью
в колхозе.
за зимнюю, до №ождества, молотьбу на
трескучем морозе, за рубку леса в таёжных
снегах, за круглосуточную посевную страду,
где сестра была трактористкой, а мать — се
яльщицей, за скошенные литовкой гектары
трав и поставленные по логам сенные зароды
под палящим солнцем, за срезанные серпами и
грабками нетучные колосовые… целый мешок
Я гордился тем, что была в нём и моя
горсть зерна, потому что лето и я не сидел без
работы — возил копны на старой хребтастой
кобыле.
Война… Всё для фронта. Настоящий хлеб
на селе видели только раз в году, когда школь
ники приносили с новогодней ёлки кулёк по
дарков — калачик, крендель, шаньгу с творо
гом.
Впрочем, был в деревне народ, которому
везло больше.
…Я лезу под ясельные ворота, повизги
вая, как щенок. Мне уже удалось просунуть
голову, я почти на свободе, но вдруг тяжёлая
подворотня падает мне на шею, и я застреваю,
точно в ловушке. На мой рёв с высокого крыль
ца бежит на помощь воспитательница тётя
Ариша, из полуподвальной кухни выныривает
лёгкая на ногу повариха тётка Настасья. Они
освобождают меня и уводят к ребятишкам.
Однако к вечеру я всё же удираю из яслей,
проделав брешь в старом тыне. Я становлюсь
наконец свободным человеком. Но мать огор
чена. Она с утра до ночи на молотьбе. Марфу
ша и вовсе не появляется дома, даже ночует на
пашне. другая сестра, Валюха, ходит в школу.
Отец воюет на фронте. Так что водиться со
мной совершенно некому.
— Совсем распрягся парень наш,— гово
рит, вздыхая за ужином, раздосадованная мать.
А наутро меня отправляют к Кощеевым.
у Кощеевых ребятишек много, и никто из
них в ясли не ходит. Отец-инвалид, дядя Ма
кар, и мать, тётя Саня, работают в колхозе, а
ребятишки хозяйничают одни, домовничают,
управляются со скотом, с огородом, бегают
купаться на Тимину речку, к колодцу-кипуну.
Такая жизнь меня вполне устраивает.
Однажды вечером, когда я возвращаюсь от
Кощеевых домой, возле колхозных яслей меня
встречает сухонькая тётка Настасья, вынимает
из-под фартука большущий калач и прячет мне
за пазуху.
оюзу писателей
ВА
ЕГОВ
уже у автобусной остановки. №ванул из ее рук
тяжелую сумку. №аспахнул. Сумка, полная про
дуктов, а поверх его шапка.
— Ты-ы... Ему? В тюрьму-у-у?!
И сбил с ног на грязный снег бабу увеси
стой оплеухой. Кулаком бы покалечил. Ладо
нью сгреб. №ослый мужик, в расцвете сил. И
все теперь рушилось. И прожитая жизнь, и на
житое добро. животину жалел, собаку только
и решил забрать.
— Гори оно ясным огнем все, — подвел
итог Василий своим мыслям.
— И што, все ей оставишь? — мать не
проведешь.
раздник женский, Восьмое мар
та. С минуты на минуту сестры с мужьями
приедут. заметил за окном идущую от калитки
сестру Любу.
— Все, мать. закончили. Люба идет. у се
стры и своих бед не переварить всемером. Еще
О делах в семье сына мать знала от доче
рей. Городок — не стожок сена, а зинаида —
не иголка. Василий не подозревал, что родным
все известно. Все правильно: муж последним
узнает...
узнал Василий о делах зинаиды случай
но. Телемастеров в городе не так много. Слу
чилось Василию ремонтировать телевизоры в
тюрьме. друг там школьный сейчас старшим
опером следственного изолятора.
— Что-то твоя зинаида в тюрьму к нам
зачастила к... − фамилия подследственного в
тюрьме Василию ничего не говорила. — №аз
в месяц твоя бывает. Вся «свиданка» пишется.
хочешь послушать, о чем твоя с ним беседы
ведет?
детектив какой-то.
оверил школьному
товарищу, прослушку из брезгливости не стал
слушать. Кто он ей, этот мужик за решеткой?
очему ходит к нему, передачи носит? Ясно
стало: пока не попал под следствие — встре
чались они.
Не стал Василий зинке скандал с при
страстием устраивать. до вчерашнего случая
на остановке играл в молчанку. Спали полгода
о сию минуту не укладывалось в голо
ве, что вся эта чертовщина случилась с ним, в
его семье. Сам он зинке ни разу за совместную
жизнь не изменил. Человек такой. Чего ей-то
не хватало?
Сестра Люба вся в мать, низкорослая и су
хонькая. От порога протянула Василию пакет.
— №азуюсь. Март, а слякоть, как в апреле.
В пакете маме яблоки, Вась, — традиция такая
уж в семье: маме яблоки к праздникам.
Освободившись от своего железнодорож
ного черного суконного бушлата, сестра про
шла в комнату. увидела яблоки на блюдечке.
— И он сегодня явился с яблоками. Балу
ешь, мама, нашего Васеньку. Блинами уже на
кормила. С праздником, родная, — поцеловала
Люба мать.
Василий уставился в окно, чтобы скрыть
от сестры мокро в уголках глаз. Вот и гости
из города. Из окна горницы Василию хорошо
видно, как поджимают крутыми плечами мало
податливую воротину мужья сестер. Снег от
ворот Василий отгреб заранее. Открыли. заго
няют «жигуленка» во двор. Сестры уже стучат
каблуками зимних сапог на крыльце.
риехали
без детей и внуков. у молодежи сегодня боль
шие ледяные горки за займищем в «Салюте»,
катание на подвесной канатной дороге.
до бабушки, когда засинеет вечерний воздух.
Яблок навезли и нанесли столько, всех внуков
хватит матери оделить. Но его пару, Василий
знал, мать все равно припрячет для Оленьки и
Ксюхи.
Старая черемуха под окном вровень с кры
шей за полета лет поднялась. №овесница ему,
Василию. Не успеешь оглянуться, как пройдет
время, уберется она белой невестой, откипит,
отбушует свадебной страстью и осыплет ле
пестками весь двор и огород словно снегом,
как сейчас. жизнь движется по извечному кру
гу своему, что бы ни происходило среди людей.
одумав о черемухе, о племешах и внуках
матери, Василий накинул на плечи телогрейку
и вышел на двор встречать гостей у крыльца.
раздник у женщин. Надо все сделать по-
человечески.
о-людски. Как всегда.
ВА
ЕГОВ
за стол никогда не спешили. Мужики напарят
ся не торопясь, потом женщины моются не спе
отом уж за огрудистым от закусок столом
поют под наливку и вспоминают до глубокой
ночи. Так всегда водилось. Не минуть всего
этого и сегодня, коль день доспевает.
Василий пришел из города бором по за
утреннику. Колонку перед домом во дворе рас
качал горячей водой, наполнил котел. Не зима,
баня к этому часу вытопилась, горячая. Васи
лий уже и уголья березовые из-под каменки
выгреб. Настоится баня, заходи и парься через
полчаса. Блины-то мать напекла отдельно от
застолья, чтобы его накормить.
ришел он и
восьми не было, сейчас снег перед домом со
млел, стал разбежист и водянист под подошва
ми ног.
Василий поднялся с чурбана и на вторич
ный зов матери пошел в дом.
Блины крутой горкой янтарно отсвечива
ли в разливе солнца. Отдельно на фарфоровом
блюдечке играли глянцем в солнечных лучах
принесенные Василием в подарок матери два
кубанских яблока. С загнетки русской печи
поставила перед Василием миску с топленым
коровьим маслом. Так любил Василий. Так во
дилось всегда и при живом отце.
Василий помыл под умывальником в кух
не руки, сполоснул лицо, утерся свежей ши
ринкой, после чего грузно скрипнул табуретом
подле стола. Оперся локтями и нехотя свернул
теплый блин. Есть не хотелось, макнул блин
глубоко, в пенку поверх масла. Мать присела
напротив, седые волосы она убрала узелком на
затылке. Села она спиной к окну, к солнечным
лучам, и оттого ее темное от дум и печали лицо
виделось Василию каким-то неестественным,
скорбным; будто ожившая икона Богородицы
она, а не живой человек.
— Ты-то что убиваешься, — нахму
рился Василий. — Не хватало еще и в празд
ник об этой... − Не хотелось при матери ему
бранить зинаиду. замолчал, стал поглощать
блин за блином.
Мать утерла щепотью рот. Казалось, пор
чу с уст смахнула. Вздохнула, поднялась к за
гнетке печи, наполнила там стакан чаю в под
стаканнике, как он любил с детских лет.
— И откуда в табе эти барские замашки?
— всегда ворчала она над его блажью, когда он
требовал: «В подстаканнике». Не минула вы
сказаться и на этот раз.
— В одном кармане — вошь на аркане,
в другом — блоха на цепи, — поставила чай
перед ним, — а туда же... зарабатывал бы, как
люди — не пошла бы зинка по рукам в своей
торговле-то...
В неполные восемьдесят годов мать хоть и
сухая, не хуже черемухи за окном, но крепкая
еще и при ясном уме. В ее годы о душе думать,
а не о беспутной невестке.
«...деньги, деньги... зарабатывал, было...».
Тридцать лет без малого он отработал
телемастером. Были годы, хватало и дом по
строить, и детей учить. Теперь с копейки на
копейку перебивается. Без работы и заработка
теперь Василий. Негде и нечего стало ремонти
ровать. Капитализм навалился, как тот локомо
тив, что тяжело и медленно сейчас мнет рель
сы железной дороги. Иной профессией Васи
лий не обзавелся. да и сорокалетним работы
не стало, ему же, средовеку, и подавно доступа
нет к кредитной работе. хоть бери гармонь да
ступай на рынок. хорошо, хоть хозяйство свое
— голодным не сидит.
— Ешь, сына. Чо задумался? дурак дум
ками богат.
оди вот, объясни это зинке...
— хва, мама. завтра собираю вещи и
переселяюсь в отцовский дом, к тебе. Иначе я
зинку просто порешу. №ади дочек уйду, от гре
ха подальше.
№ешение это Василию далось непросто.
Там дом, хозяйство, добро, нажитое годами. Но
и знать дальнейшую жизнь зинаиды он больше
и дальше не желал. характер такой. А дома,
хошь не хошь, она перед глазами. Вчерашний
случай довел до рукоприкладства. Никогда он
не трогал жену, а на этот раз сорвался.
утром зинаида собрала сумку со своими
«баночками» — косметикой для торговли, ста
ла прихорашиваться перед зеркалом. Торгует
она косметикой по «№усской линии», директо
ром филиала которой и является. Сучка сучкой
стала — слова не скажи, ему — мужу, нахлеб
нику...
Василий тоже не стал вылеживаться. у
него свои дела: накормить кабанчика, засыпать
зерна курам, кобеля приласкать костью от ве
черних щей. Вернулся он со двора — случайно
обнаружил пропажу своей еще доброй шапки
из ондатры. Сам клал в стенной шкаф. Нет ее.
Одевал он эту шапку в последний раз в лес,
когда ездил с кумом готовить березовые дрова.
Глянул в комнаты, на кухню. Нет зина
иды, ушмыгнула уже, пока он до свинарника
ходил. И поразила догадка. догнал зинаиду
оюзу писателей
ВА
ЕГОВ
— Так блины остынут. Ты ж горячие лю
Мать знает о слабости сына к блинам. Ког
да он приходит, она затевает их, печет, старает
ся угодить. И в семье Василия, когда случалась
ссора, старшая дочь Ксюша всегда нажимала
на зинаиду: «хватит дуться на отца. Иди, ма
муль, заводи блины».
зинаида медлила, но «заводила». А доче
ри, одна другой пособляя у плиты, уж довер
шали мир в доме.
равда, особенно ссор не
случалось. Ладно жили. Он работал мастером
в «№ембыттехнике», бригада обслуживала села
района. Часто отлучался. зинаида на первых
порах после замужества работала в школе.
рисмотрел Василий пустующий домишко в
деревеньке, купил, разобрал и вывез в город.
ока строились, жили с зинаидой здесь, в от
цовском доме. здесь и Ксюша родилась.
зинаиду он тоже нашел в деревне: учил
кой в начальной школе работала. Сюда потом
и привез в этот высокий, похожий на дворян
скую усадьбу пятистенок под четырехскатной
шиферной крышей. В этом доме полвека назад
родился и он, отсюда уходил на службу, за эти
стены вывел и трех сестер замуж. Всем места
хватало. Ныне и в дом идти не можется.
Сестер Василий сегодня ждал. Старшая
Люба здесь живет, на Иланке. №аботает на же
лезной дороге. Мария и Катерина в городе.
Любе в молодости с мужем не повезло. С вну
ками осталась на старости лет. у остальных
сестер мужья задались покладистыми и небе
гучими; водку пили всегда в меру, машинами
обзавелись.
о праздникам только и рассла
бляются под гармонь в этом доме, у тещи на
блинах Играет Василий. И сегодня отцовская
гармонь, прикрытая белым вышитым рушни
ком, стоит на комоде в горнице, ожидает гостей
и праздника. Игру Василий мальчонкой пере
нял от отца. На слух подбирал песни, мелодии.
Он и с зинаидой познакомился через гармонь.
Чинил телевизор в деревенской школе. Стоит
гармонь, темная мехами от возраста, хранится
в пионерской комнате запыленная, без дела.
Спросил молодую училку:
— Играет кто?
— А кому у нас играть? Сторож школы
играл. Его гармонь. умер... Отремонтировал
Василий телевизор, взял в руки старую гар
монь. Осмотрел: меха сифонят — клеить на
добно. забрал гармонь с собой в город. А воз
вращал гармонь в школу, свататься стал к зи
наиде, озорно потягивая меха, гуляя пальцами
по кнопкам:
Ой да дорогая моя девчоночка!
Ой да раздушоночка!
Кото... Которую любл-ю!
Люблю кре-е-пко-о!
Я тебя распроведаю.
ридет пра-а-здник!
ридет праздни-и-чек!..
В марте за ней и приехал. Одноднев сегод
ня, тридцать лет как сошлись. ждала зинаида.
ереписывались. жить не желала в деревне,
бегом стремилась в город. Торопила. Мать он
подготовил. Василий и сейчас, в пятьдесят, ро
зовощек, без морщин у глаз, правда, поредела
кудлатая когда-то шевелюра. А тогда, после
службы в армии, парубок он видный был. да
и водкой не баловал, к табаку не приникший.
Нужды в махре не имелось: рос на свежем воз
духе ясного и светлого соснового бора.
Ничего особенного в зинаиде, в общем-то,
и не было, кроме гонора. «учитель» — звучало
гордо. И лестно было Василию иметь образо
ванную жену. Сам он постигал науки башкой,
техникумов и училищ не кончал. Служил в ра
кетных воинских частях, на службе и открыл
в себе талант к радиотехнике.
осле службы
и пошел в телеателье. Богом-то он меченый,
считала мать. Слух идеальный, гармонь осво
ил играючи.
зинаида недолго проработала в городской
школе.
отянуло ее в торговлю. Он и оглянуть
ся не успел, а она уже, глянь, и завмаг. Ксюха,
дочь, на руках матери. Он в разъездах. Оленька
куда позже родилась.
жили в достатке.
остроились.
осле
чего второе дитя и народили.
равда, жили
между собой как за стеклянной стеной. Обща
лись, говорили, ладили, а души во всем — это
вроде как и не ощущалось.
ереживал Васи
лий от такой прохладности между супругами.
угождал жене как мог. дочерей заботливее лю
бой матери-мамки приголубливал, над урока
ми с ними сидел. Эх! Что уж там говорить: и
сейчас, наезжая из Красноярска, за ним, за Ва
силием, гонятся больше, чем за матерью. Сразу
к бабушке.
обудут часок-другой с матерью —
и сюда. зинаида и с детьми ровно как чужая
последнее время.
В праздники сестры приезжали обычно на
своих машинах к вечеру. знали: для мужиков
Василий истопит баню. Будут ночевать. Сразу
ВА
ЕГОВ
алерий Ш
ЕГОВ
алерий Николаевич Шелегов родился в 1953 году в
Канске. Окончил Томский геологоразведочный тех
никум и Литературный институт имени А.М. Горького. Одно
время работал в экспедиции на Индигирке и Колыме.
рассказ «Чифирок» опубликовал в журнале «
олярная звезда»
в 1985 году. Там же в 2000 году был напечатан его роман «
лярный круг».
ервую книгу прозы «зелёный иней» выпустил
в 1992 году.
ечатался в журналах: «Наш Современник», «Ени
сей», «дальний Восток». Автор книги «
ока горит костёр звез
ды небесной». Член Союза писателей №оссии. живёт в Канске.
БЛ
МАТЕ№И
Мерзлая пока под глубоким снегом земля
на полях. Но потянуло уже влагой верховой
воды с речки Иланки. В прогретый воздух стал
примешиваться сладковатый привкус красно
тала ивы, горчинки — от забусевших к этому
времени ольхи и боярышника, что чертоломом
в займище за Иланской согрой.
Снега в этом году выпали небывалые.
тому и весна не торопится открывать землю.
Но терпок стал воздух от перегорающей на
солнцепеке соломы в навозном коровяке, что
наметан соседом под хлев за забором, сосно
вым дымом от избяных печей, сладок унюшли
вой березой от хозяйских бань.
Василий глубоко и с наслаждением вбира
ет в себя эти запахи.
рислушивается. за вы
соким сосновым забором гудит проводами же
лезная дорога.
ерестук колес тяжелого при
ближающегося состава слышен издалека от
четливо.
освист локомотива обостряет нюх, и
Василий скорее слышит, чем чувствует, запахи
угольной пыли, мазутных рельсов и шпал.
Сидит Василий во дворе на чурбане ко
торый уж час. Сидит истуканом, обреченно
бросив крупные руки между коленей, сутулясь
широкой спиной к солнцу, сидит, повесив ло
бастую мужичью голову.
оследнее время на
усадьбе он стал бывать часто. Часто стал про
сиживать часами в этом до боли с детства род
ном дворе. И причиной тому жена зинаида.
Неладное сотворилось в его семье.
О зинаиде в такой день думать не хочет
ся. даже сегодня, в женский праздник, он без
жены у матери.
двор отделен от огорода палисадным шта
кетником. за огородом стелется белое поле до
самого займища, что под высокой горой, кото
рая, затяжно умаливаясь, полого перетекает в
равнину к речке. Между речкой и огородом в
летнее время на равнине заметно небольшое
озерцо, названное почему-то людьми «Соле
ным». Сейчас, когда все под снегом, овал озер
ца обозначен желтым и сухим кычаном-камы
шом.
В подарок матери он принес сегодня два
больших красных яблока. загодя мать так про
сила. Василий знал: сама есть не станет, до
ждется Оленьку и Ксюшу. для них...
Тяжело видеть маету сына из окна горни
цы старой матери Василия. «... Сучка, — дума
ет старая женщина о невестке. — И угоразди
ло же ее на старости лет загулять... Тридцать
лет прожили душа в душу. А ныне? Каково
сыну...».
Василий знает, что мать наблюдает за ним
отстраненно от окна, чтоб быть ему незамет
ной. знает Василий и ее мысли: они такие же,
как у него. Беда общая. Но решать ему... доче
ри Оленька и Ксюша сами уже по себе, живут
в Красноярске. А жить теперь им в одном доме
вместе с зинаидой, что покойникам лежать в
одной могиле.
— Сыночка, поди в дом. хошь и весна, а
ветерок, ой! Какой омманчивый...
Мать вышла на улицу и звала с высоко
го крыльца. Глянув на нее, у Василия сдавило
сердце: от старости спасения нет. №азве у него
беда? Вот беда — старость матери. В июне
Василию пятьдесят будет, для матери он по-
прежнему «сыночка».
— Ну что, мам? Иди в дом, простудишь
ся, — отозвался он. — Не замерз я еще. Не хо
чется в дом.
огода-то какая. Воздух...
оюзу писателей
— Как лишили?
— А так, взяли и лишили. убили, стало
быть, злодеи.
— Они смотрят.
— Кто?
отому что не хотели умирать.
Генке трудно понять это чудовищное пре
ступление. Ему было страшно, и он размыш
лял: «№азве можно лишить жизни? Я живу —
значит, и они должны жить. Меня не будет — и
их не будет, никого не будет».
— Они знают, что их убили?
омолчи, а то и тебя убьют.
— Тогда совсем никого не останется, да?
Его маленькая, полная детской фантазии и
озорства розовая страна была растоптана, опу
стошена, разграблена. зато в ней было много
жёлтых патрончиков — правда, закопчённых и
втоптанных в грязь,— однако, протёртые рука
вом, они блестели и были вполне пригодны для
игры. Бабушка с суеверным страхом выпра
стывала Генкины карманы, бросала гильзы в
уборную и крестилась. И так каждый день, по
тому что лишить Генку его страны было невоз
можно. Он убегал во двор и собирал эти про
клятые гильзы, от которых одно беспокойство.
Генка хныкал и смотрел в окно, за кото
рым хозяйничали гитлеровцы, ходили пьяны
ми, ловили кого-нибудь. И здесь Генка делал
очередное открытие.
— Баб, а куда дядю Колю ведут?
— Фашисты качели делают. Качаться бу
— дурень, это вешалки,— помрачнев, го
ворила бабушка и советовала Генке запоминать
всё: убитых в большой общей яме, виселицы с
качающимися в петле людьми и то, как рушил
А мир рушился прямо на глазах, хотя Ген
ка видел только одно: чужие люди распоряжа
лись в нём, горланили песни и съели у бабки
пять куриц и петуха. В его маленькой стране не
осталось никого, кроме него и бабушки.
дальше двора Генке запрещалось ходить.
Генка приуныл. Ему так хотелось на улицу,
ведь там так интересно! Но бабушка пугала его
немцами и не спускала с Генки глаз.
— А откуда немцы? — спрашивал он.
— Из другой страны они, из лиходей
ской,— говорила бабушка.
Генка не понимал.
— Из другой улицы, да? Что за речкой?
— Несмышлёный ты у меня, внучек. Вы
— Когда я вырасту?
— Скоро.
— Я хочу скорее. хочу немцев прогнать.
— Горюшко ты моё! — вздыхала бабушка
и принималась плакать.
Тогда Генка обхватывал ручонками седую
бабушкину голову и успокаивал:
— Скоро папка с войны придёт, и мы их
прогоним. Только не плачь, ладно?
А однажды Генка пропал, бабушка с ног
сбилась в поисках внука.
Спрашивала у немцев, но те лопотали по-
своему, пучили злые глаза, отпихивали старуш
ку прикладами. Тогда она кинулась к старосте.
— Большевичонок он! — с ненавистью
сказал староста.— Я б их всех на осинах по
удавлял!
Генку нашли на соседней улице, в кустах,
у речки. у него был перебит позвоночник. Ког
да Генку внесли в дом и осторожно положили
на лавку, он был ещё жив. В худеньком тельце
пятилетнего ребёнка слабо постукивало серд
це. Бабушка как увидела внука, так и грохну
лась на пол, забилась в безудержном рыдании.
Мальчик открыл глаза и тихо пролепетал:
— Я был... у них. Совсем недалеко... стра
на иха. Я укусил немца. Не плачь, баба... я ото
Он, наверно, хотел повернуть голову и не
смог. Он мог только говорить и смотреть в по
толок — тело его было мёртвым, ватным, но
жила душа, которую не смогли убить фашисты.
Они также не смогли убить открытие, которое
Генка неожиданно для себя сделал: та страна
наша, и совсем она не немецкая.
— Баба, меня ведь тоже убили... да? А я
живой. И все... живые. Они не могут... убить
Ночь прошла тревожная, умирающая.
Вставало алое солнце. Яркий восход разлился
по земле, как выпущенная из жил врага холод
ная кровь. Смутные тени дрожали на пыльных
улицах. С листьев капала студёная роса, будто
деревья плакали.
Красноярск, 1966
чий день — выспится.
отом забежит в редак
цию узнать последние новости, затем поедет
в кинопрокат получать новый фильм. №аботая
киномехаником,
авел распланировал все дни
недели так, что остаётся время и на радио, и на
фотографию, и на корреспонденции для мест
ной газеты. А сегодня он впервые участвует
в больших радиосоревнованиях, причём ин
структором у него — слепой Борис, давний
друг.
В наушниках попискивала морзянка. Си
ний папиросный дым струился в открытую
форточку. Вдруг Борис вздрогнул и застыл в
напряжённой позе.
авел взглянул на него и
понял: в эфире что-то изменилось.
рислушал
ся. Но что такое? хор морзянок расстроился,
постепенно умолкали станции, и в поредевший
мир точек к тире настойчиво вторгался слабый
сигнал бедствия — «SOS».
— Что он делает! Что он делает! — шеп
тал побледневший Борис.
На любительском диапазоне категориче
ски запрещено выстукивать подобные сигна
лы, но если радиолюбитель отважился на это,
значит, случилось что-то серьёзное.
Борис поймал тревожные позывные, на
строился на нужную волну и дал ответный вы
зов. И тотчас же торопливо запела морзянка.
Карандаши забегали по бумаге.
«Я из Брно,— отстукивал отчаявшийся
корреспондент.— В больнице умирает жен
щина. Срочно нужен...
репарат выработан
недавно в Московском институте.
омогите
связаться с Москвой. жду».
Борис расстегнул ворот рубашки, вклю
чил передатчик, отстукал на ключе: «Всем со
ветским радиолюбителям!..» Ответ последовал
из Свердловска. Свердловский радиолюбитель
связался с городом Горьким, и тот вызвал Мо
скву. Сигнал бедствия пересёк тысячи киломе
тров, и через две минуты Борис и
авел услы
шали: «Из Москвы вылетает рейсовый самолёт
в Чехословакию с нужным препаратом».
Оба облегчённо вздохнули. И показались
им, что вздохнули тысячи радиолюбителей.
«Очень благодарю! — пропела морзян
ка.— Конец связи». Чех из Брно умолк, и сразу
же заработали радиостанции. Эфир будто взор
вался. Соревнования продолжались.
— А ты вспотел, Борис,— заметил
авел,
чувствуя, как и по его лицу со лба стекают ка
пельки пота.
за окном светало. Шумно вздыхали фио
летовые тополя. Город ещё спал, только в эфи
ре всё ещё дробно звучала морзянка.
уходя спать, Борис воскликнул:
— удивительный случай!
— удивительный,— согласился с ним
авел.
Борис задержался у двери. Спросил:
— Вот ты в газеты пишешь. хорошая
тема, правда?
равда.
— Напишешь?
— Не знаю. Может, и напишу.
Спать
авлу не хотелось. Он всё ещё на
ходился под впечатлением происшедшего в
эфире. да, он напишет об этом. Обязательно.
И о Борисе — тоже. Напишет, что слепой — он
не одинок, у него тысячи невидимых друзей, и
если б он захотел, друзья-радиолюбители сде
лали бы всё возможное для его прозрения. Но
Борис слеп безнадёжно, и это обидно.
закурив и глубоко затянувшись дымом,
авел взял карандаш, раскрыл тетрадь и на
чистом листе в клетку крупно вывел: «Морзян
ка». да — «Морзянка»! Лучшего заголовка не
придумаешь. Он так и уснул за столом, уронив
кудрявую голову на недописанную корреспон
денцию для районной газеты. Из ослабевших
пальцев, черкнув, выскочил карандаш и ска
тился на пол.
P. S.
Все события и имена в новелле под
линные. Автор лишь запамятовал дату напи
сания её для газеты и поставил приблизитель
ЕГО
СТ№АНЕ
у Генки жизнь начиналась с войны. Война
вошла в его маленькую страну частой стрель
бой и чужим говором. Вокруг было много слёз
и крови. И были жуткие глаза, которые, падая,
смотрели в небо. Их присыпали землёй, что
бы они не могли видеть чёрных и злых птиц,
склёвывавших жизни. Генка прятался в бабкин
подол и опрашивал:
— Баб, а баб! А почему они лежат?
— Кто?
отому что жизни лишили.
оюзу писателей
лась в полудремотное состояние; только вда
ли, за насыпью, у берёзовой рощи, пиликала
гармошка. у Семёна Семёновича отлегло от
сердца: дождалась-таки. домой он шёл с таким
чувством, будто ему нежданно-негаданно по
везло в денежно-вещевой лотерее. жена встре
тила удивлённой улыбкой:
— Ты сегодня какой-то особенный.
мию получил или отпуск?
— И премию, и отпуск — всё вместе! —
весело крикнул он, по-молодому подмигнул и
стал умываться.
за ужином, медленно потягивая чай, Се
мён Семёнович во всех подробностях описы
вал служебные дела, чего никогда не делал из-
за однообразной текучести станционной жиз
ни. №ассказал о девушке, которая умеет ждать,
о телеграмме. жена смотрела на него предан
ными глазами, молча разделяя с ним радость.
Новый день был, как и все прочие, сует
ным и беспокойным; может, чуточку лучше от
того, что кто-то кого-то встретил, кто-то куда-
то уехал навстречу своей судьбе, кто-то просто
уехал, потому что ему очень нужно было. Ве
село громыхали мимо станции поезда, пасса
жирские и тяжёлые, грузовые, истошно свистя
и взвихривая седую пыль. Суетились пассажи
ры. Мелькали чемоданы, баулы, рюкзаки. Шу
тили, смеялись и пели люди. В этом было что-
то особенное, приятное и непонятное пока.
за окном зала ожидания, в палисаднике,
мудро шептали что-то сосны и осыпались бе
лые с жёлтым полевые ромашки.
одле зам
шелого, растресканного со всех сторон сруба
колодца в луже купались сомлевшие воробьи.
Наконец солнце перевалило через сарай,
и вспыхнул, зарозовел конёк жестяной крыши,
окрашенной суриком, а на травы и на ромашки
упала тень, и цветы стали некрасивыми, как
белые облезлые куры.
Семён Семёнович поглядывал на часы,
высовывался из окна, досадуя на свою почти
мальчишескую нетерпеливость. Вот-вот дол
жен подойти поезд, который несколько дней
кряду встречала большеглазая девчонка и к
которому он, Семён Семёнович, питал теперь
некоторое уважение. Он ждал этот поезд так,
будто с ним должна приехать любимая дочка
Любочка, вот уже несколько лет жившая с му
жем в Иркутске. То ему казалось, что поезд за
держивается, то — не придёт вовсе.
Но вот из-за поворота, освещённого за
ходящим солнцем, выползла ярко-зелёная
змейка, всё более увеличиваясь и поблёскивая
фарами, и подала голос. Семён Семёнович вы
скочил на площадку, азартно дёрнул два раза
за язык почерневшего от времени колокола
и... остолбенел. знакомая фигурка маячила на
старом месте, возле столба, и ветер хватал её за
платье. Семёна Семёновича словно кто окатил
водой с головы до пят. Сердце тревожно сжа
лось. Он спустился с крыльца и побежал впе
рёд, расталкивая людей.
— Ну? — выдохнул он, держась за серд
це.— Ещё не приехал?
риехал,— пропела она, сияя.— Те
перь приехал. Спасибо, дядя.
— за что же это — спасибо?
— А так.
— Стало быть, дождалась. Что хоть
случилось-то?
— Обстоятельства задержали,— бойко от
ветила она.— А теперь он приехал. Во-от!
оезд плавно остановился. Седьмой вагон
оказался как раз напротив, и девушка вытяну
лась, замерла.
роводница в форменном костюме пер
вой спрыгнула на перрон, за нею — пассажи
ры, волнуясь и проталкивая вещи. И когда в
тамбуре показался сержант-пограничник в без
укоризненно отутюженном мундире, девушка
вдруг оттолкнулась и побежала к нему, натыка
ясь на чужие вещи.
— Андрюша! Я здесь, Андрюша!
Семён Семёнович крякнул, и чтобы ни
кто не заметил его волнения, снял фуражку и
принялся тереть рукавом и без того блестящий
козырёк.
Красноярск, 1972
МО№зЯН
Четвёртый час идут соревнования радио
В разноголосом писке морзянки Борис
тщетно пытался отыскать своего корреспон
дента. Тот не отвечал на вызов. Борис глядел в
угол слепыми немигающими глазами.
— Молчит? — спросил его
авел Максу
тов.
— Молчит,— ответил Борис.
Нащупал пачку «Беломора» на столике,
сунул папиросу в рот.
авел чиркнул спичкой.
Спать не хотелось. завтра у
авла нерабо
остояли, покурили.
С Енисея потянуло сыростью и запахом
солярки. Где-то тоненько пела скрипка. Вечер
был тих, но поверху шалил ветер, качая на
столбе фонарь. Мягко шуршали под ногами
палые листья.
— Славно мы, однако, посидели,— сказал
Иван захарыч, зябко поводя плечами.
хмель понемногу улетучивался, начинала
болеть голова, как бы сдавленная горячим об
ручем.
— Сла-авно,— ответил бухгалтер.
— Может, не свидимся боле.
— Ерунда! Гора с горой не сходятся, а мы
— люди.
№азговор не клеился. Они стояли вполобо
рота друг к другу, будто внимательно разгля
дывая прохожих, и отгребали ногами лежалые
Внезапно посыпал мелкий, неприятно ко
лючий дождь, и все звуки растворились в его
влажном шёпоте.
Иван захарыч передёрнул плечами:
— Сквозит што-то. Однако, пойду. Стой
— не стой, а душа покоя просит.
Они простились, вяло пожав друг другу
руки, и разошлись, быть может, навсегда: бух
галтер свернул в проулок, а Иван захарыч от
правился на вокзал. Там он отыскал свободную
лавку в углу, сел и закрыл глаза.
Каждый раз, когда станционный колокол
извещал о прибытии поезда, на забрызганной
подсолнушной шелухой площадке перрона су
етились люди. Семён Семёнович по давниш
ней привычке разглядывал пассажиров.
Встречающие, как правило, люди нетер
пеливые, беспокойные. Эту категорию людей
Семён Семёнович уважал: человек, может, всё
бросил и побежал на станцию или отпросился
с работы и теперь ждёт. Взять, к примеру, вон
ту девушку в лёгком ситцевом платье, перехва
ченном в талии пояском. Кого она встречает?
Брата? жениха? для жениха слишком молода,
совсем девчонка. Однако упорная — третий
день приходит. Стоит себе скромно в сторонке,
прячась за телеграфный столб, и к груди при
жат букетик ромашек.
Начальник станции проходил мимо, косил
глазом, вздыхал, а потом не выдержал.
— Не приехал? — спросил он, тронув де
вушку за плечо.
Она вздрогнула, будто через неё прошёл
ток, обернулась. Глаза у неё были большие, ис
пуганные, пухлые губы ещё хранили розовые
надкусы.
— Не приехал, дядя.
Семён Семёнович растерялся: как в таких
случаях следовало себя вести? Он не любил
слёз, и хотя они собирались у корней ресниц, а
девушка никак не хотела показывать их незна
комому человеку, слёзы выступили крохотны
ми горошинами — и это тронуло чуткую душу
начальника станции.
«Ну и чёрт с ним!» — подумал он, а вслух
произнёс ласково:
— Не горюй, дочка, всё уладится. Может,
случилось что. И вообще: не приехал — зна
чит, не стоит он того, чтобы так ждать.
очему, дяденька? — быстро спросила
— Стало быть, не любит. другую облю
бовал.
девушка открыто посмотрела ему в глаза,
будто хотела узнать, что там внутри, в душе, и
Семён Семёнович понял: ей совсем не до шу
ток.
— Ты точно знаешь, каким поездом он
приедет? — чтобы сгладить неловкость, спро
девушка разжала кулачок — на потной ла
дошке лежала смятая телеграмма. Семён Семё
нович расправил тёплый листок и, хмурясь, до
читал до конца.
омолчал, видно, соображая,
что предпринять, потом ещё раз перечитал.
— М-да. Обстановочка, так сказать...
И ушёл к себе коротать долгий вечер.
рошло ещё два дня. девушка приходила
и уходила ни с чем. Семён Семёнович махнул
рукой: кто их там разберёт. Чужая жизнь — по
тёмки. Но, поймав себя на мысли, что не может
быть равнодушным, забеспокоился. Вокруг
столько людей — интересных, шумливых, как,
впрочем, все отъезжающие. у каждого своя
судьба, свои заботы, своё прошлое и настоя
щее — своя жизнь, а Семён Семёнович Грибов
видел только её, лёгкую, как бабочка,— того
и гляди, сдует ветром под колёса грохочущего
мимо состава. Он впрямь начал бояться, что её
сдует, и у него холодела спина.
Но однажды место, где обычно стояла
девушка, оказалось пустым. Ветер шаловли
во играл семечной шелухой, скатывал с края
платформы окурки. Те, кому нужно,— уехали,
кто встречал — встретил, и станция погрузи
оюзу писателей
ственным тёплым домом на земле. Странно
только: сколько лет прожил на свете — если
считать от
окрова, то скоро семьдесят,— а
лишь сейчас узнал, сердцем почувствовал, как
дорога ему милая деревенька — светлая, чи
стая, в зелёном венце лесов, с перламутровой
водой в озёрах.
Он обошёл магазины, присмотрел шубу и
вернулся: надо бы забрать у Сергея
етровича
должок. Сидя на холодных ступеньках крыль
ца, он терпеливо ждал бухгалтера, и когда тот
появился — обрадовался ему как родному.
— Слава Богу! А то ить я помирать было
начал от скуки. Никого не знаю, всё чужое мне,
незнакомое — хожу как неприкаянный.
Сергей
етрович был мрачен, молча вы
шагивал рядом: похоже, домой он не торопил
— Што-нибудь стряслось? На работе,
поди, худо? — участливо спросил Иван за
харыч. Ни о шубе, ни о деньгах он уже не ду
мал.—
люнь, Серёженька!
люнь и разотри.
Стоит ли из-за пустяков себя растравливать?
А может, пропустим, а?
о махонькой для на
строения.
ожалуй, ты прав, захарыч! — крякнул
бухгалтер.
— Вот и добре! Вот и хорошо! Где у вас
тут выпить можно?
И потом уже, в ресторане, оба достаточ
но охмелев, они разговорились. Вспоминали
деревню, лунный свет на жёлтых половицах,
цвирканье сверчка в кути за печкой, здоровый
воздух в лесу и на озёрах и, конечно, трезвен
ника Андрея, сына Ивана захарыча, который за
свой труд представлен к медали и, видать по
всему, не обмоет награду.
— Эт в Марею он такой ненормальный,—
тыкая вилкой в тарелку с салатом, громко го
ворил Иван захарыч.— умню-у-ущая у меня
старуха! Шубу, говорит, купи. Видал — какая?
деньги, мол, имеются — куды ж их девать, как
не в себя да на себя? В могилку с собой не при
хватишь — живи, пей, гуляй!
— А мы гроши на книжке держим — от
отпуска до отпуска копим,— задумчиво сказал
Сергей
етрович.— жена, как скупой рыцарь,
трясётся, копейку считает: то, говорит, надо, и
это надо, и на отпуск — попробуй сними хоть
рубль! И на скандал пойдёт — она такая.
— дура она у тебя! живём-то единожды
на свете, вот и жить надо, не скупясь.
омрём
— ничего не понадобится.
— Это уж точно так.
Они просидели в ресторане часа два или
три, за временем не следили — незачем было:
никто из них никуда не спешил. Гремел ор
кестр. Визжала скрипка.
одвыпивший тенор
спел: «Клён ты мой опавший, клен заледене
лый...» — и, «пустив петуха», благородно уда
лился за ширму.
— Клёнов, конечно, у нас нет,— заметил
Иван захарыч.— Откуда?
— Чудесные места, не спорю,— поддак
нул бухгалтер.— действительно, красивы.
А только отдыхать я к морю езжу. Благодать,
кому делать нечего!
— Ну не скажи-и-и... Лучше наших мест
на земле не сыщешь. А озёра-то, озёра!.. А
рыбы сколь!.. Лови — не хочу!
— зачем же тогда трепался: тоскли-иво!
омира-а-аю от скуки!
— Мало ли!.. Выпить хотелось, а не с кем.
Официантка с белыми, как береста, кра
шеными волосами принесла ещё графинчик
дорогого египетского коньяка, бухгалтер зама
хал на неё руками: дескать, довольно, хватит, и
так пьяны,— но Иван захарыч сграбастал по
судину и прижал к груди.
— додавим, Серёженька! Ну чего нам сто
ит, а? Тоску задавим. знаю, што не поедешь ко
мне, в деревню, раз к городу привычный. И не
надо, золотая душа! Не надо. Не быть нам вме
сте, так хоть напоследок давай напьёмся.
— А шуба как же?
левать я хотел на шубу! — Иван за
харыч наполнил рюмку коньяком.—
левать!..
денег хватит — расплачусь. давай-ка на посо
— Ты не думай, захарыч, я отдам.
олу
чу аванс — и отдам,— Сергей
етрович кисло
улыбнулся, глядя в стол.— Кризис у меня сей
час, понимаешь? Кри-зис!
— О чём бормочешь-то? Кризисы повы
думал...
— Я тебе должен.
омнишь, брал?
— Чудак-человек! Я разве об том?.. Ко
нечно, отдашь. Будут наличные — и отдашь.
Из ресторана они вышли отяжелевшими,
нестойкими, цепляясь друг за друга, чтоб не
упасть. В квартале от железной дороги оста
новились. здесь было слышно, как лязгал бу
ферами маневровый состав, перекликались
электровозы. у Ивана захарыча тоскливо за
ныло сердце: казалось, все поезда сейчас шли
на восток, через его деревню. Но тот, на кото
ром ему ехать, прибудет лишь утром.
арикмахерская у вас што, не работа
— Мода, дедушка.
— Мо-ода. у попа, што ли, перенял?
Серьгей-то
етрович — не чета тебе, молоко
сосу, а лицо бреет.
— Темнота беспросветная! — бородатый
брезгливо отвернулся.
— Ишь, просветный какой! Гляди-ка ты...
— Отстань, дед!
Иван захарыч сидел и ворчал:
— Молодые, а нервные — слова не скажи.
Отца с матерью проглотят. Ты им талдычишь
одно, они — другое.
ообрастали... жеребцы
гривастые. Серьгей-то
етрович из тебя бы
шерсти настриг! Он бы тебе холку намылил!
Обормот.
учреждение, в котором работал бухгалте
ром Сергей
етрович, занимало большой трёх
этажный дом, перед ним на асфальтированной
площадке скопилось около десятка легковых
автомобилей. Шофёры сбились в кучу, пере
куривали. Иван захарыч поднялся по широкой
каменной лестнице и растерялся, очутившись
в длинном и пустом коридоре. Он заглядывал
во все комнаты, заставленные столами, шкафа
ми, железными ящиками, и за каждым столом
сидел человек. Люди что-то писали, стучали
на счётах, крутили какие-то машинки, которые
при каждом взмахе руки тихонько потрескива
ли, листали толстые книги, курили — и у всех
были бледные усталые лица.
«здесь не только человек — слон потеря
ется»,— раздражённо подумал Иван захарыч и
вспомнил родную свою деревню, где всё про
сто, понятно, всё на виду.
Сломя голову мчался по коридору чуба
стый парень в ярком свитере и очках. Иван за
харыч поймал его за локоть, спросил про Сер
гея
етровича, бухгалтера, который ещё летом
гостил у него в деревне и который хорошо поёт
песни.
— Семнадцатая комната,— буркнул очка
рик, вырвался и убежал.
В семнадцатой комнате на втором этаже
сидели в основном женщины, и Сергей
етро
вич у них вроде за начальника. увидев старика,
он было опешил, затем бросился обнимать.
— №аздавишь ить, золотая душа,— взмо
лился Иван захарыч, а про себя отметил: «дур
ная силушка играет. В колхоз бы тебя, мил че
ловек, да к хозяйству пристроить...»
— Каким ветром, захарыч? Вот не ждал!
— Тебя увидеть схотелось, как ты тут
живёшь,— простодушно признался Иван за
харыч.— А потом же — старуха направила:
поезжай, говорит, каку-никаку шубу к зиме
— да, да... Верно.
оходи по магазинам, в
ЦуМе пошарь. Город посмотри. А я... раньше
освободиться не могу — дисциплина, понял?
От звонка до звонка сидеть надо.
Сергей
етрович долго говорил о занято
сти: отчёт на носу, а он никак не сведёт дебет
с кредитом, и замотался в доску, даже на почту
сходить некогда, чтобы перевести деньги,—
сам же отводил глаза в сторону, и от него по
пахивало вином.
— И то правда: схожу погуляю,— согла
сился Иван захарыч. хорошее настроение у
него пропало.— А в магазинах обязательно по
бывать надо: шубы, слыхал я, у вас тут синте
тические выбросили. Старуха наказала: купи,
говорит, хоть по-людски, на городской манер,
походишь.
ристала как репей: поезжай, и всё
тут!
— Чего-чего, а этого дерьма хватает. Мы
тебе такую шубу сработаем — век не сносить!
— воскликнул Сергей
етрович, подталкивая
старика к выходу.
— зачем — век? Не надо — век. Годков
пять от силы — и хватит.
омирать стану, так
шубу Андрюхе пожалую. зимой на тракторе
зябко — пускай носит.
На улице Иван захарыч почувствовал
себя скверно: пустая фраза «век не сносить»,
а вот поди ж ты — как шилом уколола. №ань
ше, бывало, и попивал наравне с молодыми, и
в колхозе, словно конь, всякую работу делал
играючи, да и сейчас крепок ещё, с хозяйством
управляется на зависть некоторым погодкам,—
о смерти не думал, а она, оказывается, у порога
поджидает, косой примеривается.
Мимо вереницей катились машины.
жимаясь к серым стенам домов и чугунным
решёткам оград, беспорядочно и молча текла
разноцветная толпа — ушедшие в себя и свои
мысли люди. О чём думают они? Как понять
их? В деревне — совсем другое, всё ясно. Идёт,
к примеру, доярка Марья, и на лице у неё пря
мо написано: рекордистка зорька телка при
несла — залюбуешься...
— Глупо всё же...— подумал Иван заха
рыч вслух.
Вспомнилась опять деревня, в которой он
вырос и состарился и которая была ему един
оюзу писателей
Н-ночь была-а с л-ливнями-и,
И трава в рос-се-е...
— Не веришь, да? Не веришь? — приста
вал к нему Иван захарыч.— А хошь — живи у
меня хоть сто лет. А? Семью перевози, а хошь
— так живи. Старуха моя очень даже радая бу
дет. Изба большая, места хватит.
— Я подумаю. Спасибо, захарыч!
— золотая душа! — повеселел Иван заха
рыч.— давай сразу, а?
роголосуем — и точка!
Чево тянуть-то? Ну чево тянуть?
— К семье надо... подготовить. Вдруг
жинке не понравится.
Старик нахмурился.
— да-да... Может, и не поглянется у нас.
дело-то, вишь, канительное. Ежели к городу
приучена, трудненько ей в деревне-то будет,—
подумал, почесал за ухом.— Скажи, а без жин
ки смог бы? Ну, один штобы?
— Во! Тут и закопана собака. жинка —
она, брат ты мой, што цепь! Кандалы! Каторга!
— Каторга — это точно,— вздохнул гость.
— А у нас тебе было бы оченно хорошо!
— гнул свою линию Иван захарыч.— Бухгал
тера у нас в колхозе подороже министров це
нются. да-а. Это же... святой человек! №еви
зию, скажем, навёл... да зачем далеко ходить?
Верка, поди, до сю пору не спит, трясётся... Так
вот, навёл — и перед тобой сам председатель
колхоза в струнку: не губи, дескать, хороший
человек! Ты ему — скидочку за неопытность, а
он тебе — рыбки, да мясца, да кой-чего ещё. И
тебе приятственно, и ему ладно. Бухгалтерия,
золотая душа,— царица цариц при нашем-то
положении, а ты над ею — го-ло-ва-а!
ятьдесят... шестьдесят восемь, девя
носто пять,— вслух считал между тем бухгал
тер, выгребая из кармана мелочь.— Мда-а, не
густо.
— Чего потерял-то, Серёженька?
Тот поднял на хозяина серые озабоченные
глаза, виновато произнёс:
оиздержался я, захарыч. Се ля ви —
такова жизнь!
— Ну и дурак! Чево молчал-то? — Иван
захарыч слазил в комод, перевернул там всё
как есть, нашёл деньги.— На, возьми. хороше
му человеку ничё не жалко!
— Кру-упна-ая?! — ахнул гость.— да это
же!..
— Бери, бери! Бедно живём, што ли? Или
мало кому должны? деньжишки — тьфу! Сёд
ни есть, завтра, может, и не нужны будут. Бери,
когда дают.
— Ну, спасибо, захарыч! доброты твоей
век не забуду.
риеду домой — сразу же выш
ойду на почту — и вышлю,— он долго
жал старику руку, потом упрятал купюру в
карман, прихлопнув широкой ладонью, посо
ветовал: — А случится, отец, в центре быть —
дуй прямиком ко мне. Встречу как подобает.
На черта в дом колхозника переться? Или, ещё
хуже, в гостиницу? у меня будешь как дома...
И вот Иван захарыч в Красноярске.
оследний раз он бывал здесь лет десять
назад. Тогда ещё не ходили троллейбусы, а ря
дом с железнодорожным вокзалом лепились
ветхие деревянные строения, крашенные ох
рой. Сейчас города не узнать: стал нарядней,
весь утопает в зелени, кругом асфальт...
Троллейбус брызнул искрой, остановился,
раскрылись дверцы, люди выскакивали из него
и расходились. Одолеваемый всё же соблазном
проехаться на «рогатом» транспорте, Иван за
харыч сел в него и потом уже, укачиваясь на
мягком сиденье, отметил про себя: бежит ров
но, не тряско, а главное — не чадит.
№ядом сидел, подрёмывая, обросший па
рень: то ли три дня не брился, то ли бороду
отпускает. Иван захарыч двинул его локтем в
бок, и тот ошалело выпучил тёмные, ничего не
соображающие глаза.
— Глянь-ка вот, сам я без очков ни черта
не вижу,— Иван захарыч подал ему записку с
адресом и с гордостью добавил: — Ба-альшой
человек Серьгей-то
етрович! Бул-гахтер!
Найти мне его шибко надо.
Читать, конечно, он ещё мог без очков
— глаза не порченные книжками, до сих пор
птицу влёт стреляет,— просто интересно, как
посмотрит на его знакомство с таким челове
ком, как Сергей
етрович, этот небритый. Бух
галтер — фигура везде приметная. Взять хотя
бы Силаева, что у них в деревне. Так себе —
ни рыба ни мясо. Одно приятно, как на счётах,
стервец, пощёлкивает, а и то перед ним шапку
ломать приходится.
арень равнодушно прочёл записку и стал
подробно объяснять, как попасть в нужное
Ивану захарычу учреждение.
«Не знает,— огорчился старик.— учреж
дение где стоит, знает, а Сергея
етровича —
нет». зло посмотрел на бородатого:
скажет. А пил он, ежели откровенно, то пом
ногу и почти не пьянел, только потом, к концу,
тяжелел, наливался краской, как после парной,
на руках и груди цвели алые пятна, похожие на
крапивницу. Их происхождение он объяснял
отличным здоровьем: дескать, кровь играет,—
и просил её подбодрить спиртным, чтобы не
затухала.
— Не пора ли нам поддать, а? — потирая
руки и подмигивая, говаривал он и выбрасывал
на стол трёшку.— Сбегай-ка, захарыч! Шесть
десят две добавишь. Лады?
В другой раз он говорил короче:
— Сбегай-ка...— и ни рубля уже не давал.
В воскресенье явился Иван захарыч с пу
стыми руками: водки ему в магазине не отпу
— В выходные-то, говорят, не даём. Не
даём, говорят, и всё! указ блюдём: нельзя.
Выговора-то хватать не вам, пьянчугам, а нам.
Видал? Это мы-то пьянчуги? Скажи, какие же
— Нет, конечно,— подтвердил бухгалтер.
— А они што говорят? — в голосе Ивана
захарыча зазвенела обида.— Верка там, кобы
ла, всем заправляет. увидит, который бутылку
берёт, аж трясётся, зараза,— ненавидит. Му
жик ейный — это точно пьяница. А какие ж
— Надо ей хвост прижать.
ойдём. Как
миленькая расколется!
Бухгалтер проверил, в кармане ли доку
мент, и они вышли.
— у меня расколется. Я ей покажу кое-
что... даром даст.
окажи, покажи ей, Серёженька,—
подпевал Иван захарыч, думая о том, что гость
из центра — важная, видать, шишка, и он с
Верки собьёт спесь. А то очень уж заелась при
сытой жизни — никого не признаёт.
Магазин закрывался, а дверях стояла Вер
ка-продавщица, конопатая, горластая, и выго
няла последних покупателей. Сергей
етрович
оттёр её, сунул под нос коричневую книжечку,
сказал одно только слово:
— №евизия.
Верка опешила, сделалась тихой, как реч
ка, быстро захлопнула дверь.
О чём они там говорили, Иван захарыч не
мог знать; удивительно, однако, было то, что
Верка вдруг все слова точно сглотнула и оне
мела, когда увидала эту самую книжечку. Всё-
таки важная птица Сергей
етрович: ишь как
стелется перед ним продавщица!
Он опустился на ящик из-под водки и стал
ждать. дневная жара спадала, с озёр потянуло
свежестью и тухлым запахом гниющих водо
рослей, налетела мошка. Во дворах топились
печи-каменушки, сизые дымы растекались по
огородам и по улице, как туман, таяли; квохта
ли куры, взмыкивали коровы, потявкивали от
скуки собаки, повизгивали оголодавшие сви
ньи; с покосов с песнями возвращались бабы.
В лопухах, будто проснувшись, завёл свою
музыку сверчок, ему ответил другой, третий
— и пошла перекличка по всей деревне. Иван
захарыч подумал: уж больно заливается — не
к худу ли? А может, наоборот: сверчок поёт —
удачу даёт?
Вскоре показался Сергей
етрович — он
вышел из магазина через служебный ход.
ор-рядочек в танковых войсках! —
довольно улыбался бухгалтер.— Видал? А ты
говорил...
— Нагнал страху-то? — Иван захарыч
вскочил и двинулся следом за ним.— Трясётся,
поди, а? Так ей, Верке, и надо!
ускай людей
уважает, неча гавкать-то с кажным встречным-
поперечным. А то вишь моду взяла!
— Без разговоров бутылку дала. за так.
Сунула в карман, а я вроде бы не заметил. Со
мной, захарыч, не пропадёшь!
— Это ничево, это ничево,— совестливо
пролепетал Иван захарыч: ему не приходилось
брать продукты в долг.— Я ей опосля отдам.
Не задарма же товар взят.
дома Сергей
етрович засобирался в до
рогу.
— Ну, давай, милый мой захарыч, разда
вим бутылёк, и утром я — ту-ту — обратно.
Служба,— сказал он, запихивая в портфель
грязные майку и трусы, полотенце и зубную
щётку.— Командировка кончилась. А жаль, ко
нечно.
Они «раздавили» пол-литра водки, погор
ланили песни, обнявшись, как отец с сыном,
потом расцеловались по русскому обычаю тро
екратно, и Иван захарыч от умиления пустил
слезу.
— заместо Андрюшки ты мне... Андрюш
ка — тьфу! Ни выпить, ни языком помолоть
— молчун, язви его! И в кого он такой? А при
ехал ты, золотая душа, как мёдом по языку по
мазал... да! хорошо с тобой. Ну как не выпить
с хорошим человеком?
Гость отрешённо улыбался и всё пытался
запеть:
оюзу писателей
ладимир Яковлевич Шанин родился в 1937 году
в селе Бирилюссы Красноярского края. Окончил
историко-филологический факультет Иркутского госунивер
ситета и аспирантуру Высшей школы профсоюзного движе
ния ВЦС
С в Москве. №аботал в колхозе, леспромхозе, на
заводе «Сибтяжмаш», в районных, многотиражных газетах, в
альманахе «Енисей», в профсоюзных организациях, служил
в армии.
ечатался в краевых и областных газетах, в жур
налах «Молодая гвардия», «дальний Восток», «Сибирские
огни», в коллективных сборниках. Автор книг прозы «
мятник для матери», «Бел-горюч камень», «От зари до зари»,
«Горька ягода калинушка», «Куплю дом в деревне…», издан
ных в Красноярске и Москве, а также романа-исследования «Суриков, или Трилогия страданий»
о В. И. Сурикове. Член Союза писателей №оссии.
ТО
дВА
Е№ЕГА
Старик Иван захарыч сошёл с поезда в
семь утра и, разминая затёкшие ноги, осмо
трелся: пассажиры, что ехали с ним, бежали на
троллейбус, и он подумал, что если на нём по
едет — ничего путного не увидит. Торопиться
ему некуда: время раннее, учреждения все как
есть закрыты, а ему надо в одно, название ко
торого до того мудрёное, что и захотел бы — не
выговоришь. Собственно, оно ему и не нужно
вовсе, разве только получить должок с одного
знакомого.
...Летом, как раз после сенокоса, неделю
жил у него командированный из города, Сер
гей
етрович, по профессии — бухгалтер,
мужик свой в доску, простой, весёлый, лю
бил петь песни. днём он мотался по фермам с
какой-то ревизией, а вечерами шутил, смеялся
и рассказывал Ивану захарычу анекдоты.
Иван захарыч, как и положено хозяину,
уступил гостю любимое место на сеновале, а
сам ночевал в душной избе. №аза два или три
водил на рыбалку к ближним озёрам, и выпили
они на двоих четверть самогону, припрятан
ную старухой ещё от родительского дня.
Изрядно охмелев, гость обнимал Ивана
захарыча за угловатые плечи, громовым ба
сом ревел: «Мы с тобой два берега у одной
реки»,— и оттого, быть может, всю ночь над
рывалась в бесполезном лае соседская собака.
хозяину льстило немного, что этот приез
жий с уважаемой на селе профессией бухгал
тера — его гость: как-никак из края, из самого
центра. Не подался же он, к примеру, на постой
к живановым или Силаевым!..
онравился Ивану захарычу гость из
центра ещё и тем, что с ним, как ни с кем дру
гим в деревне, отвёл душеньку: и наговорил
ся досыта, и набродился по глухим уреминам
всласть, и попил вдосталь — больше ведь не
с кем было.
ьяниц, которые ещё не переве
лись, по пальцам в деревне считают, но и они
не сильно-то сообразят, как по-умному выпить.
Скажем, потопал Малышев Елизар к
оликар
пову
етру, чтобы вместе отправиться к Сидо
рову Тимошке: трое — всё же компания — и не
дойдут. Откуда ни возьмись, наскакивают злые
жёны, и мужиков словно бы подменяют: под
конвоем баб бредут покорно домой не солоно
Старуха же Ивана захарыча гостевала у
младшего сына Андрея, передовика-тракто
риста, женатого на председателевой дочке из
соседнего колхоза, красавице Лизке,— между
прочим, трезвенника, каких свет ещё не виды
вал. Иван захарыч остался хозяйновать и от
скуки начал было помирать, да командировоч
ный, золотая душа, приехал — выручил. Так
что слежки за ними никакой — полная свобода
Гость выпить был не дурак и к концу не
дели просадил дорожные деньги. дома он,
вероятно, не позволил бы себе такой роскоши
— выпивать каждый день, а тут — свобода, де
лай что хочешь, и никто тебе худого слова не
ИВАН
у№АзОВ
в оплате физического труда Нины
етровны
Крум: положено подсобнику на птицеферме 53
рубля — вот и оплачивается безотносительно
к тому, кто выполняет работу. А это явное на
рушение трудового равноправия женщины с
мужчиной. Ведь в основу равноправия поло
жен принцип: за равное количество труда —
равная заработная плата, здесь предусматрива
ется качественное различие труда мужского и
женского.
Всё это должно быть хорошо известно и
партийной, и профсоюзной организациям со
вхоза, и той женщине, которая от их имени вы
ступала вчера с докладом на торжественном
вечере, посвящённом Международному жен
скому дню. Но, очевидно, это не связывается
с практическими делами. Вот почему зал ока-
зался наполовину пустым.
И мне теперь припомнилась, как некий
символ отживающего, двухэтажная печь. На
самом ли деле будет неуютно в зале, если вы
бросить её? А может, наоборот, станет про
сторнее, чище, светлее? И вскоре люди будут
сожалеть, что так долго позволяли ей торчать
тут, в переднем углу, возле самой сцены...
да, нечто подобное этой двухэтажной печ
ке уживается в руководстве совхоза.
отому-то
и самые элементарные нужды людей здесь за
быты. А люди трудятся так, как велит им са
мая высокая — коммунистическая — совесть.
Я видел братьев №оговых, которые на откорме
скота в тяжёлых условиях ручного труда доби
ваются высоких привесов, чтобы дать №одине
больше мяса. Я видел механизаторов, занятых
с утра до ночи на ремонте техники. Они меся
цами живут на центральной ферме, за десятки
километров от дома. А чем кормит их совхоз
ная столовая?
ерепаренные, безвкусные щи,
второе — только с рожками, картофельного в
меню давно уже нет, вызывает законное возму
щение блюдо из творога, который абсолютно
безвкусен, потому что приготовлен из обрата.
На все претензии рабочих повар лишь разво
дит руками: а что мы можем поделать?! Не
мало огорчает женщин отсутствие в магазине
муки и сливочного масла.
Всё это омрачает людям ту радость, ко
торую приносит им труд. А трудятся они, как
велит им самая высокая — коммунистическая
— совесть. Вот и Нина
етровна Крум пошла
подсобным рабочим на птичник. Не посчита
лась, что это мужская работа.
очему?
ницы отвечают:
— до этого она была на разных работах
и зарабатывала больше. Но не понравилось ей
каждый день приходить в контору и дожидать
ся до девяти часов, когда придут и распределят
на работу. А тут она знает своё дело каждый
Кто-то ещё добавил:
— Честный она человек, добросовестный.
Эта маленькая реплика прозвучала осо
бенно значительно. В ней выражено самое
важное, что объединяет их самих. Они взвеши
вают человека по его отношению к труду. Не
это ли самое важное, самое необходимое в их
успехах? Они единодушны. №аботают все спо
койно, размеренно, в привычном для трудовой
женщины ритме, и в то же время в труде этом
столько вдохновения! На первый взгляд, оно
незаметно. Есть у людей праздник, а у них он
может обернуться обыкновенными трудовыми
буднями, потому что доверено им дело — и
они не могут выпускать его из своих рук даже
на час, не то что на день. Так вот и пришлось
встретить свой женский праздник 8 Марта. Но
он всё равно принёс им радость — в этот день
при подведении итогов для докладчика оказа
лось, что птицеферма выполнила полугодовой
план по сбору яиц!
— Обещаю работать ещё лучше, — ска
зала Анна Михайловна, принимая конверт с
деньгами. В нём было три рубля. Кто-то попы
тался сыронизировать:
— Не маловато ли?
Она гордо ответила:
— Не дорог обед, а дорог привет!
Очень понравился мне этот ответ Анны
Михайловны. И я пошёл в управление совхоза
с намерением высказать своё пожелание: чтоб
побольше этого привета и внимания оказыва
лось рядовым труженикам, чтоб не омрачалась
их радость. Но ни в профкоме, ни в парткоме в
этот раз не застал нужных мне товарищей. И я
решил обо всём этом написать.
оюзу писателей
ИВАН
у№АзОВ
ков с птицефермы, как она в том же тоне до
— А я тоже на птицеферме работаю. Толь
ко мой труд, видно, для вас неинтересный.
Было ясно, что женщина эта чем-то огор
чена. Чтобы смягчить ей настроение, я сказал,
что обязательно сфотографирую. Она медлить
не стала, сразу расположилась возле саней,
широко, по-мужски, поставив ноги. И во всей
её осанке появилась мужественная выправка.
№уки резко опущены, как отяжелевшие, пря
мая, с выпяченной грудью, фигура, приподня
тый подбородок, взгляд упорный, невозмути
мый. Сапоги на ногах... И лишь шаль сидела
на голове по-женски. В такой позе она и запе
чатлелась на плёнке.
Мы зашли в конторку. Я уже знал, что
это Нина
етровна Крум, подсобный рабочий
птицефермы. Она, удивлённая неожиданным
вниманием к себе, как-то резко смягчилась, по
добрела, куда и девался её воинственный вид!
Встала у лежанки, опершись на неё спиною.
Мне захотелось узнать о ней и о её работе.
— Моя работа — подсобная, — начала
она с ходу, будто давно уже намеревалась ска
зать именно это, — корм курам подвожу. На
оба птичника подвожу. Надо нагрузить, надо
разгрузить. №абота мужская, а платят мне за
неё всего 53 рубля.
хотя я и ничего ей не ответил, она будто
бы окрылилась, повеселела. Отчего это? Отто
го ли, что высказала свою обиду, поделилась с
человеком?
Тем временем пришла ещё одна птичница
елагея харитоновна Коваль. Эта женщина
сразу внесла в разговор оживление, и я не за
метил, как Нина
етровна вышла. А речь шла
о ней, говорили, что женщина она одинокая,
воспитывает троих детей: двоих школьников и
одну студентку.
— да и дома все дела на ней — и мужские,
и женские, — заключила
елагея харитоновна.
Когда я вышел из конторки, Нина
етров
на уже разгружала кули с зерном.
елагея ха
ритоновна принялась ей помогать. Вдвоём они
брали куль за уголки и стаскивали в закром
кормокухни. Когда сани опустели, Нина
тровна наказала мне:
— А вы фотокарточку пришлите.
Я пообещал прислать, а ещё пообещал в
профкоме совхоза поговорить о её заработке.
Она улыбнулась, рывком сдёрнула вожжи со
спины лошади, твёрдо ступила на сани своею
неженской походкой, встала, расставив ноги в
тяжёлых кирзовых сапогах, и понукнула ло
— Но, проклятая!
Я проводил её взглядом. Лошадь бежит, а
она стоя перехватила левой рукой вожжи посе
редине, а правой лихо размахивает ими по кру
гу... И мне подумалось: «Вот как преображает
человека даже маленькая радость!»
Возвращаюсь с птичника. Сыплется сне
жок с изморосью.
асмурно. И почему-то не
выходит из головы мысль о Крум и все те сло
ва, которые слышал от неё и о ней. Вспомнил
ся вчерашний торжественный вечер в клубе.
Была ли там Нина
етровна? Не довелось ви
деть. Может, где сидела в отдалении наедине
со своей обидой, а может, и вовсе не пошла...
№езковато сказанная ею фраза засела в моей па
мяти: «№абота мужская, а платят мне за неё все
го 53 рубля». Я чувствую, что претензия Крум
вполне обоснованна. И чтобы разобраться в
ней, начинаю рассуждать вслух.
женщина на мужской работе.
Эту работу должен выполнять мужчина.
В соответствии с затратой его физических уси
лий и начисляется ему оплата труда. Но она
не устраивает его, и он идёт на другую рабо
ту, выше оплачиваемую, на которую позволя
ют его физические возможности. А эта, менее
трудоёмкая, мужская работа остаётся. Её вы
полняет женщина, которая должна затратить
столько же трудовых усилий, сколько затратил
бы и мужчина. Но если для него эта работа
оказалась ниже его физических возможностей,
то для женщины она выше её физических воз
можностей — потому она и отнесена к кате
гории мужской. Однако если мужчине затрата
больших трудовых усилий компенсируется и
большей заработной платой, то почему же не
компенсируются большие трудовые усилия
женщине? Ведь физическое усилие мужчины
и физическое усилие женщины — понятия ка
чественно различные. (Не случайно же суще
ствуют спортивные нормы для женщин, отлич
ные от мужских.) И если женщина прилагает
предельно напряжённые усилия, то и оплачи
ваться труд её должен именно по предельно
высокой категории, а не по тому, какие усилия
затратил бы на выполнение этой работы муж
Выходит, со стороны руководства совхоза
имени Щетинкина Минусинского производ
ственного управления допущена формальность
ИВАН
у№АзОВ
№ассказывая о себе, Анна Михайловна
вдруг обмолвилась:
— жила я и без радости...
ри этом она задумалась, отвела взгляд и
начала вспоминать то время, когда в её глаза
впервые вселилась вот эта грусть и погасила в
них радость. Это случилось через два месяца
после ухода мужа на фронт. №оковая бумага о
его гибели заслонила собою сразу всё светлое,
не оставив и пятнышка. С тех пор и стала Анна
Михайловна жить без радости. Но так только
казалось в первые горестные дни. Когда же
сердце затвердело от горя, тогда обнаружи
лось светленькое пятнышко. дети! Вот она,
радость! Теперь это её самая большая радость!
А от горя есть надёжное средство — труд. В
труде горя не замечаешь. А потом как-то само
собою выяснилось, что он ведь, труд этот, и
радость доставляет — за него от людей уваже
ние. №аньше она не придавала значения тому,
как человека ценят за его труд. Ей просто ка
залось всё обычным: работаешь с прохладцей
— такая тебе и цена, честно трудишься — ува
жают тебя как честного, работящего, а ежели
стараешься каждый раз побольше усилий при
ложить, получше сделать, тогда тебя люди в
особый почёт ставят.
В те горестные годы о многом приходи
лось размышлять в горьком одиночестве. №аз
мышляла Анна Михайловна и над тем, почему
к ней стали люди относиться с почётом. Из жа
лости, что она потеряла мужа на фронте? Нет.
Вон теперь сколько детей осталось без отцов.
Может, оттого, что больше стала она отдавать
ся работе? Так ведь семья-то теперь на одних
её плечах, да и в работе оно, горе, приглушает
ся И вот тут-то она вдруг поняла.
оняла, что
её горе — это лишь частичка большого люд
ского горя, принесённого войной. Она, Анна
Михайловна, приглушила в труде своё горе, а
как заглушишь огромное народное горе? зна
чит, в огромном труде всех людей! А ежели
она, Анна Михайловна, прибавит своих уси
лий, то кому-то поможет справиться с горем.
И ежели вот так же другая, третья женщины,
то и врага скорее народ одолеет И ещё: своё-то
горе женщины переживут, а вот чтоб этого горя
не было у детей во веки веков! Вот за что идёт
кровавая битва теперь!
Тогда и стала она коммунистом.
Минуло двадцать лет. дети выросли. дочь
окончила политехнический институт и рабо
тает на подшипниковом заводе в Томске, сын
в армии служит. живёт Анна Михайловна со
всем одна. Но сравнивая, что пришлось пере
жить, с настоящим, говорит:
— Сейчас я вроде на свет народилась. И
хоть скучно порою дома одной, а на душе всё
равно радостно, что хватило сил детей поднять,
да ещё и осталось на радость себе и людям.
Нет, без радости жить нельзя! Она необ
ходима человеку, как вода, как воздух. А на
стоящая радость — в постоянном труде. №я
дом с Анной Михайловной её находит и Анна
Мартыновна зейнок. Они, эти две женщины,
кажутся внешне схожими, но самое большое
сходство обнаруживается в их душах. Одина
ково ценят они труд, одинаково радуются сво
им успехам и одинаково переживают, когда их
радость омрачается холодным равнодушием.
Вот они обе передо мною. Анна Михайловна
уже рассказала о себе и заговорила участливо о
своей сверстнице Анне Мартыновне:
— Тяжело ей приходится. Мать нетрудо
способная, брат тоже. А совхоз не помогает.
хотя бы на брата какую помощь выделили...
Я заметил, как обидно женщинам про
износить этот упрёк, но произнести его при
шлось и потом ещё не раз, когда я снова при
шёл на птицеферму.
Мы договорились сфотографировать всех
птичниц. Но на ферме я застал лишь Фурма
нову.
— дежурю я, — сообщила она, — а
остальные соберутся в четыре часа.
Анна Михайловна стала накладывать в
тележку опилки для подстилки курам. Я решил
заснять её за этой работой. Когда сказал ей об
этом, она стряхнула со своего серого халата
опилки и приготовилась сниматься. И в это
время подъехала подвода, нагруженная мешка
ми с зерном.
— Тпрр ру-у-у! — раздался повелитель
ный строгий голос.
Я не сразу различил в нём женщину. А
это была женщина, пожилая, в таком же, как
у Анны Михайловны, халате, туго подпоясан
ном. Она несколькими размашистыми движе
ниями собрала в руку вожжи и ловко забросила
их на спину лошади. Мне показалось, что жен
щина как-то недружелюбно взглянула на наше
праздное занятие фотографией.
— хоть бы меня сняли! — недовольно
произнесла она.
Я было попытался объяснить, что мне
нужно сделать необходимое количество сним
оюзу писателей
ИВАН
у№АзОВ
у№АзОВ
ван Владимирович уразов родился в 1925 году в селе
Аношкино давыдовского района Воронежской области.
В 1940 году семья переехала в Красноярский край, в деревню Се
верная Александровка Канского района.
осле окончания семилет
ки работал слесарем в «заготзерно». В январе 1943 года призван в
Красную Армию. участник Великой Отечественной войны.
осле
демобилизации в 1949 году работал на Красноярском паровозно-ва
гоноремонтном заводе и учился в школе рабочей молодёжи. В 1952
году поступил в Московский университет на факультет журнали
стики. Студентом 4-го курса проходил практику в Красноярском книжном издательстве и после
окончания МГу по персональному приглашению прибыл на работу в издательство. Тридцать лет
работал редактором издательства, был редактором журнала «Енисей». Член Союза журналистов
с 1959 года. Член Союза писателей ССС№ с 1980 года. Автор книг: «В зелёных просторах» (Крас
ноярск, 1959), «дикарка» (Красноярск, 1961), «юность моя фронтовая» (Красноярск, 1985) и др.
живёт в Красноярске.
№АдОСТь
Я слушаю доклад, и душу наполняет гор
дость оттого, что вот такое глубоко осмыслен
ное слово звучит в стенах обычного сельского
клуба. докладчица говорит о величайших до
стижениях ленинской политики в раскрепоще
нии женщины. И как должно быть созвучно
это с тем, что слышишь такое из уст не про
фессионального лектора, а сельской женщины.
Но в жизни села, как и города, многое уже
стало привычным и воспринимается без осо
бых восхищений. Такова действительность,
которая вошла здесь в быт вместе вот с этими
электрическими лампами и этими усилителя
ми, что висят по бокам сцены и каждый вечер
наполняют зал звуками кино. И лишь свежему
глазу, может, покажется немного странной не
лепо высунувшаяся в зал двухэтажная печка,
сооружённая из двух бензинных бочек. Но
люди и к этому привыкли, и если бы вдруг од
нажды, придя сюда, они не увидели этих бо
чек, зал показался бы менее уютным...
Люди слушают доклад о Международном
женском дне. И я вдруг только теперь замечаю,
что вчера на киносеансе здесь было больше на
роду.
очти не оставалось свободных мест. А
сейчас зал наполовину пуст, но то и дело рас
крывается дверь, входят опоздавшие...
Так прошло минут тридцать. Я отыскиваю
взглядом по рядам своих птичниц, о которых
должен написать плакат. Вон
елагея харито
новна Коваль и Анна Мартыновна зейнок. Они
одеты по-праздничному, потому я сразу и не
узнал их. А в президиуме Анна Михайловна
Фурманова, гладко причёсана, в нарядном се
ром платье. О них как раз стала говорить до
— замечательно потрудились и наши
птичницы — они к 8 Марта выполнили полу
годовой план по сбору яиц.
Я поспешно исправляю в записях цифру,
радуясь за своих героинь. Вручаются грамоты
лучшим труженицам совхоза, зачитываются
благодарности. Слежу за знакомыми именами,
но их нет. И вдруг:
— Анна Михайловна Фурманова награж
дается денежной премией.
Взволнованная птичница подходит к три
буне. Ей вручают конверт, жмут руку. В насту
пившей тишине раздаётся голос:
— Обещаю работать ещё лучше...
И в ответ зал громко рукоплещет.
— Обещаю работать ещё лучше, — произ
носит и Анна Мартыновна, принимая награду.
— Обещаю работать ещё лучше, — повто
ряет, как девиз, своих сверстниц зоя харлам
пьевна Скатова.
И лица у всех светятся радостью.
да, как много красит человека радость!
Она делает его одухотворённым, обворожи
тельно покоряющим, вдохновенным. Смо
тришь на него и невольно поддаёшься этому
же чувству. И каким беспомощным оказался бы
человек, если бы не существовало её на свете!
АНАТО
Т№ЕТьЯ
Г№АНИ
здесь сосны загорели, как на юге.
И облака вдали плывут, как струги,
И пахнет мёдом скошенной травы.
И, выйдя из воды, под солнцем сохнут,
Блестя боками, кони на лугу.
девчонка золотая, как подсолнух,
О солнышке поёт на берегу.
Спокойная и мирная картина…
И синева и ясный свет окрест.
Но в этой синеве два реактивных
На небе белый вычертили крест…
Любви волненье, не умерь
Свои возвышенные взлёты,
Где исчезают все заботы,
Где жизнь всегда сильней, чем смерть!
Любви волненье, может быть,
Ко мне уж больше не вернётся,
Но раз возникнув, остаётся,
Его уже не позабыть!
Любви волнение! Моря
И те слабее с их цунами…
Любви волнение, будь с нами –
И чудеса, и жизнь творя!
здЕСь
ОГдА
ТО
здесь когда-то текла река.
И поили коней в ней воины.
Но прошли с той поры века,
И травой заросли промоины.
Весь в ступенях крутой обрыв −
Видно так река убывала.
Столько здесь племён с той поры
И селилось и воевало.
Енисей – он нЕвдалеке, −
хоть его изувечили люди, −
Всё же помнит о той реке,
Никогда её не забудет.
Мчат машины во весь опор.
Вспыхнет радуга, как впервые…
Вот и суслики возле нор,
замирают, как часовые.
Отчего же так грустно мне?
Сам не знаю. Но эту речку,
Может быть, увижу во сне –
И от этого станет легче?!
оюзу писателей
АНАТО
Т№ЕТьЯ
Всю жизнь беда над ней кружилась...
Но и у признанных поэтов
креста такого всё же нету!
ТАйГА
ТАйГА
Тайга, тайга, как отрешенье.
От всех на свете вдалеке.
(И словно кораблекрушенье –
Когда заблудишься в тайге)
И все пути не судоходны.
На солнце смотришь – не поймёшь:
И юг и север слишком схожи,
К востоку, к западу идёшь?
№ассвета светлые полоски
Вдруг возникали впереди.
Светало… Я свои затёски
очти случайно находил.
И, как ребёнок, отыскавший
№одную мать в чужой толпе,
Я – все надежды потерявший,
Оказывался на тропе.
И становился я беспечным.
И во всё горло песни пел,
И разводил костёр над речкой,
И погибать я не хотел!
Над Маной небесная манна –
оследний в году снегопад!
Опять я любовью обманут.
И этому, кажется, рад.
Случалось и раньше такое –
Влюблялся, как сто дураков…
Меня, оставляя в покое,
Любовь уходила легко.
Апрель уже рощицы будит,
И лёд на реке ноздреват.
А этого снега не будет –
№астает за час или два.
риблизится солнце к зениту,
И свет озарит небеса.
Не связаны мы даже нитью,
Но я виноват в этом сам.
А снег откружился над Маной,
И лёд отражает лучи.
Наверно, я вымру, как мамонт,
Тебя это не огорчит?
Навряд ли! Я в этом уверен.
Костёр разведу. у огня
№учные и дикие звери
Сойдутся утешить меня.
И всё же, пока я не вымер…
Над Маной стою на ветру,
Шепчу и шепчу твоё имя,
А с ним я не скоро умру!
ОдуВАН
Век одуванчиков печален:
Как по веленью злого духа,
Где на стеблях цветы качались
Возникнут шарики из пуха.
орывы ветра унесут их
Через какую-то неделю,
А может, даже через сутки.
здесь ничего нельзя поделать.
Не изменить закон природы.
Какая в нём сокрыта сила?!
Не одуванчики – народы,
Не ветер – время уносило.
Исчезли царства, грады, веси,
Как будто не было их вовсе.
А летний ветер куролесит,
ух одуванчиков уносит.
АТ
закат уже убыл…
Места подмосковные …
белели, как зубы,
берёзки ровные.
Электрички весенние,
как молнии синие,
Грохот сеяли
в чащи лосиные.
И в каждой яме,
где травы гуще,
Себе соловьями
казались лягушки.
И только бесшумно
в тумане, на ощупь,
Скользили, как шхуны,
АНАТО
Т№ЕТьЯ
Словно символ надежды
На лучший исход!
Вслед с печалью смотрю
От меня уходящим:
В красноту — на закат,
В синеву — на восход…
да и что бы я дал им?
Какую надежду?
хоть бы сам я поверил
В надежду свою.
Сад июльский красив!
Он бушует, как прежде.
дайте я вас, летящие,
Благословлю!
№ОВЕНИЕ
Чутко дремлет река под туманом белёсым.
На крутых берегах притаились леса.
Нет луны и в помине. И спрятались звёзды.
И ничьи не слышны в этот час голоса.
Так тревожен покой!
Никакого забвенья…
Только угли видны в догоревшем костре.
Как же мучит меня, как гнетёт откровенье,
Что почти избавленьем покажется смерть!
Словно жизнь я давно и неправедно прожил.
отому и печальными будут слова.
Без вины — виноват, только выйдет всё то
же:
Как всегда — я не прав,
Как всегда — ты права.
унижая тебя, упаду на колени.
И, прощенья моля, от обид отрекусь!
Как же мне пережить страшный миг
откровенья? —
Я его, как греха, откровенно боюсь!
усть он мне и во сне никогда не приснится.
Тишина…
одевался куда-то рассвет.
осчастливилось здесь мне когда-то
родиться…
И №оссии другой, к сожалению, нет.
НА№ОВ
АТОВА
Как много горестных замет.
Всерьёз, надолго!
Не купишь в прошлое билет…
да и что толку!
ропало много в суете
Без звуков лиры…
дворы московские не те.
Не те квартиры…
Талант, наверно, тот же фарт –
Не канет в Лету! –
Как мокрый снег,
Как синий март,
Но суть не в этом…
Вдруг не повдоль, а поперёк
Встаёт фарватер!
атрон, что для себя берёг, –
В бою истратил…
Нет, не за то, что путь тернист –
И падает осенний лист
№у
жила-была Любовь №убцова
(однофамилица №убцова),
Но от известности его –
Не надо Любе ничего…
за слово дерзкое девице
ришлось - аж десять лет! – томиться,
хоть в этом не было резона,
Терять здоровье в жутких зонах
Вчерашней школьнице. Она
Вкусила горечи сполна.
Но в ней поэта не убили,
хоть Любу вряд ли все любили…
В столице всё ж о ней узнали
И книжку первую издали,
Но в Красноярске – не в Москве…
укоротил ГуЛАГ ей век!
Она не сделалась особой –
Не шли писатели за гробом.
охоронили без креста,
Как будто бы была пуста
десятки лет её могила.
Бог всё же есть! Такое было:
Когда молчало всё окрест
лыл над бурьяном чудный крест,
Искусно выкован! Он словно
Являл собою мир духовный,
окой пришедший наконец
К усопшей... Странным был кузнец −
себя назвать он отказался!
И в самом деле, как он звался?
Быть может, это сам Гефест
Ковал для поэтессы крест?
уж так судьба её сложилась:
оюзу писателей
АНАТО
Т№ЕТьЯ
С рысёнком наша рысь – ей хорошо!
И обезьяны носятся по клеткам.
И все в восторге, кто сюда пришёл.
детей так много! даже из колясок,
№учонки тянут – нравится зверьё!
И кто здесь повстречал героев сказок –
живую цепь природы не прервёт!
САд
№амки, ульи, кадки, доски,
Облетевший сад фруктовый.
Вьётся меж стволов тропа…
Мёдом, яблоками, воском,
Свежей стружкою сосновой —
дом бревенчатый пропах.
Есть калитка и ворота,
Неширокая дорога —
для телеги и саней.
у коня одна забота —
Чтоб его овса не трогал
Вороватый воробей.
Я хожу сюда частенько.
Мне хозяин — друг давнишний,
Садовод и пчеловод.
Мы с ним выпьем помаленьку —
Нам не надо рюмки лишней…
Брага — чудо! хмель и мёд!
Не спеша ведём беседу.
ро политику — ни слова…
Нам других хватает тем.
жаль, что я опять уеду…
А вернусь ли скоро снова
од защиту этих стен?
здесь про беды и печали
забывается невольно…
К месту
ушкина строка.
Время маятник качает —
С нас и ходиков довольно,
Чтоб понять: идут века!
СМИ№НОВу
Вдруг близкое станет далёким,
отянет к родной стороне.
Берёзы мелькнут, как сороки,
В туманном вагонном окне.
И вовсе тебе не знакомый
опутчик, сосед по купе,
№асспросит о службе, о доме,
ристанет к тебе как репей.
А много ли нужно для счастья? —
обыть у окна одному.
Весь мир — на четыре — на части!
Собрать воедино кому?
И рано седеют поэты.
Они — как деревья в цвету.
Над медленной, медленной Летой
Стоят на высоком мосту.
дОГО№АЕТ
ГОЕ
ЕТО
догорает недолгое лето.
Мы расстались.
рошло много лет,
Но не жду от тебя я ответа,
И надежды уже больше нет.
Никаких я чудес не открою,
да и сам ничего не пойму:
Так случается в жизни порою,
Что придумать нельзя никому.
И хотелось бы, но не забудешь,
Мы с тобой расставались любя.
Как ты жить без меня дальше будешь?
Как же буду я жить без тебя?
Вспоминаю я снова и снова
И тебя лишь о том же молю:
Может быть, не хватило нам слова,
Одного только слова — «люблю»?
ТО
Что творится во мне?
даже в буйстве июльского сада
утешенья ни в чём не найду.
Ни калины с малиной,
Лишь смотрю, как над нами
Самолёты идут.
С гулом небо они
Быстро режут крылами.
К горизонтам спешат
И теряются в них.
Самолёты, я тоже
умчался бы с вами,
Чтобы вас в небесах
Не оставить одних!
Я летел бы, как ангел,
И радость дарил бы летящим,
АНАТО
Т№ЕТьЯ
дождь с неба – прямо водопадом!
хоть лето кончилось вчера.
И листья с клёнов стали падать,
Как золотые веера.
Игра природы. Неужели?
И мы участвуем в игре!
Взялись откуда, в самом деле,
Гроза и ливень в сентябре?
Гроза осенняя – и где бы?
А то в Москве! Ну, жди всего…
Нам не понять причуды неба,
А мы зависим от него!
август 1991г.
ИТЕ№АТу№НЫЕ
ГЕ№ОИ
Литературные герои,
И театральные, – у всех
у вас поклонники…
В слезах. Но разве это грех?
оклонницам – подруги как бы –
Слёз стоят, чтенье до зари:
джульетта или Леди Макбет,
Манон Леско и Бовари.
Не только сцена и бумага…
Но вместе с нами – даже в нас! –
живут Отелло или Яго,
И дон-Кихот и Ловелас.
Эпохи разные и страны…
Но не угаснет интерес
К глубинам русского романа
И к колориту русских пьес!
А вот в печально-знаменитом
Соцреализме − нет имён,
Ну, разве Мастер с Маргаритой,
И уж, конечно, «Тихий дон»!
И в наши дни героев нету
Таких, чтоб сразу – на века!
Им только право – кануть в Лету
Не возбраняется пока.
Облака опять прилежно
Вытирают синь небес…
На опушке скрип тележный
Неожиданно воскрес!
Из какого же он века,
озабытый этот скрип?
оявляется телега,
В ней сидит старик, как гриб.
Издают медовый запах
И старик, и конь его.
А соломенная шляпа —
Старше деда самого!
Я здороваюсь с ним чинно,
редлагаю закурить —
хоть какая-то причина
С чудаком поговорить…
Он достал кисет с бумагой —
Не курю, мол, сигарет.
Оцинкованные фляги
за собой пристроил дед.
Оказался он весёлым:
«Как я взялся здесь? —
Скажу:
Еду с пасеки в посёлок.
Ты грибник, как погляжу».
…Скрип тележный вскоре замер.
рошлый век на миг возник.)
Но стоят перед глазами —
Конь, телега и старик…
№ОЕВ
№у
Над Енисеем, на скалистой круче,
Среди тайги, как будто невзначай,
Вдруг встретишь зоопарк – в Сибири
зверей и птиц из «№оева ручья»!
здесь никого не обойдёшь вниманьем –
Так много глаз и симпатичных морд!
Но только лев один имеет званье:
Он – царь зверей! И очень этим горд.
К пруду привыкли пеликаны скоро…
Один из них стал пастухом гусей!
дыхание сибирского простора
риносит – даже в клетки! – Енисей.
С мамашей рядом нежатся тигрята.
Так зубр могуч! И так марал красив!
Лежит малышка – львица, сном объята.
Огромный страус – как же он спесив!
Вот кенгуру, а рядом скачет кролик…
Как будто бы в Австралии самой.
Вот с хрюшками и курочками дворик.
(Кто из деревни – тот пришёл домой.)
Кот – рыболов, теперь во всей красе он
Являет лень: пайковой рыбе рад.
здесь цапли, как из гипса, над бассейном.
А оцелот, как мини – леопард.
Тяньшаньский мишка обгрызает ветки…
оюзу писателей
АНАТО
Т№ЕТьЯ
натолий
Т№ЕТьЯ
одился в 1939 году в Минусинске. закончил Крас
ноярское речное училище. Служил в армии, работал
судовым механиком, помощником машиниста тепловоза,
литературным сотрудником в газетах. учился на сценарном
факультете ВГИКа, в Литературном институте им. А.М.
Горького.
ечатался во многих коллективных сборниках
Москвы, Красноярска и других городов №оссии. Автор книг
стихов: «Цветы брусники», «Марьины коренья», «
над водой», «день сквозь деревья», «
ора моих дождей»,
«Ковчег», «Галерея». «
о дороге к тебе», «На ладонях моей
земли», «Встречные поезда». Автор слов торжественной
песни – гимна Красноярска и многих других песен. Лауреат
ушкинской (губернаторской) премии Красноярского края.
Член Союза писателей №оссии. Член
равления К№О С
№оссии.
В степи хакасской каменные бабы
Стоят веками. Что им наши дни?
Не разгадать их тайны. Вот когда бы
Сказали сами, для чего они?
ривыкли к ним и пастухи, и птицы.
№исунки с этих вертикальных плит
На снимках, на картинках, на страницах.
Они молчат… Лишь Млечный путь пылит
Над ними ночью. И костров далёких
К нам отблески доходят сквозь века.
Их, каменных, — уж точно одиноких,
Как вдов, — свезли однажды в Абакан.
…И во дворе музейном бабы плачут.
Нет ковылей, наездников лихих —
И дождь идёт. И бабы слёз не прячут.
Они из камня, что нам слёзы их!
ТАйГЕ
Над тайгой скалы высокой гребень
затерялся в белых облаках.
Одинокий коршун кружит в небе,
да шумит таёжная река.
Лесоустроителей бригада…
В ней одни романтики — бичи,
Им в тайге не так уж много надо:
Были бы палатки да харчи!
Ну, а мне ещё — тетрадь да ручка,
да чтоб Муза, быт мой не коря,
рилетала бы ко мне сквозь тучи —
Мошкары, слепней и комарья.
у меня в руках топор надёжный —
Инструмент он и оружие моё!
жить до снега нам в глуши таёжной —
Так не скоро прилетит наш самолёт…
Вряд ли я медведем буду съеден —
здесь романтикам не страшен даже чёрт!
Ну, а Муза у меня не привереда.
Всё нормально.
И палатка не течёт!
П№ОС
Снова неба синие полотна.
дождь ушёл. Вновь голос: «Вывози!»
К колесу цветы прилипли плотно,
А оно по ступицу в грязи…
жерди на возу дрожат и трутся,
Мелко осыпается кора.
Над пшеничным полем птицы вьются,
А вдали горбатится гора.
Эй, возница, отдохнём маленько…
дай травой я лошадь оботру!
Как же не был дома я давненько —
Выступают слёзы на ветру.
Ну, да ладно.
остояли. Трогай!
детство, детство, где ты? Отзовись!
увози меня быстрей, дорога,
обыстрее, колесо, вертись!
Г№ОзА
СЕНТЯ
Отвесный ливень. №осчерк молний.
И небо рвёт на части гром.
Ну как такое не запомнить
В день первой встречи с сентябрём?
ВАСИ
Она обогнала меня.
— Это как?
— Ну, ты и я поклянемся, чтоб нам черем
ша не попадалась, если кто схлюздит, подведет
друг друга.
— хорошо, только пусть тому не попада
ется, кто клятву нарушит.
— Идет. Клянемся.
— давай медленно и тихо, нет, гром
ко, чтоб лес слышал. №аз, два, и... кля-нем-ся
И оба застыли. Тайга несколько раз ото
звалась: «Ой, ой, ой».
Мы вышли на дорогу. Смешные наши
следы: мои — огромные, как у медведя, жень
кины — маленькие, понятно, она — девчонка.
Если бы не искать коров, мы были бы самыми
везучими в деревне.
равда, после клятвы я не
знал, что будет дальше. Выручила женька:
— Васятка, ты тоже на войну пойдешь?
— Ага, когда вырасту.
— Мне кажется, война, как речка, без конца.
очему речка без конца? Она в море
попадает.
— А война-то все не кончается.
— Кончится. учительница говорила.
женька, довольная, мурлычет тихонько
какую-то песенку. И мне кажется, был бы я
большим, так эту войну быстро закрыл, пусть
бы даже в меня стреляли, лишь бы не убили.
Нет, не убьют.
— жень, а меня могут ранить, глаза повы
бивают и не увижу тебя.
— Ты все равно меня узнаешь. Наемся че
ремши, дыхну на тебя, и узнаешь, мы же по
клялись. действительно, никто и не догадает
ся, что мы сговорились.
— Вась-ка-а, жень-ка-а!
— Брат зовет? — спросила женька.
— Ага. Эгей-эй! — закричал я.
Из-за куста черемухи выскочил Ваня.
— Где вы пропадали?
хмурится, ворчит, а сам и не знает, что у
нас черемша. Лезу за пазуху, целую горсть до
стал: он сразу догадался.
— Ну, хотел баню устроить, ладно уж, че
ремша вкусная, а коров я сам пригнал.
— А у меня много, во! — хлопаю по мяг
ким бокам.
Мы возвращаемся домой настоящими ге
роями. женька говорит Ване, что на зиму они
насолят большую бочку черемши, чтоб до сле
дующего лета хватило. А я знаю, что во всех
избах сегодня будет пахнуть черемшой.
оюзу писателей
ВАСИ
мной пацаны хохочут: «Смотри, в примаки
не угоди».
римак — это дед Кузьма. у него
старуха умерла, так он перешел жить к бабке
Марфуте, у которой корова доилась круглый
год. Никогда не стану примаком.
Одному лазить по тайге тоже несладко.
В прошлом году волки задрали пять овечек,
правда, это осе-нью. Теперь, говорят, звери
уходят подальше от людей, в лес, но кто их
знает, вдруг перепутают дорогу...
— женька, ты не боишься волка?
равда?
— Так у меня одни кости.
Вот хитрюга. Я толще ее, значит, меня мо
гут схрумкать. утащат в кусты, слопают и ко
сточек не найдешь, даже могилки на кладбище
не будет... поплакать никто не придет.
— Васятка, чо зубами стучишь? замерз?
— Ты шлепай по грязи, она теплая.
у женьки ноги до колен в грязи, как в
черненьких сапожках. Я шел по обочине и не
успел вымазаться. Нужно быть дохляком, чтоб
замерзнуть, когда начало припекать солнце, но
не скажешь ей, что от страха зубы застучали. Я
оглянулся — деревни не видно.
— Ну, греешься?
равда, теплее.
— давай пробежимся?
Ошметки грязи слетали с наших ног, и то
ли ветер шумел в ушах, то ли лес гудел: «Не
обгонишь, не обгонишь». жарко. душно. Ве
село.
— Не могу-у...
женька сдалась. Еще несколько шагов, и я
остановился бы, но хвастаюсь:
— Я до ключа добежал бы.
Ну и зануда эта женька, сразу прицепи
— духу не хватит.
— О чем хочешь.
Ничего не придумав, я протянул руку, тис
нул женькины холодные тонкие пальцы и по
бежал. хоть умру, а добегу — не стану сопли
распускать перед ней. И лужи мне нипочем.
Штанины намокли. до ручья — рукой подать,
на ходу оглядываюсь: женьки на дороге нет.
Можно и шагом пройтись, но вдруг она заме-
тит, что схлюздил? Нет, добегу...
«Шух-шух», — шумят холщовые штаны.
Вот и ключ! Вода позванивает по камням,
ух, ледяная — обожгла ладони, лицо. Ой, какая
вымахала травища! Стой, Васька! Так это же...
Не верю глазам — че-рем-ша, настоящая, зеле
ненькая, пахучая! Сладкий красный корешок.
Голова от радости закружилась.
— жень-ка-а-а!
Вон еще ершится кучка черемши, чуть по
дальше зеленеет, наверно, она же. Маслянисто-
горькая, как сало с чесноком. Ничего на свете
нет вкуснее.
— Чо, Васятка? — запыхавшаяся женька
таращит глаза.
— за что?
— А это видишь? — приподнимаю черем
шу, как флаг. — Бери, попробуй!
— ур-ра! Васятка, миленький! — она под
прыгнула и чмокнула в щеку. —
ерезимова
ли, Васятка, перезимовали!
женька плакала и смеялась, хлопала по
плечу, как настоящий парень. Глаза, как вода в
речке на перекате, сияют.
— Я-то, я-то чо?.. Стакан молока — и день
могу носиться, как коза.
Она не жевала — сосала черемшину,
причмокивая языком.
— А братики лежмя лежат, кровь с зубов
идет. Им витаминки нужны.
И зачем я с целованием этим приставал?
— женя, рви, вон целый пук черемши.
— А ты? давай вместе!
— Мы много нарвем!
— И всем в деревне расскажем.
— Не поверят.
— А мы наедимся и хукнем, запах у че
ремши лучше всяких одеколонов.
№адостно поет ручей, словно подсказыва
ет, что впереди черемшины растут. замурлыка
ла смешно женька: не запоешь во весь голос,
когда полный рот. Она в подол рвет. Я за пазуху
бросаю.
риятная прохлада успокоила от бега.
Был бы мешок, мы бы набузовали полный. Вот
ребятня обрадуется, что мы откры-ли черемшу.
— Васятка, надо домой... Коров еще ис
кать.
— Ага. А то и нас потеряют.
Иду, не оглядываюсь, слышу — сзади со
пит женька. Что бы ей хорошенькое предло
— женя, давай всегда вместе?
— Мы и так вместе.
— Не-е, чтобы до гроба, поклянемся че
ВАСИ
— Иван, не торопись, после дождя в осин
нике застрянешь. Вообще не бойся, я на трак
торе вытащу. Ну, а ты, Василь?
— Как так? — присвистнул Ванек.
— Иди, братан, в повара, бабы говорили,
что столовка у нас откроется. Сытым будешь и
нас от пуза накормишь.
оваром хорошо: мясо, хлеб, чай с саха
ром. На машине застрял — беги искать трак
тор, а на коне любая дорога нипочем.
— Не-а, кавалеристом лучше.
Они хохочут, но в повара больше не от
правляют. Осинник кончился. Волокушники
замолкли.
осидим, а? — сказал я.
— давай.
Брат сел первым.
— Ва-ань, ты про слона читал, он сильнее
быка?
— Спрашиваешь!
— А зарод потащит?
— Наверняка.
ридет мама домой, надо ей подсказать,
пусть слона выменяет на быка у цыган, у них
все есть. зацепит слон зарод и — на ферму, и
нечего всю зиму ездить за сеном.
— Вань, а мама на слоне проедет?
— Ты чо? — Ванек встал. — Слон в Си
бири смерзнет.
— Бык не смерз.
— Бык, — чешет Ванек затылок, — бык
— он, как мы, сибиряк, двужильный.
— Век не догадался бы, что у огромного
слона одна жила.
осидеть бы еще...
— Вставай, братан, кони-то твои отдохну
Брат — шутник, ноги конями называет.
— Я подожду маму, отдохну... пить хочется.
— укусим по разу?
Ваня разжал кулак. Огурец!
— Кусай, тут на десять раз хватит.
Маленький огурчик, а сил прибавилось, я
даже вперед забежал, рассказал про черемуху,
грибы, а калинку Ваня пообещал выкопать.
Идут тезки. Ванек на два моих кулака
выше брата, шагает, покачиваясь и размахивая
тонкими руками, его следы — елочкой. Ваня
руками почти не шевелит, растопырил их, как
крылья, у него мускулы большие, пятки врозь
— косолапит, ноги пружинят. жалко, я про
тив них — мелочь пузатая. зато прически у
нас одинаковые, подстрижены наголо — под
Котовского (это красноармеец есть такой, ко
торый немцев берет за шиворот или за волосы
и бьет их лбами, зачем ему патроны?). Я тоже
буду Котовским, потому что стрелять не умею,
вот поднакоплю силенок, когда пойду рабо
тать...
ри лу-ужке, луж-ке, лужке, — запел
Ванька.
Ваня поет звонко, а вдвоем с Ваньком у
них здорово получается: весь лес поет.
— Ты гуляй, гуляй, мой конь...
Шагаем мы под песню, легко шагаем.
Особенно мне нравится: «
ротив Машиных
ворот, конь, остановися». Это уж ясно: умный
конь остановится, не зря парень любит Машу.
Я почему-то вспомнил про женьку, Вань
кину сестренку. Солнце уже не печет. Я про
бую подпевать — получается, оттого и ноги
повеселели.

Кони сытые

бьют копытами...
И я видел этих коней, не похожих на на
ших, заморенных. Сейчас мне хотелось вместе
с пацанами скакать галопом на мягких лоша
диных спинах к водопою, искупать коней, а по
том расчесать их белые длинные гривы. Они
виделись мне гривастые, шеи — дугой, без
всяких этих острых хребтов, какие теперь у
колхозных коней. ух, как бы мы поработали!
Мигом бы подвезли все сено к зароду, а не тя
нули волынку, как с этими быками, которые то
и дело упрямятся.
ожалуй, получше всяких
заморских слонов эти наши сытые кони! да и
колхозные отдохнут и покажут еще себя. Вот
только бы еды было побольше, хотя бы огур
цов, как эти, что сорвал с грядки. Маленькие, а
какую дают силу...
Была б моя воля, нашу корову из стайки
бы не выпускал, не то что со двора: как вырвет
ся на улицу, так и поволоклась куда глаза гля
дят. Ещё №ябинкой назвали такую блудливую.
Мама жалеет её, до пастухов отпускает, чтоб
молока больше было...
зла не хватает, после дождя грязь развез
ло, а тут иди ищи эту животину. хорошо бы
еще с
етькой, так у них корова дальше ого
родов не забредет. зато домнина Чернуха по
плелась с нашей, потому в попутчиках со мной
женька. для девчонки, может, и ничего, а надо
оюзу писателей
ВАСИ
делю поровну, — тетка Анюта собрала огурцы,
— вот вам, тезки, это тебе, помощник, а нам
нельзя сильно нажимать на жратву, талию надо
беречь, мужики скоро вернутся, скажут, от без
делья разбухли. Ешьте, хлопцы, мужики долж
— Я два съел...
— да кто видел? Может, приснилось? Ешь
и не оглядывайся.
у меня текут слюнки; потихоньку кусаю.
Ванек засунул в рот целый огурец и подмиги
вает двумя глазами, а брат отвернулся. Бабы
принялись за работу. Тезки потянули за собой
быков. Я догнал брата:
— На, я налопался, пузо трещит!
— Ладно уж,— неохотно взял он и за
хрумкал, аж ушами зашевелил.— Ты грядку не
попортил?
— Не, я отщипнул их. Может, он не ви
Брат остановился.
— Кто не видел?
— Бог...
— ду-у-рак ты, братан. Нету никакого
дурацкого бога, больше слушай эту Никулиху,
она любит дурачить.
Ну, сейчас хрястнет гром. Я заткнул паль
цами уши и зажмурился. Бог промолчал: на
верно, не слышал. №азве за всеми уследишь?
Боженька, помоги брату образумиться, спу
стись на землю, подари новые штаны, чтобы
в школу не в рваных ходить, или во сне при
лохо, Бог далеко, кто его знает, слу
шает он меня или нет.
опаду в рай, разузнаю,
все расспрошу. На райском столе всего нава
лом, ангелы на небо хлеб, мясо, картошку и мо
локо таскают. Отпустили бы на землю лишнее.
Там и щи с мясом киснут...
Брату не повезло: бык сильно дернул — и
копна развалилась. Ваня уселся рядом, уткнул
ся лицом в колени и заплакал.
— Ма-ам! — кричу я, — копна разъеха
— Ай-яй-яй! — тетка Анюта первая услы
шала, смеется, идет с вилами на помощь, она
у нас в деревне самая большая и самая силь
ная. — Не убивайся, хлопец, от этакой беды не
умирают, вези остатки, тут клочок — я донесу.
Брат обрадовался, потянул повод.
— А ты, жених, иди-ка сюда, — позвала
Анюта к себе. — Ты, кучер, — это она Вань
ку, — не спеши. знать, помощник, вот эдак: за
копной станешь на веревку и держись, пускай
бык прокатит.
Она поцеловала меня в щеку, встала на ве
ревку.
— Но-о! Цыля! — дергает повод Ванек, а
бык не тянет.
— А ну, хлопец, замени меня, я вчера кра
пивных щей нахлебалась, где тут быку повез
Анюта — веселая баба, подошла, хлоп
меня на копну.
омни маленько.
Стараюсь, топчусь, даже вспотел.
— Ну, теперича на веревку, вот эдак, гля
ди, ноги за веревку не суй.
— Ладно, тетка Анюта...
дернул бык, и я чуть не шлепнулся назад,
успел в сено вцепиться.
— Во, понятливый, эдак и жми копешки.
Анюта и до войны мужикам не уступала
в работе, а теперь и подавно. В ее руках де
ревянные вилы — мне их не поднять — как
игрушка. Один пласт, другой, притиснула сено,
проткнула сверху тремя длинными зубьями —
и навильник взлетел вверх. Шла она медленно,
пошатываясь, тяжело и ей, бросила сено около
зарода, наверх толкнуть не хватило сил. «Вот
почему с мужиков толку не будет, если хоро
шо не накормить, работать плохо с пустым пу
зом», — догадался я.
Вкусно пахнет сено. Солнце булкой висит
над макушкой старой сосны. Ноги гудят.
садил бы Ваня на Лаптя...
Не тут-то было, быков оставили на поле
вом стане. Спутали и пустили пастись невда
леке от зарода. Какая езда на быках?! Вот на
коне промчаться! Кони отдыхают, их осталось
немного, и те от ветра шатаются, одна кожа на
ребрах… А скоро хлеб убирать...
На покосе и вода вкуснее. Мы попили из
чайника и отправились домой, а бабы оста
лись вершить зарод. Когда поработаешь, хоть
и устанешь, а все равно идешь гордый, не ша
ляй-валяй какой-то сопляк, а рабочий человек!
ыль на дороге за день накалилась, жжет бо
сые пятки, поэтому мы идем по бровке, трава
там мягкая и прохладная. Брат подкашливает,
видно, надоело молчать.
— Кончится война — вот житуха будет!
Ты, Ванек, на кого пойдешь?
— На трактор сяду, хоть десять копен за
цеплю и — т-р-р-р, по-во-лок!
— Я шофером пойду. Счас бы сели на ма
шину, жжик, минута — и в деревне.
ВАСИ
вочки, рассыпались, коровы траву потоптали,
а вас не тронули.
Может, Ваня даст волокуши повозить, у
него бык смирный, не зря Лаптем зовут, к вече
ру и он заморится, не железный.
Скучно одному шагать. Может, и путные
мысли в голове бродят, а никто их не слышит
и не понимает. Я вам прямо скажу: кто не воз
ил волокуши, тот не знает, что такое сенокос.
Волокуша — это толстая палка, к которой при
вязаны штуки четыре молодые березки или
остромки цепляешь за концы палки
— и упряжка готова. Тянет конь волокушу, а
девки из валка сено бросают вилами на прутья.
Весело. Тут волокушник в почете: правильно
подъехал — меньше загребать сена и быстрей
к зароду поедешь.
равда, первые возы трудно
стаскивать около зарода, листья держат, но они
обшарпываются, тогда веревку развязал, чуть
черенком вил поддержал — и копна съехала.
делали как-то у нас волокуши и с оглобля
ми, но с ними одна морока. Нужны дуга, седел
ка, перетяга.
одтянул выше перетягу — конь
храпит, опустил ниже — хомут холку натрет.
И пока работаешь, конь не пощиплет травки,
его овсом надо кормить, чтоб выдюжил. А ка
кой овес в войну?!
ритом на седелке твердо
сидеть, ходишь после, как моряки, широко рас
ставляя ноги: кожа-то, оказывается, стирается
и через штаны.
добрые у нас в деревне люди, не делают
волокуши с оглоблями: и коню хорошо, и паца
ны ходят, как нормальные мужики.
равда, се
годня волокушники возят копны, Ваня сказал.
зато скоренько свезут сено и вместе — домой.
Люблю мужские разговоры...
Ну и размазня! Опять проглотил. Все,
больше кусать не буду! Напрямую, через осин
ник — и уже Буханистова поляна. Ай да дятел!
Стучит, как молотком по литовке.
— Но-о! Цы-ыля!
ошла, скотина безро
Это кричит Ванька, сосед, он сидит на
быке
олосатике, колотит босыми ногами, а
тот ни с места.
— Ванек, так он с рогами,— сказал я.
— Обломать их ему, уросливому балбесу...
Брат Ваня ведет своего быка от зарода и
качает головой: меня увидел.
— Что случилось?
— Бык зауросил,— ответил я.
— Ты чо приплелся? дома...
омогать пришел, — заныл я.
— Ну, бери у него быка!
— Не забодает?
олосатик — ленивец, хоть самого во
Ванек слез с быка, весь мокрый, на кончи
ке носа две капли.
— Чтоб он сдох!
«Вдруг послушает?» — подумал я и по
шел к быку.
— у, гады, облепили! — срываю клочок
отавы и бью мухоту. — Сколько вас тут на бед
няжку, ой ты, мой хорошенький, и на морду на
сели! Ну вот, поехали. Так, так...
Ванек даже рот раскрыл:
— Надо же!
Бык торопится, я еле успеваю убегать от
него. хоть бы не споткнуться — задавит.
— ур-ра, братан! — подбадривает брат.
хорошо еще — зарод недалеко. Бык без
команды остановился.
— Мама родная!..— у мамы даже выпали
из рук вилы.
— Он меня послушался, ма-ам.
— Горюшко мое...
— Ну что ты, дуська, к парню пристала?
ришел помогать, радуйся,— заступилась за
меня тетка Нюрка.
— давай, давай, хлопец, я завтра захвачу
своего Шурку, вместе поработаете, — ласково
поддержала тетка Анюта.
— Я его дергал, дергал, а он уперся, как
бык,— подбежал и стал оправдываться Ванек.
— Так это ж и есть бык, — протяжно за
метила тетка Анюта.
Все захохотали, и громче всех смеялся я.
— Нюр, полезай на верхотуру, не то зано
чуем, — сказала мама, вытирая рукавом пот с
лица, — иль ты, сынка?
— Не, вы меня вилами спихнете, лучше
Ваньку помогу.
Они улыбаются, мне захотелось им сде
лать подарок.
— Э-это вам, свежие, — достаю из-за па
зухи и раздаю всем.
— уй-ю-ю, вымахали какие! — тетка
Анюта держит в двух ладонях огурчик.
Ванек зашмыгал носом, заглядывает мне
в рубашку:
одошел и старший брат. Мне стало обид
но до слез:
— два я нечаянно съел...
— А ну, бабы, гоните сюда огурчики, я раз
оюзу писателей
ВАСИ
асилий Алексеевич Титенко родился в 1941 году в де
ревне Кирилловка Иланского района, в крестьянской
семье.
осле окончания десятилетки поступил в Енисейский
педагогический институт на историко-филологический факуль
тет (окончил в 1963 году). №аботал журналистом в редакции га
зеты «Енисейская правда» (Енисейск), редактором газеты «заря
коммунизма» (Канск), выпускающим газеты «
обеда» (Нижний
Ингаш). С 1989 года — редактор боготольской газеты «знамя Ле
нина» (сейчас «земля Боготольская»). №ассказы публиковались в
альманахе «Енисей», в коллективном сборнике «Всё от матери».
Автор нескольких сборников рассказов, повести «Цветок папоротника», посвящённых сибир
ской деревне. участник многих семинаров молодых писателей. Своим наставником считает рано
ушедшего из жизни замечательного русского писателя Ивана
антелеева. Благодарен за под
держку красноярским писателям: Ивану уразову, Николаю Волокитину, Александру Ероховцу,
Анатолию Чмыхало, Владлену Белкину, №оману Солнцеву. живёт в Канском районе.
Кончалось лето. Бабы в один голос твер
дили, что оно последнее военное.
Мы уже с черемши перешли на лук: щи
пай сколько хочешь, его зеленые перышки по
колено выбухали. А на грядке завязалось пять
огурчиков, скоро они будут с куриное яйцо, по
тому как растут и днем и, наверно, ночью. Я
все высмотрел. Никулиха говорила, до Ильина
дня грех рвать, вся гряда засохнет, а так бы дав
но попробовал...
до вечера далеко. хорошо
етьке — ушел
с матерью на покос, а тут хоть помирай. Вот
возьму и сорву огурец. Может, Бог сейчас гля
дит на другие огороды? Какой только сорвать?
Этот, с краю, Ваня лопухом накрыл. Ага, вот
он, роднулька! №-раз!
рохладненький, весь в
пупырьках, еще маленько подождать — и по
желтел бы, а какой с него семенник?..
Вдруг вся грядка засохнет? Тогда березо
вой каши не миновать, забудешь, на чем сидеть
надо. Семь бед — один ответ: еще — раз, и —
два, и — три, и — четыре, и — пять, за пазуху
их, за пазуху и — на покос. Ваню с мамой на
кормлю.
От огурчиков пошел приятный холодок.
А вкусные небось. Откушу-ка от самого ма
ленького. ух, аж голова закружилась. Еще
чуточку. Какой слабенький — от слюны рас
таял.
ахнет-то как!
одо мной пошатнулось
прясло, хоть бы не завалить, жерди трухлявые,
спрыгнул — стоит, а огурца во рту нет, прогло-
тил. жалко, шел бы и сосал...
Ваня, конечно, похвалит, что я о нем не за
был. Соль у них есть, порежут огурцы, хорошо
подкре-пятся.
етька ни за что не догадался
б отнести матери огурцов, да он и не знает,
сколько у них народилось, может, уже курицы
клюют.
рибежит похвастаться, тут ему и от
режу, мол, меня никто не брал с собой, да-же
не звал, а я сам до покоса добрался и обед при
нес.
равда, вдвоем оно было бы повеселее. Я
не пожадничал бы, дал и ему откусить огурца.
етька храбрый парень и ночью один дома
остается. Он весь лес исходил, все пни знает,
на каких опята растут. А в малинник заведет —
от ягод глаза разбегаются. Его в любую сторо
ну пошли — самую короткую стежку найдет,
не зря он мечтает путешественником стать,
всю землю пешком исходить.
дорога на покос знакомая — мимо клад
бища. Сейчас не страшно: днем они, черти,
спят.
Солнце дымится — ночью, может, дождь
пойдет. земля теплая. Огурчики щекочут бок.
ить хочется. В тени нежарко, сосны тихо
поют, как бабы перед сном за прялками. Слева
птичка захныкала: «
и-ить, пи-ить».
олетела
бы к ручью и напилась, а то дразнится. у меня
есть огурцы, вот от этого откусываю, под язык
— и забыл о воде. О, рясная черемуха, скажу
Ване, потом придем, ведро с краями нарвем. А
ты, калинка, чего к самой дороге подбежала?
заломают тебя, повезло, что без ягод, попро
шу Ваню выкопать и посадить под окном — ты
будешь расти и я. Смотри, маслята, как пуго
АНАТО
СТАТЕйНОВ
же, чужую свинью оскорбить. Твои куры по
запрошлым годом у меня завалинку подрыли,
забыла? Тебе кто-нибудь обидное слово ска
зал? Надо было взять ружье, да перепушить их
всех.
- Аспид, - не уступала Филипповна. - На
что у тебя ворота? В следующий раз кипятком
его полыхну. И сам метлы заработаешь, поца
рапаешься. у добрых, которые, скотина дома.
за боровом смотреть надо, так тебе некогда,
мечешься как Бондарева корова. Щекотливый
ты больно стал. закрутил хвостом, не поздно
ли только.
- А я говорю, поосторожней с частной
собственностью. Мой боров, я его растил, я
его и воспитывать буду. №ынок теперь, госу
дарство на страже собственника. Мой боров,
нужен тебе самой хряк, покупай поросенка и
выращивай!
- дулю тебе под нос, вместе с боровом. В
следующий раз я его точно кипятком угощу. И
курами меня не тычь. Это птица безобидная.
Но Коков уже глядел выше старухи, ре
шал другие проблемы. Грозил кулаком проез
жавшему мимо Шурке Ванину. Кричал что-то
вслед удалявшемуся грузовику.
рошлогодние
черенки на лопаты жгли сердце пожилого че
ловека.
- Ты у меня узнаешь, где правда, живо
глот. Мимо прокуратуры не пройдешь. Там не
таким, как ты, ума добавляли.
оставим на
ноги, если сам ходить не научился.
Наконец Шуркина машина исчезает с глаз
старика. Коков приходит в себя, легко и уве
ренно садится в мои старенькие «жигули».
- да за этим прохвастнем не держись, -
рекомендует Егорыч. – Лучше дальше, береже
ного Бог бережет.
омню лет пять или шесть
назад Шурка чуть мою курицу не благословил.
рошляпил я, надо было сразу в милицию. Я
же тогда с дуру в сельсовет поперся. А Милов
мне от ворот поворот: состава преступления
не вижу. Надень очки, если плохо со зрением.
Ничего я ему не доказал, а курица могла погиб
нуть ни за что. В милицию надо было, теперь
бы он со мной по-другому разговаривал.
Егорыч поджал губы с таким озабочен
ным видом, будто проиграл серьезную битву.
- за курицу никто не ответчик, - сипит
- Как это не ответчик. Глаза забычил и
летит по дороге. Он ее растил, эту курицу. Нет,
брат, тут шалишь. Мы спросим. Сельсоветом
не отделаешься. Открытым судом судить бу
дем, там статья строгая, лет пять небо будет в
клеточку.
усыпанное морщинами лицо Чуркина за
светилось в улыбке. А Коков уже забыл и про
Шурку, и про кур, жалится нам на вчерашний
кашель прямо перед обедом. дескать, с неба
было сказано: дни твои, Егорыч, завершаются.
И никуда от судьбы не денешься. С детства
здоровья не было.
оюзу писателей
АНАТО
СТАТЕйНОВ
-
о вашему возрасту мясное нельзя, -
категорически заявила она. - Исключайте из
пищи свинину.
- Нина, разве я не берегусь?
осмотри,
что у людей на столе. Шурка Ванин за эту
осень второго поросенка колет. у него еще и
баба на прошлой неделе в город ездила, колба
сы килограмма три привезла, да яблок, этого
майонезу или как его, банки четыре. Метут как
свиньи. Шурка и по характеру хряк.
раз аж шесть килограммов рыбы красной ку
пил, куда такие деньги лупит. Намотать бы
вожжи на кулак, да отходить его по мягкому
месту: не трать копейку, куда попало, не трать.
учись жить, подлец.
Егорыч с досады на аппетит Шурки аж
крякнул.
- Только ему ни рыба, ни мясо не впрок.
Не в коня корм. И в пацанах щепкой был, и сей
час вос-трохлеб. Я вам прямо скажу, Шурку,
бегемота, и кормить не надо. Он у меня про
шлым годом на черенки для лопат две заготов
ки взял и не отдал. Не прощу проходимцу, как-
нибудь прямо в глаза правду стрельну, пусть
при людях поморгает. На колбасу денег нашел,
а за черенки платить не собираешься?
Егорыч на время забыл, что в больнице,
махнул рукой так, что со стола полетела те
традь с записями фельдшерицы, но Коков и
этого не заметил.
- за ним глаз да глаз нужен, не сегодня
- завтра колхозное добро потащит, потом и по
дворам начнет уцеливать. Я ему ничего не спу
щу. Я за свое добро спрошу. Он его наживал?
Главное, у кого забрал? Старика!
Сироты, можно сказать! Крокодил он безмоз
глый. дня не пройдет, чтобы через забор не
глянул.
- Какое добро? - удивился Чуркин.
- Тебе перевязали, иди, - петушится Ко
ков, - не мешай врачу. А с Шуркой через про
курора разойдемся. Год назад черенки взял и
будто во двор не заходил. На руку не плюнул.
за это расстрела мало. №ань-ше бы его без суда
и следствия. На месте. Такой крохобор два
раза во двор заглянет и пожара не надо. Если я
старик, так издеваться можно? Лупит глазищи
через огород: Николай Егорыч, здравствуйте!
Что-то вы сегодня рано возле грядок.
- Тебя, пустозвона, не спросил, когда мне
к грядкам выйти, - крутил головой с досады
Коков. – На свои смотри. у тебя там один осот
красуется. А я, слава Богу, еще хожу, и руки не
спят.
Чуркину, после перевязки и запаха ле
карств дышится трудно. Он сел на диван, си
пит в изнеможении.
Егорыч в это время успокоился, про
сит Афанасьевну послушать легкие, измерить
давление, пульс. Коков весь внимание, в глаза
фельдшерицы смотрит, не отрываясь, чтобы
правды не утаила.
- Обождите меня, вместе поедем, - кричит
он из приемной, когда мы с Чуркиным двину
лись к выходу. – Я еще сегодня у коровы с тел
ком не чистил.
- Чего чешешься? Быстрей. – Сипит Чур
отом неожиданно командует мне. - жди,
все ж таки свой, деревенский. Он орет боро
вом, а безвредный.
укутанный утренним спором стариков,
тоже чувствую себя своим, деревенским. Охот
но слушаю, как Коков плачется фельдшерице.
Сам по себе занимаю сторону Егорыча, хочет
ся, чтобы он еще долго не заболел. Этого же
мнения и Чуркин, и Нина Афанасьевна. На
памяти моих пятидесяти лет старик еще ни
разу не грипповал. Не помнит деревня, что бы
он даже поперхнувшись, кашлянул. И дай бог
Егоровичу не болеть. Коков дышит, и у дерев
ни ровней дыхание. Вот и Чуркина подзадорил
с утра, поднял ему настроение. Тот поглядыва
ет из-под нависших бровей на Кокова, стучит в
сердцах по полу подкостыльником.
-
луг тебе надо, а не таблеток. увертыш.
Сейчас подогретый Чуркин вернется до
мой, устроит своей бабушке Марии Анто
новне громкую пятиминутку. А тетка Варвара
Егорычу за больницу. Она его теперь частень
ко стрижет, пол улицы ее причитания слышит.
железный Коков, командир деревни, лет пять
уже как дома не хозяин.
рибрала его спесь
тетка Варвара.
Наконец выходим из больнички. Егорыч
тут же на ходу ругнул попавшуюся на глаза
соседку №озу Филипповну. Не далее как вчера
боров Кокова забрел к ней во двор. Филиппов
на принародно угощала его метлой и не до
брыми словами. Егорыч теперь водил кулаком
перед носом Филипповны, настоятельно реко-
мендовал ей быть более вежливой.
- Боров деньги стоит, не рассчитаешься,
- пел он старухе. - Смотри, а то я в сельсовет
зайду, по суду свое возьму.
рилепят штра
фа, босая уйдешь. Сейчас частная собствен
ность, есть кому спросить. Возьми эту метлу,
да себя охаживай, муть старая. И догадалась
АНАТО
СТАТЕйНОВ
Иногда дело кончается капельницей. Тянет
и тянет Афанасьевна бросового человечишку с
того света. Однако лучше юрка не стал, спирт
ного не разлюбил. И вряд ли откажется.
Осенью обычно, а не редко и летом, жа
лится на сердце соседка моя №оза Филипповна.
Эту работа мучает. Большая любительница
огорода бабка, к тому же голода боится. Если
сажает картошку, непременно шестьдесят со
ток. Так уходится за сезон, горстями сердечные
пьет. Выкопала картошку – недели две у Бель
ской на консультации. Божится и крестится,
что бросит землю, куда ей эти морковь и капу
ста, все равно зимой скормит коровам сыно
вей и дочек. Но приходит весна и все повторя
ется. Не может Филипповна без огорода. хоть
и налепила себе с его помощью кучу болезней.
- Нина, - молит она прощения у фель
дшерицы, - как же без работы. Я тогда совсем
умру.
усть уж как ходила, так и буду ходить.
Ты только таблетку хорошую дай, чтобы по
легчало.
Самый сложный больной - Николай
Егорович Коков. Этот на приеме каждый день.
Если верить Егорычу, он перетерпел за свою
жизнь все болезни, которые когда-то отмеча
ло человечество. В семьдесят пять Егорыч
свежий как жених, но жалоб больше, чем у
причастившегося. Нет на его теле такой части,
которую бы старик считал здоровой. Малень
кого пятнышка не найти для укола иголочки.
Афанасьевна его всегда тщательно вы
слушивает и рекомендует народные средства:
чай со смородиной, сушеную облепиху и сок
моркови на ночь. дескать, все остальное –
гольная химия, ей только травиться.
омогут
вам, Егорыч, травы. Ими раньше лечились и по
сто лет жили. И вы на том стойте.
Егорыч с такого лечения розовеет еще
больше.
одбородок тянется выше, в жизнь
деревни Коков встревает по любым мелочам.
Острый глаз все видит. Еще только собирает
ся чья-нибудь дочка замуж, Егорыч уже знает,
когда молодые разойдутся.
Серьезный человек, увидев Кокова на
улице, найдет способ свернуть в сторону. Ина
че замучает советами. Как лучше забор горо
дить, картошку садить, стирать, родить, пелен
ки сушить – все Егорыч знает, всех учит. И,
судя по возрасту, профессию народного учите
ля менять не собирается.
- Афанасьевна, – свой приход в фель
дшерский пункт Коков обычно начинает с рас
сказа о прошедших сновидениях, - сегодня но
чью сплю, как убитый. А открыл глаза, лучше
бы и не просыпаться. В желудке тяжесть, рука
что под боком лежала занемела. думаю, хватит
сил подняться или нет. С чего-то же заболел?
Вы бы посмотрели.
-
ереутомились? - предполагает Афана
- Я не баран, чтобы себя не жалеть. И Вар
вара приучена: поработала, отдохни.
отом
свежими руками больше сделаешь. Тут что-то
другое, Нина, искать нужно.
- Тогда переволновались?
- Нет-нет, Афанасьевна, все глубже спря
тано.
омню Филипп Литовченко также в три
дня слег. Вот был мужик, плывет по улице как
барсук.
узо двумя руками поддерживает. А
уж силы ему бог подарил, четверым с излиш
ком. жить бы да жить старику. Не помогли и
представился.
- Он же на девяностом году помер.
- Лечили бы, еще девяносто прожил. ду
мали, дурь гонит? А ему и надо было один укол
от нутряной боли. Филипп Тихонович еще за
день до смерти как молодой кукарекал. Мы же
с ним по дрова ездили. Чуркину на баню гото
вили. Воз намололи до обеда. С меня пот в три
ручья, а ему хоть бы хны. Только харчит как
боров. у Филиппа руки были железные, тянул
пилу и не подумаешь, что в возрасте. у меня
уже черно в глазах, а он давит и давит, давит
и давит.
Егорыч делает задумчивое лицо и с над
рывом обреченности предполагает.
- Может, я свинины лишней съел, как
думаете. Вообще-то перекусил так себе, на
ночь. Воробей клюет больше.
ечень Варвара
сжарила, килограмма полтора, если и было.
Окорочка кусочек смял. Не хотел еще, да Вар
вара вытаскивает из печи, такой румяный.
падать добру, что ли? Грибками зажевал, да
огурчиками малюсенькими. №азошелся что-то,
дай, думаю, сальца с чесночком на ночь.
од
сало согрешил, стопочку беленькой позволил.
Грамм сто, не больше. А утро показало, сла
бость меня ест. Солнышко с окошком играется,
а мне вставать не хочется. Нина, милая, слезы
капают. Силы нет. Еще и не жил, а скручивает.
за что мучаюсь. за что наказание? Ну, помоги
те же хоть кто-нибудь.
Столько печали и жалости в голосе Его
рыча, даже я, знавший его как себя, думал не
ужто и правду сегодня Егорыч заболел. Но
Нина Афанасьевна вместо лечения продолжа
ла расспрашивать старика.
оюзу писателей
АНАТО
СТАТЕйНОВ
вспомнить, сразу заболеешь. Особенно если
человеку с такими нервами, как у меня. Я за
правду стоял и стоять буду, кому хошь башку
отверну, силы еще хватит.
- Все здоровые полегли, а ты щеголяешь,
- в свою очередь вразумлял соседа Чуркин. –
Если приспичило, брось все, иди в инвалид
ный дом и Варвару туда бери. На полном госу
дарственном пансионе больше протянешь. Ни
каких забот.
- А хозяйство! - всполошился Егорыч,-
Как с хозяйством быть? Сейчас ни на кого не
бросишь. Не-кому, брат, доверить. Не деревня
у нас, рассадник кровохлебов. Они за два дня
все в распыл уведут. Только и ждут, когда ско
пычусь. Третьего дня смотрю, Колюночик воз
ле моего дома ходит.
ьянь подзаборная.
оди
стибрить чего-нибудь уцелился. Или Шмель,
опять же. Этому не заржавеет весь дом по
бревнышкам раскатать. На ходу сапоги снима
ют, а ты дом бросить.
- Так дом и скот государству отдай. Тебя
в инвалидке лечить будут, кормить, комнату на
двоих с Варварой дадут, это растраты все-таки.
оди за раз булочку хлеба мелешь? значит, на
день три нужно. Государству и помоги, отспа
сибуй за заботу о тебе болезненном. Они же
кормить и поить будут, лечить. Тебе на день
ведро таблеток надо.
Коков сначала спокойно слушал соседа,
потом дернул головой в недоумении, какое-то
время еще соображал, что это такое выдал ему
сосед. Судя по всему, разобрался, по лицу по
плыла краснота.
- Ты что разошелся, что моим добром рас
поряжаешься? - зауросил неожиданно Егорыч.
– Свои костыли подари государству, тоже до
бро. Ишь, умник, скот отдать. А нам с Варва
рой зубы на полку. Таких простачков теперь на
каждом углу, пушкой не проредишь.
укусил
етр Васильевич соседа за боль
ное место. Коков как всегда в таких случаях,
сначала на обидчика, Чуркина, кинулся. Какое,
мол, такое имеешь право заглядывать в мой
двор. Мне советчики не нужны, сам знаю, как
с собственным добром поступить.
Но тут же понес про супостата своего
Шурку Ванина. Не сходя с дивана в фельдшер
ской, потребовал навести учет в растранжири
вании Шуркой колхозного бензина.
- Вези меня парень к прокурору, - кате
горически заявил он уже мне, - я там все рас
скажу, найду удавку на проходимца. Вези, тебе
прокуратура дорогу оплатит. Туда и обратно.
Там люди с головой, они понимают, что такое
преступник. убийцу простить можно, а Шурку
никогда. Я все выложу. Не поскупись Анато
лий, помоги проходимца высветить.
- А если дорогу не оплатят?
- №ади правды и пострадать можно.
Сколько можно этого тугодума терпеть? Тут
выбирать некогда, паразитов сразу наказыва
ют. В таких случаях о себе не думают, для лю
дей живем. Надо, значит, поедем.
рячу улыбку, смотрю в окошко. Фель
дшерский пункт в Татьяновке посредине де
рямо возле дома бабки
арахи. Ее
черемуха со стеклами в окнах больнички це
луется. дом-то большой, двух-квартирный, из
кирпича сложенный.
алисадник только на две
квартиры один и скамеечка возле него одна.
Народу тут всегда намешено. женщи
ны поговорить любят. Вышли из магазина,
напротив скамеечка фельдшерского пункта.
Не лететь же сразу домой сломя голову. На ска
меечке и гнездятся дух перевести. В тени под
черемухой любые новости сладкие. Особенна
ценна лавочка летом, когда без устали греет
солнышко, в огороде в полуденный зной делать
нечего. Самое время посидеть в тенечке с под
ружками и поговорить. Но и сейчас, по зимней
поре, возле нее люди часто случаются. Часа по
три судачат, не чувствуют мороза.
А вот с болезнями к фельдшеру заходят
редко. Не любят татьяновцы таблетки да при
мочки. хотя Нина Афанасьевна Бельская лет
сорок спасает от предполагаемого мора ста
рых и малых. Но пока не прижала кого-нибудь
большая беда, порога лечебного учреждения
не переступят.
№аза два в месяц закидывает к Афанасьев
не с похмелья деревенского пропойцу юрку
Шмеля. Синий, опухший ползет юрка в фель
дшерский пункт, просит спасения от гибели.
№евьмя ревет, молит Афанасьевну на коленях,
дать ему чудесного лекарства.
хотя сам себя юрка возвеличил до дере
венского волшебника, ходит по домам старух и
стариков, заговаривает боли в спине, суставах
да испуг младенцев. В последнее время сделал
заявление, что сможет убирать и почечную ко
лику. И ведь просят прийти, провести одновре
менный сеанс, хотя знают бродягу. И расценки
его знают, стопку за посещение. Но себя юрка
после запоев лечит только у Нины Афанасьевны.
АНАТО
СТАТЕйНОВ
ницу. На улице декабрь, и хотя не давили пока
большие морозы, старик боялся простуды, да
и не прошагать ему без помощника до фель
дшерского пункта. Надо было выручить ма-
оехали к обеду. Чуркин с сипеньем одо
лел крыльцо в четыре ступеньки, зашаркал ва
ленками в приемную.
ришлось последовать
его примеру, не сидеть же одному в машине.
Следом за дедом я сбил веничком снег с обуви,
откашлялся в сенцах, все-таки фельдшерский
пункт, к Нине Афанасьевне идем. Самому
главному человеку в деревне, тут солидность
нужна.
С жалобами у Нины Афанасьевны как раз
сидел Николай Егорович Коков. Обреченно ве
дал фельдшерице про прыщ под мышкой и
подозревал скрытую форму рака.
- Что-то у меня Нина есть, - сокрушался
он, - не знаю что, а есть. Смерть не спрячешь.
В город бы заглянуть, толком провериться. да
разве там врачи.
Егорыч скрестил пальцы на животе, кру
тил ими в задумчивости человека без времени
покидающе-го жизнь.
- В прошлом году также по осени приез
жаю в Красноярск, в очереди три часа отдул, а
за столом какой-то мухомор. К нему закинули.
Мол, езжай Егорыч, не ошибешься. Если этот
скажет, значит отрубил. дескать, профессор,
светило, покойников ставит на ноги. Во как
брили дурака. Видят, немощный, деревен-
ский, отжил свое и несут что попадя. А мы
точно бараны какие ворота открыты, туда и не
семся.
Егорыч вспомнил прошлогоднее путеше
ствие в город, затряс головой, все три его под
бородка как вода в сапоге захлюпали.
- дурило он, прямо скажу, - загорелся
старой обидой Коков. – Бумаги и не читал, сра
зу на меня буркалами уперся и смеется: давай
дед здоровьем обменяемся? у меня две ноги в
гробу, а он ржет как у Крока жеребец. Нет, сей
час о пожилом человеке не думают. Старики
обуза этим вертипрахам. Такие не поддержат,
специально в могилу пхнут. Мне семьдесят
пять, ему тридцать и дуру старику в глаза ле
пит. Тут если и ходил, с горя ляжешь. К такому
профессору на глаза показываться, когда билет
на тот свет выписывать. №аньше нельзя, они
сразу торопят с направлением. Если еще тянул
ноги, после такого приема ляжешь. Нина, ми
лая, я с Любкой юнькиной теперь не здорова
юсь, она ведь к этому обалдую сосватала.
увидев, что приехал на перевязку Чур
кин, Афанасьевна попросила Кокова подо
ждать в приемной и занялась
етром Василье
вичем. Волей случая мы должны были с Его
рычем разговориться. Он сразу же зажалился,
запел что-то про общие недомогания, иногда
переводил их в частности.
- Веришь, мочи нет. Третий день какая-
то сухость во рту. Чаю попью – полегчает, по
том опять сухо. На глазах силы теряю. Вчера
просыпаюсь, кашель. Во как!
оди, уже и лег
кие воспалились.
рошу Афанасьевну: дайте
таблеток, чтобы я себя здоровым чувствовал.
Говорит, нету. Везде в душу шилом нажарива
ют. Куда они делись, таблетки, раньше были,
теперь нет. Нина, милая, я же живой еще, мне
помочь надо.
В словах соседа была такая обречен
ность, будто все мосты на будущее ему кто-то
сжег. И теперь ничего не остается, как самому
-
етр Васильевич, - крикнул он Чуркину,
которому за марлевой занавеской накладывали
новые бинты, - отгулял я свое. Останешься без
соседа. Кто к тебе на скамеечку вечером при
дет? Кто тебе новости расскажет? Вспомните
потом Кокова, пожалеете, что не уберегли.
помните, я вам самый родной человек был.
Чуркин привык к жалобам одногодка,
ничего не ответил. Коков снова пустил плач.
Старик ждал сочувствия
етро,
етро!
- Такого бугая кувалдой не остановишь,
- засипел из-за занавески Чуркин, – че ты си
дишь там, парню мозги правишь. у тебя здо
ровья на два трактора.
остеснялся бы, сеешь
слезы как кутенок. Я все думаю, когда тебе на
доест плакаться?
- Не было у меня здоровья никогда, а те
перь совсем гнет, сушит, как осеннюю траву, -
печалился Егорыч, - чувствую, что-то со мной
случится. А кругом такие соседи, жуть берет.
Люди, вы почему только о себе думаете? На
старого человека никто не оглянется. Вчера
Ваське Шишкину говорю иди: посиди со мной
на лавочке, поговорим.
ослушай старика, не
поседеешь. Как шел, обалдуй, так и ушаркал.
Головы в мою сторону не повернул. И баба
у него без божьего подарка. Где он только их
выцарапывает. Я про третью, Алку его речь
веду. хоть ночью иди мимо их двора, она все
какие-то песни поет. Во семейка, он молчит по
месяцу, она кудахчет без отдыху. да их только
оюзу писателей
АНАТО
СТАТЕйНОВ
Никак не пойму, где он всё-таки будет
проводить зиму. Видимо, сам не знает. Сергей
Константинович когда-то был начальником
местного аэропорта. Гостиница в его подчи
нении, диспетчера, авиационно-техническая
база. Народ стал разъезжаться, аэропорт пере
именовали в посадочную площадку. Опять же
дмитриев командиром остался. Люди разъеха
лись, а площадка была. Вертолёты по Северу
работали, здесь заправлялись.
отом и геоло
гия в этом краю умерла.
лощадку сократили.
А дмитриев остался.
— Всё рушится, — говорит он, — вон
кладбище, никто не следит, падают кресты. И
поправить некому. Я один не в состоянии. А
дома какие красавцы. Специально для Севера
деланные, утеплённые. Благоустройство пол
ное. Ванны в каждой квартире, санузлы, теле
фоны... Мощнейшая котельная, специально та
кую строили, посёлок собирались расширять.
Тут планы были ой-ё-ёй какие. Неподалёку
рудник собирались бить. Всё прахом.
ходили мы по посёлку, знакомились с пу
стыми улицами. Сергей Константинович всё
рассказывал и рассказывал: двухэтажное зда
ние — поселковый совет. Вот эта двухэтажка
— больница. дома лечились, даже хирург в
Косистом был. дальше школа: спортзал, сто
ловая, классы — как положено.
— Миражи здесь часто, море всё-таки
кругом мыса. Я свой Косистый уже несколько
раз видел. даже людей, которые здесь жили.
ходят, улыбаются, а мне страшно. хорошо
хоть только летом миражи, когда круглые сут
Наверно, действительно тут миражи ча
сто. И во время нашего приезда над морем сто
яли какие-то горы. Тёмные, прямоугольные, с
макушками в снегу. Бывший с нами на мысе
охотинспектор Владимир Кулаков считает, что
это часть Северной земли показало прелом
ление света. Но миражи были без людей. Без
Один мираж я даже сфотографировал. Но
горы и долины на горизонте — одно, а мира
жи с людьми — скорее всего фантазии в голове
Сергея Константиновича дмитриева. От тоски
по людям, обиды за посёлок, который умер
раньше его обитателей. Вернее, реформы уби
ли Косистый, правду нужно говорить. да разве
только Косистый?
— Я ведь ещё что здесь сижу? — говорит
он мне почти шёпотом.— Может, всё вернётся,
как думаешь? Ну найдутся же в №оссии умные
люди, смогут всё поставить как государству
отом долго смотрит на знакомый берег
океана и машет рукой:
— Всё вернётся, обязательно вернётся.
уходят люди с когда-то обжитых перво
проходцами земель. Остаются единицы, как
свечки. Вот и в Косистом теплится дымок над
одним из балков, что обиходил себе Сергей
Константинович. Топить целую квартиру ему
Сколько выдержит дмитриев один, не
скажет пока и сам. Скорее всего, всё-таки уе
дет. зиму покочегарит в Сындаско, привыкнет
среди людей. Там и останется. Но с Сергеем
Константиновичем всё оказалось хуже, чем я
думал. Он умер в Косистом, ровно через два
года после нашего прилёта. Мне рассказывали
об этом, когда мы летели к геологам на Норд
вик. дмитриева нашли вертолётчики. Они за
летели к нему по пути за рыбой, а на нарах в
балке нашли замершего хозяина. Отчего умер,
никто не знает. Сердце прихватило, аппенди
цит, язва желудка?
Глава администрации посёлка Сындаско,
это семьдесят километров от Косистого, по
слала на моторке двух долган, они выкопали на
местном кладбище яму, в неё Сергея Констан
тиновича и похоронили. Без гроба. Могилка
без памятника или креста. Вот и всё. На мой же
взгляд, хоть и не сбылись мечты Сергея Кон
стантиновича на возрождение базы, умер он в
любимом им месте, родного уголка не бросил.
И если есть душа у человека, то дмитриев на
Косистом и останется.
А посёлок обязательно возродится. Всё
СТА№И
СТА№ухИ
у деда
етра Васильевича Чуркина по
сле гипса на руке распухли пальцы. Случилось
это в аккурат перед Новым годом. Вроде и не
больно, а нервы да жилы сдавил гипс.
ополз
ла от ладони вверх краснота.
риписали
тру Васильевичу два раза в неделю перевязку
с какой-то волшебной мазью. А где ее делать,
перевязку. Только у Нины Афанасьевны, в
фельдшерском пункте. Вот дед и воспользо
вался оказией, попросил меня подвезти в боль
АНАТО
СТАТЕйНОВ
Едим неторопливо, свежая, только что из
сети, кумжа сама во рту тает. у нас с собой
огурцы свежие, помидоры, сало. дмитриев
охотно берёт кусочки сала, соскучился. здесь
у него меню северное: рыба свежая, варёная,
жареная, вяленая, оленина, весной добытая,
— вот и всё. А из продуктов, которые не пор-
тятся, мука, крупы шести сортов, перцу горош
ком килограмма два, на всю зиму. хозяин ви
дит, что нам интересно, про всё рассказывает.
— Не голодую, грех жаловаться. даже
картошка есть.
равда, чипсы и просто сушё
ная. Я ведь сейчас с кораблей питаюсь. Они
мимо проходят, меняю продукты на рыбу.
нятное дело, чаю у них куплю, кофе.
ока на
своих ногах и руки работают, с голоду не умру.
Якуты весной прилетали: говорят, копи рыбу,
осенью заявимся, всё заберём.
Косистый — бывшая военная база. Се
лились здесь войска
ВО, целая рота стояла.
№адиорелейные подразделения и авиация. Аэ
ропорт бетонной полосы не имел. зато здесь
длиннющая коса, намытая за сотни лет мел
кой галькой. Её укатывали летом, а зимой сама
смерзалась. Только снег счищай. На гальку эту
любые самолёты приземлялись. Вряд ли ещё
где в мире есть такая естественная полоса.
отому и выбрали здесь когда-то умные люди
место под военную базу. Не случайно, совсем
не случайно мыс военные присмотрели. Кон
тролировать с горок возле Косистого радары
могли весь Ледовитый океан. Очень выгодное
место.
Но это Советский Союз был, империя.
Сейчас мы — слабо развивающаяся страна, и
базы на Севере не нужны.
Нет теперь на Севере ни
ВО, ни радио
релейных подразделений, ни истребительной
авиации. Войска вывели, технику бросили.
жившие рядом с военными гражданские, ко
торые кормили защитников свежей рыбой и
олениной, тоже стали потихоньку выбираться
на материк.
И прекрасный посёлок, с котельной, ди
зельными станциями, за два года практически
перестал существовать. Опустели улочки, шко
ла — с обвалившейся крышей, ветры северные
постарались. А в детском садике, мы заходили,
лёд по окна. Не успевает лёд за лето растаять.
— А я вот не уехал,— рассказывает Сер
гей Константинович,— нет у меня больше дру
гого родного уголка. до прошлого лета с женой
здесь жили и тёщей. Тёща умерла, похоронили
в хатанге. Она местная, с Косистого, и жена
здесь родилась. Но жена после смерти матери
в хатангу перебралась. №аз-два в год видимся.
Конечно, надо бы вместе жить. Но не разо
рваться же между ней и собой.
— Не хочет жена с вами жить?
— Глушь ей тут, понимаешь. Без людей не
может. А я, выходит, уже и не человек. «давай
в хатангу, давай в хатангу»,— передразнивает
он жену.— А кто меня там ждёт? Что теперь,
душу пополам рубить? Я ей так и сказал: мне
не разделиться.
заговорил о предстоящем переезде дми
триев, расстроился, махнул рукой, глаза трёт.
— давайте лучше о чём-то другом. №ыба
чу тут, охочусь. В этом году на Косистом ветра
много. Тонны две за лето только и взял. Мук
сун. А омуль прошёл без меня.
ришлось к
жене в хатангу съездить, болела. Вертолёт шёл
на Нордвик, сели мужики, рассказали,— как не
поедешь? Вот время и потерял. Сюда вернуть
ся тоже надо время.
Он с тоской посмотрел в окно избушки.
— да теперь что: бесполезно мотаться.
Что-то решать надо. Или тут, или куда-то на
зиму определяться. зиму откочегарю в Сын
даско, а потом снова сюда. А может, и никуда
не поеду. Видишь, сколько цистерн на берегу,
военные оставили, керосина хватает. до кон
ца моей жизни жечь не пережечь. здесь много
чего оставили. Когда часть уезжала, которые
из офицеров плакали. хуже нет, брат, чем своё
бессилие чувствовать. Кто и как мог этих про
ходимцев из Москвы остановить? Тут и дураку
понятно, №оссии военная база нужна, а им нет.
Константинович откашлялся — видимо,
сам с собой советуется.
— движок есть, гонит свет. От военных
тоже движок остался. Я и здесь не пропаду. зи
мой самая рыбалка. Муки, сахара за два года
не съесть, выживу,— подбадривает мужик сам
себя.— А без людей уже привык. В полярную
ночь тяжеловато, но особо скучать некогда, ры
балка. Волки ходят, на них охочусь. А с дека
бря — белые медведи. Ни одного не застрелил:
зачем мне их шкура, а тем более мясо?
— А почему без собаки живёте?
— Я бы взял, с удовольствием. Собака —
как человек. Одна беда: надумаю выехать в
Сындаско, ещё куда, а с ней чего делать? здесь
не бросишь и с собой не взять. зачем мучить
животное? да и прибаливаю я, желудок. Слу
чись что, кто её кормить будет?
оюзу писателей
АНАТО
СТАТЕйНОВ
натолий
СТАТЕйНОВ
натолий
етрович Статейнов родился в 1953 году в де
ревне Татьяновка №ыбинского района Красноярского
края. Окончил филологический факультет Иркутского госуни
верситета. Трудовую деятельность начал в 1982 году в район
ной газете Манского района. Автор пяти книг прозы.
ервая —
«Обыкновенная история» — вышла в 1993 году в издательстве
«Горница», последняя — «
овесть о старике Чуркине» — в 2002
году в издательстве «Буква». Основатель и директор издатель
ства «Буква». Автор проектов «
оэзия на Енисее» (поэтические
сборники), «Литературный Красноярск» (ежемесячная газета).
Член Союза писателей №оссии.
МИ№АжИ
задичал Сергей Константинович. Крепко
задичал. Седые волосы космами, лицо чёрное.
да и как по-другому, почти весь день на откры
том воздухе, возле воды, а день на Косистом
летом — двадцать четыре часа, было когда
загореть. И у костров вечерами подкоптился.
Обеды и ужины летом готовит на открытом
у отшельника другой жизни быть не мо
жет.
равда, рубашка на плечах и брюки чи
стые, без единой заплаточки. Это подстричь
Сергея Константиновича некому, а в осталь
ном — следит за собой. Банька у него тут есть.
Каждую неделю топит.
увидел людей, обрадовался, засуетился.
Чайник на печурку усадил, плавника в огонь
подбросил, за сахаром в избушку побежал.
Вспомнил, кружек нет, за ними полетел.
Соскучился по разговору, общению. за
последние три месяца мы у него первые гости,
сам никуда не выезжал. Не так просто отсюда
в гости выбраться.
Один Константинович в заброшенном по
сёлке на берегу моря Лаптевых. №ядом лишь
птицы пере-лётные, песцы да волки полярные.
Только сели на лавочке возле его избушки, и по
глотку чая ещё не сдела-ли, как вскочил дми
триев, заорал что есть мочи, бросился к берегу.
— Машка, ополоумела, что ли? Куда
опять? Я тебе хвост надеру.
Машка — чайка. у дмитриева на Коси
стом штук десять красавиц живёт. Бывает,
налетают чужие, но ненадолго. Это холосту
ющая молодь, у которых птенцов нет. Кочуют
из одного места в другое по мор-скому бере
гу. Ищут, чем бы поживиться. Молодым везде
дом. А у кого птенцы — на Косистом прописа
лись на весну и лето. №ыбу ловят, рачков вся
ких, у куличков яйца да птенцов воруют, ими
детей кормят.
Оказывается, Машка села на ящик с толь
ко что пойманной рыбой и прикидывает, како
го муксуна выбрать. Впопыхах, из-за гостей,
дмитриев забыл бросить на ящик специаль
ную крышку. Не усмотри — чайки весь улов
растащат. Мастера украсть.
— характер у ней — оторви да брось. Та
кая егоза, дня нет, чтобы чем-нибудь в неё не
запустил. Я их всех знаю, — пояснил Сергей
Константинович, когда вернулся запыхавший
ся,— каждой имя дал. А с кем ещё тут разгова
ривать? Чайки возле меня только и живут. хоть
и шумная птица, вороватая, зато общество
любит. Одна чайка на берегу сроду жить не
будет, ей соседей надо.
риеду с рыбалки, по
рублю муксуна на части — ешьте.
очти с рук
берут, — подмигивает хозяин мыса нам,— так
весёлой кампанией и ужинаем. Чайка — птица
умная, но нахальная. Машка самая вороватая,
изжога. у меня на бугорке ледник стоит, ещё от
военных остался. Там рыбу храню, вот она её
и учуяла. Крышкой ледник закрываю плотно.
Мало ли чего.
одрыла песок в прошлом году,
увидела щель между досок и залезла. А обрат
но не может выбраться. Кричит что есть силы.
хорошо, я с рыбалки быстро приехал, не слу
чись мне вернуться, так бы и пропала. В ледни
ке холодно, минус двенадцать.
осиди часиков
восемь — и околеешь, не жравши. Чайка мо
роза не боится, было бы чего есть. А без еды
быстро пропадёт. Там у меня муксун лежал, да
он в мешках, смёрзшийся, не возьмёшь.
№АИСА
СА
ОВА
Котельникова, изданные «Новым Енисейским
литератором»…
Очередной сборник рассказов В.
ничникова — «Служу Отечеству». И здесь, по
признанию автора, основой стал «фактический
материал» — это армейская страница жизни
Витальки
шеничникова. для меня эта кни
га — очередная ступень становления писате
шеничникова.
о сути, солдат Виталька
шеничкин — это фольклорный герой, уме
ющий сварить «суп из топора», и живёт он в
идеальном мире. Каждый шаг солдата — это
жест добра по отношению к нему: это и смятая
десятирублёвка, протянутая диспетчером аэро
вокзала в городе Магадане голодным воякам,
и бочка охотской селёдки кремлёвского засо
ла, подаренная бойцам мастером засолочного
цеха рыбокомбината за оказанную помощь. Но
при всей идиллии — это всё-таки армия семи
десятых годов с её «дедовщиной», унижением
достоинства новобранцев. зло здесь коварно,
но трусливо и является проявлением мелкого
характера.
Служить Отечеству — это не просто на
звание книги, это обозначение внутреннего со
стояния мифического героя и оправдание его
Символичен венец армейского цикла —
из века в век повторяющаяся на №уси картина:
«№азглядев сына в солдатской шинели, с кри
ком: «Виталька вернулся!» — мать упала в об
морок». здесь всё очевидно: мать, в молитвах
дождавшаяся сына, и вечный в литературе и
фольклоре образ №одительского дома. Образ
матери появляется в этих завершающих книгу
строчках.
И можно только догадываться о её значе
нии в жизни автора, а следовательно, в судьбе
лирического героя, если образ матери ни разу
не был упомянут всуе. Одновременно эта фи
нальная строчка положила начало новому, на
мой взгляд — фундаментальному, сюжету —
описанию истории рода
шеничных. Я говорю
о романе «№ека жизни». Это главный текст пи
сателя. здесь сошлось всё: в первую очередь —
созидание авторской поэтики и глубинность и
широта масштаба житейского материала, вво
димого автором в литературу.
документальность мышления определя
ла начало творчества писателя
шеничнико
ва, что, как уже мной замечено, сказывалось
и в жанровой системе автора. №ассказы купно
представляют эпизоды биографии
кова-писателя. Систематизирующим началом
здесь стал образ автора.
№оман требует иной организации сюжета:
повествование приобретает многоплановость,
и самое главное — появляются объёмность и
полнота создаваемых образов.
Семейная хроника — явление в литерату
ре постоянное, но каждый раз она вызывает не
поддельный интерес, особенно в наше время,
когда общественное сознание не доверяет офи
циальной истории. Особенность истории рода
шеничных и рода казака №одионова опреде
ляется словом «Сибирь».
В. И. Вернадский в «Лекциях по истории»
утверждает, что каждая семья обязана «воспи
тывать детей на семейности, предании о пра
щурах». История рода, по мысли Вернадско
го,— это история страны. Казачий род №одио
новых и род
шеничных писателем описаны
как идеальный патриархальный мир, основа
которого — труд. Ни в одном произведении В.
шеничникова крестьянский труд не описан в
такой полноте и созидательной для человека
красоте, как в романе «№ека жизни».
В истории сибирских аборигенных на
родов род был мерой личности; все качества
её, национальное мышление объясняю про
исхождением. Неспроста до сравнительно не
давнего времени каждый хакас, алтаец обязан
был знать имена девяти колен предков. №одовая
иерархия для казаков №одионовых, хлебопаш
шеничных — закон семейной жизни: «…
без родительского благословения и за порог не
смей ступить»,— и укреплялся родовой этикет
верой в Бога, упованием на Его волю. Вера си
биряков спасительна: «у кого Бог в душе жи
вёт, тот всю жизнь будет делать добро; у кого
тёмная душа, у того в душе зло поселилось, он
не может жить, чтобы зла не творить. запомни,
внученька: как бы ни было тяжело тебе, всегда
старайся делать людям добро, и Бог вознагра
дит тебя с лихвой».
Каждое поколение №одионовых и
ничных начинало жить с пустого места, по
прихоти очередного
устышкина, представ
лявшего собой власть.
№оман «№ека жизни» — это повествова
ние, описывающее житие казака Ефима с би
блейской полнотой, вместившее в себя био
графии сотни родственников. Незатейливость
названия выражает как его содержание, так и
композиционную форму. замечу, что сюжет ро
мана с этой идеальной найденной композици
ей может быть продолжен, он бесконечен. Как
и сама жизнь.
оюзу писателей
№АИСА
СА
ОВА
покровительствует вору, растлевает обще
ство. С документальной точностью писателем
описана личность этой власти, мера которой
— «бубновый туз». Герой растерян. С одной
стороны — радость: «Выиграно важное сра
жение. Восторжествовал закон»,— а с другой
стороны: «Что же будет с №одиной и с нами?»
Наблюдая слияние власти с криминалом, писа
тель исследует феномен искажения генетиче
ского кода личности. Человек входит в систему
общественных отношений, в которой нет запо
ведей морали.
рокурор
шеничкин прозрева
ет: масштаб духовного беззакония — бездна.
исатель
шеничников находит иной поворот
сюжета: осмысление своей судьбы и жизни
в период заката советской власти. Это книги
«Надежда умирает последней» и «заглянуть за
перевал». Сюжет составлен из отдельных рас
сказов, каждый из которых самостоятелен и
посвящён очередному эпизоду жизни
кина. два начала жизни и судьбы
выявлено в этих рассказах: напряжение личной
совести и поразительная, обезоруживающая
доброта людей, с которыми герой сталкивает
ся. Секрет становления лирического героя —
в готовности к доброму поступку. Неспроста
пословица утверждает: «хорошему по пути
встречается хорошее, плохому — плохое». В
глубине подсознания здесь, несомненно, путь-
дорога незабвенного Иванушки, которому
предстоит быть царевичем.
Начало творчества
шеничникова — опи
сание персонажа, в облике которого произо
шёл, пользуясь термином современных психо
логов, «генетический смыв», показана дегра
дация человека как биологического вида. Один
только пример: зек, освободившийся из зоны,
убивает семейство, давшее ему приют. Анти
героев писателя отличает эйфория собствен
ной безнаказанности.
исатель показывает
формирование новой морали, идеал которой
— деньги. Очевидно, что судебная справед
ливость неспособна созидать нравственную
иерархию; абсолютному злу можно противо
поставить только истинное добро. В горечи
лирический герой бросает фразу — поговорку
сегодняшнего дня: «К каждому милиционера
не приставишь. Беззаконие поселилось в душе
человека».
С книги «Надежда умирает последней»
начинается новый этап писателя В.
никова: прокурор уступает место писателю. В
первых произведениях писателя основой со
держания была житейская правда. Оттого про
за была документальной. Неспроста герои ука
зываются с точностью, даже номер уголовного
дела. здесь нет и не может быть художествен
ного вымысла, с непреложностью влекущего
художественность слова.
Этой особенностью творчества
никова объясняются диалоги героев, фиксиру
ющие буквальную беседу, и даже должностные
приказы иногда воспроизводятся в полноте.
Оттого эти первые произведения, описавшие
судьбу и жизнь
шеничкина, стали, по сути,
рассказом о самом себе и о времени.
В современном общественном сознании
очевидной стала тенденция к философскому,
беспристрастному анализу феномена Великой
державы — Советского Союза. Один из при
меров — идея «Литературной газеты»: музей
истории ССС№ («ЛГ» от 22 декабря 2012 года).
Музей должен быть направлен в будущее и
выявлять суть советского прошлого. В этом
музее особенное место, на мой взгляд, займёт
литература, основанная на документе, причём
литература российских окраин, в силу «окра
инности» не ставшая литературой одиозной.
Неспроста почитаемый мною философ, не
огегельянец Михаил Лифшиц, прозревал: «Мы
принимаем историю культуры такой, какой она
сложилась в своём стихийном эпигенезе, и как
бы предполагая, что это единственный заранее
начертанный путь. Со временем, может быть,
станут изучать те возможности, которые в каж
дой данной ситуации и в соответствии с усло
виями времени смогли бы развиться иначе, но
были подавлены или искажены во имя обыч
ной формулы — “победителей не судят”»*.
оэтому для воссоздания истинного об
лика нашего отечества историки будут вы
нуждены обратиться к Слову, которое, не
отягощённое научной концепцией, выразило
правду. В этом мне видится истинное значе
ние современной красноярской литературы,
устремлённой к житейской правде, документу.
исательский талант как в большом, так и в
малом проявлении описывает исчезающую на
глазах Атлантиду — родное отечество: «душа
Мастера» А. Щербакова, один из самых зна
чительных текстов начала двадцать первого
века, или «Непридуманные рассказы» Сергея
* Искусство и коммунистический идеал. М., 1984. С. 3.
№АИСА
СА
ОВА
Об одном я только пожалею,
сном последним в травах засыпая,—
что не знал я никого милее
женщины поэта Азербая…
Он пропел это одним дыханием, не напря
гаясь и не торопясь. днём он был некрасив, его
образу не хватало голоса. №езко отошёл полог
юрты, вышел маленький седой Азербай.
усть уходят с миром. Слушайте все!
Мужчина Смет опозорил меня. Но певец Смет
продолжит славу Азербая». (Олжас Сулейме
нов. Определение берега. Алма-Ата, жазуши,
П№АВдА
О творчестве Виталия Пшеничникова
История не щадит человеческой
личности и даже не замечает её.
Н. Бердяев
Судьба писателя В.
шеничникова — во
площение сюжета романа С. Моэма «Луна и
грош». Напомню, герой Моэма, преуспеваю
щий банкир, внезапно для близких оставляет
всё и уезжает на остров Таити: «№ано или позд
но, под старость или в расцвете сил несбывше
еся зовёт нас, и мы в смятении оглядываемся,
откуда пришёл этот зов». Смятенное «Я» ищет
себя, несбывшееся, тягостно и мучительно пе
реживаемое, обретает форму: банкир умирает
— рождается художник.
Из преуспевающего юриста, судьи феде
рального суда, появляется писатель В.
ничников.
В относительно короткий для становления
писателей срок он публикует девять книг, соот
ветственно оценённых.
С. Керкегор главной составляющей лич
ности считал «минуту истинного выбора».
Эта минута, по мысли философа, возвышает
личность до ангельского парения: «Наследник
всех сокровищ мира беден рядом с личностью,
имеющей роскошь быть самим собой!»
Мне трудно судить, с какого момента жиз
ни В.
шеничников — слесарь, следователь,
прокурор, судья — ощутил себя
шеничнико
вым-писателем, но итог выбора очевиден —
книги. О жизни и судьбе автора свидетельству
ет текст. дорога к себе истинному стала исто
рией романа Моэма.
родолжая сравнение,
замечу: описание своей «полевой тропинки» в
историческом пути №оссии стало единым сю
жетом книг
шеничникова; по сути, его проза
— это художественная биография
кова. у всех у нас есть эпизоды жизни, имею
щие меру романного сюжета, но не всякий из
нас способен свою жизнь претворить в роман.
шеничникова случилось. И даже в книгах,
которые не имеют прямого отношения к судьбе
и жизни автора, как, например, в шпионском
романе «Сладкий вкус смерти», явлен герой,
российский разведчик В. Астахов, выражаю
щий мировоззрение писателя, а точнее, поко
ления, для которого служба отечеству стала
делом личной чести.
Эта тема прослеживается автором в рома
нах «Войну не оставить за порогом», «Опера
ция “Ловля на живца”».
ервая книга автора «
риговор» — это
начало литературного опыта, ставшее одно
временно венцом юридической карьеры. От
того описание собственного опыта не могло не
стать её содержанием.
Время действия — начало перестройки,
когда ещё можно было твёрдо сформулировать:
«закон суров, но это закон».
ока побеждает
справедливость, побеждает и закон.
оследнее
шеничникова — главное.
Иван Ильин когда-то писал о стихийно
сти русского человека, способного «рыдать
над содеянным». Эта «стихийность» в прозе
шеничникова описана как явление, несовме
стимое с холодной расчётливостью наёмного
убийцы. В начале двадцать первого века сле
дователем увидено, а писателем
шеничнико
вым описано, как «стихийность» перерастает в
организованность; именно в этот период воз
никло выражение «оборотень в погонах».
Началось разложение, деградация обще
ственного сознания.
у секретаря райкома лучший друг — уго
ловник, которого начальник милиции пытается
отбить у прокурора. Власть, призванная защи
щать невиновного, опекает преступника. Глав
ный герой
шеничкин, в котором и фамилия, и
образ мышления выдают личность автора, не
философствует о происходящем, а стремится
в меру обстоятельств противодействовать злу.
реступник наказан, судебная справедливость
восторжествовала. А у молодого прокурора нет
уверенности, что это торжество навсегда. Ис
тинное зло писателем увидено в ином: власть
оюзу писателей
№АИСА
СА
ОВА
а главное, воспитательница, для которой Маша
— дикий тунгусёнок, Машина одежда, расши
тая старшей матерью,— вшивое барахло, оше
ломили ребёнка. Глаза закрылись, не понимая
происходящего. Маша говорила себе: «уеду в
тайгу, к маме с папой, там буду видеть». Ста
рик-шаман харолькин и вправду глаза выле
чил, но спасти девочку от новой жизни духи
шамана не в силах. Соблазн приняла за чув
ства, и опять — темнота. Маленький рыжень
кий сын юрка, пьяненький сожитель Серёга и
веселящая вода. Мамино Солнышко… Самое
страшное — осознанный выбор Маши: налила
бормотухи и в клочья разорвала письмо, при
глашающее на операцию. здесь нет места вы
сокой трагедии («Мира вашего не приемлю»),
здесь иное — пенсия по инвалидности, льготы,
веселящая вода…
Эвенкийский мир был рукотворен. «Эки
с детства умела держать в руках иглу, скребок
для выделки кожи, а коли нужно, брала и то
пор, и ружьё, шила унты, зипуны, драла бере
сту для посуды, для летнего чума». Исчезла на
добность в рукоделии — стала исчезать нация.
Горестные «метки на оленьем ухе»: всю войну
прошёл — сгорел от спирта; пьяненькая мать
забыла о грудной дочке, вспомнила, когда у той
слёзки стали ледышками; матери с радостью
стали отдавать детей в интернат…
— Ну какой ты охотник? — ветер вздохнёт.
— Ну какой ты эвенк? — упрекнёт тайга.
Творчество Алитета Немтушкина — это
самосознание эвенкийского народа. Одновре
менно — это личный аргиш поэта.
В нём и тоска об исконном, родовом:
И удача охотников ждёт.
древний труд их нелёгок, я знаю,
И не сказочный путь предстоит.
Отчего же завидую им
И душа вслед за ними летит?
Я тропу себе выбрал другую.
Спотыкаюсь, но всё же иду…
Что с тоскою гляжу на тайгу я?
Что забыл там? Чего ещё жду?
И вечная вина интеллигента перед своим
народом:
Ты любишь оленей, ты знаешь всегда
Отлично, в чём суть их повадок.
Ты даже средь голого льда без труда
Им ягель найдёшь, если надо.
Но в русский язык, как в далёкий маршрут,
Идёшь наподобье слепого,
Ты держишь бумагу в руках. Ты смущён
Неясной её немотою…
И кажется мне, будто я, Колокон,
В ответе за всё пред тобою…
В этом стихотворении едва заметная инто
нация виноватости во всём творчестве стано
вится линией постоянной. Возможно, источник
этой виноватости — в прозорливом видении
эсхатологической гибели эвенков и невозмож
ности помочь. «№оды, кочевавшие по ближним
речкам и озёрам,— Мукто, Лапуко, Момоли,
Кордуи,
анкагиры, хукочары, Курматовы…
Где вы? №ебятишки в интернатах забыли таёж
ную жизнь, беличий след от соболиного не мо
гут отличить, стали совсем какими-то другими
людьми. Кончились эвенки…»
«Эвенки уходят», но остаются книги А. Н.
Немтушкина.
Именно такая история была поведана ка
захским поэтом Олжасом Сулейменовым:
«Смет украл красивую молодую жену
акына Азербая. Их догнали. Азербай должен
был решать их судьбу. Смет тихо пел послед
ние слова:
…Что не избегал любой работы,
засыпал голодным — не жалею.
Что делился с добрым полной чашей,
а с недобрым — чаще, не жалею.
Что утрами умывался сажей,
а ночами — снегом, не жалею.
Говорят, что счастье мчит оленем,
не догнать на чалом — не жалею.
Об одном я только пожалею —
что судьбу не повторить сначала.
Об одном я только пожалею —
что уйду, как ветерок по лицам,
что уже ничем не заболею,
что уже тоске не повториться.
№АИСА
СА
ОВА
Выбор было осознанным:
В краю, где родился я,—
Лебеди белых туманов.
Как ягоды, звёзды
В ладонь мне падают зреть.
№одись я чуть раньше,
Наверно, бы стал я шаманом,
заставил бы бубен
Над чьей-то могилой греметь…
Я плакал бы кровью
Священной птицы — гагары,
Летящие стрелы и копья
Бесстрашно глотал…
Я не знаю, на радость ли, на беду
Из эвенков первым задумал я
№азводить костры на бумажном льду,
Чтобы песни, как искры, пронзали тьму…
№асул Гамзатов в романе «Мой дагестан»
заметил: «Мы малый народ, поэтому должны
быть великим народом». Эта фраза была и на
устах А. Н. Немтушкина.
од «величием» по
нималось только одно — мера ответственно
сти поэта за судьбу и жизнь своего народа.
А. Н. Немтушкин — автор более 30-ти
книг на русском и эвенкийском языке. Он был
ервым. Александр Веселовский, размышляя
о поэтике книг, могущих быть в составе миро
вой литературы, главным критерием выдвига
ет воплощение в тексте исторического бытия
нации. Вся мера бытия эвенка во всей полноте
стала событием произведений А. Немтушкина.
Он был Единственным. Оттого книги его —
«энциклопедия» эвенкийской жизни. И здесь
ушкин: от «дикого тунгуса» до «энциклопе
дичности» и Арины №одионовны.
Вообще образ бабушки — это единый
вздох русской и эвенкийской литературы.
В первое же лето семейной жизни юная
невестка Огдо обновила «…своими родовыми
узорами суконные зипуны, летние унты. Все
ми цветами радуги засияла одежда мужчин.
— Э, какая у тебя красивая душа,— хвали
ли её старики.
И верно: в умелых руках — душа человека».
Известное выражение достоевского о
спасительной красоте — это о красоте души
бабушки Эки. жизненный путь её — это лест
ница, восходящая к Небу: «Огдо-Эки одну за
другой получила бумажки. Страшные, как
выстрел в сердце. упала как неживая. долго
лежала молча. И потом возглас, вся душа её
в этом крике: «зачем ты ушёл в Нижний мир
раньше меня? Солнышко моё, зачем ты закати
лось так рано?»
Осиротевший внук, осиротевшая бабуш
ка — они друг для друга были всем. Великой
была душа Эки: она внуку не только плач о
погибшем сыне передала, но и песню его. «В
последний день отъезда на фронт Кинкэ взял
в руки пэнггивукэн, зажал во рту металличе
ский язычок инструмента. И вдруг печально
загоготали гуси, заплакали лебеди и журавли,
тревожно прошелестел ветер, а потом снова
душу опалил плач лебедей… Кинкэ играл пес
ню «
рощание птиц с №одиной».
о сути, с
№одиной он попрощался сам. И заключает этот
эпизод Алитет Немтушкин так: «И не изо рта
Кинкэ, а словно с вышины, с Неба доносились
щемящие душу звуки».
Вот она, эпическая ситуация улигера: го
лос, поющий чудесную песню, на вершинах
Саянских хребтов… А плакала Эки всегда
незаметно — внук не должен в слезах расти.
оследний аргиш бабушка предприняла тоже
ради него, внука. «Скорчившись, она сидела на
тропе, за спиной поняга с двумя зайчишками,
рядом — посох, и чуть в стороне — сухостои
на. Её бабушка несла для костра». Спасая вну
ка от голода, она, как Николай Гермогенович
Трофимов, спасала Слово эвенкийское.
овесть «Мне снятся небесные олени»
— это последний поклон ушедшей бабушке
Эки, погибшему отцу Кинкэ, рано умершей
матери… Эмоционально-духовный смысл по
вестей как В.
. Астафьева, так и А. Н. Нем
тушкина один — Бабушка.
Мне нравится эвенкийская пословица:
чем меньше человек, тем больше он счастлив.
Всякая пословица — философский концепт, а
особенно эта. уменьшение своего эго — путь
к счастью. Только маленькое Я, по интуиции
эвенка, способно любить мир ради него само
го, а ближнего любить ради самого ближнего.
Отсюда уж совсем рядом мысль о блаженстве
нищего. Но это духовное утешение не было
найдено. Этнос оказался в духовной пустоте,
что во всей полноте трагедии описал А. Нем
тушкин. Машу называли дылачан, Солнышко
(«Метки на оленьем ухе»).
розвище подхо
дило к ней, личико у неё действительно было
кругленькое, как солнышко. С радостью мами
но Солнышко поехала в школу, но запах интер
ната, скопление детей (и вправду, как муравьи),
оюзу писателей
№АИСА
СА
ОВА
аиса
СА
ОВА
аиса Терентьевна САКОВА родилась и выросла в
хакасском селе Карагай Таштыпского района хакас
ской автономной области.
осле окончания школы училась в
Абаканском пединституте. №аботала в областной газете «Ле
нинский путь».
отом была аспирантура Литературного ин
ститута имени А. М. Горького в Москве и активное участие
в культурной жизни Красноярска и края. Была участником
совещаний молодых писателей. увлечённо, с интересом пи
сала об авторах национальных окраин и известных писателях
Красноярска. Сейчас — доцент Красноярского государствен
ного университета, кандидат филологических наук, чита
ет «Теорию литературы» и ведёт курс «Литература народов
ечаталась в литературных журналах Сибири. Автор публикаций «О фольклорном
происхождении хакасской литературы», «
осле сказки», «Миф как реальность, реальность как
миф», «Сердитые молодые люди», «Фольклор и литература народов Сибири» и др. Член Союза
писателей №оссии.
Взгляд на творчество Алитета Немтушкина
«На голубых хребтах Саян голос пел чуд
ную песню-улигер, а певец, тунгус, услышал
её и поведал миру». В этой легенде выражено
всё: и небесное, божественное происхождение
улигера, и небесное, божественное происхож
дение певческого дара. Слово — начало и ве
нец эвенкийской культуры. Народ, не имевший
письменности, воплотил себя в песне. Этикет
ное поведение эвенка определялось Словом.
есня здесь становилась Судьбой. девушка,
вступившая в брачный возраст, должна была
на перекрёстке троп петь о себе, о достоин
ствах отца-матери, о своём умении рукодель
ничать… Трогательный в своей чистоте обы
есня юной девочки в своей целомудрен
ности была равна природе, её окружавшей.
Ведь и птица в свой час любви токует…
умение слагать песню — это не только
личная талантливость, но и единственно воз
можный способ общественного диалога. Ко
чевник-эвенк был вечным странником, оттого
в песне передать песню — это был обычай,
исключавший случайность, с непреложностью
закона Слово передавалось из уст в уста, с уха
на ухо. Этикет предписывал в «песне о пес
не» описать и автора песни. Это обычай всех
кочевых народов мира. Эвенкийская культура
в этом случае — не только эвенкийская, но
общечеловеческая.
одчас описание обстоя
тельств, породивших песню, по значимости
было равным самой песне.
Согласно известной мудрости, венец жиз
ни может оправдать всю жизнь человека. Вели
кий рапсод малого народа подтвердил это. Ни
колай Гермогенович Трофимов (1915—1971)
был из эвенкийского рода Бута, упоминаемого
в письменных источниках XVII века. Когда Н.
Трофимову шёл десятый год, он впервые услы
шал нимнгакан (главный эпический жанр), а в
13 лет пел его родителям и родственникам, с
которыми в это время кочевал и охотился. Его
последнее кочевье — Божья тайна. Он был па
стухом в оленеводческой бригаде. В северную
метель, в беспамятстве, на оленьей упряжке
примчался в больницу посёлка Кутана и, не
приходя в сознание, почил, а в вещмешке было
найдено только одно — рукопись сказания
«храбрый Содани-богатырь», с адресом науч
но-исследовательского института Якутска. В
последнем жесте Н. Г. Трофимова явлена вся
святая простота эвенка. Случилось надмирное:
эвенкийский певец, не знавший творчества А.
А. Ахматовой, воплотил её сюжет — «мёртвым
лечь ради Слова».
Слово для эвенка было силой сакральной.
Это ясно понималось поэтом Алитетом Нем
тушкиным, в поэтическом творчестве которого
впервые было явлено слово художественное.
ВИТА
— Чувствуете ноги?
ошевелите пальцами!
Но пальцев ребята не чувствовали, они
были белыми, холодными и не шевелились.
— Вера, бери полотенце, накладывай на
него снег и растирай одному, я буду спасать
другого,— командовал хозяин.
осле того как ступни ног и кисти начали
розоветь, ребята стали чувствовать сильную
боль, из глаз катились слёзы, хотелось завыть,
но мужское достоинство не давало этого де
лать.
— Что, больно? Это хорошо, что боль чув
ствуете! Теперь жить будете! Вера, добеги к
ане, скажи, что ребята у нас, она со старика
ми с ума сходит!
Счастлив тот, кто не испытывал чувства
невыносимой боли, от которой тускнеет со
знание, когда в обмороженных конечностях
восстанавливается кровообращение. Кажется,
что тысячи иголок впились изнутри в пальцы,
кисти и ступни, они разрываются, тебя лома
ет и корёжит, слёзы градом льются из глаз, но
застонать, закричать мешает мужское само
любие. Вместе с болью к тебе возвращается
жизнь, и ты вдвойне счастлив от осознания
того, что мог замёрзнуть, но выжил всем бедам
хозяин тем временем открыл тумбочку,
достал начатые бутылки шампанского и спир
та питьевого, поставил на стол три гранёных
стакана. №ебята, к которым вернулась способ
ность немного воспринимать окружающую
обстановку, сидя у русской печи и греясь от
горящих в ней лиственных дров, наблюдали за
ним. Василий налил по четверти стакана шам
панского, затем долил до половины спиртом;
взяв стаканы, подошёл к ребятам.
— Это напиток настоящих мужчин, «Бе
лый медведь»!
ейте, надо согреть промёрз
ший организм! — сказал он, протягивая стака
№ебята взяли их негнущимися пальцами,
с интересом продолжали смотреть на хозяина:
им ещё не приходилось пробовать напитка на
стоящих мужчин.
— Я тоже выпью за ваше спасение, пусть
для вас это будет наукой! далеко не всегда
счастливо заканчиваются необдуманные по
ступки, тайга шутить не любит! Слабый в ней
погибает! А теперь сделали полный вдох, в два
глотка выпили «Белого медведя», следом —
полный выдох!
Он поднял стакан, вдохнув, залпом осу
шил его. Его примеру последовали парни и
сразу ощутили, как по жилам побежал огонь,
отогревая промёрзшие внутренности, ударил
в голову приятной волной тепла. Они, не сго
вариваясь, посмотрев друг на друга, подумали:
«А всё-таки хорош напиток настоящих муж
оюзу писателей
ВИТА
— да постой же ты! дай послушать! —
громко потребовал спутник.
Тишину ночи нарушал какой-то посторон
ний звук, не свойственный звукам тайги. №об
кая надежда поселилась в душе парня — ему
показалось, что он слышит звук работающего
автомобильного мотора.
Сергей остановился, и в мёртвой мороз
ной тишине Виталий услышал уже окрепший
звук, который невозможно было спутать с лю
бым другим.
— Сергей, мы спасены! Машина идёт! —
закричал он.
Сколько ни прислушивался тугоухий Сер
гей, ничего не услышал.
ошли! Какая машина, откуда ей здесь
взяться? — зло ответил он и взялся за палки.
В это время где-то там, во тьме ночи, раз
дался едва слышимый рёв автомобильного мо
тора.
Теперь у Витальки не было сомнений:
машина шла в их сторону, поднимаясь в гору.
Наконец и Сергей услышал и остановился в
растерянности.
— Вот повезло, точно машина! — вымол
— Мы спасены! Мы спасены! — кричал
Виталька.
арни отстегнули лыжи и стали прыгать
на дороге в дикой пляске восторга.
Наконец вдалеке показалось слабое пятно
единственной фары приближающейся маши
— Иван, притормози, на дороге кто-то ма
ячит! — сказал водителю мужчина, сидевший
на пассажирском сиденье.
— Ты что, сдурел? Нет там никого! В та
кой мороз хороший хозяин и собаку из избы не
выгонит! — ответил водитель — и сразу нажал
на тормоза.
Теперь он увидел на дороге две человече
ские фигуры в блестящей при свете фар одеж
де, отплясывавшие замысловатый танец.
— Вы что, ошалели? Чуть не наехал! От
куда вас принесло в такой мороз? — открыв
дверку кабины, ругался водитель, не стесняясь
в выражениях.
— дяденька, не ругайтесь, пожалуйста!
довезите нас до посёлка! Мы пошли на лы
жах в хабайдак через Карзанак и заблудились,
только недавно, как стемнело, на дорогу выш
ли,— стал просить Сергей.
— В такой мороз? Через тайгу?
о такому
глубокому снегу? у вас что, мозгов нет поду
мать?! На верную смерть отправились! — не
унимался водитель.
одожди, Иван! да это Сергей Гераси
мов, сын Герасимовой
аны,— узнал Василий.
— дядя Вася! Я вчера у вашего Гены
лыжи взял, а это брат Виталька, прилетел на
каникулы из Красноярска!
— Чего же вы, сопляки, удумали — идти
на лыжах в такой мороз? захотели замёрзнуть
в тайге?! Быстро марш в кузов! — прикрикнул
Но у ребят сил хватило только для того,
чтобы закинуть в кузов грузовой машины
лыжи и палки, сами они подняться уже не
смогли. Видя их безуспешные попытки, Васи
лий громко сказал, подсаживая снизу:
— Мужики, помогите ребятам! Совсем за
мёрзли и ослабли!
Сильные мужские руки одного за другим
втащили их в кузов, машина тронулась.
рячьтесь под брезент, а то обморози
тесь от встречного ветра,— сказал мужчина и
приподнял край полога.
№ебят не надо было уговаривать, они пова
лились на доски кузова, заползли под брезент и
впали в приятное забытьё. Теперь уже не надо
было думать о том, что мороз и голод убьют
их, им было всё равно, они уже не чувствовали
холода.
Машина остановилась у леспромхозов
ской конторы, мужики вылезли из-под брезен
та, стали звать ребят:
— Вставайте, парни, приехали!
Василий остановил их:
— Лежите, ребята, Иван довезёт вас ко
мне, отогреетесь — пойдёте домой.
С большим трудом перевалившись через
борт, братья стали на нетвёрдые, застывшие
ноги, подобрали лыжи и палки, пошли следом
за Василием, который жил в крайней комнате
большого барака. Открыв дверь, тот громко
сказал:
ринимай гостей, мать!
— Господи! Откуда вы такие, совсем за
мёрзшие? — обомлела хозяйка, глядя на за
мёрзшую, стоявшую колом верхнюю одежду,
превратившуюся в ледяной панцирь.
— Меньше вопросов задавай, посади пар
ней к печке! Надо быстро раздеть, оттереть
руки и ноги снегом! Скорее всего, обморози
лись! — сказал Василий, выходя в пристройку.
Вскоре он вернулся с ванной, набитой сне
гом, разул ребят и спросил:
ВИТА
«Неужели показалось?» — остановился и
поднял голову Виталька. Шедший рядом Сер
гей приостановился:
— Чего стал?
ойдём! Солнце село, скоро
стемнеет, тогда точно не выйдем!
— Серёга, подними голову! Мы вышли на
край тайги! — крикнул Виталий.
— Ну и что? — спросил тот, оглядываясь.
— Смотри лучше! Видишь, впереди всё
прибрано, сучьев, валежника нет — это поко
сы!!! жильё недалеко!
окосы не бывают да
леко от дороги, надо смотреть выезд на дорогу!
— кричал парень, протягивая руку.
Осмотревшись, Сергей согласился:
— Ты прав, спускаемся к нижнему краю
покоса, там разойдёмся, будем искать дорогу!
Откуда взялись силы? №аботая палками,
они быстро подошли к нижней кромке леса,
тянувшегося по границе покоса; достигнув её,
разошлись в разные стороны. Виталька не про
шёл и ста метров, как увидел просеку, голова
закружилась от спасительной мысли: «Это
дорога! Мы выйдем!» На глаза навернулись
слёзы, которые мгновенно превратились в ле
дяные шарики на ресницах. Боясь ошибиться,
он прошёл до ближайшего поворота. Это была
просёлочная дорога, это была спасительная
нить, которая должна была вывести их к жи
— Сергей, я нашёл дорогу, быстрей ко
мне! Я на дороге, иди ко мне! — громко кричал
он, чувствуя, как поёт от счастья измученная
невзгодами душа.
зимние сумерки всё плотней ложились
на землю, ребята прилагали последние силы,
пробивая лыжню по просёлку от покоса. Они
надеялись за очередным поворотом увидеть
большак или избы прииска, но надежды не
сбывались, дорога петляла среди леса и не хо
тела заканчиваться.
Наступило состояние полного отупения,
когда в мозгу нет ни одной мысли, а тело само
по себе выполняет заученные движения: шаг
ногой, взмах рукой, снова шаг и взмах. Иду
щий впереди Сергей влез на вершину сугроба
и исчез с глаз. до Витальки ещё не дошло, что
случилось, когда он услышал крик брата:
— Виталька, мы вышли, я на дороге! Я на
дороге!..
услышав крик, парень неожиданно почув
ствовал, что силы покинули его. Как перелез
через придорожный сугроб — не помнил; ска
тившись на ровную, накатанную поверхность,
не удержался, упал.
од ним была твердь зим
ней дороги, без наста, фирна и свежего снега
выше колена. Он готов был рыдать от счастья,
но плакать не было сил.
Когда ребята пришли в себя, совсем стем
нело; теперь перед ними стоял вопрос: в какую
сторону идти?
— Куда пойдём, Сергей? Где ближе до жи
— Если бы я здесь раньше был, сказал бы,
а так знаю столько, сколько и ты; пойдём под
гору — так легче. Целый день пробивались по
снежной целине, ещё четыре-пять километров
по дороге сможем одолеть! — ответил брат.
— Сколько?!
очему четыре-пять киломе
тров? — чувствуя, как страх заползает в серд
це, спросил Виталька.
— Я не знаю, сколько километров до Ива
новки — может, три, может, один; если один,
то нам идти до Мины пять километров, если
больше, то нам идти меньше. Вставай, пошли,
надо двигаться, на таком морозе замёрзнем на
дороге.
— Сергей! Иди один, я не могу поднять
ся! Оставь меня здесь,— попросил Виталька,
силы покинули его.
— Ты чего придуриваешься? Вставай, не
много отдохнули, пора идти! — тормошил его
брат, помогая подняться.
— Эх, сейчас бы хлебушка с сальцем, тог
да бы никакая дорога страшна не была! — меч
тательно сказал Виталий, с трудом с помощью
брата вставая на лыжи.
Сергей пристыжённо молчал, в душе про
клиная своё упрямство, но, как говорят, из пес
ни слова не выкинешь.
оддержать силы в из
мотанном борьбой со снегом организме было
нечем.
арни, едва передвигая ноги, покати
лись вниз по склону, не радуясь даже тому, что
не надо ломать целик и пробивать тропу,— у
них уже не было сил радоваться, что катятся
по накатанной дороге. Над головой у них висел
чёрный небосвод с мириадами звёзд, мигаю
щих холодным светом. Тишину ночи нарушал
треск лопающихся на морозе стволов деревьев.
Неожиданно сквозь скрип лыж в тишине
ночи Виталий уловил какой-то едва различи
мый посторонний звук. Он остановился, опёр
ся на лыжные палки, но прислушаться мешал
скрип снега под лыжами брата.
— Сергей!
остой! Я что-то слышу!
ошли, чего ты можешь услышать! Оста
новимся — совсем замёрзнем! — ответил тот.
оюзу писателей
ВИТА
В организме Виталия происходили замет
ные изменения, исчезло ощущение холода в
желудке, по мышцам потёк прилив тепла и сил,
чувство безысходности и полного безразличия
к своей судьбе исчезло.
оявилась уверен
ность, что они выйдут на дорогу или к приис
ку Ивановка; жажда жизни оказалась сильнее
отчаяния ребят, заблудившихся в проморожен
ной январской тайге.
Но надежды, что спуск будет легче, чем
подъём, не оправдались: за хребтом под выпав
шим свежим снегом оказался твёрдый наст, по
нему лыжи скользили очень быстро, приходи
лось часто останавливаться, обходить завалы
упавших деревьев, валежника. Мокрые парни,
в заледеневшей одежде, едва передвигая ноги,
спустились к подошве горы в надежде, что их
приключения скоро закончатся.
Но здесь их ждало новое испытание.
Лыжи продавливали непрочный наст и прова
ливались в снежный фирн. Фирн — это снег,
превратившийся под настом в ледяную кру
пу, очень сыпучий материал. В фирне тонули
лыжи вместе с лыжниками. Когда кто-то из
ребят проваливался и пытался выбраться, у
него это получалось не сразу: чем больше он
барахтался, сняв лыжи, тем глубже погружался
Все усилия выбраться на наст были на
прасны, он проламывался, снежное месиво
проникало под одежду, забирало остатки теп
ла и сил, без посторонней помощи выбраться
было невозможно.
«Господи, помоги нам! замёрзнем мы в
этом снежном капкане!» — взмолился Виталь
ка, забыв, что не верил в Бога, что подсмеивал
ся над дедом и бабкой, когда они истово моли
лись у старинных икон.
Неожиданно он услышал, как кто-то ска
зал: «А почему вы идёте друг за другом?
пробуйте по-другому!»
арень осмотрелся, но, кроме вечерней
тайги, заваленной снегом, и его брата, никого
— Сергей! Ты что-то сказал?
— Ничего я тебе не говорил! С чего ты
Но парень ухватился за неизвестно отку
да возникшую в сознании подсказку: «дурни!
Один идёт — наст надламывает, а под вторым
лыжником он проваливается! Нади идти ря
дом, не след в след!»
— Господи! Как всё просто! — громко
сказал Виталька и рассмеялся, стоя по пояс в
— Ты что смеёшься? Крыша поехала? — с
тревогой спросил Сергей.
омоги выбраться, дай палку! — по
просил тот, продолжая смеяться.
— да что с тобой? — ещё больше встре
вожился брат.
осле долгих усилий Витальке удалось
выползти из снежного капкана. Лёжа на насте,
он сказал:
— ума нет-нет, потом опять нет — и взять
негде!
— Ты это про кого? — с нескрываемой
тревогой спросил Сергей, внимательно вгля
дываясь в лицо брата, подумал: «Что с ним?
Неужели заговаривается?»
— зря мы идём друг за дружкой, больше
всего проваливается второй, он идёт по над
ломленному насту! — перестав смеяться, ска
зал Виталька.
Наступила минутная пауза, после чего
Сергей сказал:
— Ты молодец! Всё правильно! Так и пой
дём! Но давай доедим, что осталось в рюкзаке,
заправимся калориями, дальше быстрей пой
дём, а то кишки от голода слиплись!
— Ты же не хотел брать с собой еду, ум
ник! — съязвил Виталька.
— Виноват! дурака свалял, с кем не бы
вает! — не поднимая головы, повинился брат.
№ебята быстро доели остатки хлеба и сала
и тронулись в путь, каждый шёл по целику,
предположения оправдались: продвижение
ускорилось, проваливаться стали гораздо реже.
Мысль, туда ли они идут, волновала обоих, но
высказать её вслух — значило признаться в
собственной слабости и трусости. С отчаянием
обречённых, понимая, что это единственный
шанс выжить, они пробивались вперёд, в голо
ве каждого билась, пульсировала одна мысль в
такт ударам сердца: «жить! жить! жить!»
На тайгу упали сумерки, признаков до
роги не было, солнце ниже и ниже опускалось
за гребень горы Карзанак, кругом на десятки
километров стояла заваленная снегом и про
мороженная новогодним морозом молчали
вая тайга.
о ней, утопая в снегу, барахтаясь
в завалах упавших деревьев, как два муравья,
ползли обессилевшие, голодные парни, жажда
жизни заставляла насмерть измученных ребят
вырываться из снежного плена.
ВИТА
все глаза смотрели по сторонам, но тропу вид
но не было, выпавший глубокий снег замёл, за
ровнял узкую полоску тропы.
— Что будем делать? — с тревогой спро
сил Виталька.
ойдём вправо с подъёмом вдоль скло
на, потом влево, должны обрезать тропу! Нику
да она от нас не денется,— поворачивая лыжи
перед кучей упавших деревьев, сказал Сергей.
Они шли, продираясь через бурелом, ори
ентируясь по солнцу, которое стало погружать
ся в морозную дымку, свечение нимбов вокруг
него усилилось, мороз проникал через мокрую
одежду, снег, попадая в обувь, таял, ноги были
мокрыми и холодными. Одежда из-за падавше
го с ветвей кустов и деревьев снега намокла от
тепла тел, на усилившемся морозе замёрзла,
гремела, как латы древнего рыцаря, не сохра
Меняя направления, парни штурмовали
крутой склон, потеряв счёт времени и пройден
ным километрам, но на тропу так и не вышли.
Оба понимали, что заблудились, но было прой
дено столько километров, что возвращаться
по собственной лыжне не было никакого же
лания. Они были под вершиной хребта, когда
силы оставили Виталия, последние километры
он шёл в состоянии отупения, переставляя
ноги с лыжами потому, что ему не хотелось за
мерзать в тайге.
— Нет сил! давай отдохнём, перекусим!
— предложил он.
— давай отдохнём,— без былой бравады
согласился брат.
арни нашли сваленное дерево, сгребли с
него снег и уселись на промороженную лесину.
На Витальку навалилась волна безразличия, он
понимал, что заблудились и Сергей не знает,
куда идти.
Кругом стояли молчаливые кедры, их
устремлённые к небу вершины были в шап
ках снега. Когда налетал порыв ветра, вниз
низвергались водопады холодного, колючего
снега, снежинки проникали под одежду. Каза
лось, что от холода и снега нет спасения. день
уже начал клониться к вечеру, часов у ребят не
было, солнце давно перевалило зенит небосво
да и катилось на запад, к вершине горы, кото
рую они так и не покорили. Как только парни
перестали двигаться, под одежду стал прони
кать холод, они начали замерзать. Силы были
истрачены на многочасовую борьбу с холодом,
снегом и подъёмом.
Виталька развязал рюкзак, молча достал
свёрток с едой, положив на валежину, развер
нул полотенце. Сергей так же молча достал из
чехла охотничий нож, с трудом начал отрезать
от промороженного куска пласты сала. Глядя
на руки брата, Виталька стал испытывать муки
голода ещё сильнее, во рту появилось много
слюны, по пустому животу прошли голодные
колики, он чуть не вскрикнул от боли. Мёрз
лый хлеб с кристаллами замёрзшей в нём воды
хрустел под лезвием ножа.
— Чего сидишь, бери! — коротко сказал
Сергей.
Виталька на толстый ломоть мёрзлого
хлеба положил пласт мёрзлого сала, стал же
вать, ощущая во рту только холод промёрзшей
пищи. Через некоторое время, неожиданно
для себя, стал чувствовать вкус, ему казалось,
что ничего вкуснее в своей жизни не ел! Гло
тая слегка пережёванную, растаявшую во рту
пищу, парень физически ощущал, как она про
катывается по пищеводу и падает в пустой же
лудок. Чем дольше они сидели, тем холод всё
больше донимал их, ослабленный организм
тратил остатки тепла на переваривание мёрз
— хватит, надо идти!
отом ещё запра
вимся! — сворачивая полотенце и пряча еду в
рюкзак, скомандовал Сергей.
— Идти? Но куда идти? Сусанин местного
масштаба! Еды не надо, топора не надо, спичек
не надо! Супермен, да и только! — зло ответил
Виталий, забрасывая рюкзак за спину.
— Не знаю, куда идти! Мы заблудились,—
беспомощно сознался Сергей.
— хорошо, что хватило смелости при
знаться!
ока солнце не зашло, давай сориен
тируемся, в какой стороне находится дорога на
Сергей посмотрел на солнце, начал при
кидывать что-то в уме.
— Ты учти, что солнце сместилось на за
пад, иначе мы можем пройти мимо дороги и
замёрзнем в тайге. О ночёвке не может быть и
речи, у нас нет топора, спичек. Ориентируйся
быстрее, будем выходить на дорогу или прииск
Ивановку! — говорил Виталька.
— дорога там! — неуверенно сказал
Сергей, показывая на юго-запад.— Точно там
должна быть!
ошли, нам теперь под гору лег
че будет идти,— направляясь первым, с надеж
дой сказал он.
оюзу писателей
ВИТА
— Ничего с нами не случится, дойдём до
хабайдака, а то каникулы скоро заканчивают
ся, а Виталька не побывает на родине,— успо
каивал её Сергей.
— Тогда возьмите с собой хлеба и саль
ца солёного, проголодаетесь в дороге — будет
чем силы поддержать,— сдалась бабушка.
— Не надо, бабуля! Часа через три налегке
будем в хабайдаке, там и покушаем, подума
ешь — восемь километров! — воспротивился
Сергей.
— давай возьмём, еда в дороге никогда
лишней не была, да и топор захватить надо,—
пытался уговорить брата Виталий.
Но тот твёрдо стоял на своём:
— Нашёл дурака, я не буду таскаться с
сумкой! Тебе надо — бери, а мне не надо!
Виталька не послушал его, вышел в при
стройку и занёс небольшой рюкзак, в котором
привёз подарки своей родне из Красноярска.
Бабушка Афанасса принесла из кладовки ку
сок пожелтевшего сала, бережно оскребла его
от крупных тёмных кристаллов соли, отрезала
половину булки ноздреватого и очень вкусного
хлеба, который пекли в минской пекарне. Она
завернула сало и хлеб в чистое холщовое по
лотенце и подала Сергею.
— Я же сказал, что не возьму, не надо мне
подсовывать! Витальке отдай, пусть он лиш
ний груз несёт! — вскипел тот.
— Бабуля давай мне! — гость взял из рук
бабушки еду, положил в рюкзак и подумал:
«зря Сергей упрямится, в дороге всё может
случиться, а два килограмма меня не зада
вят».— Надо бы взять с собой топор! — пред
ложил он Сергею.
— Ты что, жить в тайге собрался?! Я же
сказал, пойдём налегке!
— Как скажешь, налегке так налегке,—
скрепя сердце согласился брат.
Но для него мнение Сергея, ходившего в
походы на Кутурчинский белок, Манский по
рог, было законом.
Когда сборы были закончены дед Ефим,
молча наблюдавший за ребятами со своей кро
вати, не терпящим возражения тоном сказал:
рисядьте, внучки, на дорожку! Я по
молюсь Господу, чтобы она была лёгкой!
№ебята были воспитаны атеистами. Ви
талька, усмехнувшись, подумал: «Бог-то Бог,
да и сам не будь плох!» Но противиться деду
не стали, присели на табуретки. Ефим, повер
нувшись к образам святых, помолился.
— Теперь ступайте!
усть вас Господь
хранит! — перекрестив двумя перстами путе
шественников, сказал он.
Сергей встал и коротко сказал:
Бабушка Афанасса перекрестила их двумя
перстами, а когда ребята вышли, повернулась к
иконостасу в углу избы, где за лампадкой, за
жигаемой по праздникам, стояли лики святых,
строго взиравших на мирскую жизнь, стала
молиться:
— Господи! И вы, святые угодники, по
могите путникам не сгинуть в лесу, не замёрз
нуть в пути, спасите и сохраните неразумных
деток…
Выйдя во двор, парни надели лыжи: Ви
талька на валенки, Сергей пристегнул лыжи к
ботинкам,— и, дружно работая палками, пока
тились по улице к мосту через Мину по дороге
к Аэродромной горе. С её плоской вершины
начиналась тропа через урочище Карзанак в
лесопункт хабайдак, на родину Витальки.
накатанной дороге ребята быстро поднялись
на вершину, побежали по взлётной полосе в
дальний конец.
В небе не было ни одного облачка, солнце
висело над вершинами гор, его окружали два
светящихся круга, один нимб опоясывал сол
нечную корону и светился ярким серебристым
светом, другой, большего диаметра, едва про
сматривался на блёклом зимнем небосводе.
— Что это? — указывая на невиданное яв
ление, спросил Виталий.
— Бабушка Афанасса говорит, что к уси
лению мороза такие кольца светятся вокруг
солнца. Ты что, испугался?
— С чего ты взял?
росто интересно,
раньше такого никогда не видел,— с обидой
ответил брат.
— Не боишься — пошли дальше,— сказал
Сергей, влезая на сугроб.
Когда они спустились на снежную целину,
ноги выше щиколотки утонули в рыхлом снегу.
Виталька был в валенках, от снега спасали вы
пущенные поверх валенок штанины, а Сергей,
несмотря на надетые сверху гетры, скоро на
брал полные ботинки снега, но желание пока
зать свою удаль гнало его вперёд.
Часто меняясь, ребята шли по снежной це
лине к подошве горы Карзанак; на её крутых
склонах густо росли кедры.
арни с трудом
прошли половину подъёма; Виталька с ужасом
понял, что дальше тропы не было. №ебята во
ВИТА
луметра, пышные шапки снега лежали на вет
вях и кронах деревьев и кустов. «жалко!
ока
кухта не облетит, на охоту не пойдёшь, через
полчаса будешь мокрый до нитки!» — думал
парень, в планы которого входила охота на ряб
чиков с ружьём Сергея.
Встреча была радушной: дедушка с ба
бушкой несколько лет не видели внука, уса
дили за стол, бабушка Афанасса поставила
только что испечённые шаньги с творогом, дед
Ефим наколол в сахарницу кускового сахара.
Они были староверы, раскольники, потомки
старого казацкого рода, предки их во времена
патриарха Никона отказались принять новую,
«сатанинскую», веру, были сосланы и пришли
в Сибирь в кандалах, по этапам.
за смелость и смекалку в схватках с кочев
никами и китайскими бандитами, приходив
шими в забайкалье из Маньчжурии, их род был
восстановлен в казацком сословии. Трудились
и стар и млад от утренней до вечерней зари:
растили хлеб, держали скот, верно служили от
ечеству. Но пришла новая власть — советская,
её служители попрали веру в Господа, пожгли
иконы, разрушили храмы, деда Ефима по сфа
брикованному «политическому делу» осудила
чрезвычайная тройка — на десять лет строгого
режима без права переписки, с конфискацией
имущества и поражением в избирательных
правах.
Бабушку Афанассу с тремя несовершен
нолетними дочерями та же тройка признала
«врагами народа» и сослала на лесоповал в
глухие дебри саянской тайги. девочки росли в
бараках, где под одной крышей жили мужчи
ны, женщины и дети. Смерть от голода, тифа,
непосильного труда обошла их стороной.
достижении пятнадцати лет детей отправили
работать в лесосеку, на лесоповал, за скудную
продуктовую пайку. Но никакие невзгоды не
вытравили в душах стариков святой веры в
Бога, в добро и человеколюбие.
Сергей за чаем рассказывал последние но
вости:
— Недавно я встретил твоего старинного
друга, Ковалёва Николая, сказал ему, что ты
приедешь, он приглашал нас в гости.
Витальку давно тянуло в родные места,
хотелось увидеть друзей детства, почернев
ший барак, где он родился.
осле слов Сергея
какая-то неодолимая сила потянула его на ро
дину, и он сказал:
— Чего тянуть поедем завтра, с Николаем
поговорим, крёстного отца Николая Савелье
вича проведаем!
— ха-ха-ха,— рассмеялся Сергей.
— Ты чего?! — удивился Виталька.
— На чём ты поедешь? В хабайдак раз в
месяц ходит леспромхозовская машина по слу
чаю! Это тебе не город, автобусов нет; пей чай,
что-нибудь придумаем!
Они молча пили чай, но в сердце парня
закралась тоска по родине, которую он не на
вещал многие годы со дня отъезда.
Немного подумав, Сергей просиял:
— Мы в хабайдак пойдём на лыжах! Че
рез урочище Карзанак, всего восемь киломе
тров!
— Это авантюра, тайга завалена снегом по
пояс, не меньше, не пробьёмся! — с тревогой в
голосе возразил брат.
— Ничего, снег три дня как перестал ва
лить, за это время улежался.
— Сергей! Там крутой подъём, по такому
глубокому снегу не пройдём! — усомнился Ви
талька.
ройдём! Не сможем — вернёмся; бу
дем меняться: один устал — другой выходит
вперёд пробивать лыжню! — настаивал Сер
гей, и брат согласился.
На следующий день Сергей взял у друга,
Геннадия, лыжи на мягком креплении для ва
ленок, свои лыжи у него были на ботинках, чем
он очень гордился.
— Ты собрался на ботинках идти в такой
холод по рыхлому снегу? — ужаснулся Ви
талька.
— успокойся! Всё в порядке, есть гетры,
ока относительно тепло, дойдём.
Больше всего Виталька боялся, что его об
винят в трусости, поэтому замолчал, хотя вся
его натура была против авантюры, которую за
теял Сергей. Он понимал, что восемь киломе
тров бить лыжню на беговых лыжах в завален
ной упавшими деревьями тайге, по полуметро
вому не улежавшемуся снегу и крутым скло
нам горы сродни самоубийству, но промолчал.
утром им показалось, что мороз ослаб.
озавтракав на скорую руку, парни начали со
бираться. Бабушка Афанасса пыталась отгово
— Куда вы собрались, касатики?
осмо
трите: вокруг солнца два светящихся венца —
верный признак усиления мороза!
оюзу писателей
ВИТА
— Ты чего плачешь? Испугался?
очему
хриплый голос? — требовательно спросила
мать.
Сын разрыдался ещё сильней, представ
ляя, как отец топором крушит его ледовуху,
плечи затряслись. К нему подскочила бабка,
прижала к себе и напустилась на мать.
— Ты чего на внука взъелась? Тебе гово
рят, ничего не случилось. Ни за что ни про что
до слёз довела! успокойся, Виталька, не плачь,
касатик! — поглаживая по волосам, пригова
ривала она.
— Как не плакать, когда мамка не верит,
ни за что ругается! — ещё больше разревелся
тот.
— успокойся, касатик, успокойся, я тебя в
Федосья стояла, переводя взгляд со све
крови на сына, пытаясь уловить в их поведе
нии нотки фальши; наконец, примирительно
сказала:
— успокойся, Виталька! Наверное, прав
да, страха напустили соседки. А почему у тебя
сиплый голос?
— Немного просквозил горло, когда ка
тался с горки! Это не страшно, я ему сейчас
целебной травки заварю, даст Бог, к утру прой
дёт,— крестясь, говорит Евдокия, радуясь, что
гроза миновала.
Неожиданно успокоился и сын; подбежав
к матери, обнял её, прижался:
— Моя мамка лучше всех!
Свекровь увидела заблестевшие в глазах
невестки слёзы. Вечером Федосья рассказыва
ла мужу:
— Ты знаешь, мне сегодня наговорили
бабы, будто Витальку чуть не затоптали лоша
ди, когда он катился с горы.
— Ты их больше слушай, они тебе и не то
наговорят! — ответил тот, улыбаясь.
Никто не знал, что по дороге из гаража
ему повстречался тот самый конюх, Степан.
— знаешь, Фёдор, сегодня оказия вышла с
твоим сорванцом!
— Какая оказия?! — насторожился тот.
— Гоню я лошадей копытить, аккурат
между вашим и первым бараком. Кони впере
ди, я их сзади кнутом подгоняю, пощёлкиваю.
Слышу громкий крик: «А-а-а…» — аж в ушах
заложило.
ривстал на стременах, вижу, что
между ногами лошадей несётся твой парнишка
на ледовухе. Я от страха глаза закрыл! Открыл,
гляжу, а он через табун прокатился. Как сумел
проехать — диву даюсь, запросто могли кони
затоптать. Они ведь у меня кованые! Но ты,
Фёдор, на меня зла не держи, я его не видел, а
кони есть кони, сам понимаешь!
— А что с сыном? — холодея, спросил тот.
— Ничего! Я и говорю, глаза открыл, а он
дальше катится. Господь, видно, отвёл от беды,
его Евдокия домой увела.
Теперь, глядя на мать и сына, думал Фё
дор: «Вот и верь, что чудес не бывает: под ко
ваными копытами десятков лошадей сын про
катился живым и невредимым! А Фене об этом
знать незачем, долго будет мать корить, и мне
за ледовуху достанется!»
А№зАНА
Глава из романа
Наступили новогодние каникулы, и ро
дители разрешили Витальке навестить двою
родного брата. На небольшом самолёте, про
званном в народе «кукурузником», он летел из
города Красноярска.
олёт проходил над тай
гой, заваленной снегом. Маленький самолётик,
биплан АН-2, бросали вверх и вниз воздушные
потоки, бесновавшиеся над вершинами хребта
Восточный Саян. Казалось, что пассажиры на
ходятся в телеге, которая мчится по ухабам не
ровной дороги. Мало того, он неожиданно про
валивался в воздушные ямы, набирая скорость,
нёсся к земле. Казалось, что его уже никто не
остановит, сердце готово было выскочить из
груди, тело отрывалось от сиденья и парило в
невесомости, насколько позволял привязной
ремень. Но вот крылья самолёта опирались о
воздух, сила тяжести вжимала пассажиров в
кресла, а самолёт, радостно завывая мотором,
карабкался вверх, подальше от покрытых тай
гой крутых склонов хребтов. В голове стучала
радостная мысль: «
ронесло!
ронесло, бу
Наконец пассажиры оживились, радуясь,
что изматывающему полёту пришёл конец.
од
крылом, в глубоком распадке между Койским
и Кутурчинским Белогорьями, на вершинах
которых и летом не таяли ледники, Виталька
увидел рассыпанные вдоль реки домики. Это
был посёлок лесорубов Мина, стоявший на бе
регу одноимённой таёжной реки. В нём жили
дедушка с бабушкой и его брат с матерью.
Шагая по дороге с аэродрома, парень ви
дел, что в тайге лежит снег высотой более по
ВИТА
изношенной телогрейки, на ноги обул старые,
несколько раз подшивавшиеся валенки-само
катки с кожаными задниками, предупредил:
— Бабушка, я пойду кататься, не теряй!
— Смотри не разбейся, к обеду приходи, я
супчик сварю.
— хорошо, приду,— ответил внук, закры
вая дверь.
Евдокия подошла к окну и смотрела, как
мальчишка с ледовухой на спине пошёл в сто
рону некрутого, но затяжного подъёма, по ко
торому проходила просёлочная дорога на по
косы и дальше на село Выезжий Лог.
о ней
таскали стога сена, ездили на лошадях, запря
жённых в сани, снег уплотнялся. забираясь на
вершину склона, ребятишки катились по про
сёлку далеко вниз, мимо бараков.
однимаясь в горку, Виталька дождался,
когда его догнал Колька Ковалёв.
— Что это у тебя?! — удивлённо спросил
приятель, тащивший санки.
— Ледовуха! — важно ответил мальчиш
ка.
— А кто тебе дал прокатиться? — ещё
больше удивился Колька.
— Никто не давал, это моя!
— Не заливай! Всё равно не поверю!
— Не веришь — и не надо! — победно
сказал мальчишка, снимая ледовуху с плеча.
— О! да она ещё с двумя ручками. дай
прокатиться!
— А ты мне вчера дал? Не дал! И я тебе не
дам! — отрезал Виталька.
В душе мальчишка ликовал, ему удалось
поставить на место заносчивого приятеля. Он
знал, что не один раз даст ему покататься. Но
сегодня, в отместку за вчерашнее унижение,
тот ледовуху не получит. Он даст другому
мальчишке или девчонке, но только не Кольке,
который вчера обозвал его таким оскорбитель
ным прозвищем — «маменькин сынок».
В конце зимы Виталька катился с горы. В
это время конюх Степан с конного двора гнал
табун коней, направляя за окраину посёлка
копытить снег, добывать из-под него жухлую
прошлогоднюю траву. Лошади бежали впере
ди ехавшего в седле конюха, подгонявшего их
щёлканьем бича, и неожиданно из-за барака
выскочили на дорогу. Что-либо делать было
поздно, мальчишка видел впереди лес лошади
ных ног с увесистыми копытами. От страха за
жмурил глаза и закричал что было мочи:
Выскочившие на дорогу кони испуган
но шарахнулись вперёд от несущегося на них
мальчика, другие отпрянули назад, образовав
коридор. Бежавшие сзади лошади столкнулись
с ними, смяли и вместе хлынули на дорогу, но
тот уже промчался мимо.
Евдокия, стоявшая с соседкой на улице,
обернулась на истошный крик внука. увидев,
что он катится под копыта скачущих через до
рогу лошадей, лишилась дара речи. №уки по
висли как плети, в голове билась одна мысль:
«затопчут! Кони его затопчут! Господи, спаси
и сохрани моего внука!»
Когда тот, пролетев через табун, с испуга
свалился с ледовухи, бросилась к нему с кри
ком:
— Внучек, что они с тобой сделали?
— Ничего не сделали, всё в порядке,—
сиплым, сорванным от крика голосом, ещё не
отойдя от испуга, ответил тот.
Слёзы радости брызнули из глаз бабуш
ки; подхватив ледовуху одной рукой, другой
крепко держа его за руку, повела домой. Они
договорились, что не скажут о происшествии
матери.
Но пословица права: шила в мешке не
утаишь. Случай на дороге видела не только
бабушка. Соседки рассказали о происшествии
возвращавшейся с работы Федосье, напустили
страхов. Она решительно вошла в квартиру:
— Где твоя ледовуха?
— А она тебе зачем, мама?
— Я спрашиваю: где ледовуха?
— дал покататься Кольке, а что? — не
моргнув глазом, соврал сын.
Бабушка, как будто не слыша вопросов не
вестки, гремела чугунами у печи, колдовала с
ужином.
— Что тут у вас случилось? №асскажи, как
сына кони чуть не затоптали! — обратилась к
ней мать.
— да что ты, Феня? Чего сплетниц слу
шаешь? Ничего такого не было, катился пацан,
а когда проехал, из-за барака Степан выгнал
— Ты посмотри, мама, со мной ничего не
случилось,— влез в разговор Виталька, опаса
ясь, что мать настоит на том, чтобы ледовуху,
спрятанную в стайке, в самом укромном углу,
отец разрубил на дрова.
От этой мысли у него на глаза наверну
лись слёзы, и он начал всхлипывать.
оюзу писателей
ВИТА
— Что вы над дитём издеваетесь?
осмо
трите, на нём лица нет! Иди ко мне, касатик, я
тебя пожалею. Не плачь, не хочет отец делать
— завтра днём пойдём с тобой в стайку и сде
лаем,— говорила она, прижимая внука, плечи
которого содрогались в рыданиях.
— Мне нужно, чтобы две ручки были, а не
одна, как у Кольки! — понимая, что лёд тро
нулся, всхлипывал тот.
— Бог с ней, сделаем с двумя ручками,
ещё лучше, чем у Кольки, только успокойся,—
гладила бабушка внука по голове, но он про
должал безутешно рыдать.
— Кончай сырость разводить — ремень
возьму! — громко сказал отец, поднимаясь
с лавки.— Одевайся, пойдём в стайку, пока
жешь, что надо сделать.
— Федя, не надо! Я сказала — не надо! —
пыталась остановить его мать.
Она была властной женщиной и требова
ла беспрекословного подчинения. Но отец, ста
раясь сохранить самостоятельность, не всегда
её слушал.
омолчи, Федосья! Мать права! Нечего
пацана изводить, пусть катается. Там и младше
его ребятишки катаются — и ничего, целы до
сих пор! Одевайся, пойдём делать ледовуху!
Слёзы моментально высохли, сын бросил
ся одеваться.
— Шарф не забудь завязать, на улице хо
лодина! — примирительно посоветовала мать,
зная, что перечить мужу себе дороже.
В стайке, где хранился инструмент, отец
спросил:
— №ассказывай, что тебе нужно.
— Нужна доска, на ней я буду лежать,
впереди надо продолбить две дырки и забить
две палки, спереди доску заострить, чтобы в
снег не зарывалась. Снизу доску сделать полу
круглой, обмазать свежим коровьим навозом, а
когда замёрзнет — на несколько рядов намо
— А для чего ручки, полукруглый низ у
доски? — удивляясь познаниям сына, спросил
отец.
— Когда ты летишь с горы, держишься за
ручки, доской ногами управляешь! А полукру
глая доска лучше катится, и легче делать пово
роты,— со знанием дела объяснял тот.
«Откуда знает? От горшка два вершка, а
рассуждает как взрослый!» — с гордостью
думал отец, подыскивая доску. Когда топором
скруглил обе стороны доски и взял в руки ру
банок, сын остановил:
— Не надо строгать.
— Но почему? Скользить будет лучше,—
удивился отец.
— Если прострогаешь, навоз и лёд на до
ске не будут держаться, они лучше держатся,
когда доска неровная.
— Кто тебе это сказал?
— Взрослые пацаны, они-то знают! для
этого и навозом обмазывают доску, чтобы лёд
крепче держался.
Когда доска была готова, мальчик осмо
трел со всех сторон и остался доволен; забитые
в отверстия палки не выходили на закруглён
ную сторону, отец обрубил их топором.
— Теперь помоги намазать навозом, я по
держу.
Когда на доску был намазан ровным сло
ем тёплый навоз, мальчишка, прислонил её к
— Спасибо, папа, ты меня здорово выру
— Чем, если не секрет? — удивился тот.
— Я вчера поспорил с Колькой Ковалё
вым, что у меня ледовуха будет лучше, чем у
него, с двумя палками!
Ничего не сказав, улыбаясь, отец пошёл
домой. №аздевшись, спросил у женщин:
— А вы знаете, почему сын закатывал ис
— Нет, не знаем,— насторожилась мать.
— Он с Ковалёвым Колькой поспорил, что
завтра у него будет ледовуха лучше, чем у того.
— А чем она должна быть лучше? — уди
вилась Федосья.
— у того одна ручка управления, а ему ве
лел сделать на доске две ручки.
Все долго смеялись смекалке сына и вну
ка.
утром Виталька перенёс ледовуху к бара
ку, из ковша полил несколько раз, наморозив
лёд на застывший навоз.
реимущество перед
санками было в том, что у ледовухи была боль
шая площадь опоры о снег, можно было катать
ся по плохо утоптанному снегу и даже целику.
Виталька знал чувство восторга, когда несёшь
ся с вершины холма по просёлочной дороге,
наезженной конными санями, наклоняя туло
вище вместе с доской в нужную сторону, вызы
вая веер снежной пыли, меняешь направление
движения либо вообще останавливаешься.
закончив приготовления, мальчишка на
пился чаю, надел ватную стёганую куртку, те
логрейку, перешитую матерью из своей старой,
ВИТА
италий
италий Фёдорович
шеничников родился 1 мар
та 1948 года в лесопункте хабайдак уярского
района Красноярского края. учился в Красноярске. Окон
чил техническое училище, работал слесарем, затем слеса
рем-испытателем на заводе «Красмаш». заочно окончил
юридический факультет Красноярского государственного
университета, с ноября 1971 года работал следователем
прокуратуры города Канска, с 1975-го по 1985 год — про
курором Новосёловского района, с 1985 года по декабрь
2009 года — судьёй федерального суда Советского района
Красноярска. Находится в почётной отставке. Член Союза
писателей №оссии с 2009 года.
ечататься начал с 2004
года, издав книгу «
риговор» — сборник детективных
рассказов, в основу которых положен фактический материал из следственной и судебной практи
ки. В 2005 году изданы три сборника детективных и приключенческих рассказов: «Служу Отече
ству», «Надежда умирает последней», «заглянуть за перевал»; в 2006-м — детективный роман
«Сладкий вкус смерти»; в 2007 году — приключенческий роман «записки полярного лётчика»; в
2008-м — «№ека жизни», роман о судьбе простых сибиряков, для которых безбрежные просторы
Сибири стали второй родиной. В 2010–2011 годах изданы шпионско-детективные романы «Во
йну не оставить за порогом» и «Операция “Ловля на живца”». за литературную деятельность в
2005 году награждён дипломом и медалью имени Альберта Швейцера «за гуманизм и служение
народу» Европейской академии наук Ганноверского университета в Германии. В 2010 году за
романы «№ека жизни» и «Войну не оставить за порогом» награждён международным дипломом
и золотой медалью на международном конкурсе имени Валентина
икуля. Ветеранскими орга
низациями войны в Афганистане и чеченских войн, Союза десантников №оссии за воспитание
мужества и патриотизма награждён медалями: «15 лет вывода советских войск из д№А», «за
мужество и гуманизм», «за верность долгу и Отечеству», «100 лет со дня рождения Героя Со
ветского Союза генерала Маргелова». Автор сборников рассказов и пяти романов.
ЕдОВухА
Фрагмент главы «Бабье счастье» из романа
«Вкус хлеба», книги второй романа
«№ека жизни»
На дворе стояла зима. Витальке шёл чет
вёртый год, он ходил с санками кататься с гор
ки, но ему хотелось иметь ледовуху. Он стал
просить отца:
апа, сделай ледовуху, другие катают
ся, а мне не дают.
— И правильно не дают — никаких ле
довух! Ещё маленький! Санки есть, на