Владимов — Генерал и его армия

Георгий Владимов Генерал и его армия «Генерал и его армия» : Олма-Пресс ; Москва ; 2005 ISBN 5-224-04875-3 Аннотация Роман Георгия Владимова « Генерал и его армия » , посвященный событиям Великой Отечественной войны , был удостоен Букеровской премии (1995) и пр емии имени Сахарова « За гражданское мужество писателя » (2000). В центре повествования - судьба генерала Власова и немецкого генерала Гудериана . Автор приоткрыл завесу глухой секретности над некоторыми « неудобными » для официальной литературы эпизодами войны . Сразу же после появления , роман Г.Владимова стал громким событием и был причислен к лучшим произведениям о войне. Георгий Владимов Генерал и его армия Простите вы , пернатые войска И гордые сражения , в которых Считается за доблесть честолюбъе. Все , все прости . Прости , мой ржущий конь И звук трубы , и грохот барабана, И флейты свист , и царственное знамя, Все почести , вся слава , все величье И бурные тревоги грозных войн. Простите вы , смертельные орудья, Которых гул несется по земле … Вильям Шекспир , « Отелло , венецианский мавр » , акт III Глава первая. МАЙОР СВЕТЛООКОВ 1 Вот он появляется из мглы дождя и проносится , лопоча покрышками , по истерзанному асфальту — « виллис » , « король дорог » , колесница нашей Победы . Хлопает на ветру закиданный грязью брезен т , мечутся щетки по стеклу , размазывая полупрозрачные секторы , взвихренная слякоть летит за ним , как шлейф , и оседает с шипением. Так мчится он под небом воюющей России , погромыхивающим непрестанно громом ли надвигающейся грозы или дальнею канонадой, — сви репый маленький зверь , тупорылый и плосколобый , воющий от злой натуги одолеть пространство , пробиться к своей неведомой цели. Подчас и для него целые версты пути оказываются непроезжими — из-за воронок , выбивших асфальт во всю ширину и налитых доверху темн ой жижей , тогда он переваливает кювет наискось и жрет дорогу , рыча , срывая пласты глины вместе с травою , крутясь в разбитой колее ; выбравшись с облегчением , опять набирает ход и бежит , бежит за горизонт , а позади остаются мокрые прострелянные перелески с ч ерными сучьями и ворохами опавшей листвы , обгорелые остовы машин , сваленных догнивать за обочиной , и печные трубы деревень и хуторов , испустившие последний свой дым два года назад. Попадаются ему мосты — из наспех ошкуренных бревен , рядом с прежними , урони вшими ржавые фермы в воду, — он бежит по этим бревнам , как по клавишам , подпрыгивая с лязгом , и еще колышется и скрипит настил , когда « виллиса » уже нет и следа , только синий выхлоп дотаивает над черной водою. Попадаются ему шлагбаумы — и надолго задерживаю т его , но , обойдя уверенно колонну санитарных фургонов , расчистив себе путь требовательными сигналами , он пробирается к рельсам вплотную и первым прыгает на переезд , едва прогрохочет хвост эшелона. Попадаются ему « пробки » — из встречных и поперечных потоко в , скопища ревущих , отчаянно сигналящих машин ; иззябшие регулировщицы , с мужественно-девичьими лицами и матерщиною на устах , расшивают эти « пробки » , тревожно поглядывая на небо и каждой приближающейся машине издали угрожая жезлом, — для « виллиса » , однако ж , отыскивается проход , и потеснившиеся шоферы долго глядят ему вслед с недоумением и невнятной тоскою. Вот он исчез на спуске , за вершиной холма , и затих — кажется , пал он там , развалился , загнанный до издыхания, — нет , вынырнул на подъеме , песню упрямства поет мотор , и нехотя ползет под колесо тягучая российская верста … Что была Ставка Верховного Главнокомандования ? — для водителя , уже закаменевшего на своем сиденье и смотревшего на дорогу тупо и пристально , помаргивая красными веками , а время от времени , с настойчивостью человека , давно не спавшего , пытаясь раскурить прилипший к губе окурок . Верно , в самом этом слове — « Ставка » — слышалось ему и виделось нечто высокое и устойчивое , вознесшееся над всеми московскими крышами , как островерхий сказочный терем, а у подножья его — долгожданная стоянка , обнесенный стеною и уставленный машинами двор , наподобие постоялого , о котором он где-то слышал или прочел . Туда постоянно кто-нибудь прибывает , кого-нибудь провожают , и течет промеж шоферов нескончаемая беседа — н е ниже тех бесед , что ведут их хозяева-генералы в сумрачных тихих палатах , за тяжелыми бархатными шторами , на восьмом этаже . Выше восьмого — прожив предыдущую свою жизнь на первом и единственном — водитель Сиротин не забирался воображением , но и пониже нах одиться начальству не полагалось , надо же как минимум пол-Москвы наблюдать из окон. И Сиротин был бы жестоко разочарован , если б узнал , что Ставка себя укрыла глубоко под землей , на станции метро « Кировская » , и ее кабинетики разгорожены фанерными щитами , а в вагонах недвижного поезда разместились буфеты и раздевалки . Это было бы совершенно несолидно , это бы выходило поглубже Гитлерова бункера ; наша , советская Ставка так располагаться не могла , ведь германская-то и высмеивалась за этот « бункер » . Да и не нагн ал бы тот бункер такого трепету , с каким уходили в подъезд на полусогнутых ватных ногах генералы. Вот тут , у подножья , куда поместил он себя со своим « виллисом » , рассчитывал Сиротин узнать и о своей дальнейшей судьбе , которая могла слиться вновь с судьбою генерала , а могла и отдельным потечь руслом . Если хорошо растопырить уши , можно бы кой-чего у шоферов разведать — как вот разведал же он про этот путь заранее , у коллеги из автороты штаба . Сойдясь для долгого перекура , в ожидании конца совещания , они погов орили сперва об отвлеченном — Сиротин , помнилось , высказал предположение , что , ежели на « виллис » поставить движок от восьми местного « доджа » , добрая будет машина , лучшего и желать не надо ; коллега против этого не возражал , но заметил , что движок у « доджа » великоват и , пожалуй , под « виллисов » капот не влезет , придется специальный кожух наращивать , а это же горб, — и оба нашли согласно , что лучше оставить как есть . Отсюда их разговор склонился к переменам вообще — много ли от них пользы, — коллега себя и здес ь заявил сторонником постоянства и , в этой как раз связи , намекнул Сиротину , что вот и у них в армии ожидаются перемены , буквально-таки на днях , неизвестно только , к лучшему оно или к худшему . Какие перемены конкретно , коллега не приоткрыл , сказал лишь , ч т о окончательного решения еще нету , но по тому , как он голос принижал , можно было понять , что решение это придет даже не из штаба фронта , а откуда-то повыше ; может , с такого высока , что им обоим туда и мыслью не добраться . « Хотя, — сказал вдруг коллега, — т ы-то , может , и доберешься . Случаем Москву повидаешь — кланяйся » . Выказать удивление — какая могла быть Москва в самый разгар наступления — Сиротину , шоферу командующего , амбиция не позволяла , он лишь кивнул важно , а втайне решил : ничего-то коллега толком н е знает , слышал звон отдаленный , а может , сам же этот звон и родил . А вот вышло — не звон , вышло и вправду — Москва ! На всякий случай Сиротин тогда же начал готовиться — смонтировал и поставил неезженые покрышки , « родные » , то есть американские , которые при берегал до Европы , приварил кронштейн для еще одной бензиновой канистры , даже и этот брезент натянул , который обычно ни при какой погоде не брали, — генерал его не любил : « Душно под ним, — говорил, — как в собачьей будке , и рассредоточиться по-быстрому не дает » , то есть через борта повыскакивать при обстреле или бомбежке . Словом , не так уж вышло неожиданно , когда скомандовал генерал : « Запрягай , Сиротин , пообедаем — и в Москву ». Москвы Сиротин не видел ни разу , и ему и радостно было , что внезапно сбывались д авнишние , еще довоенные , планы , и беспокойно за генерала , вдруг почему-то отозванного в Ставку , не говоря уже — за себя самого : кого еще придется возить , и не лучше ли на полуторку попроситься , хлопот столько же , а шансов живым остаться , пожалуй , что и поб ольше , все же кабинка крытая , не всякий осколок пробьет . И было еще чувство — странного облегчения , даже можно сказать , избавления , в чем и себе самому признаться не хотелось. Он был не первым у генерала , до него уже двое мучеников сменилось если считать о т Воронежа , а именно оттуда и начиналась история армии ; до этого , по мнению Сиротина , ни армии не было , ни истории , а сплошной мрак и бестолочь . Так вот , от Воронежа — самого генерала и не поцарапало , зато под ним , как в армии говорилось , убило два « виллис а » , оба раза с водителями , а один раз и с адъютантом . Вот о чем и ходила стойкая легенда : что самого не берет , он как бы заговоренный , и это как раз и подтверждалось тем , что гибли рядом с ним , буквально в двух шагах . Правда , когда рассказывались подробнос ти , выходило немного иначе , « виллисы » эти убило не совсем под ним . В первый раз — при прямом попадании дальнобойного фугаса — генерал еще не сел в машину , призадержался на минутку на КП Командный пункт. командира дивизии и вышел уже к готовой каше . А в о второй раз — когда подорвались на противотанковой мине , он уже не сидел , вылез пройтись по дороге , понаблюдать , как замаскировались перед наступлением самоходки , а водителю велел отъехать куда-нибудь с открытого места ; а тот возьми и сверни в рощу . Между тем , дорога-то была разминирована , а рощу саперы обошли , по ней движение не планировалось … Но какая разница , думал Сиротин , упредил генерал свою гибель или опоздал к ней , в этом и была его заговоренность , да только на его сопровождавших она не распростран ялась , она лишь с толку сбивала их , она-то и была , если вдуматься , причиной их гибели . Уже подсчитали знатоки , что на каждого убитого в эту войну придется до десяти тонн истраченного металла , Сиротин же и без их подсчетов знал , как трудно убить человека н а фронте . Только бы месяца три продержаться , научиться не слушаться ни пуль , ни осколков , а слушать себя , свой озноб безотчетный , который чем безотчетнее , тем верней тебе нашепчет , откуда лучше бы загодя ноги унести , иной раз из самого вроде безопасного бл и ндажа , из-под семи накатов , да в какой ни то канавке перележать , за ничтожной кочкой, — а блиндаж-то и разнесет по бревнышку , а кочка-то и укроет ! Он знал , что спасительное это чувство как бы гаснет без тренировки , если хотя б неделю не побываешь на передо вой , но этот генерал передовую не то что бы сильно обожал , однако и не брезговал ею , так что предшественники Сиротина не могли по ней слишком соскучиться, — значит , по собственной дурости погибли , себя не послушались ! С миной — ну , это смешно было . Стал бы он , Сиротин , съезжать в эту рощицу , под сень берез ? Да хрена-с-два , хоть перед каждым кустом ему воткни : « Проверено , мин нет », — кто проверял , для того и нет , он свои ноги унес уже , а на твою долю , будь уверен , хоть одну « пэтээмку » ПТМ вЂ” противотанковая мина. оставил в спешке ; да хотя б он всю рощу пузом подмел — известное же дело , раз в год и незаряженная винтовка стреляет ! Вот со снарядом было сложнее — на мину ты сам напоролся , а этот тебя выбрал , именно тебя . Кто-то неведомый прочертил ему поднебес ный путь , дуновением ветерка подправил ошибку , отнес на две , на три тысячных вправо или влево , и за какие-нибудь секунды — как почувствуешь , что твой единственный , родимый , судьбой предназначенный , уже покинул ствол и спешит к тебе , посвистывая , пожужживая , да ты-то его свиста не услышишь , другие услышат — и сдуру ему покланяются . Однако зачем же было ждать , не укрыться , когда что-то же задержало генерала на том КП ? Да то самое , безотчетное , и задержало , вот что надо было почувствовать ! В своих размышлениях Сиротин неизменно ощущал превосходство над обоими предшественниками — но , может статься , всего лишь извечное сомнительное превосходство живого над мертвым ? — и такая мысль тоже его посещала . В том-то и дело , что закаяно его чувствовать , оно еще хуже сбива ет с толку , прогоняя спасительный озноб ; наука выживания требовала : всегда смиряйся , не уставай просить , чтоб тебя миновало, — тогда , быть может , и пронесет мимо . А главное … главное — тот же озноб ему шептал : с этим генералом он войну не вытянет . Какие при чины ? Да если назвать их можно , то какая же безотчетность … Где-нибудь оно произойдет и когда-нибудь , но произойдет непременно — вот что над ним всегда висело , отчего бывал он часто уныл и мрачен ; лишь искушенный взгляд распознал бы за его лихостью , за отча янно-бравым , франтоватым видом скрываемое предчувствие . Где-то веревочке конец , говорил он себе , что-то долго она вьется и слишком счастливо, — и уж он мечтал отделаться ранением , а после госпиталя попасть к другому генералу , не такому заговоренному. Вот , собственно , о каких своих опасениях — ни о чем другом — поведал водитель Сиротин майору Светлоокову из армейской контрразведки « Смерш » , когда тот его пригласил на собеседование , или — как говорилось у него — « кое о чем посплетничать » . « Только вот что, — ск азал он Сиротину, — в отделе у меня не поговоришь , вломятся с какой-нибудь хреновиной , лучше — в другом каком месте . И пока — никому ни слова , потому что … мало ли что . Ладненько ? » Свидание их состоялось в недальнем от штаба леске , на опушке , там они сошлис ь в назначенный час , майор Светлооков сел на поваленную сосну и , сняв фуражку , подставил осеннему солнышку крутой выпуклый лоб , с красной полоскою от околыша, — чем как бы снял и свою начальственность , расположив к откровенной беседе, — Сиротина же приглас ил усесться пониже , на травке. — Давай выкладывай, — сказал он, — что тебя точит , о чем кручина у молодца ? Я же вижу , от меня же не укроется … Нехорошо было , что Сиротин рассказывал о таких вещах , которые наука выживания велит держать при себе , но майор Светлооков его тут же понял и посочувствовал. — Ничего , ничего, — сказал он без улыбки , тряхнув энергично своими льняными прядями , забрасывая их подальше назад, — это мы понимать умеем , всю эту мистику . Все суеверию подвержены , не ты один , командующий наш — тоже . И скажу тебе по секрету : не такой он заговоренный . Он про это вспоминать не любит и нашивок за ранения не носит , а было у него по дурости в сорок первом , под Солнечногорском . Хорошо отоварился — восемь пуль в живот . А ты и не знал ? И ординарец не рассказывал ? Который , между прочим , при сем присутствовал . Я думал , у вас все нараспашку … Ну , наверно , запретил ему Фотий Иванович рассказывать . И мы тоже про это не будем сплетничать , верно ?.. Слушай-ка, — он вдруг покосился на Сиротина веселым и пронзающим взглядом, — а может , ты мне тово … дурочку валяешь ? А главное про Фотия Иваныча не говоришь , утаиваешь ? — Чего мне утаивать ? — Странностей за ни м не наблюдаешь в последнее время ? Учти , кой-кто уже замечает . А ты — ничего ? Сиротин подернул плечом , что могло значить и « не замечал » , и « не моего ума дело » , однако неясную еще опасность , касающуюся генерала , он уловил , и первым его внутренним движением было отстраниться , хотя б на миг , чтоб только понять , что могло грозить ему самому . Майор Светлооков смотрел на него пристально , взгляд его голубых пронзительных глаз нелегко было выдержать . Похоже , он разгадал смятение Сиротина и этим строгим взглядом во з вращал его на место , которого обязан был держаться человек , состоящий в свите командующего, — место преданного слуги , верящего хозяину беспредельно. — Сомнения , подозрения , всякие мерихлюндии ты мне не выкладывай , сказал майор твердо. — Только факты . Есть они — ты обязан сигнализировать . Командующий — большой человек , заслуженный , ценный , тем более мы обязаны все наши малые силы напрячь , поддержать его , если в чем-то он пошатнулся . Может , устал он . Может , ему сейчас особое душевное внимание требуется . Он ве дь с просьбой не обратится , а мы не заметим , упустим момент , потом локти будем кусать . Мы ведь за каждого человека в армии отвечаем , а уж за командующего что и говорить … Кто были « мы » , отвечающие за каждого человека в армии , он ли с майором или же весь арм ейский « Смерш » , в глазах которого генерал в чем-то « пошатнулся » , этого Сиротин не понял , а спросить почему-то не решался . Ему вспомнилось вдруг , что и дружок из автороты штаба тоже эти слова обронил : « пошатнулся малость », — так он , стало быть , не звон отда ленный слышал , а прямо-таки гудение земли . Похоже , генеральское пошатновение , хоть ничем еще не проявленное , уже и не новостью было для некоторых , и вот из-за чего и вызвал его к себе майор Светлооков . Разговор их становился все более затягивающим куда-то, во что-то неприятное , и смутно подумалось , что он , Сиротин , уже совершил малый шажок к предательству , согласившись прийти сюда « посплетничать ». Из глубины леса тянуло предвечерней влажной прохладой , и с нею вкрадчиво сливался вездесущий приторный смрад . Ч ертовы похоронщики , подумал Сиротин , своих-то подбирают , а немцев — им лень , придется генералу доложить , даст он им прикурить . Неохота было свежих подобрать — теперь носы затыкайте … — Ты мне вот что скажи, — спросил майор Светлооков, — как он , по-твоему , к смерти относится ? Сиротин поднял к нему удивленный взгляд. — Как все мы , грешные … — Не знаешь, — сказал майор строго. — Я вот почему спрашиваю . Сейчас предельно остро ставится вопрос о сохранении командных кадров . Специальное указание Ставки есть , и Верхо вный подчеркивал неоднократно , чтоб командующие себя не подвергали риску . Слава Богу , не сорок первый год , научились реки форсировать , личное присутствие командующего на переправе — ни к чему . Зачем ему было под обстрелом на пароме переправляться ? Может , с ознательно себя не бережет ? С отчаяния какого-нибудь , со страху , что не справится с операцией ? А может , и тово … ну , свих небольшой ? Оно и понятно до некоторой степени операция оч-чень все-таки сложная !.. Пожалуй , Сиротину не показалось бы , что операция был а других сложнее , и развивалась она как будто нормально , однако там , наверху , откуда к нему снисходил майор Светлооков , могли быть иные соображения. — Может быть , единичный случай ? — размышлял между тем майор. — Так нет же , последовательность какая-то усма тривается . Командующий армией свой КП выносит поперед дивизионных , а комдиву что остается ? Еще поближе к немцу придвинуться ? А полковому — прямо-таки в зубы противнику лезть ? Так и будем друг перед дружкой личную храбрость доказывать ? Или еще пример : ездит е на передовую без охраны , без бронетранспортера , даже радиста с собой не берете . А вот так и нарываются на засаду , вот так и к немцу заскакивают . Иди потом выясняй , доказывай , что не имело места предательство , а просто по ошибке … Это же все предвидеть над о . И предупреждать . И нам с тобой — в первую очередь. — Что ж от меня-то зависит ? — спросил Сиротин с облегчением . Предмет собеседования стал ему наконец понятен и сходился с его собственными опасениями. — Шофер же маршрут не выбирает … — Еще б ты командующ ему указывал !.. Но знать заранее — это в твоей компетенции , верно ? Говорит же тебе Фотий Иваныч минут за десять : « Запрягай , Сиротин , в сто шестнадцатую подскочим » . Так ? Сиротин подивился такой осведомленности , но возразил : — Не всегда . Другой раз в машину сядет и уж тогда путь говорит. — Тоже верно . Но он же не в одно место едет , за день в трех-четырех хозяйствах побываете : где полчаса , а где и все два . Можешь же ты у него спросить : а куда потом , хватит ли горючего ? Вот у тебя и возможность созвониться. — С кем это … созвониться ? — Со мной , « с кем » . Мы наблюдение организуем , с тем хозяйством свяжемся , куда вы в данный момент путь держите , чтоб выслали встречу . Я понимаю , командующему иной раз хочется нахрапом подъехать , застать все как есть . Так это одно друг ому не мешает . У нас — своя линия и своя задача . Комдив того знать не будет , когда Фотий Иваныч нагрянет , лишь бы мы знали. — А я-то думал, — сказал Сиротин , усмехаясь, — вы шпионами занимаетесь. — Мы всем занимаемся . Но сейчас главное , чтоб ни на минуту к омандующий из-под опеки не выпадал . Это ты мне обещаешь ? Сиротин усиленно морщил лоб , выгадывая время . Как будто ничего плохого не было , если всякий раз , куда бы ни направились они с генералом , об этом будет известно майору Светлоокову . Но как-то коробило, что ведь придется ему сообщать скрытно от генерала. — Это как же так ? — спросил Сиротин. — От Фотия Иваныча тайком ? — Уу ! — прогудел майор насмешливо. — Кило презрения у тебя к этому слову . Именно тайком , негласно . Зачем же командующего в это посвящать , б еспокоить ? — Не знаю, — сказал Сиротин, — как это так можно … Майор Светлооков вздохнул долгим печальным вздохом. — И я не знаю . А нужно . А приходится . Так что же нам делать ? Раньше вот в армии институт комиссаров был — куда как просто ! Чего я от тебя уже час добиваюсь , комиссар бы мне , не думая , пообещал . А как иначе ? Комиссар и контрразведчик — первые друг другу помощники . Теперь — больше доверия военачальнику , а работать стало куда сложнее . К члену Военного совета не подкатись , он тоже теперь « товарищ генерал » , ему это звание дороже комиссарского , станет он такой « чепухой » заниматься ! Ну , а мы , скромные людишки , обязаны заниматься , притом — тихой сапой . Да уж , Верховный нам осложнил задачу . Но — не снял ее ! Эта печаль и озабоченность в голосе майора , и его откровенность , да и бремя задачи , исходившей не от кого-нибудь , от Верховного, — все складывалось так , что Сиротину как будто уже и не во что было упираться. — Звонить , ведь оно , знаете … У связиста линия занята . А ког да и свободна , тоже так просто не соединит . Ему и сообщить же надо , куда звонишь . Так до Фотия Иваныча дойдет . Нет , это … — Что « нет » ? — Майор Светлооков приблизил к нему лицо . Он враз повеселел от такой наивности Сиротина. — Ну , чудак же ты ! Неужели так и попросишь : « А соедини-ка меня с майором Светлооковым из „ Смерша “ ? » Не-ет , так мы все дело провалим . Но можно же по холостой части . В смысле — по бабьей . Эта линия всегда выручит . Ты Калмыкову из трибунала знаешь ? Старшую машинистку. Сиротину вспомнилось не что рыхлое , чересчур грудастое и , на его двадцатишестилетний взгляд , сильно пожилое , с непреклонно начальственным лицом , с тонко поджатыми губами , властно покрикивающее на двух подчиненных барышень. — Что , не объект для страсти ? — Майор улыбнулся быстро по розовевшим лицом. — Вообще-то на нее охотники имеются . Даже хвалят . Что поделаешь , любовь зла ! К тому же , у нас не женский монастырь . Вот в Европу вступим — не в этот год , так в следующий, — там такие монастыри имеются , специально женские . Точней сказать , девичьи . Потому как монашки эти , « кармелитки » называются , клятву насчет девственности дают — до гроба . Во , какая жертва ! Так что невинность гарантируется . Бери любую — не ошибешься. Сверхсуровые эти « кармелитки » , в сиротинском воображении соотнесясь почему -то с « карамельками » , выглядели куда как маняще и сладостно . Что же до той , грудастой , все-таки не представилось ему , как бы он стал приударять за ней или хотя бы трепаться по телефону. — Зер гут, — согласился майор. — Избираем другой варьянт . Как тебе Зое чка ? Не та , не из трибунала , а которая в штабе телефонисткой . С кудряшками. Вот эти пепельные кудряшки , свисавшие из-под пилотки спиральками на выпуклый фаянсовый лобик , и взгляд изумленный — маленьких , но таких ярких , блестящих глаз, — и ловко пригнанная гимнастерка , расстегнутая на одну пуговку , никогда не на две , чтоб не нарваться на замечание , и хромовые , пошитые на заказ сапожки , и маникюр на тонких пальчиках — все было куда поближе к желаемому. — Зоечка ? — усомнился Сиротин. — Так она же вроде с этим … из оперативного отдела . Чуть не жена ему ? — У этого « чуть » одно тайное препятствие имеется — супруга законная в Барнауле . Которая уже письмами политотдел бомбит . И двое отпрысков нежных . Тут придется какие-то меры принимать … Так что Зоечка не отпадает , со ветую заняться . Подкатись к ней , наведи переправы . И вЂ” звони ей откуда только можно . Что , тебя связист не соединит ? Шофера командующего ? Дело ж понятное , можно сказать — неотложное . Ты только — понахальнее , место свое в армии нужно знать . В общем , ты ей : « Трали-вали , как вы спали ? » — и , между прочим , так примерно : « К сожалению , времени в обрез , через часик , ждите , от Иванова звякну » . Много болтают по связи , одним трепом больше … Ну , и это не обязательно , мы в дальнейшем шифр установим , на каждое хозяйство св ой пароль . Что тебе еще не ясно ? — Да как-то оно … — Что « как-то » ? Что ?! — вскричал майор сердито . И Сиротину не показалось странным , что майор уже вправе и осерчать на него за непонятливость , даже отчитать гневно. — Для себя я , по-твоему , стараюсь ? Для сох ранения жизни командующего ! И твоей , между прочим , жизни . Или ты тоже смерти ищешь ?! И он всердцах , со свистом , хлестнул себя по сапогу невесть откуда взявшимся прутиком — звук как будто ничтожный , но заставивший Сиротина внутренне съежиться и ощутить холо док в низу живота , тот унылый мучительный холодок , что появляется при свисте снаряда , покинувшего ствол , и его шлепке в болотное месиво — звуках самых первых и самых страшных , потому что и грохот лопающейся стали , и фонтанный всплеск вздымающейся трясины , и треск ветвей , срезанных осколками , уже ничем тебе не грозят , уже тебя миновало . Этот дотошный , прилипчивый , всепроникающий майор Светлооков углядел то , что сидело в Сиротине и не давало жить , но он же углядел и большее : что с генералом и впрямь происход и т что-то опасное , гибельное — и для него самого , и для окружающих его . Когда , стоя во весь рост на пароме в заметной своей черной кожанке , он так картинно себя подставлял под пули с правого берега , под пули пикирующего « Юнкерса » , это не бравада была , не « п ример личной храбрости » , а то самое , что время от времени постигало иных и называлось человек ищет смерти. Вовсе не в отчаянном положении , не в кольце охвата , не под дулами заградотряда , но часто в успешном наступлении , в атаке человек делал бессмысленное, непостижимое : бросался врукопашную один против пятерых , или , встав во весь рост , бросал одну за другой гранаты под движущийся на него танк , или , подбежав к пулеметной амбразуре , лопаткой рубил прыгающий ствол и почти всегда погибал . Опытный солдат , он от м етал все шансы уклониться , выждать , как-нибудь исхитриться . Было ли это в помешательстве , в ослепляющем запале , или так источил ему душу многодневный страх , но слышали те , кто оказывались поблизости , его крик , вмещавший и муку , и злобное торжество , и как б ы освобождение … А накануне — как припоминали потом , а может быть , просто выдумывали — бывал этот человек неразговорчив и хмур , жил как-то невпопад , озирался непонятным , в себя упрятанным взглядом , точно уже провидел завтрашнее . Сиротин этих людей не мог по стичь , но то , что их повлекло умереть так поспешно , было , в конце концов , их дело , они за собой никого не звали , не тащили , а генерал и звал , и тащил . Чего ему , спрашивается , не сиделось в скорлупе бронетранспортера , который был же рядом на пароме ? И не п о думалось ему , что так же картинно под те же пули подставляли себя и люди , обязанные находиться при нем неотлучно ? Но вот нашелся же один , кто все понял , разглядел юрким глазом генеральские игры со смертью и пресечет их своим вмешательством . Как это ему уд а стся , ну вот хотя бы как отведет он в небе шальной снаряд , почему-то Сиротина не озадачивало , как-то само собою разумелось , хотелось лишь всячески облегчить задачу этому озабоченному всесильному майору , рассказать поподробнее о странностях генеральского п о ведения , чтобы учел в каких-то своих расчетах. Майор его слушал не перебивая , понимающе кивал , иной раз вздыхал или цокал языком , затем далеко отшвырнул свой прутик и передвинул на колени планшетку . Развернув ее , стал разглядывать какой-то листок , упрятанн ый под желтым целлулоидом. — Так, — сказал он, — на этом покамест закруглимся . На-ка вот , распишись мне тут. — Насчет чего ? — споткнулся разлетевшийся Сиротин. — Насчет неразглашения . Разговору нас , как ты понимаешь , не для любых ушей. — Так … зачем же ? Я р азглашать не собираюсь. — Тем более , чего ж не расписаться ? Давай не ломайся. Сиротин , уже взяв карандашик , увидел , что расписаться ему следует в самом низу листка , исписанного витиеватым изящным почерком , наклоненным влево. — Тезисы, — пояснил майор. — Эт о я схемку набросал , как у нас примерно пойдет беседа . Видишь — сошлось , в общем и целом. Сиротина удивило это , но отчасти и успокоило . В конце концов , не сообщил он этому майору ничего такого , чего тот не знал заранее . И он расписался нетвердыми пальцами. — И всего делов. — Майор , усмехаясь Сиротину , застегнул аккуратно планшетку , откинул ее за спину и встал. — А ты , дурочка , боялась . Пригладь юбку , пошли. Он вышагивал впереди , крепко переступая налитыми , обтянутыми мягким хромом ногами балетного танцовщик а , планшетка и пистолет елозили и подпрыгивали на его крутых ягодицах , и у Сиротина было то ощущение , что у девицы , возвращающейся из лесу вслед за остывшим уже соблазнителем и которая тем пытается умерить уязвление души , что сопротивлялась как могла. — А кстати, — майор вдруг обернулся , и Сиротин едва не налетел на него, — раз уже нас на эти темы клонит … Может , ты мне сон объяснишь ? Умеешь сны отгадывать ? Значит , прижал я хорошего бабца в подходящей обстановке . В уши ей заливаю — про сирень там , про Пушкин а-Лермонтова , а под юбкой шурую вежливо , но неотвратимо , с честными намерениями . И все , ты понимаешь , чинненько , вот-вот до дела дойдет . Как вдруг — ты представляешь ? — чувствую : мужик ! Мать честная , с мужиком это я обжимался , чуть боекомплект не растратил . Что скажешь ? В холодном поту просыпаюсь . И к чему бы это ? Сиротин , ошарашенный , распяливал лицо глупой и жаркой ухмылкой . Майор смотрел на него , вылупив простодушно голубые свои глаза и полуоткрыв рот . Не дождавшись ответа , он двинулся дальше , сам себе о твечая : — А я так думаю — пора эту войну кончать . Скорей по домам — своих баб щупать . А то , наблюдаю , у всех уже шарики за кубики заходят. Там , где тропинка впадала в просеку и где могли бы их увидеть вместе , он снова остановился. — Ну , тебе направо , мне налево . Вот что я тебе скажу , Сиротин . Ты это , о чем мы условились , не рассматривай , как будто тебя употребили . У меня ведь в желающих сотрудничать недостатка нет . Так что я это тебе доверил как честь . Вижу , тебя коробит что-то . Пони м аю . Но ничего , привыкнешь . Ты все обдумай как следует , прикинь , план себе наметь , как будешь со мной работать . И приступай . Покеда ! Приступить Сиротину , однако ж , не выпало повода . Не пришлось никуда ездить с генералом — в последние дни тот сиднем засел в своем убежище , которое выбрал сразу после переправы , отдельно от штаба армии , в разбитом вокзальчике станции Спасо-Песковцы , и к нему туда подъезжали с докладами и из штаба , и с левого берега , и со всего плацдарма , теперь до того разросшегося , что его все реже называли плацдармом . Сиротин же только дежурил у « виллиса » , и постепенно то мутное , гадливое ощущение , что испытал он в леске , рассеивалось , сменяясь избавительной надеждой , что надобность в нем у майора Светлоокова , может статься , уже и отпала. Оно я вилось опять , это ощущение , когда майор Светлооков , проходя по каким-то своим делам к генералу , призадержался возле Сиротина и , ткнув его легонько пониже груди своей планшеткой , весело пожурил : — Ты что ж это мне девку изводишь ? Жалуется мне на тебя. — Как ую девку ? — « Какую » ! Зоечку . Охмурил , а не звонишь . Столько , говорит , я в него души вложила , а он прохиндеем оказался. — Так ведь … об чем говорить пока ? — Вот , еще научи его , о чем с прекрасным полом беседуют . Ты позвони , а там видно будет . Позвони , позвон и , не стесняйся. И прошел , весело оглядываясь на оторопевшего Сиротина , заговорщицки подмигивая. Два дня Сиротин собирался с силами и все же позвонил , позвонил этой Зоечке , с которой до этого едва ли десятком слов перекинулся , и теперь не мог вспомнить без жгучего стыда , от которого влажно делалось лицу , свой голос , то жидкий , то деревянный , свои косноязычные упреки этой Зоечке , что вот , мол , бывают некоторые , которые своих знакомых забывают , зазнались , а Зоечка-то и не зазналась ни чуть , Зоечка его момент а льно узнала и этого звонка очень даже ждала , и на каждый его попрек отвечала таким щебетом , что у него в ушах звенело . Едва сведя разговор к концу , он лишь потом сообразил , не без натуги , что она ведь ему и свидание назначила , предложила хоть сегодня улуч и ть минутку и заглянуть. Он шел к ней , робея и с чувством вины , как идут к начальству на выволочку . Зоечка и начала с выговора : завидя его из окна телефонного узла , из автобуса , к которому сходились с разных сторон провода , подвешенные на шестах и ветках , о на выпорхнула к Сиротину и заговорила сердитым полушепотом , хотя и с улыбающимся лицом : — Ты что ж это делаешь , недотепа ! Сначала приходят , а уж потом звонят . А ты все наоборот . Ни с того ни с сего : « Позовите мне Зоечку » . Какая я тебе Зоечка , если нас вмес те не видели ? Вот тебе — первый прокол ! — Так мне ж так майор сказал, — стал оправдываться Сиротин. — Тише ты , дурень . Так , да не так, — прошипела Зоечка , но тут же , однако , смягчилась. — Пройдемся , чтоб нас увидели. Они сперва покружились по опушке , в пят нистой тени маскировочных сетей , дабы Зоечкины подружки-телефонистки , поглядывавшие из автобуса , могли себе уяснить характер их отношений . Из другого автобуса , где трещали пишущие машинки и сочинялась армейская газета , тоже на них поглядывали . Сиротин не н аходил , что сказать , Зоечка тоже не говорила , а только обращала к нему снизу вверх улыбающееся лицо . Со стороны показалось бы , что они от неожиданности встречи и нахлынувшего чувства просто не находят слов. — Ну что , так и будем по одному месту кружить ? — сказала Зоечка. — Хоть бы увлек меня куда-нибудь. — Куда ? — спросил Сиротин . И даже вспотел от своей глупости. — Закудакал ! С девушками не знаешь , как обращаться ? Можешь меня взять за плечо . Господи , не за погон , а за плечо ! Рука Сиротина , и без того не че ресчур чистая , сразу взмокла . По Зоечкиному фаянсовому личику промелькнула брезгливая гримаска. — Ты хоть не тискай … — Так чо , убрать ? — спросил он так же глупо. Она лишь сердито дернула плечиком . Несколько погодя , взяла его руку и обвила вокруг своей тали и. — Перемещать надо время от времени , а то , глядишь , приклеится . Только это надо делать украдкой , тогда похоже на правду. — Еще погодя , сбросила его руку совсем. — А вот теперь у нас другое настроение . Просто смотри себе под ноги вдумчиво и молчи. В этот ясный предосенний день их могли видеть в разных местах среди редколесья , где новый плацдарм успел утвердить свою бивачную жизнь , прихватив себе то пространство , что зовется вторым эшелоном . Видели из столовой Военного совета , расположившейся в огромной па л атке с завернутыми полами , где стоял общий длинный стол и рядом , под своим навесом , дымила походная кухня на дутиках ; повар , в белой куртке и колпаке , и обедавшие офицеры-штабисты провожали влюбленную пару усмешливыми взглядами . Зоечка , мечтательно улыбая с ь , склоняла голову к плечу Сиротина и покусывала травинку , порой щекотала его этой травинкой по щеке. Зенитчики , полеживавшие на травке возле своих счетверенных пулеметов , белыми животами к солнышку , тоже их видели — они хоть и накрыли глаза пилотками , но головы поворачивали вслед , все трое одновременно. Могли их видеть возле танковых мастерских , где чинились под маскировочным пятнистым тентом две пригнанные из боя « тридцатьчетверки » ; ремонтники , в черных промасленных комбинезонах , обстукивали кувалдами раз рывы брони , пригоняли заплаты , приваривали их шипучей дугой от передвижного генератора ; один , повязав тряпкой рот и нос , счищал надетой на палку скоблилкой с почерневшей башни комки прикипевшего горелого мяса. Видели около медсанбата , нескольких таких же о громных палаток , недалеко не вместивших всех пациентов ; койки и носилки плотными рядами стояли снаружи , под шумящими кронами ; санитарки , делая спешные перевязки и уколы , привычно-ласково уговаривали стонущих потерпеть немного , и , невольно впадая в их тон, такими же причитаниями , почти бабьими голосами , разговаривали санитары-мужчины . У входа в крайнюю палатку , прислонясь к трубчатой опоре и зажав под мышкой желтые резиновые перчатки , торопливо-жадно курила врачиха в клеенчатом мясницком фартуке , заляпанном ржавыми потеками , порою оборачивалась внутрь палатки и хриплым осевшим голосом отдавала распоряжения , а порой по измученному ее лицу пробегала улыбка — когда она смотрела , как двое легкораненых , уже выздоравливающих , помогая один другому , осваивали тяжелый немецкий велосипед . Время от времени выносили в оцинкованных тазах и выплескивали здесь же , в бомбовую воронку , красную жидкость с комьями размокшей ваты . Шагах в десяти , присев на корточки , в такой же таз доил корову седой рыжеусый солдат в белесой запл а танной гимнастерке. Кровавая и костоломная работа передовой шла безостановочно — то и дело подъезжали наполненные своим стонущим , слабо шевелящимся грузом телеги , бортовые машины и фургоны . И запахи смерти и страдания смешивались в чистом воздухе с запахам и кухни , еды — от этого делалось особенно тяжело , тошнотно . Поморщась , Зоечка предложила : — Ну все , программу выполнили . Можем теперь удалиться куда-нибудь в тихое местечко . Мне надо кой-чего дополнительно тебе сказать. Так они пришли к той поваленной сосне , и Зоечка , усевшись на нее , сбросила наконец ей самой уже надоевшую улыбку и аккуратно обтянула юбкой круглые коленки . Он подумал , что она здесь не раз уже побывала с майором Светлооковым , перед которым , наверное , не т ак уж прикрывала скрещенье ног. — А ты … давно с ним ? — глухо , пересыхающим ртом , спросил Сиротин. — Что — « с ним » ? — Зоечка поглядела на него поверх носа , отчего ее лицо сделалось надменным. — Живу , что ли ? — Работаешь, — смущенно поправился Сиротин. — Над о ясно выражаться . Ты что думаешь — тут все вместе может быть ? О , нет ! Работать и спать — две вещи несовместимые. — Это почему ж так ? — Он искренне удивился. — А потому . Фиктивных романов не бывает . Кто-нибудь обязательно по правде влюбится , и это всю конс пирацию нарушит . У нас с ним характер работы такой , что этого — не нужно . С тобой — характер другой . Но мы же ни к чему такому , в общем , не стремимся , правда ? Меня твоя личная жизнь не касается , а тебя — моя. — Тем более что у тебя другой есть . Покуда жена далече . В Барнауле , съязвил Сиротин , сам немного уязвленный. Тот , о ком он говорил , был едва не всей армии известный майор Батлук из оперативного отдела штаба , живописный полнеющий красавец-брюнет , любитель поесть и попить , а также попеть украинские песни — голосом ненатуральным , зато чрезвычайно громким. — Ах , этот … — сказала Зоечка небрежно , однако матово-белые ее щеки стали медленно розоветь. — Это была ошибка . То есть , в общем … это тоже была работа . Его одно время подозревали. — В чем ? — Сиротин опять подивился : в чем уж таком могли подозревать майора Батлука ? Разве что в уклонении от алиментов трем семьям. — В ротозействе . Показалось , что есть утечка оперативных данных . Но выяснилось , что это ошибка . Во всех смыслах ошибка, — добавила Зоечка со значени ем и загадочно помолчала , и Сиротину показалось , что эти мгновения она все же посвятила воспоминанию о своем певучем майоре. — Я смотрю , ты все знаешь . Ну , в общем , я им действительно увлеклась . Мужчина что надо . Только самомнения много . На наш роман смотр ел как на временный . Ну , может быть , так и надо смотреть . Потому что в Европе все равно все переменится. — Как это ? — А так , очень просто . Это здесь мы у вас считанные , боевые подруги . А там вы себе баб найдете каких угодно и сколько угодно . И не только оф ицеры , а последние обозники . Даже кто из себя ничего не представляет , ноль без палочки , у него ведь оружие , кто ж устоит . В общем , как майор говорит , Светлооков : « Спешите жить , девочки , надвигается на вас девальвация » . Ладно , закруглимся . На первом плане д олжно быть дело . А романы — побоку. Ему тоже — наверное , впервые в жизни, — говоря с женщиной , молодой и не совсем ему безразличной , захотелось перевести разговор на другое. — И что тебя потянуло … к этой работе ? — спросил он угрюмо. — А что ? — Она улыбнула сь мечтательно. — Скажешь , тут нечем увлечься ? Хотя бы сознание , что можешь большие дела делать , столько пользы принести … Ты об этом не думал ? — Я думал , каждый , куда его поставили , пускай свое делает как следует . И того с головой хватит. — Ну , а мне этого мало . Что я такое ? Телефонистка . Приложение к коммутатору . Ты тоже приложение — к « виллису » . А майор мне такие перспективы открыл , что голова кружится , честное слово . Ты даже не представляешь , сколько в наших рядах скрытых врагов , как люди в большинстве н астроены . Кто неправильно , а кто и враждебно . Иногда и высокие люди , с такими званиями , и орденов полно . Пока что они воюют , исполняют свой долг , и мы сейчас не можем ими заниматься вплотную . Еще не время . Пока что нужно о каждом узнать побольше . И с кажд ы м работать — терпеливо , упорно и в то же время беспощадно. — Он мне совсем другое говорил, — сказал Сиротин растерянно. — Что же ты хочешь , чтоб тебя сразу во все тонкости посвятили ? Я вот уже три месяца с ним … работаю , а он мне только краешек приоткрыл . Н о и краешек — это , ого , как много ! Просто у меня к этой работе сразу вкус проявился . Он говорит , что я даже , может быть , будущая Мата Хари . Такая была всемирная разведчица . Ну , а у тебя , значит , пока что вкуса не обнаружилось. Явное и пугающее ощущение , чт о его уже втянули куда-то , откуда не так просто выбраться , отрезвило его. — При чем тут « вкус » ? — сказал он , нахмурясь. — Мы с ним совсем о другом говорили . Позаботиться , чтоб командующий себя риску не подвергал … Зоечка поглядела на него искоса и насмешлив о , но быстро ее лицо сделалось серьезным. — Ну , кто ж спорит , чудак . Это такая задача , что по сравнению с ней все остальное чепуха , суета сует . Но мы же для этого и встретились. Он уловил в ее голосе разочарование . Как будто она совсем другого ждала от это го свидания. Ей стало откровенно скучно с ним . Разбросав руки по стволу и приподняв плечики , так что на них изогнулись погоны , и вытянув скрещенные ноги в хромовых сапожках и нитяных , телесного цвета чулках , она вертела головой , поглядывая вверх , провожала глазами летящие клочья паутины и напевала вполголоса : Дует теплый ветер , развезло дороги. И на Южном фронте оттепель опять. Тает снег в Ростове , тает в Таганроге. Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать … … Она не знала , как права была . Через много лет она будет вспоминать этот ясный день бабьего лета , когда что-то не удалось ей , на что она рассчитывала ; она впервые вспомнит об этом дне , войдя с армией в освобожденную Прагу и фотографируясь в группе друзей- « с мершевцев » на многолюдной , усыпанной цветами Вацлавской площади , сама уже в лейтенантских погонах , с орденом и медалями на груди ; она изредка , но все острее и грустнее будет его вспоминать потом лет восемь , исполняя работу , для которой так много у нее проя вилось вкуса , что ее даже выдвинут в столичный аппарат ; затем , когда надобность в ее ретивости несколько поубавится , и Зоечку выставят за порог аппарата , и ей придется избегать встреч с таким множеством людей , что проще окажется уехать из Москвы , она буде т вспоминать этот день все чаще и чаще в чужом для нее городе , верша человеческие судьбы уже в ином качестве, — потому что вершить их составляет единственное ее призвание и потому что надо же куда-то приткнуть дебелую партийную бабенку , переспавшую со всеми инструкторами обкома, — поэтому в качестве расторопной хитрой судьихи , ценимой за ее талант писать приговоры , полные птичьего щебета и совершенно бесспорные ввиду отсутствия в них какой бы то ни было логики ; она его будет вспоминать — опустившейся бабищей , с изолганным , пустоглазым , опитым лицом , с отечными ногами , с задом , едва помещающимся в судейском кресле, — вот этот солнечный день на днепровском плацдарме и этого парня , первого ею погубленного , и однажды четко сформулирует : « Он был в меня влюблен ! » — после чего ей все больше будет казаться , что между ними было тогда что-то настоящее , идеальное , кристально чистое , единожды даримое человеку в жизни , что парень этот был и остался ее единственной , хоть и неизреченной , любовью … Зоечка поднялась на ноги и п отянулась , едва не до хруста , всей стройной , тонкой фигуркой , выгнув стан , перетянутый офицерским ремнем с портупеей. — Мне пора, — сказала она , тряхнув прелестными пепельными локонами , свисавшими из-под пилотки спиральками. — Завтра опять встретимся , шифр надо согласовать . Сказал тебе майор ? — Говорил. — Я кое-что там разработала , к завтрему закончу . У меня быстро освоишь . Да не боги горшки обжигают. Он возвращался , сбитый с толку , с тревожной раздвоенностью в душе . Он думал о Зоечке с азартной самонадеянн остью здорового парня — что наперекор всякой работе у них вполне может наметиться что-то другое, — и с опаской : как бы не сделать завтра какой-нибудь промах , не ступить уже ни на полшага в то зыбкое и пугающее , в чем она уже сильно погрязла и куда его тоже могло затянуть . Сохранить себя и ее вытащить — вот с чем он решил прийти к ней и объявить напрямик. А назавтра — и случилось вот это , все преломившее : « Запрягай , Сиротин . В Москву ! » Однако еще одна встреча была у них с майором Светлооковым последним в арм ии , кого видел Сиротин и с кем говорил . Разогревая мотор , он разглядел неясное отражение в лобовом стекле и обернулся . Майор Светлооков стоял за его спиной , чуть поодаль , смотрел на него своим простодушным взглядом и легонько похлопывал себя прутиком по с а погу. — Вот , отбываем, — сказал Сиротин , разведя руками , отчего-то виновато. — Выходит , служба наша кончается ? — Знаю , знаю, — ответил майор. — С Богом , как говорится … А служба наша не кончается . Она начинается , но никогда не кончается. Перебирая все это в памяти — сидя слева от генерала , во весь путь молчаливого и сумрачного, — Сиротин вдруг понял , с упавшим сердцем , что ведь , наверное , те разговоры и леске , у поваленной сосны , имели какое-то отношение к внезапному этому отъезду . И может быть , предупреди о н генерала который ведь был ему не чужее этого майора Светлоокова и чертовой этой Зоечки ! — признайся он тогда же , генерал предпринял бы какие-то свои меры , и отъезда , вовсе для него не радостного , могло и не быть . Но вместе со своим признанием Сиротин пре дставил себе удивленный и брезгливый взлет генеральских бровей и бьющий в лицо вопрос : « И ты согласился ? Шпионить за мной согласился ! » Чем было бы ответить ? « Для вашего же сохранения » ? А на это он : « Скажи лучше — для своего . О своей шкуре заботился ! » И пос ле этого ничего Сиротин бы не сумел объяснить генералу. Глядя на дорогу , летящую в забрызганное слякотью стекло , он постигал то , чего не успел постичь по молодости : так не бывает , чтоб кто бы то ни было , вызвавшись разгрузить часть нашей души , разделить бр емя , другую ее часть не нагрузил бы еще тяжелей , не навалил бы еще большее бремя . И еще одно постигал водитель Сиротин , изъездивший тьму дорог : если пересеклись твои пути с интересами тайной службы , то , как бы ни вел ты себя , что бы ни говорил , какой бы м а лостью ни поступился , а никогда доволен собой не останешься. 2 И эта же Ставка совсем иной представлялась генеральскому адъютанту , так же мало знавшему о станции метро « Кировская » . Дорога шла под уклон , к мостку через невидимый еще ручей , с обеих сторон бежали полосатые красно-белые столбики — крохотный уголок земли , по которому война прошлась безобидно, — а за обочиной выстроились коридором бежевые стволы тополей , и , наверное , в этот миг воображению майора Донского открывался коридор Ставки , по которому он проходил с генералом, — вот , как сидел , позади и левее . Тот коридор был широк и сумрачен , с высокими сводами и весь выстлан ковровой дорожкой , в которой тонул тяжкий переступ генеральских сапог , только чуть позвякивали шпоры . Ноги адъютанта , упиравшиеся в железный вибрирующий пол « виллиса » , явственно ощущали ворсистую мягкость той дорожки , трехцветной , как флаг неведомой республики , и мысленно он проходил по ней дважды : сначала — как генерал , посередине , наклонив голову , чтобы уж поэтому не кланяться зна комым встречным , а лишь бровями обозначать приветствие, — именно так ничего не ронялось из достоинства и покоряющей красоты , которой , что ни говори , исполнено поверженное могущество . А затем проходил и сам , шаг в шаг с генералом , не отдаляясь , чтоб это не выглядело отмежеванием . Ведь коридор полон глаз , офицеры из отделов и управлений показываются в бесчисленных дверях или пробегают мимо , прижав локтем папку с докладом . Не взглянуть на майора Донского они , естественно , не могут , и как же сильно они ему зав и дуют — его усталой , но и четкой походке , его полинялой гимнастерке с неяркими полевыми погонами , его утомленным , но и спокойным глазам , повидавшим все то , о чем они только вычитывают из сводок . Больше , пожалуй , и не нужно поводов для зависти — никаких орде нов , ни даже колодок , только гвардейский знак , но это ведь и неличная награда . Как-никак его судьба зависит от них штабных , тыловых , завидующих. В приемной , обшитой дубовыми панелями и светло-зеленым линкрустом , вставал им навстречу величественный дежурный — не ниже полковника , принимал от них личное оружие и сопроводительные документы , после чего генерал усаживался ждать в кресло , отворотясь к окну , адъютант же , которому здесь уже незачем было находиться , понятными жестами показывал дежурному , что отлучает ся в курилку , а тот кивал в ответ , что вызовет при надобности. В тот же час , когда за двойными дверьми того кабинета решалась судьба генерала , решалась и адъютантская — в просторной белокафельной курилке , где , надо полагать , стильные полумягкие стулья вдол ь стен и никелированные , на подставках , пепельницы — и еще одна общая , малахитовая , на огромном низком столе черного дерева, — и где совершенно не пахнет ни табачным дымом , ни близрасположенным сортиром , и ровно гудит приточно-вытяжная вентиляция , не мешаю щая двоим-троим говорить вполголоса и так , что не обязательно слышно остальным . К этому часу следовало приготовить слова рассеянно-доброжелательные , улыбку сожалеющую и слегка ироничную , весь облик верного , исполнительного и знающего себе цену офицера для поручений , переживающего за ошибки начальства , но не так уж согласного за них отвечать своей карьерой . Не начинать разговора самому , ни о чем не спрашивать , но скромно войти , всем кивнуть глубоко и сесть отдельно или стать у окна — и не может быть , чтоб не заметили , не завязали бы разговора с милым застенчивым фронтовиком , выуживающим пожелтевшими заскорузлыми пальцами папироску из самодельного портсигара , на котором что-то интересное выколото сапожным шилом , а именно — скрещение штыка и пропеллера , перевит ое гвардейской лентой , с надписью : « Давай закурим , товарищ , по одной » — и пониже : « Будем в Берлине , Андрюша ! » С портсигара только начать и тут же его упрятать смущенно — баловство , плод окопного безделья . И чутким ухом ловить вопросы , из них-то и выуживая недостающие сведения насчет генерала , намеками , полувопросами дать понять , что готов принять братскую руку помощи , кто протянет ее — не пожалеет . Чего , в принципе , хотелось бы ? Самостоятельности . Быть кем-то , а не при ком-то , осточертел этот горький хлеб . Конечно , остаться здесь он и не мечтает , хотя за ним кое-какой оперативный опыт , и если б взялись его поднатаскать … но нет , мечтать не приходится , скорее мечтал бы — стать на бригаду , не обижен был бы и полком . Чертовски трудна задача — и всего час на нее, на переустройство всей жизни . Когда вызовет дежурный и узнается наконец , что там решено с генералом , поздно будет что бы то ни было переигрывать , придется покориться решению , принятому без тебя. Длинным ногам адъютанта было тесно за спинкой водительского сиденья , приходилось колени скашивать к борту , и левое , упершееся во влажный брезент , сильно холодило ; казалось , слякоть просачивается сквозь галифе , и от этого , вместе с брезгливостью к себе , возникала обида на генерала — за то , что в своем грехе или в св оей ошибке не принимал в расчет участь его , майора Донского , всегда вынужденного примащиваться обочь и позади генеральского кресла . Жгла в который раз досада , что засиделся на этом месте , засиделся в майорах , когда надо делать свою игру . Вспомнилось , кста т и , как обошел его генерал наградою за форсирование Десны — и как еще обидно обошел ! Он передал с Донским личные инструкции командиру батальона , оборонявшегося на плацдарме ; инструкции эти нельзя было доверить рации и передать по проводу , который еще не про тянули , но и везти их самому тоже не было надобности , хватало сообщить их любому расторопному офицеру , переправлявшемуся на тот берег ; Донской , однако ж , их никому не доверил , а переправился сам на плоту , под чувствительным обстрелом , и втолковывал их бат а льонному , вконец замороченному и полуоглохшему , покуда тот их связно не повторил . Потом , в тихой прохладной избе , он рассказывал генералу , с легким юмором и не выделяя себя , каких мучений стоило несчастному батальонному стоять перед ним в полный рост в не г лубоком окопе , не моргая от близких разрывов и не втягивая голову в плечи . Генерал , сидевший в галифе со спущенными подтяжками и в нижней белой рубахе , слушал насупясь , отхлебывая молоко из крынки и шевеля пальцами босых ног , потом вдруг сказал : « Значит , г оворишь , он кланяется ? хотя Донской говорил как раз обратное. — А надо его к Герою представить , тогда кланяться не посмеет . Ты мне напомни завтра — в список его вставить » . Получилось , рассказом о своих действиях Донской выхлопотал награду другому и еще обя зан был про это напоминать ; ему же , главному действующему лицу в рассказе , отвели его всегдашнее второе место . Однако то был лишь первый укол : напоминать пришлось не однажды , а чуть не десять раз — генерал все отмахивался : « Не до него сейчас , завтра напомн ишь » . В конце концов это надоело Донскому , и он сам позвонил в политотдел , чтоб не обошли там этого батальонного . Ему ответили , что список уже дней пять как ушел в политуправление фронта и капитан Сафонов там есть , вставлен самим командующим . Донской тольк о и нашелся пролепетать : « Это я и хотел проверить », — и всего обиднее было теперь вспоминать этот лепет. Из темного своего угла он с неприязнью разглядывал мощный затылок генерала , с краснотою от воротника , и по привычке мысленно сажал на его место себя . П обывав в его естестве , адъютант несколько смягчался , поскольку приходил к выводу , для себя лестному , что сам он в подобной ситуации держался бы много лучше . Ну хоть не сидел бы всю дорогу нахохленной вороной , подумал бы о том , каким его запомнят спутники — на всю жизнь . Зачем-то же в старой армии гвардейские офицеры брились перед тем , как застрелиться , распивали перед дуэлью шампанское … То было маленькой тайной адъютанта — ставить себя в положение генерала , пребывать в его сущности , как судно с погашенными огнями пребывает в чужих территориальных водах . Притом он генерала не копировал , не подражал его интонациям и жестам , это было бы примитивно , да и смешно : генерал был высок , но грузен , адъютант же отличался « типично английскими » долговязостью и сутулостью ; лицо генерала было — откормленного кота , с фатовскими усиками ниточкой по всей губе , глаза — буркалы , не поймешь даже , какого цвета , адъютант же гордился своим чеканным профилем , тонким « волевым » ртом и холодными , « металлического оттенка » , глазами . По « вн ешним данным » он себе ставил плюсы , а генералу минусы , хотя и признавал за ним « очаровательную кабанью грацию с известной долей импозантности » , а в поведении отмечал « обаятельную солдатскую непосредственность , временами переходящую в хамство » . Он старался понять , так ли уж сложно быть тем , кому предназначено повелевать , и почему бы и ему не принадлежать к этой категории . Возраст был ни при чем , в его летах — слегка за тридцать — командовали полками , а то и дивизиями ; стало быть , находились в генеральской до лжности . Да оно и выходило в девяти случаях из десяти , что он , Донской , поступил бы выигрышней генерала , сказал бы умнее , тоньше , выглядел бы привлекательнее . Наверно , и в последней ситуации , кончившейся отъездом из армии и о которой Донской был , правда , н едостаточно осведомлен , он , пожалуй , не сплоховал бы , не дал бы легко свалить себя , превратить , по сути , в ничто . То есть генерал оставался еще при своих звездах и со свитой , но , в сущности , что он был теперь ? « Восемь пудов чистого негодования и обиды » , не более того. Теперь , пожалуй , можно было подбить итоги , что адъютант и делал , в мыслях обращаясь к генералу на « ты » . Честно сказать , жаль мне с тобой расставаться : со скрипом , но приспособился я к тебе . Гонял ты меня по-божески , с другим побольше было бы г ону … но ведь побольше и славы ! Ты и сам звезд не нахватал , и мне на грудь — одни « разновесы » , а мог бы за ту же Десну и к золоту представить , все-таки — плацдарм , там время по-другому течет , за один час трое суток следует засчитывать . И при этом еще глазом не моргни , в позвоночнике не согнись , ведь тобою послан , тебя представлял . Сам теперь испытываешь , каково это , когда заслуг не отмечают . Это тебе наука вперед цени людей по достоинству . Но я не держу обиды . Я своего стиля не меняю . А стиль у меня — невозм утимость и скромность . Это надо ценить особо , эту незаметностъ замечать надо . И , между прочим , посторонний человек , майор Светлооков из « Смерша » , тот заметил : « Хорошо держишься , Донской , скромно . Но надо , чтоб от твоей скромности пар валил — и прямо Фотию в глаза » . Все же он тонкий человек , Светлооков , и наблюдательности не лишен , хотя , разумеется , дубина . Пар — это как раз для него , а настоящий аристократизм — о , это совсем другое !.. Как ни мечталось майору Донскому стать на бригаду , однако же со своим адъютантством приходилось мириться и , стало быть , находить в нем свой особый смысл . Среди немногих книг , которые он таскал в чемодане по своим фронтовым путям , были неполные « Война и мир » , и то обстоятельство , что адъютант командующего был чуть не главным героем эпопеи и его любила чуть не главная героиня , определенно вселяло гордость . Из своего века князь Андрей Николаевич Болконский протягивал свою маленькую руку Андрею Николаевичу Донс кому и одобрительно похлопывал по плечу . Что князь Андрей был небольшого роста и слабый , это Донской заносил ему в минус , а себе в плюс , по « усталому скучающему виду » и по « тихому мерному шагу » их достижения уже примерно сравнялись , но вот своим чертовским умением « по привычке переходить на французский » князь его оставлял далеко позади , хотя Донской себя оправдывал , что воюет не с французами , а с немцами . Оно , правда , и на немецкий « перейти по привычке » не выходило , но кое-что другое уже удавалось у князя п ри случае перенять : его манеру говорить с женщинами « с своим нежным и вместе высокомерным видом » , а с мужчинами — « с спокойной властию в голосе » и вот в особенности « презрительно сощурившись (с тем особенным видом учтивой усталости , которая ясно говорит , ч то коли бы не моя обязанность , я бы минуты с вами не стал разговаривать ) » . Не сказать , чтобы со стилем всегда выходило гладко , все-таки князь Андрей умел здорово его варьировать : с одними « морщить лицо в гримасу , выражающую досаду » , других « ласково притяги вать за рукав , чтобы тот не вставал » ; у Донского это либо выходило невпопад , либо он отступал от стиля по забывчивости и в спешке , и весь эффект не то что пропадал , а был прямо противоположный . К примеру , хотелось ему перенять у князя его частенько упомина вшийся « неприятный смех » , как бы это сгодилось при случае ! Но , сколько он этот смех ни культивировал , а выходило либо наоборот , даже еще приятнее , и собеседники умилялись и расплывались ответными улыбками , либо уж так фальшиво , что взглядывали с опаской — не рехнулся ли . И вообще , обнаруживалось , к удивлению Донского , скорее печальному , что и война эта , и люди на войне были не совсем те , что в 1812-ом. Взять того же майора Светлоокова , который с некоторых пор занимал его мысли даже посильнее кутузовского ад ъютанта . Вот кто загадкою был для Донского — хотя бы странным своим воздействием на генерала , да и всей своей непостижимо стремительной карьерой . Донской его знавал старшим лейтенантом , командиром батареи тяжелых гаубиц — должность как бы с трагическим оре олом , почти во всей ствольной артиллерии , бьющей с закрытых позиций , офицеры гибнут чаще солдат , поскольку свои НП Наблюдательный пункт. выдвигают обычно вплотную к противнику , в особенно же героических эффектных случаях вызывают огонь на себя . Со Свет лооковым такого красивого случая не произошло , но корректировщик он был грамотный , славился быстрым счетом и изобретательностью . Как-то , застряв на передовой , Донской у него заночевал в крохотной землянке , вмещавшей лишь односпальные нары и столик ; Светло о ков был донельзя прост , мил , гостеприимен , выложил все свои припасы и выставил полфляжки водки-сырца , читал , приятно смущаясь , стихи собственного изготовления , говорил задушевно и романтично — о том , что никогда еще не жил такой наполненной жизнью , как в э той собачьей конуре , в ста шагах от немецких позиций , что у него со своими батарейцами , помимо телефонной связи , связь братская и как бы сверхчувственная . При таких обстоятельствах горючего не хватило , и Светлооков сбегал к старшине стрелковой роты и верн у лся еще с пол фляжкою , к некоторому даже удивлению Донского : на передовой , да посреди ночи , водки очень не всякому отольют ; Светлооков , как видно , был здесь свой и любим . В том , как он вел себя , не чувствовалось ни фанаберии бывалого окопника , ни заискива н ия перед чинами , Донской для него был не адъютант командующего , а желанный терпеливый слушатель , к тому же разбирающийся в литературе . Спать улеглись под утро , при этом хозяин уступил свои нары гостю почти насильно , а сам улегся на полу , головою под столи к , говоря , что так ему даже лучше : для головы — не лишняя защита. Этой весной , когда стали организовываться в армиях отделы « Смерша » , брали туда , кроме прежних особистов , и некоторых боевых офицеров с наградами . Желающих не много нашлось , большинство уклони лось ; не уклонился , для всех неожиданно , старший лейтенант Светлооков . С братьями-батарейцами , заодно и с полной жизнью в собачьей конуре , он расстался без грусти и боли , одним объяснив , что « надо же и отдохнуть от грохота » , другим — что « надо ж расти , тут , глядишь , через пару месяцев в капитаны выйдешь » , а третьим совсем коротко : « родина велит » . Месяца через два-три , и правда , он возвысился в звании , даже , сверх ожидания , перескочив капитана ; новые начальники провели его в старшие же лейтенанты госбезопасн ости , а это уже соответствовало армейскому майору . Впрочем , настоящее его звание было как-то расплывчато : в малопонятных конспиративных целях , а скорее из чистого шерлокхолмсства , он появлялся в форме то саперного капитана , то лейтенанта-летчика , но чаще — все же майора-артиллериста. Оставшись таким же простым , шутливым , он претерпел , однако , быстрые изменения . Как-то невозможно стало Донскому поверить , что это он некогда бегал за водкой и спать укладывался на полу , а нары предоставлял гостю . Не пополнев , о н как-то больше места занимал теперь в пространстве — ноги ли разбрасывал пошире , локти ли раздвигал , но с ним стало не разойтись в дверях — прежде легко расходились . Еще и прутик его неизменный потребовал своего пространства , которое он со свистом иссекал замысловатыми траекториями . Со стихами тоже пошло успешно : уже так мило не смущаясь , он ими заваливал армейскую газетку « За счастье Родины » , а как набралась солидная подборка , послал ее на отзыв Илье Эренбургу и получил определенное « добро » , вкупе с совет ами учиться побольше у классиков — Пушкина , Некрасова . После этого в газетке даже отдельную рубрику завели — « Поэтическая страничка Ник . Светлоокова », — и он говорил , ухмыляясь , не совсем в шутку : — А придется еще Светлову другой псевдоним искать , а то пут ать начнут. Перед праздничными днями и в особо ответственных случаях газетку приносили на подпись к генералу . Тогда же являлся без вызова автор поэтической рубрики и с нетерпением ждал , когда генеральский красно-синий карандаш дойдет до его « Казачьей лирич еской » и отметит наиболее ударные строки : Мы идем , любимая , в беспощадный бой, Чтобы в дни победные встретиться с тобой. С этой думкой радостной седлаю я коня. Милая , хорошая , не забудь меня ! — По линии рифмы, — говорил генерал, — претензий не имею . Но я что-то не понял , товарищ Светлооков , вы в этот самый … беспощадный-то бой — пешим ходите или конным ? Потом — вот они уже идут , а вы еще только седлаете … Майор Светлооков красиво зарумянивался , весь его крутой выпуклый лоб вспыхивал и озарялся до корней бел есых волос. — Неудачный эпитет , товарищ командующий ? Можно заменить. У него в стихах каждое слово было « эпитет » , а генерал , по-видимому , не знал , что это значит . Он вздыхал и подписывал номер. И все же что-то странное , на взгляд Донского , установилось меж этими двумя . Наверное , генерал , хозяин армии , мог бы со Светлооковым выбрать и другой тон , кроме насмешливой , но безобидной пикировки , однако он неуловимо пасовал перед вчерашним старшим лейтенантом , а тот неуловимо , все раздвигая локти , осваивал новые пр о странства . Никто не знал точно границ его власти ; должность его была — « уполномоченный контрразведки при управлении армии » , но что значило это — наблюдает ли он за людьми штаба ? или выше того контролирует штабную работу ? Передвигался он вместе со штабом , в ытребывая из его помещений для себя и своих сейфов отдельное и с надежными замками . Стал являться и на Военный совет — задавал обыкновенно два-три вопроса : сначала по своей , артиллерийской , части , попозже — с накоплением оперативных познаний — и о том , как увязано взаимодействие с поддерживающей авиацией и не слишком ли при таком-то продвижении оголятся фланги . Тут же присутствовавший начальник армейского « Смерша » , полковник , не пресекал его любопытства : может быть , гордился такой дотошностью своего подчине нного , а могло быть , что подчиненный обрел над своим начальником некую тайную власть . Светлоокову терпеливо отвечали , не глядя в его сторону , что с авиацией увязано так-то и о флангах тоже побеспокоились , никогда не отвечал — сам командующий , но неизменно заканчивал совещание шуткой : « У товарища Светлоокова нет вопросов ? Тогда — всем ясно » . Но — как ни смешно было предположить — не от него ли сбежал генерал в разбитый вокзальчик на Спасо-Песковцах , чтоб вызывать к себе нужных ему людей , а у майора Светлооко ва не было бы частой причины туда являться ? С ощущением , будто задел едва зажившую болячку , Донской вспоминал давнишний , ранним летом , бой под Обоянью , когда впервые встретился с другим Светлооковым , не тем , с каким пили водку и говорили о стихах . Сложилас ь обычная ситуация , когда неясно , кто кого окружает . « Съезди-ка выясни , велел генерал, — кто там кого за причинное место ухватил », — выяснилось , что ухватили наши , но немцы этого не поняли и пытались зайти в тыл нашему вклинившемуся полку , отчего только уг лубились безнадежнее в клещи охвата . Связь восстановилась еще до прибытия Донского , и генералу уже обо всем доложили , Донского же кто-то позвал поглядеть на пленных … Не было нужды адъютанту командующего идти в ту заповедную страшную зону , на неубранное пол е , с еще краснеющими не впитавшимися лужицами , где бродили пожилые дядьки из трофейно-похоронной команды , легонько сапогами пиная лежащих . Все же он туда направился — повинуясь ли общему возбуждению от успеха или рассчитывая увидеть важных чинов , интересны х для генерала , но не оказалось даже фельдфебеля , одни солдаты . Они стояли , тесно сгрудясь , человек восемь-десять , в окружении разгоряченных , но отчего-то примолкших победителей , не говоря им привычно-заученного « Гитлер капут » , не говоря и между собою ни с лова , и понуро смотрели себе под ноги , изредка поднимая злобно-затравленный взгляд исподлобья . Двоих мучили пулевые раны , однако они не стонали , а лишь , закрыв глаза , втягивали воздух сквозь стиснутые зубы . Никто не спешил им помочь , увести . При виде Донс к ого пленные слегка оживились , взгляды сошлись на нем , на его погонах . Составив загодя подходящую немецкую фразу , он вдруг отчею-то понял , догадался , что она не понадобится , эти немцы его не поймут . Другие были у них лица , другие глаза , хоть на немецкий ма н ер засучены рукава и расстегнуты на груди мундиры . Тот , кто позвал его , сыграл с ним невинную , но злую шутку , уготовил непредвиденное испытание . Он чувствовал тягучую , с каждой секундой все более расслабляющую растерянность , не знал , что приказать , о чем с просить этих пленных , которые как будто ждали от него вопроса — со страхом , но и с какой-то надеждой . Машинальное движение военного — оправить под ремнем гимнастерку — он продолжил другим движением , безотчетным и которого не ждал от себя : задвинуть пистоле т подальше за спину, — и увидел , как застыли напряженно их лица в начале этого жеста и расслабились — в конце . И от этого еще больше он растерялся и не знал , что делать. Тогда-то и подоспел на помощь к нему Светлооков — невесть откуда взявшийся , подходивши й не торопясь , с улыбкой , похлопывая себя прутиком по сапогу. — Что ж оружие побросали , земляки ? — спросил он , улыбаясь ободряюще , простецки , но с легким упреком. — С оружием надо было сдаваться , это бы вам зачлось . А так — и не поймешь : может , у вас его и з рук выбили . Тогда — не считается , что сдались добровольно … Легкое движение , неясный говор прошли среди пленных и своих . Светлооков был капитан , но , должно быть , внушила большее впечатление его гимнастерка американского желто-зеленого габардина , почему-то в нем признали старшего , все взгляды обратились к нему , к его веселой улыбке. — А может , вы его и в руках не держали , оружие ? Обозниками служили ? Или же переводчиками ? — Никто соврать не решился или не успел понять , спасительней ли такой вариант , и сам же Светлооков его отверг : — Дурацкие вопросы задаю . Таких ребят в обозе держать , когда они столько своих перестрелять могут, — не-ет , это не дело !.. Так что , земляки , молчать будем ? Такая встреча радостная — и молчим . Самое время поговорить … Смоленские среди вас есть ? Двое пленных подались к нему , вытолкнутые безумием надежды. — Гляди , понимают. — Светлооков , как сообщнику , подмигнул Донскому. — А среди вас , герои ? Нешто смоленских не найдется ? Внимательно , испытующе он оглядывал лица своих , изгвазданные , в г рязи , в копоти и в поту , с ярко блестевшими белками глаз , в которых еще доцветали злоба и азарт боя . Смоленские нашлись , и Светлооков их подбодряюще похлопал по плечам . Нашлись , с той и другой стороны , и калужские . Также и воронежские . Все больше людей вк л ючалось в захватывающую и зловещую игру , и Донской не знал , как пресечь ее , хоть и догадывался уже , к чему она приведет. — Что ж , поговорите , земляки с земляками, — сказал Светлооков и прутиком показал куда-то мимо Донского. — Во-он в тех кустиках … Донской , чувствуя на своей щеке горящие взгляды пленных , повернул все лицо к Светлоокову . И , понимая , как он сейчас бессилен , как нелеп и жалок , жгуче себя презирая , а все же переступая , переступая онемевающими подошвами , повернулся к нему весь , так что п л енные оказались за спиною. — Куда торопишься ? — спросил он хрипло . Во рту появились неодолимая сухость и какой-то медный вкус. — Их допросить нужно … назначить конвой … — Так я же и назначил, — удивился Светлооков. — Ты разве не слышал ? — Я не это имел в вид у … вЂ” Ты только в виду имел , а я уже распорядился . А куда тороплюсь ? Тороплюсь , покуда ребятки горячие , с боя не остыли. Все же у Донского еще было время , коротких несколько секунд , и будь это немцы , он бы знал и что приказать , и как этого Светлоокова все-т аки поставить на место , а сейчас не знал и терял эти секунды . Кто-то там , за его спиной , рванулся бежать , послышались топот сапог и хрипение погони , борьбы , удары по телу и треск кустов , бессвязная мольба , замирающий стон , короткое безмолвие — и затем звен ящий , убойный грохот винтовок . Ему казалось , вспышки тех выстрелов отражаются у него на лице — так внимательно , с любопытством , смотрел на него Светлооков. — Там двое раненых, — сказал Донской с запоздалым слабым упреком. Светлооков , не переставая глядеть в глаза ему , кивнул согласно. — Вылечат их . Уже вылечили. Все так же не оборачиваясь взглянуть , Донской лишь вытянулся во весь свой рост и , оказавшись выше Светлоокова на полголовы , слабым подергиванием плеч выказал ему все презрение , какое чувствовал к се бе . И медленно побрел прочь. Весь день была давящая тяжесть на душе , суетливо подрагивали руки , не хотелось есть , не хотелось даже курить . И не хватало духу пожаловаться генералу на Светлоокова , который преступно превысил свою власть , да еще так демонстрат ивно , в присутствии адъютанта командующего . За подобную жалобу однажды уже досталось — самому Донскому . « Что ты мне жалуешься ? — мгновенно рассвирепев , закричал генерал. — У тебя на поясе пистолет болтается или хрен запасной ? Вооруженный мужчина жалуется ! Чтоб я этого от тебя не слышал » . К вечеру , однако , вернулась способность докладывать сухо , деловито и как бы между прочим , не высказывая личного отношения . То , как воспринял его доклад генерал , несказанно удивило Донского . Он слушал насупясь , но не перебив ая , лишь несколько раз в продолжение рассказа взглянул на Донского почти умоляюще , как бы прося его не продолжать . Затем встал и заходил по комнате , странно ссутулясь и заложив руки назад , как полагается арестованному ходить под конвоем. — Видишь ли , в чем дело , Донской, — сказал он после долгого молчания . Они , как бы сказать … не пленные . Конечно , нехорошо это — в смысле воспитательном , для солдат . Но для них , пожалуй , лучше так . Чем еще суток десять трибунала ждать , да потом вся эта церемония … По мне — так лучше сразу … Донской , обретя уверенность , осмелясь возражать , заговорил пространно , красиво и с задушевным пафосом — о том , что эти бессудные расправы , о которых он слышал доселе из чужих рассказов , а вот сегодня оказался свидетелем , расправы эти не тольк о порочны в смысле воспитательном , но прежде всего не достигают цели , даже производят обратное действие . Предателей , перебежчиков нужно судить открыто , показательным судом , чтобы все видели , в чем их вина перед родиной и как глубоко падение . Но солдат-фро н товиков втягивать в исполнение , чтобы они участвовали в казнях ведь это не укрепляет , а разрушает психику . Улягутся в их солдатской памяти и штыковые бои , с распоротыми животами , с проломленными черепами , простится себе и тот раненый , которого ты в смерть добивал саперной лопаткой или каской, — то было в бою , не ты его , так он тебя, — но никогда не простится , не забудется бессильная жертва , схваченная за локти , чтобы ты мог спокойно взвести затвор , а прежде разбить ему губы в кровь или , сняв ремень , свободн о замахиваясь , пряжкой крест-накрест располосовать лицо . Это не покинет тебя ни в снах , ни во хмелю , и до конца жизни будет маячить перед глазами . Озверевший садист может всего этого не предвидеть , или ему наплевать на последствия , но те , кому власть дана … — Не дана, — глухо откликнулся генерал . И Донскому даже показалось , что он ослышался . Генерал уже не ходил по комнате , а смотрел не отрываясь в окно. — И ты вот что , братец … мне обо всем этом докладывать необязательно. Донской умолк и более никогда об это м не докладывал . И с этого дня явственно зазвучали в нем слова , обращенные к генералу : « И ты такой же » , что-то не слишком определенное , в чем были и понимание , и сочувствие , и легкая насмешка , и оправдание себя самого . Увы , есть такого рода страх , которому все подвержены без исключения , и даже — вооруженные мужчины. А страх такого рода , посетивший его самого , вовсе не труса , все не выветривался . В столовой Военного совета он не мог заставить себя сесть рядом со Светлооковым , лишь украдкой , с неприятным чувс твом , поглядывал издали на его руки , точно бы это они держали тогда оружие , когда говорилось с ясной улыбкой : « Смоленские среди вас есть ?.. » Но вот , несколько дней назад , Светлооков неожиданно оказался против него за столом и сказал вполголоса , глядя прямо в глаза : — Охота мне , майор , с тобой посплетничать. — Здесь ? — почему-то спросил Донской , едва не поперхнувшись. — Можно и здесь . Было время , мы стихи читали и водку до утра кушали . Но лучше в другом месте. Странным показалось , что для « сплетен » он назнач ил свидание в леске , неподалеку от штаба , хотя мог бы , кажется , к себе пригласить , коли так дороги были ему воспоминания . И еще неприятно покоробила эта его уверенность , что Донской придет , куда ему укажут . В довершение всего он еще выговорил Донскому , ко г да тот с намеренным опозданием явился к поваленной сосне : — Опаздываешь , адъютант . Это не годится . От бабы , что ли , никак оторваться не мог ? Для таких случаев князь-Андреева наука предусматривала , как отбросить это прилипчивое « ты » , переменить навязываемый тон, — для этого следовало состроить на лице выражение , которое Донской мог бы сформулировать наизусть : « Вы хотите оскорбить меня , и я готов согласиться с вами , что это очень легко сделать , коли вы не будете иметь достаточно уважения к самому себе , но сог ласитесь , что и время и место весьма дурно для этого выбраны ». — Простите, — сказал Донской с таким именно выражением , еще усиленным холодностью тона, — как вас по имени-отчеству ? Не имел до сих пор чести … — Николай Васильич . Как Гоголя, — ответил Светлоок ов готовно , не оценив этой холодности. — Садись , потолкуем. Донской , однако , остался на ногах и то прохаживался , то останавливался против Светлоокова , не сняв фуражки , как сделал он , и не расстегнув воротника. — Ты чего-нибудь понимаешь , Донской , что проис ходит ? — Что вы имеете в виду ? — Донской все же не оставил усилий вернуться к допустимому « вы ». — И где именно « происходит » , как вы изволили выразиться ? — Ты чо это ершишься ? — спросил Светлооков весело. — Вот , будем мерихлюндии разводить . « Не имею чести » , « изволите » . Кстати , можешь меня на « ты » , мы вроде одногодки и в чинах одних. — Он вынул из кармана перочинный ножик и огляделся по сторонам. — Нагни-ка мне веточку. — Какую веточку ? — Какая тебе понравится. Донской , подернув плечами , пригнул ему вершинку молодого вяза . Светлооков ловко отхватил ее и стал выделывать прутик , срезая боковые побеги. — Я понять не могу , какой у него следующий шаг , у Фотия . Ну , повезло ему с плацдармом , это все признают , а дальше что ? Есть у него в голове план или же торичеллие ва пустота ? — Я попросил бы !.. — сказал Донской , вытягиваясь. — Я попросил бы вас о командующем … — Брось, — перебил Светлооков. — Тут тебя не слышат . Намерен он этот Мырятин брать или ему сразу Предславль подавай ? — Все возможно . Командующий наш — человек масштабный. — Чепуха, — отрезал Светлооков. — Кто о Предславле не мечтает , не клянчит у Ватутина Генерал армии Н. Ф. Ватутин — в описываемое время командующий 1-м Украинским фронтом , генерал-лейтенант Н. С. Хрущев — Первый член Военного совета этого фрон та . Номера частей , соединений , объединений (38-я армия и т. п .) — конечно же , условность. , чтоб позволили взять ? И масштабные , и не масштабные все хотят и все могут . А только подавиться можно , хапнешь горяченького — а не проглотишь . Силенок-то у Фотия и на Мырятин не хватает , так ведь получается объективно ? Считай , три недели армия топчется возле вшивого городишки. — Простите, — Донской опять подернул плечами, — не предполагал , что и вопросы оперативные вас так живо интересуют. — Меня все интересует . Пото му тебя и позвал. — Но вам , насколько я знаю , по роду деятельности доступны оперативные документы , даже совершенно секретные. — Это когда они есть , документы . А когда их нету , еще не составлены ? Как тогда ? — Что же может знать адъютант ? Спросили бы у начал ьника штаба. — Спрашивал . Начштаба он игнорирует , Фотий . Или же они в сговоре . А только ни хрена от начштаба путем не добьешься . Может и так быть , что Фотий его заранее не посвящает . А кого он вообще посвящает ? Ты ж помнишь , чего он тогда , накануне перепра вы , с танками учудил . Переполох устроил во фронтовом масштабе : сутки никто не знал — ни в армии , ни в штабе фронта, — куда танковая колонна делась , шестьдесят четыре машины ! Один он знал , да распорядиться не мог . Во дает ! Собственные танки у себя , можно ск азать , украл , только бы другим не достались. — Он поглядел искоса , снизу вверх , на Донского и быстро спросил : — А ты тогда — знал про эти танки , куда он их погнал ? — Ну , предположим … — Знал все-таки ? — Простите, — сказал Донской , не отвечая на вопрос, — а что , у нас , в Тридцать восьмой армии , секретность подготовки отменена ? — Секреты секретами , а если б что случилось ? В одном « виллисе » ездите , всех поубивало — с кого тогда за танки спросить ? — Насколько я в курсе , вопрос был заранее согласован с командован ием фронта. — А насколько я в курсе , Ватутин перед представителем Ставки оплошал . На вопрос , где танки Тридцать восьмой армии , ответить не мог . То же и Хрущев — ни бэ ни мэ. — Что ж , бывают у командующего и странности. — Дурь наблюдается , одним словом ? — Н у , если вам угодно применить такой термин … — Дурь — это хорошо, — перебил Светлооков . Он говорил : « храшо-о » . Дурь , она способствует украшению генеральского звания. — Донской подумал , что этот афоризм , пожалуй , следует прихватить в свою коллекцию метких фра з. — Только что у него еще имеется , кроме дури ? — Знаете , не могу поддерживать в таком тоне … — Брось ! — сказал Светлооков , хлестнув себя прутиком по сапогу , отчего Донской слегка вздрогнул и выпрямился. — Еще раз говорю — брось . Ты же не попка , не чурка с глазами . И знаешь прекрасно , что и командармы вашим умом живут — штабистов , оперативников , адъютантов . Да , и адъютантов . Нет-нет , да подскажете ему чего-нибудь путное . Да еще внушите , что он это сам придумал , иначе же он из ваших рук не возьмет. Майор Донской , по правде , не припомнил бы случая , когда бы он что-то подсказал генералу , но услышать это было лестно . И все же если не здравый смысл и его положение офицера для поручений , то по крайней мере хороший стиль требовал возразить. — И вы не делае те исключения для генерала Кобрисова ? Светлооков посмотрел на него с простодушным удивлением в голубых глазах. — А почему это для него исключение ? Имеются и погромче командармы . Ты присядь-ка, — он похлопал ладонью по стволу , на котором сидел , и Донской , к удивлению своему , подчинился. — Что у тебя за преклонение такое ? Да в твоем возрасте , при твоих данных , другие бригадами командуют . А то и дивизиями. — Умишком , значит , не вышел. — Умишка тут много не требуется . А просто мямля ты . И тем , кто тебе мог бы п омочь , сам руку не протянешь . Ты хорошо держишься , майор , скромно . Но нужно , чтоб от твоей скромности пар валил . И прямо Фотию в глаза . Тогда он тебя оценит . А может , и нет … Я-то вот — безусловно тебя оценил. Сердце Донского ощутимо дрогнуло . Было приятно узнать , что за ним наблюдали пристально и так неназойливо , что он этого не замечал , и , однако ж , не замечая , совершенно естественно , произвел выгодное впечатление . Он понемногу оттаивал и проникался расположением к той силе , которую представлял новый Свет л ооков , к неожиданной ее проницательности , и вместе с тем испытывал некую почтительную робость перед ним самим, — которую , впрочем , все снобы испытывают перед людьми тайной службы. — Вы сказали — « руку протянуть » . Что это значит ? Мы как будто и так делаем о бщее дело … Светлооков опять хлестнул по сапогу — точно с досады. — Все ты из себя непонятливого строишь . Ты же умный мужик. — Предпочел бы все-таки , чтоб было четко сказано … — Скажу. — Светлооков закрыл глаза , как бы в раздумье , и , широко открыв их , весело огляделся по сторонам. — Природа хороша тут , верно ? Нам бы любоваться — может , последняя в жизни . А мы тут черт-те чем занимаемся , интригами … А ты вправду не знаешь , что он там решил насчет Мырятина ? Брать его или обойти ? — Не знаю. — Ни слова при тебе не говорил ? — Не говорил. — Верю . И вообще знай — мы тебе верим . Ну , если скажет что про Мырятин — я про это должен знать . Сразу . Буквально через час. Донской выпрямил стан и сделал строгое лицо . Ему показалось , что он уступает слишком рано — и оставленная п озиция уже почти невозвратима. — Вы понимаете , что вы мне предлагаете ? — Я-то понимаю, — сказал Светлооков, — ты пойми . Мы Кобрисова терпим , все же у него заслуги имеются . Может , я тут кой-чего зря про него , надо быть объективным . Он и заместителем команду ющего фронтом был , и он же армию формировал , это нельзя не учитывать . Но боимся , дров он наломает . Надо за ним послеживать неусыпно . Понимаешь ? Предупреждать нежелательные решения . Ватутин не всегда знает , что у Фотия на уме , куда его завтра занесет . Он о д но говорит , а делает другое . Он этим славится . Тут одна тонкость имеется … не знаю , известно тебе или нет . Он же из этих … ну , репрессированных. Донской , со строгим лицом , важно кивнул. — Знаю, — сказал он . Хотя услышал впервые . Однако он и не врал , в нем яв ственно прозвучало : « Ах , вот оно что ! » , словно бы подтвердились его догадки и все наконец стало на свои места. — Но ему же как будто простили ? — А чего там прощать было ? Ни за что попал . Да я не в том смысле , что ему не доверяют . Кто б его тогда на армию п оставил ? Но он-то себя обиженным считает , ему реванш нужен , реванш ! Беда с этими репрессированными . Уже сказали ему : « Ошиблись , ступай домой », — нет , он вокруг себя сто раз перевернется , чтоб всем доказать , кто он и что . Почему он на Предславль и нацелился : Мырятин — это шестерка , это его не устроит , а там — туз козырный , как минимум две звезды — и на погон , и на грудь . А вдуматься — это же карьеризм чистый , надо же прежде всего о людях думать , о потерях . Одной дури и желания непомерного мало , еще талант ну жен . И учет сил . Силами одной армии Предславль же не взять . Значит , надо координироваться с соседями . А он все хочет единолично . Не получится это — одному банк сорвать !.. Моя бы власть , я б таким командования не доверял . С кем один раз ошиблись — тот для н ас уже пропащий . Но — где-то повыше нас думали . И вот приходится нам возиться . Поэтому и прошу тебя — помоги нам . Давай уж вместе как-нибудь … — Как я понимаю, — сказал Донской , сочтя уместным сделать шажок к оставленной позиции, — одних ваших сил недостато чно ? Светлооков покосился на него с насмешливым одобрением. — Ну , не управимся без тебя . Это хочешь услышать ? Молодец , майор , научился цену себе набивать . Донской обошел эту похвалу , не подобрав ее. — Могу я знать , кто такие « мы » ? Это ваш « Смерш » или что-т о другое ? — Одного « Смерша » мало тебе ? — Я только уточняю. — А стоит ли уточнять ? Чем дальше в лес — дорожка назад труднее. Легко читаемую угрозу Донской пропустил ; предприятие уже захватывало его , и голова кружилась не от страха — от возникающих перспектив. — Бутылка вскрыта, — сказал он игриво, — надо пить вино. — Это пожалста, — сказал Светлооков добродушно. — Хозяин — барин . « Мы » кто , хотел знать ? Штаб фронта , ежели угодно . Некоторые представители Ставки . Такие , брат , инстанции, что вся твоя биография может круто перемениться. — И тут же быстро нахмурился. — Теперь понимаешь , что разговор у нас смертельно секретный ? Вот про этот лесок ни одна собака знать не должна . Ни шофер Фотия , ни ординарец чтоб не почуяли . У них , ты это учти , носы по ветру стоят. Он передвинул на колени планшетку , и у Донского заныло под ложечкой от предчувствия , что ему сейчас будет предложено дать подписку и вряд ли он сумеет выкрутиться элегантно , не осердив Светлоокова отказом. Донской кашлянул и сказал п ересыхающим ртом : — Понимаю , все сказанное оглашению не подлежит . Меня об этом даже предупреждать не надо. Светлооков , разворачивая планшетку , усмехнулся едва заметно. — Знаю , тебя не надо . Все торопишься , майор … Я тебе чистую карту приготовил , держи у себ я в сумке . В случае чего — съешь . Здесь будешь отмечать все его задумки . Именно все . Он стрелу нарисует , после зачеркнет ты тоже нарисуй и зачеркни . И таким же цветом . Карандаши есть ? — Попрошу в штабе. — Вот это не надо . Эх ты , стратег … На , держи . Все пон ял ? Ходить ко мне , звонить — не надо . В столовой не садись рядом . Я сам назначу , где встретиться . Мог бы я тебе дать явочного человека — для экстренных сообщений . Но мы этой детективщины избежим , будешь только со мной дело иметь . Потому что тут все важно , мелочей в нашем деле нет. Пряча карту — торопливыми и неловкими движениями, — Донской неуклюже пошутил : — Теперь буду знать , как становятся агентами. Светлооков , внимательно и хмуро наблюдавший , как он застегивает сумку , сказал сухо : — Успокойся , ты еще не агент . До этого много воды утечет. — И только тогда, — спросил Донской в том же своем тоне, — последует награда ? Светлооков резко поднялся и зашвырнул свой прутик в кусты. — Пошли . Вот что я скажу тебе , Донской . Ничего конкретно я тебе не обещал . Мы этого не делаем . Это не значит , что мы заслуг не отмечаем . Но вот чего мы не любим — это когда с нами торгуются. Было похоже , как если бы смазали небрежно по лицу — вялой , потной ладонью . Донской даже ощутил очертания этой ладони , загоревшиеся неудержимым румян цем. Светлооков , шедший впереди , вдруг остановился и , взяв его за портупею , приблизил к нему враз переменившееся лицо с простодушно вылупленными глазами. — Слушай , Донской . Ты у нас образованный , вон книжки в сумке таскаешь . Может быть , умеешь странные явл ения объяснять . Вот сны , например . Погоди плечами вертеть , выслушай . Значит , такой сюжет — всю ночку я с бабой барахтаюсь . Не то , что она мне не уступает , а — вроде увертюры , удовольствие оттягивает . Потом же , ты ж знаешь , только лучше от этого . И значит , только-только я позицией овладеваю , еще не овладел , но к первой линии определенно пробился , все заграждения преодолел — и надо же ! Оказывается , не баба это , а мужик ! Что за плешь ? Молча , отупело Донской смотрел в эти простодушные изумленные глаза , где в са мой глубине , в расширившихся зрачках , таилось что-то больное , зверино-тоскливое. — Не объяснишь мне ? — спросил Светлооков печально. — К чему бы это , а ? Донской , выпрямившись , приняв надменный вид , ответил брезгливо : — Н-не знаю … — Жалко ! — Светлооков еще п одержался за его портупею , поцокал языком и вздохнул. — Ну , тогда разойдемся . Счастливо ! И кто ж мне это все объяснит ? Говорилось ли это всерьез или в шутку , но ощущение потной ладони на щеке не проходило , только еще усилилось . « Черт бы тебя побрал , с дура цкими откровениями ! » — рассердился Донской , но тайный голос ему говорил , что откровения были вовсе не дурацкими , они имели какую-то цель , уже хотя бы ту , чтобы смутить его , дать почувствовать , что он опутан — мерзкой , тягостной , нерасторжимой связью. Еще о б одном вспоминалось теперь с неясной тревогой — о том , как впервые после той встречи в леске он вошел к генералу , в комнату вокзальчика , лучше других сохранившуюся , где на двери уцелела табличка под стеклом : « Комната матери и ребенка » , где генерал спал и ел , откуда он командовал армией . Он сидел за столом , над картой , в черной кожанке , накинутой на белую рубашку , и , глядя на него со спины , на его напруженный раздумьем затылок , Донской вдруг отчетливо почувствовал странное свое превосходство над ним — прево сходство ли тайного знания ? скрытой ли силы , осознавшей себя ? — и , кажется , впервые догадался , отчего так много значит для генерала какой-то вчерашний старлей . Да ведь он имел доступ , он знакомился с делом , он проник к подноготную, — может быть , прочел , ка кие применялись на допросах меры воздействия к подследственному и как тот себя вел, — вот в чем была его власть ! Эту власть обретает даже читающий чужие письма к любовнице — как бы это ни осуждали моралисты . И то , что считалось зазорным когда-то , за что не подавали руки , отказывали от дома , били по морде подсвечниками , сделалось теперь как бы графским титулом , княжеским достоянием . Ставило майора вровень с генералом , а чем-то и повыше … Генерала тяготил его взгляд , это стало видно по тому , как он плечами при вздернул кожанку , чтобы прикрыть затылок , и как резко прочертил изогнутую стрелу — так резко , что сломал карандашный грифель. — Ах , ты … — Он длинно выругался и , полуоборотясь к Донскому , показал ему сломанный кончик : — Ножичка нет — очинить ? Не думая , Донской вытащил из бокового кармашка сумки отточенный красно-синий карандаш — и помертвел , встретив удивленный , поверх очков , взгляд генерала. — Уже успел ? Ловкий ты , брат . Умелец ! То была мелочь , о которой генерал , наверное , тут же забыл , снова углубясь в карту , но которая обозначила для Донского все тернии извилистой тропы , выбранной им чересчур поспешно. Впрочем , он по ней прошел не далее первого шага . Оказалось , не так просто исполнить просимое Светлооковым . Не вычертив плана целиком , генерал свою карту от себя не отпускал и никому смотреть на нее не позволял . И Донскому пришлось испытать чувство унизительное , когда Светлооков , против их договоренности , вдруг сам подошел к нему в столовой — только , впрочем , спросить вполголоса : — Насчет Мырятин а есть решение ? — Нет, — быстро ответил Донской , косясь по сторонам. Но людей из штаба не было в столовой . Два приезжих корреспондента , в полковничьих погонах , « отоваривали » свои аттестаты , шумно и придирчиво выясняя у начальника столовой , полагается ли им водка и по какой норме. — Так я и думал. — Светлооков кивнул удовлетворенно и даже с каким-то торжеством. — А чем он вообще занимается ? — Читает Вольтера. — Что-о ? — У Светлоокова от мгновенного раздражения побелели глаза. — Я не шучу — Вольтера. — Ну-ну. Это хорошо . Это вот им скажи, — он кивнул на корреспондентов, — непременно вставят в свою писанину . А мне бы — чего посущественней . Если будет . Хотя — навряд ли … Следовало ли так понять , что силы , нуждавшиеся в нем , Донском , уже обошлись без него ? Или меч тательные размышления о ковровых дорожках Ставки все-таки имели какое-то основание ? … А « виллис » , яростно подвывая , мчался под серым промозглым небом , и неудержимо адъютантские размышления съезжали с ковровых дорожек к предметам иного свойства , о которых та к сладостно думается в сырости и на ветру, — к стакану водки и тарелке дымящихся щей где-нибудь в тыловой комендатуре , к теплой постели с чистыми простынями , а перед тем , черт побери , к жаркому блаженству бани . Или же он принимался думать о радостях этого случайного отпуска , о том , что удастся все-таки побыть в Москве денька три-четыре и , может быть , оторвать у судьбы суровый роман , маленькое приключение с горьковатым привкусом неизбежной разлуки . А если оно и не состоится , эти три дня все равно пойдут на п ользу — рыжая Галочка из поарма Политотдел армии. , которая все еще колеблется , непременно спросит , как он провел их , и можно будет ответить : « Ох , Галочка , лучше не вспоминать …» А если она спросит , не скучно ли было в Москве , можно улыбнуться многозначи тельно , утомленно : « Москва — живет ! » Эта Галочка , правда , слабо вязалась с расчетами на новое назначение , но обращался он все же к ней . Что-то ему говорило , что в эту армию он еще вернется . « Со щитом, — прибавлял он, — непременно со щитом ! » Князь Андрей , и з своего века , подсказывал тоже недурной вариант : « Это будет мой Тулон ! » Глава вторая. ТРИ КОМАНДАРМА И ОРДИНАРЕЦ ШЕСТЕРИКОВ 1 Что же мог думать о Ставке третий — ординарец , сидевший за спиной генерала ? Какой он ее себе представлял — скуластый крепышок с лычками младшего сержанта , с замкнутым лицом , жестко обтянутым задубевшей кожей , со складкой на лбу , отражавшей сосредоточенность на невеселой мысли ? А ничего он про эту Ставку не думал , не занимало его , где она там расположилась — в кремлевской ли башн е , в глубоком ли бункере , и какие там стены и потолки ; да хоть золотые , хоть и хрустальные ; ему , Шестерикову , она хорошего не обещала , она была лишь тем местом , где генерала будут изводить дурацкими расспросами , издеваться над ним и насмехаться — ни за что ни про что . Заведомо все неприятности , готовые пасть на эту седеющую и лысеющую голову , казались Шестерикову несправедливыми , и он единственный мог бы заплакать от жалости к генералу , он и взаправду , хоть и без видимых слез , оплакивал его судьбу , а заодн о и свою собственную. Скорчась в тесном углу « виллиса » , он держал на коленях вещмешок и противогазную сумку , набитые разными твердыми вещами , на ухабах его швыряло и колотило , но все было ничто в сравнении с тем сознанием , что лучшее в его жизни — кончилось ; то , что делало ее осмысленной и стоящей страданий , теперь уж невозвратимо. И , как перебираем мы в памяти первую любовь , давно отлетевшую от нас , день за днем , все ближе к сладостному ее началу, — так угрюмый Шестериков приближался к тому морозному дню по д Москвой , когда их пути с генералом пересеклись . Удивительное то было пересечение ! Кто бы это мог так распорядиться , расставить вехи , чтобы ни он , Шестериков , ни генерал не опоздали ко встрече , и еще столько потом сплести событий , чтоб не показалась им э т а встреча случайной ? Как-то в душевную минуту , за водочкой , он даже высказал генералу свое удивление по этому поводу , и вот что ответил генерал : « А знаешь , Шестериков , оно иначе и быть не могло . Три генерала , три командарма в твоей судьбе поучаствовали » . Н у , двоих-то из них Шестериков так и не увидел , а лишь своего командующего , Кобрисова , когда тот вышел в зверский мороз на крылечко избы , а Шестериков как раз и проходил мимо того крылечка , с котелком щей и с кашей в крышечке — для старшины своей роты. За три дня до того батальон , в котором воевал Шестериков и где их осталось человек сорок , был причислен к армии , стоявшей на Московском полукольце обороны, — рассчитывали повидать столицу , за которую , может , и погибнуть предстояло , хоть отдохнуть в ней , от дышаться , да вот не вышло — и как хорошо , что не вышло ! И мог бы старшина роты сам за своим обедом сходить , но прихворнул чего-то , лежал в избе под кожушком , глядя в потолок, — и хорошо , что захворал ! Мог бы он кого другого послать на кухню , но Шестериков перед ним провинился , ответил грубо , и это ему вышло как наряд вне очереди, — и , Господи , как хорошо , что провинился ! Ну , наконец , и генерал мог бы не выйти тогда на крылечко — в бекеше и в бурках , с маузером на ремне через плечо , готовый к дальнему пешему пути, — а вот это , пожалуй , и не мог бы , потому что был приглашен на коньяк , и не на какой-нибудь — на французский. Он еще и не обосновался в той избе , и комната его пуста была , из хозяевых вещей оставили один топчан , все вынесли , а письменный стол из шта ба еще не привезли , и связисты устанавливали телефон прямо на полу — от них-то Шестериков и вызнал потом все подробности. Только подключили аппарат — заверещал зуммер , и генералу подали трубку . Телефонисты , проверяя качество связи , слушали по другой трубке , отводной. — Рад тебя слышать , Свиридов, — сказал генерал . Звонил ему командир дивизии , полковник , с которым отступали полгода , от самой границы . Опережаешь начальство , в принципе , я тебе должен первым звонить Генерал имеет в виду , что связь в войсках у станавливается от вышестоящего к нижестоящему. . Как ты там ? Больше всех ты меня беспокоишь. Свиридов спросил , с чего это он больше других беспокоит. — Как же , ты у меня крайний . Локтевой связи справа у тебя же нет ни с кем. Свиридов подтвердил , что какая уж там локтевая связь , правый сосед у него — чистое поле. — Должна еще бригада прибыть, — сказал генерал. — Из Москвы , свеженькая . Вот справа ее и поставишь , я ее тебе отдаю. Свиридов поблагодарил , но намекнул , что лучше бы дарить , что имеешь , а не то , чт о обещано. — Рад бы , да сам пока обещаниями сыт, — сказал генерал. — Ну , докладывай . Может , чем утешишь … Свиридов его утешил , что к нему на участок обороны прибыло пополнение два батальона ополченцев из Москвы : артисты , профессора , писатели — одним словом, интеллигенция , очкарики , сплошь пожилые , одышливые , плоскостопных много, — а вооружил их Осоавиахим учебными винтовками , с просверленными казенниками , со спиленными бойками , выстрелить — при испепеляющей ненависти к врагу и то мудрено , только врукопашную. Еще у них по две гранаты есть , сейчас как раз обучают бросать — пусть не далеко , но хоть не под ноги себе . Знакомят некоторых , кто посмышленней , с минометом — мину они опускают в ствол стабилизатором кверху , но , слава Богу , забывают при этом отвинтить кол пачок взрывателя. — Ясно, — сказал генерал со вздохом. — Но настроение , конечно , боевое ? Свиридов подтвердил , что прямо-таки жаждут боя . Ни шагу назад , говорят , не ступят , позади Москва. — Ясно, — сказал генерал. — Пороху , значит , совсем не нюхали . Но это же еще не все , Свиридов , должен же быть заградотряд. Верно , Свиридов подтвердил , заградительный не задержался , прибыл батальон НКВД , да только он расположился во второй линии , за спиной у ополченцев , так что фронт растянуть не удается. — А в первую линию т ы их не приглашал ? — Как же, — сказал Свиридов, — ходил к ним , предлагал участок . Комбат отказался наотрез : « У нас другая задача ». — Аты ополченцев обрадовал , что бежать им некуда ? Да , Свиридов их обрадовал. — И как отнеслись ? — Обиделись даже . А мы , говор ят , бежать не собираемся. — Правильно, — сказал генерал. — Назад не побегут . Что у них за спиной не одна Москва , а еще заградотряд имеется , это они не забудут . Поэтому , как немец напрет , они в стороны расползутся . И придется тогда уж заградотряду принять у дар . Все хорошо складывается , Свиридов . Рассматривай этих энкаведистов как свой резерв . Им тоже бежать некуда . В случае чего они друг дружку перестреляют. Свиридов помолчал и спросил : — Не приедете поглядеть , как мы тут стоим ? — Да что ж глядеть … Хорошо ст оите . Не сомневаюсь , ты все возможное сделал. — Тем более, — продолжал Свиридов голосом вкрадчивым, — есть одно привходящее обстоятельство . В красивой упаковке . Из провинции Содпас . Парле ву Франсе ? — Что ты говоришь ! — Генерал сразу взвеселился. — Ах , про казник !.. Где ж добыл ? — Противник оставил . В Перемерках. — Постой , ты что ? Ты его из Перемерок выбил ? Что ж не похвастался , скромник ? Ай-яй-яй ! Но кроме « ай-яй-яй » упреков Свиридову не было . Оба же понимали , что лучше не спешить докладывать . Ведь это , глядишь , и до Верховного дойдет — а ну , как эти чертовы Перемерки отдать придется ? С тебя же , кто их брал , голову свинтят. Генерал положил трубку на пол , походил по го рнице , бросил рядом с телефоном развернутую карту и , глядя в нее , опять трубку взял. — Свиридов , тут их двое , Перемерок — Малые и Большие . Ты в каких ? — В Больших , Фотий Иванович , в главных . Малые пока у него. — Ты это … не финти , ты мне скажи четко : выбил ты его или он сам ушел ? Я тебя так и так к награде представлю , только по правде. — Да как сказать ? Желания у него особого не было за них держаться . Ну , и я со своей стороны помог . Во всяком случае — коньяк он забыл . Аж четыре ящика , представляете ? Генерал опять положил трубку , успокоился и снова взял. — Знаешь , Свиридов … Пожалуй , мне твоя оборона нравится . Хорошего мало , а нравится . А может , он это … отравленный ? — На пленных испытали. — Так ты и пленных взял ? Ну и как ? — Согрелись . Дают показания. Генерал п оглядел в карту совсем уже веселыми глазами , уже как бы отведав того « привходящего обстоятельства ». — Слушай , а ты сам-то где сидишь ? — Да в Перемерках же . От вас километров шесть . Могу лошадей выслать. — Все не приучишься « кони » говорить , Свиридов . Кони и у меня есть , только они с утра снаряды возили , пристали кони . Ведь не люди они устают … — Так все-таки ждать вас ? Опять же , День Конституции страна отмечает … — Разболтались мы с тобой , Свиридов, — сказал генерал построжавшим голосом. — День Конституции выд аем . А враг подслушивает . У тебя все ? До свиданья. Генерал , заложив руки за спину , походил взад-вперед по горнице , погуживая себе под нос свое любимое : « Мы ушли от пр-роклятой погони , пер-рестань , моя радость , др-ро-жать !.. » , и стал против красного угла , р азглядывая иконы. — Это сей же час уберем, — поспешил к нему ординарец. — Это живенько ! — Зачем ? — удивился генерал. — Чем они мешают ? — Мешают думать командующему, — тот ему отвечал молодецки , с восторгом в голосе. — Мысли отвлекают в ненужное направление. Ординарец этот был , что называется , деланный дурак , то есть не от природы глупый , а для своего же удовольствия . Не рохля , а вполне даже расторопный , но говорил часто невпопад и еще очень этим гордился . Особо раздражало генерала , что он вместо « Слушаюсь » усвоил отвечать : « С большим нашим пониманием ! » — и никак его было не отучить . Ответил и на сей раз , когда генерал велел ничего в красном углу не трогать , оставить как есть. Уже закипая , поджав губы недовольно , генерал разглядывал темные лики Спасителя , вел икомученицы Варвары , Николы Чудотворца, — подержал палец над лампадкой , потрогал черное потресканное дерево киота. — Вот это — как называется ? — Это ? — Ординарец не понял еще , что осердил генерала , и отвечал также молодецки , с восторгом : — А это , Фоть Иван ыч , никак не называется ! — Вот те раз ! — даже ошеломился генерал. — Мастер их делал — может , три тыщи за свою жизнь, — и это у него никак не называлось ? — Ящичек — и все. — Тьфу ! — сказал генерал. — Подай мне бекешу . А шинель свою — оставь дома . И чтоб к моему приходу знал бы точно , как этот ящичек называется. И ординарец , все понявши , только ему и ответил « большим нашим пониманием » . Более генерал ничего от него не услышал и самого его не увидел никогда. Настала минута Шестерикова вс тупить в сектор генеральского наблюдения с котелком и с крышечкой. — Боец , подойдите, — услышал он голос с высокого крыльца , недовольный и обиженный , но это не к Шестерикову относилось , а к морозу , какого начальство , угревшееся в избе , не ожидало, — так уж е должно было на кого-нибудь обидеться . Незнакомый грозный человек стоял , поеживаясь , подергивая плечами , картинно при этом расставив ноги в бурках и утвердив руку на кобуре маузера. — Слушаюсь , товарищ командующий ! — Шестериков подошел резво и доложился п о форме , чему котелок и крышечка не помешали . Всю остальную жизнь он изумлялся , каким это чутьем признал он под бекешей без петлиц не просто генерала , а — командующего , и объяснения не находил . Разве что маузер в деревянной кобуре его надоумил , какой он ви дал в кино у революционных братишек и комиссаров. — Будете меня сопровождать, — объявил генерал , оглядывая серое небо . Автомат у вас полный ? Пару бы дисочков иметь в запас … Сердце Шестерикова стронулось и сладко покатилось куда-то . Все же он возразил , что связан приказанием — отнести обед захворавшему старшине . Генерал поморщился , но внял , согласно кивнул . И произнес волшебные слова : — Валяйте . Я подожду. С этими словами река судьбы генерала и малая речка Шестерикова начали сливаться в одно. — Я по-быстрому, — обещал он генералу не совсем по уставу и , зачем-то ему показав котелок , метнулся исполнять это самое « валяйте ». — А сам-то пообедал ? — спросил генерал вдогонку . И , отсылая дальше рукою , себе же ответил : — Хотя ладно , там нас накормят. С крупного шага и стория перешла на рысь . Но не таков был Шестериков , чтоб еще пехаться до этого старшины , будь он неладен со своей хворобой , однако и вылить обед на снег он тоже не мог . Заскочив за угол , в проулок , он малость отхлебал из котелка через край , ссыпал в рот г о рсточки три каши , отломил полгорбушки хлеба и положил за пазуху , чтоб не обмерзла . Там еще когда накормят , успокоил он шевеление совести , а пока дела серьезные предстоят , не под кожушком лежать , считать тараканов на потолке . На его счастье , двое дружков и з своей же роты топали по проулку , сопровождая местную деву и стараясь наперебой , с обеих сторон , ее насмешить . Шестериков напал на них диким коршуном и с ходу распатронил , отобрал два тяжелых диска , а взамен отдал свой неполный , заодно и обед им вручил — с приказанием от имени командующего доставить срочно . Спустя лишь минуту предстал он снова пред генералом — и в самое время успел : в заиндевевшем окошке углядел он продышанный уголок , а в нем чей-то обиженный и завидущий глаз — поди , ординарца , на которого генерал за что-то прогневался . И еще подумалось , что не к добру этот глаз окошко сверлит, — хотя и не верил Шестериков ни в понедельник , ни в число тринадцатое , ни в черного кота , но верил в порчу и сглаз. — Уже ? — спросил генерал и поглядел с одобрением н а Шестерикова , готового к черту в зубы идти. — Ну , потопали. И так-то они — хрум-хрум — начали свой путь по снежку : генерал впереди , при каждом шаге отбрасывая маузер бедром , Шестериков — приотстав шагов на восемь . За околицей набросился на них степной вет ер , стало уныло и даже страшновато , но генерал шага не убавлял , что-то его изнутри грело и двигало вперед. Сперва шли по проводу , от шеста к шесту , потом кончилась шестовка , провод ушел под снег . Однако ж тропинка , пробитая связистами и всякими посыльными, ясно виднелась — со склона в низинку и опять на бугор , так что хрум да хрум — шли уверенно , и солнышко , хоть и туманное , а бодрило , а леса поодаль , хоть и черные , а не страшили неизвестностью . Поле и поле , Шестерикову было не привыкать . Да все ничего , тол ько вскорости , едва версту отмахали , мороз начал под шинелькой продирать насквозь , сил не стало терпеть , не хлопать рукавицами по груди , по плечам . И сперва Шестериков стеснялся при генерале , но , видно , и тому мороз не нравился , то и дело он руки в перчат к ах прижимал к ушам , и этими-то моментами Шестериков и пользовался , а то терпел. — Не там хлопаешь ! — закричал ему генерал . Все же , значит , услышал . Там тебя молодость греет . Ногами , ногами тупоти . Тут главное — не упустить. Шестериков и не упускал , но в но гах-то еще терпимо было , а вот душа заледенела. — Большевистскую родную печать использовал ? — спрашивал генерал , оборачиваясь с веселостью и некоторое время идя спиной вперед. — Газетку поверх портянок не намотал ? А зря. Так наставление советовало : читанно е еще раз использовать — против обморожений , но Шестериков в эти чудеса не верил , печать он пускал на курево и по другому делу , а больше доверял шерстяному платку , который ему жена прислала — разодрать на портянки. Генерал про платок выслушал и развел рука ми. — Все гениальное — просто . Кто это сказал ?.. И я тоже не знаю. Потом он придержал шаг немного , чтоб Шестериков его нагнал. — Ты в бильярд не играешь ? Учти , кто в бильярд играет — на местности лучше ориентируется . Вот как ты думаешь , километра четыре пр ошли уже ? По Шестерикову , так и все десять отхрумкали , а в бильярд он не играл сроду , потому , наверно , и вовсе не ориентировался. — Ничего , потерпи, — утешил генерал. — Еще полстолька пройти , и встретят нас в Больших Перемерках . Французский коньяк пил когд а-нибудь ? Попьешь ! Генерал , видать , всю карту держал в голове , шагал без задержки , на развилке решительным образом вправо шагнул , хотя , отчего-то показалось Шестерикову , так же решительно можно бы было и влево . Но , пожалуй , это уже потом он себе приписал т акое предчувствие , а на самом деле во весь их путь ни разу не догадался , что история уже притормозила свой бег , плетется шагом , а зато круто набирала ход — география. Они с генералом шли в Большие Перемерки — и правильно шли , а идти-то им нужно было — в Ма лые . Свиридову , который по величине судил и с картою второпях не сверялся , в голову не пришло , что тут , как часто оно на Руси бывает , все обстояло наоборот . Малые Перемерки , возникшие после Больших , то есть настоящих , первых , и считавшиеся как бы пониже ч и ном , понемногу раздобрели вокруг фабрички валяной обуви и давно уже переросли Большие , да названия уже не менялись ; местные и так различали , а на приезжих было наплевать , и их это тоже не тяготило . Ну , и то правда , названия селам сменить — это же сколько в ывесок надо перемалевать , да всяких бланков перепечатать , да и надписи переписать на тех ящиках , в которых малоперемеркинские валенки ехали во все концы отечества . Опять же , глядишь , захудалые Большие , в свой черед , подтянутся , стекольный заводик отгрохаю т и Малым , в Большие переименованные , опять догонять ? А совсем другое название — откуда взять ? Еще и похуже выйдет — в Стеклозаводе каком-нибудь жить . Вот разве одни , предположим , Ждановском назвать , а другие Шкирятовым или Кагановичами , так ведь на все нас еленные пункты дорогих вождей не хватит … Уже сумерки начали сгущаться , когда они с генералом дохрумкали наконец и на задах этих Перемерок увидели встречных . Человечков тридцать высыпало . Но как-то не торопились подскочить , доложиться . Генералу это понравит ься не могло , он им еще издали , шагов за полста , приказал сердито : — Полковника Свиридова ко мне ! А встречные и тогда не зачесались . Переглянулись и отвечали со смехом : — Карашо , Ванья ! Давай-давай ! Генерал стал столбом и скомандовал Шестерикову : — Ложись ! И только Шестериков упал , у одного из тех встречных быстро-быстро запыхало в руках впереди живота , и долетел сухой треск — будто жареное лопалось на плите . Генерал , свою же команду выполняя с запозданием , повалился всей тушей вперед . Не помнил Шестериков, как оказался рядом с ним и о чем в первый миг подумал , но никогда забыть не мог , как , нашаривая в снегу слетевшую рукавицу , вляпался в липкое и горячее , вытекающее из-под генеральского бока. — Товарищ командующий, — позвал он жалобно. — А , товарищ команду ющий ? Генерал только хрипел и кашлял , вжимаясь лицом в сугроб. — Вот и бильярд ! — сказал Шестериков , отирая ладонь о льдистый снег . Ах , беда какая !.. Но какая случилась беда , он все же не осознал еще . В голове его так сложилось , что это свои обознались спь яну или созорничали , придравшись , что им не сказали пароля . Таких дуболомов он повидал в отступлении — страшное дело , когда им оружие попадет в руки . И в ярости , чтоб их проучить , заставить самих поваляться на снегу , он выбросил автомат перед собою и чесан ул по ним длинной очередью — над самыми головами . Дуболомы залегли исправно и открыли частый огонь , перекликаясь картавыми возгласами. — Немцы, — вслух объявил Шестериков , то ли себе самому , то ли генералу. И стало ему досадно , прямо до слез , за те патроны , что он выпустил сгоряча без пользы . По звуку судить , штук двадцать пять ушло . Впредь этой роскоши — очередями стрелять — он себе не мог позволить . И решительно переключил флажок на выстрелы одиночные . Как по уставу полагалось , раскинул ноги , уперся локтя ми в снег , приступил к поражению живой силы противника . Впрочем , он не думал о том , скольких удастся ему убить или ранить , он был уже опытный солдат , и перед ним были опытные солдаты , и он знал , что , когда перестреливаются лежа , на результаты ни та , ни др у гая стороны особенно не рассчитывают . Главное было — не дать им головы поднять , потянуть время , покуда они убедятся , что можно подойти спокойно и взять живыми . И , конечно , не мешало создать у них такое впечатление , что не один тут постреливает , а все-таки двое. Он вытащил генеральский маузер из кобуры и , держа впервые такую красивую вещь , сразу сообразил , как вынимается обойма . В ней было девять патронов ; он перещупал коченеющими пальцами их округлые головки , беззвучно шевеля губами : « Один , два , три …» — а д альше шли пустые пять гнезд , маузер был 14-зарядный . И , видать , генерал любил пострелять из него — для настроения , а может быть , и самолично кого в расход пустить , есть такие любители . Ну , что ж , подумал Шестериков , на то война , ему вот и самому захотелось парочку этих « дуболомов » срезать , едва рука удержалась . Только обойму-то надо ж было пополнить . В кобуре было место для обоймы запасной , но самой ее не было . « Пару бы дисочков иметь в запас …» — вспомнил он с укором . Но и себя укорил — зачем отдал тем друж кам свой неполный диск , они до того своей девкой заняты были , что и не заметили бы , если б не отдал . И тотчас — с обидой , с завистью — вспомнил саму деву , которую они наперебой старались насмешить армейскими шутками , вспомнил ее разрумянившееся лицо , котор ое она , играючи , наполовину прикрывала пестрым головным платком , хорошо им сейчас в селе , в тепле , уже , поди , захмелившимся и напрочь забывшим о нем , которой невесть по какому случаю лежит здесь в снегу , задницей к черному небу , перед какими-то чертовыми П еремерками , бок о бок с беспамятным , безответным генералом , и перестреливается с какими-то невесть откуда взявшимися , как с луны прилетевшими , людьми . Но хорошо все-таки , подумал он , что хоть дружки эти встретились , да с полными дисками , дай им там Бог вр е мя провести как следует. Посмотреть , не все в его положении было плохо , могло и хуже быть . Хорошо , что смазка не застыла и автомат не отказал в подаче , а теперь уже и разогрелся . Хорошо , что еще маузер есть , с девятью патронами . Хорошо , что немцы не ползли к нему , постреливали , где кто залег . Генерал тоже хорошо лежал , плоско , головы не высовывал из сугроба . Но одна мысль , тоскливая , то и дело возвращалась к Шестерикову — что уже с этими немцами не разойтись по-хорошему. Бывало , когда солдаты с солдатами вс тречались на равных , удавалось без перестрелки разойтись — какому умному воевать охота ? Но тут — как разойдешься , когда генерал у него на руках — и живой еще , дышит , хрипит . И эти , из Перемерок , еще при свете видели , кто к ним пожаловал , видели темно-зелен ую его бекешу , отороченную серым смушком , и смушковую папаху разве ж с этим отпустят ? Убитого раздеть можно , одежку поделить , а за живого — им , поди , каждому по две недели отпуска дадут . И сдаться тоже нельзя , стрельба всерьез пошла , уж они теперь , намерзш ись , злые как черти ! Его , рядового , они тут же , у крайней избы , и прикончат , а если еще убил кого или подранил , то прежде уметелят до полусмерти . А генерала оттащат в тепло , там перевяжут , в чувство приведут , потом — на допросы . И если говорить откажется — крышка и ему. Он отъединил опять ту обойму и выдавил два патрона , чтоб сгоряча их не истратить . Эти два он заложит в маузер перед самым уже концом — пробить голову генералу , потом — себе . Все-таки лучше самому это сделать , чем еще мучиться , когда возьмут, изобьют всласть , к стенке прислонят и долго будут затворами клацать — надо ж потешиться , перед тем как в тепло уйти . Сперва он эти патроны запрятал в рукавицу , но там они сильно мешали и слишком напоминали о неизбежном , и он их сунул за пазуху . Тут его па льцы ткнулись во что-то твердое и шершавое — это в запазушном кармане хранилась его горбушка , уже как будто забытая , а все же — краешком сознания — памятная . Чувство возникло живое и теплое , но сиротливое , опять стало жаль до слез — что придется вот скоро убить себя . Он подумал — съесть ли ее сейчас ? Или — перед тем ? И почему-то показалось , что если сейчас он ее сжует , тогда уже действительно надеяться не на что. А надежда оставалась , хоть и очень слабая . Постреливая одиночными — то из своего ППШ , то из мау зера, — после каждого выстрела подышивая себе на руки и уже не различая , ночь ли глубокая или все тянется зимний вечер , он все же нет-нет да согревал себя тем мудрым соображением , что и противнику не легче . И когда же нибудь наскучит этим немцам мерзнуть н а снегу , и плюнут они возиться с ним : за ради бекеши жизнью рисковать кому охота , а на отпуск — если генерал не живой — тоже можно не рассчитывать . Только вот уйдут ли в тепло все сразу ? Народ аккуратный , оставят , поди , часовых и будут подменивать — хоть д о утра. Что-то надо было предпринять еще до света , хоть отползти подальше да схорониться в каком ни то овражке , либо снегом засыпаться . Генерала оставить он не мог , тот покуда хрипел , поэтому Шестериков , чуть отползя назад , попробовал его подтянуть к себе за ноги . Так не получалось : бурки сползали с ног , а бекеша задиралась . Он решил по-другому : толкая генерала плечом и лбом , развернул его головою от Перемерок и , на все уже плюнув , привстав на колени , потащил за меховой воротник . Протащив метров пять , верн у лся за автоматом — его приходилось оставлять , уж больно мешал . И , произведя выстрел с колена , в снег уже не ложась , поспешил назад к генералу — сделать очередной ползок. Меж тем в Перемерках начались какие-то иные шевеления — огонь вдруг зачастил , крики ус илились , и Шестериков это так понял , что к тем , замерзающим , прибыли на подмогу другие , отогревшиеся . Уже не тридцать автоматов , а , пожалуй , сто чесали без продыху , и все пули , конечно , летели в Шестерикова . Это уже потом он узнал , что Свиридов , обеспокое н ный слишком долгим путешествием генерала , сунул наконец глаза в карту и , с ужасом поняв , в какую ловушку пригласил он дорогого гостя , выслал роту — прочесать эти Перемерки и без командующего , живого или мертвого , не возвращаться . И , покуда та рота вела бой на улицах села , Шестериков ей помогал как мог и как понимал свою задачу : оттаскивал генерала , сколько сил было , подальше прочь . Стрелять ему уже и смысла не было , за своим огнем немцы бы не расслышали его ответный , а вспышки его бы только демаскировали. К огда пальба в Перемерках поутихла , они с генералом были уже далеко в поле , и поземкой замело их широкий след , а там и овражек неглубокий попался , куда можно было стащить умирающего и хоть перевязать наконец . Расстегнув бекешу с залитой кровью подкладкой , Ш естериков увидал , прощупал , что вся гимнастерка на животе измокла в черном и липком . Из одной дырки , рассудил он , столько натечь не могло , и не найти ее было . Задрав гимнастерку и перекатывая генерала с боку на бок , Шестериков намотал ему вокруг туловища в есь свой индивидуальный пакет да потуже затянул ремень . Вот все , что мог он сделать . Затем , передохнув , опять потащил генерала — по дну овражка , теперь уже метров за полста перенося и вещмешок свой , и маузер , и автомат , и вновь возвращаясь за раненым . Гене рал уже не хрипел и не булькал , а постанывал изредка и совсем тихо , будто погрузившись в глубокий сон. Еще до света слышно стало какое-то движение наверху , за гребнем овражка : рокот автомобильных моторов , скрип тележных колес , голоса — не ясно чьи . Шестери ков с одним маузером отправился ползком на разведку . Оказалось , овражек проходит под мостком , а по мостку идет дорога . Еще не добравшись до нее , он замлел от радости , расслышав несомненную перекати-твою-мать , бесконечно знакомый ему признак отступления . А куда же отступать могли , как не на Москву , ведь Москва — рукой подать , к ней и движется вся масса людей , машин , повозок . Он не знал , что то было следствием удара 9-й немецкой армии , точнее — впечатлением от этого удара , опрокинувшим все надежды , что врага остановят подвиги панфиловцев и ополченцев и противотанковые рвы , отрытые женщинами столицы и пригородов . Впечатление , по-видимому , было внушительное : грузовики , переполненные людьми , неслись на четвертых , на пятых скоростях , сигналя безостановочно , от ни х в страхе шарахались к обочинам повозки , тоже не пустые , нещадно хлестали ездовые загоняемых насмерть лошадей , но , как ни удивительно , а не сказать было , чтоб так уж сильно отставали пешие — кто с оружием , кто без , но все с безумными , как водкой налитыми , глазами . Вся эта лавина — с ревами , криками , храпением , пальбой — текла по дороге , как ползет перекипевшая каша из котла , у Шестерикова даже в глазах зарябило. Но явилась надежда. Быстренько он вернулся к генералу и , выбиваясь из сил , подтащил его поближе к мостку , чтоб на виду лежал ; не могло же быть , чтоб не кинулись помочь , да хоть разузнать , в чем дело , почему тут генерал . Никто , однако , не кинулся , да едва ли и замечал постороннее. Вдруг увидал он — милиционера , одиноко ссутулившегося на обочине , обыкн овенного подмосковного регулировщика , в синей шинельке и в фуражке поверх суконного шлема , смотревшего на происходящее уныло , но без испуга , опустив руку с жезлом . Шестериков кинулся к нему с мольбою : — Милый человек , останови ты мне машину какую или же по возку … Милиционер только покосился на него и зябко передернулся. — Мне ж не для себя, — объяснил Шестериков. — Мне для генерала . Вон он , можешь поглядеть , раненый лежит , сознание потерял. — Чем я тебе остановлю ? — спросил милиционер , не поглядев. — Как то есть « чем » ? Вон у тебя палка руководящая да пистолет . Шестериков забыл в эту минуту , что и у него маузер , а в овражке остался еще автомат. — Погрози , погрози им — неуж не остановятся ? — Ты это … — сказал милиционер. — Пушку свою спрячь . И не махай. И он показал глазами на то , чего Шестериков не заметил впопыхах, — на человека , лежавшего шагах в пяти от него , на той же обочине , в шинели с лейтенантскими петлицами . Он лежал вниз лицом , откинув голую , без рукавицы , руку с пистолетом , рядом валялась окро вавленная ушанка. — Все грозился, — поведал милиционер. — Возражал очень : « Подлецы , понимаешь , трусы , Москву предали , Россию предали ! » А они ему с грузовика очередь . Теперь , видишь , смирно лежит , не возражает. — Что ж делать ? — спросил Шестериков жалобно . И повторил свой довод : Кабы я для себя , а то ведь генералу … вЂ” Он что, — милиционер покосился наконец, — живой еще ? Шестериков не уверен был , но тем горячее воскликнул : — Дак в том-то и дело , что живой ! Довезти б до госпиталя побыстрее … Милиционер то ли зад умался глубоко , то ли от безысходности примолк ; его лицо , обветренное и от мороза багровое , движения мысли не выражало. — А может , вдвоем попытаемся ? — спросил Шестериков с надеждой , вспомнив наконец и про свой автомат. — Шарахнем по кабинке , а ? Только зал яжем сперва . Не очень-то нас это … очередью. — Это не метод, — сказал милиционер . Похоже , он это время все же потратил на раздумья. — Тут бы сорокапятку выкатить . Со щитком . Да по радиатору врезать ! Сразу несколько тормознут . А так их , очередями , не вразуми шь. — Сорокапятка — это вещь, — сказал Шестериков , вспомнив некоторые моменты из собственного опыта. — Да где ж ее взять ! Милиционер еще подумал и развернулся всем корпусом к Москве. — Ты вот что, — посоветовал он, — сбегай-ка , тут , метров двести , за повор отом , зенитная позиция . Они против танков стоят , но , может , для генерала один снаряд пожертвуют. Перед тем , как сбегать туда , Шестериков вернулся к генералу — проведать — и ужаснулся новому удару судьбы . Всего на минутку оставил он генерала , но кто-то успе л стащить с его головы папаху , а с ног — бурки , прекрасные , валянные из белой шерсти , с кожаной рыжей колодкой . Кто был этот необыкновенный , неукротимой энергии человек , кто и в смертельной панике ухитрился ограбить лежащего , да у всех на виду ? И ведь не з а мертвого же принял , видел же , что дышит еще ! Уши и ступни генерала уже побелели , и нечем их было укрыть . Шестериков развязал вещмешок , без колебаний вытряхнул из него кое-какие инструменты , курево , спички , мыло , моток ниток с иголкой и пару грязного бель я . Это белье он подложил генералу под голову , прикрыв уши , а мешок напялил ему на ноги и затянул шнуром. — Облегчили ? — спросил , подойдя , милиционер . Он покачал головой и заметил мрачно : — А не умерла Россия-матушка , не-ет ! — Милый человек ! — взмолился Шес териков. — Ты постереги тут , чтоб его хоть из бекеши не вытряхнули . Тогда уже пиши похоронку. — И так как он привык вознаграждать человека за труды , то подумал , что бы такое предложить милиционеру . Из содержимого вещмешка ничего , как видно , того не заинтер есовало. — Тебе жрать охота ? — А кому не охота ? — откликнулся милиционер угрюмо. Шестериков , опять не колеблясь , достал из-за пазухи свою горбушку и , только малый краешек отломив , подал ее стражу . Тот ее принял , не благодаря , и это Шестерикову даже понрави лось. — Только ты недолго, — сказал милиционер. — Всем , знаешь , драпать пора … … Зенитчиков оказалось двое : один — совсем молоденький и , как видно , не обстрелянный , весь в мыслях о предстоящем испытании , другой — постарше и поспокойнее , с рыжими гренадерским и усами . Шестериков спросил , кто у них за командира, — по петлицам оба были рядовые. — А нам командира не надо, — сказал тот , кто постарше , выуживая ложкой из консервной банки мясную какую-то еду. — Чего нам тут корректировать ? — Он кивнул на зенитку , стоя вшую стволом горизонтально — к повороту , из-за которого все ползла человеческая лава. — Как покажется коробочка — шарахай ее в башню и в бога мать . И спасайся как успеешь. Банка у них , видать , одна была на двоих , и молодой внимательно следил , не переступил ли старший за середину . Старший ему время от времени ложкой же и показывал — нет еще , не переступил. — Чего ж вам-то спасаться, — подольстился Шестериков , стараясь на еду не смотреть. — Вон вы какая сила ! — А это еще неизвестно, — сказал кто постарше, — с танина выдержит или нет . Мы из нее по горизонтали не стреляли ни разу. Просьбу Шестерикова они выслушали с пониманием и отказали наотрез. — Ты погляди, — сказал молодой, — много ли у нас снарядов. Снарядный ящик , из тонких планок , как для огурцов или яблок , стоял на снегу подле зенитки , и в нем , поблескивая латунью и медью , серыми рылами головок , лежало всего четыре снаряда. — Только по танкам, — пояснил старший, — даже по самолету нельзя . Иначе трибунал. — Братцы, — сказал Шестериков, — но тут же случай ка кой . За генерала простят. Они пожали плечами , переглянулись и не ответили . Но старший все же подумал и предложил : — А вот к генералу и обратись . К нашему генералу . Его приказ — может , он и отменит . В виде исключения. — Вообще-то навряд, — сказал молодой. — Генерал , он больше всего танков боится . Но уж раз такой случай … — А где он , ваш генерал ? Старший не повернулся , а молодой охотно привстал и показал пальцем. — А во-он , церквушку на горушке видишь ? Там он должен быть . Километров пять дотуда . Может , поменьш е. Шестериков поглядел с тоской на далекий крест , едва-едва черневший в туманной мгле морозного утра . Глаза у него слезились от студеного ветра , и никаких людей он близ той колоколенки не увидел. — Что вы , братцы, — сказал он печально, — да разве ж до ваше го генерала когда досягнешь ? — Он имел в виду и расстояние , и чин. — Да и есть ли он там ? Может , его и нету … вЂ” Где ж ему быть ? — сказал молодой неуверенно. — Место высокое , удобное для « энпэ » . Оттуда , считай , верст за тридцать видимо. — Дак если видимо, — возразил Шестериков, — у него сейчас одна думка : скорей в машину и драпать . Они-то первые и драпают. Так говорил ему полугодовой опыт , и зенитчики не возражали , а только переглянулись — с ясно читавшимся на их лицах вопросом : « А не пора ли и нам ? » Шестерик ов еще постоял около них , слабо надеясь , что зенитчики переменят свое решение , и поплелся обратно , к своему генералу . В этот час он был единственный , кто двигался в сторону от Москвы. 2 Между тем генерал , о котором говорили зенитчики и от кого исходил пр иказ — не тратить снаряды , под страхом трибунала , на какую цель , кроме танков, — находился в ограде той церкви и меньше всего собирался сесть в машину и драпать , хотя со своей высоты действительно видел все . При нем , впрочем , и не было машины , он сюда подн ялся пешком . Три лошади , привязанные к прутьям ограды , предназначались адъютанту и связным , но стояли надолго забытые , понуро смежив глаза , превратясь в заиндевевшие статуи. Со стороны показалось бы , что генерал в этот час был , что называется , на выходе — как бывает выход короля к своим приближенным , чтоб и на них поглядеть , и себя показать , как и у любого командира есть эта обязанность время от времени являться на люди — для одних тягостная , для других не лишенная приятности . Этот генерал , по-видимому , отн осился ко вторым , да и окружавшие не сводили с него преданных и умиленных глаз . Он резко выделялся среди них — прежде всего ростом , не уменьшенным , а даже подчеркнутым легкой сутулостью , в особенности же выделялся своим замечательным мужским лицом , которое , быть может , несколько портили — а может быть , именно и делали его тяжелые очки с толстыми линзами . Прекрасна , мужественно-аскетична была впалость щек , при угловатости сильного подбородка , поражали высокий лоб и сумрачно-строгий взгляд сквозь линзы , рот б ыл велик , но при молчании крепко сжат и собран , все лицо было трудное , отчасти страдальческое , но производившее впечатление сильного ума и воли. Человеку с таким лицом можно было довериться безоглядно , и разве что наблюдатель особенно хваткий , с долгим жит ейским опытом , разглядел бы в нем ускользающую от других обманчивость. Он прохаживался среди своих спутников , не суетясь , крупно ступая и сцепив за спиною длинные руки ; от всей его фигуры в белом тулупе , перетянутом ремнем и портупеями , исходили спокойстви е и уверенность , которых вовсе не было в его душе . Зенитчики ошибались : никакого НП здесь не было , не высверкивали из окон звонницы окуляры стереотрубы , которые могли бы только привлечь немецких артиллеристов , а ясности не прибавили бы . И что привело сюда генерала , он и себе не мог бы признаться . Скорей всего страх , рожденный непониманием происходящего , который еще усиливался в закрытом пространстве. Ему вдруг невыносимо тесно стало в теплой избе , с телефонами , картами , столами и жесткой койкой за занавеско й , тесно и в закрытой кабине « эмки » , захотелось на простор , пройтись пешком , подняться хоть на какую-то высоту , хоть что-то понять и решить. Несколько дней назад его , вместе с шестью другими командармами , вызвал к себе командующий Западным фронтом Жуков и, как всегда , мрачно , отрывисто и с неопределенной угрозой в голосе объявил , что , если хотя бы одной армии удастся продвинуться хоть на два километра , задача остальных шести немедленно ее поддержать , любой ценой , всеми наличными силами расширяя и углубляя п рорыв . Семеро командармов приняли это к сведению , не делая никаких заверений , но , верно , каждый спросил себя : « Почему бы не я ? » Про себя генерал знал точно , себе он сказал : « Именно я ». И вот , не далее как вчера , он попытался это сделать — силами двух дивиз ий — и попал немедленно в клещи вместе со своим штабом . Он испытал страх пленения , который и сейчас не утих , то и дело вспоминался с содроганием в душе , заодно и с чувством неловкости и стыда — оттого , что был вынужден по радио , открытым текстом , приказать всем другим своим частям идти к нему на выручку . Он успел унести ноги , он вырвался без больших потерь , но что-то говорило ему , что немцы и не могли бы создать достаточно плотные фронты окружения — внутренний и внешний , и , может быть , зря он поторопился на ступление прекратить . Может быть , следовало идти и идти вперед ? Против этого как будто говорила вся эта паника на Рогачевском шоссе , которую он видел отсюда : замыкая клещи вокруг него , немцы произвели внушительное впечатление и на его соседей . Однако он зн ал : эта паника могла возникнуть и от одного-единственного танка , появившегося , откуда его не ждали , к тому же еще заблудившегося . Наибольшего эффекта , и весьма часто , достигают именно заблудившиеся . В августе под Киевом он был свидетелем , как три батальон а покинули позиции , не вынеся адского грохота и треска , доносившихся из ближнего леса, — как выяснилось , это несчастный итальянец-берсальер , сам обезумевший от страха , метался меж деревьев на мотоцикле … Все было возможно при той конфигурации фронта , какая с ейчас сложилась к западу от Москвы , точнее — при отсутствии какой-либо конфигурации , когда противники не знают , кто кого в данный момент окружает . Так все-таки — зря он поспешил или не зря ? В эти его размышления ворвался громкий и возмущенный спор его спут ников , осуждавших панику с негодованием людей , смотрящих на чей-то страх со стороны . Следует , доказывал один , послать туда роту автоматчиков и кой-кого из этой сволочи перестрелять , тогда остальные опомнятся . Другой же говорил , что , напротив , все эти люди, потерявшие своих командиров , ничейный резерв , который не худо бы присоединить к себе. Генерал выслушал оба довода и сказал , легко перекрывая — и закрывая этот спор своим звучным , глубоким , рокочущим басом : — Когда русский Иван наступает — спиной к ненавис тному врагу, — у него на пути не становись . Сомнет !.. Он это сказал отчасти с восхищением , усластив последнее слово таким сложно-витиеватым добавлением , какие уже создали ему славу любимца солдат , первого в армии матерщинника . Спутники охотно смеялись , но сам он не рассмеялся , он удивился своему же неожиданному решению. Еще не зная , прикажет ли он сегодня продолжать наступление , он уже четко себе уяснил , что против бегущих не выставит ни одного автоматчика , не истратит ни одного патрона . Лучше пропустить их мимо себя , а двинуться вдоль шоссе целиною . Есть даже некий оперативный смысл , своя изюминка — чтоб не было остановки в этом паническом бегстве. — Что Иван опомнится и упрется , этого немец ожидает, — произнес он вслух. — А вот чего он не ожидает — кулака в рыло ! И это было первое правильное его решение. Но пошла неожиданно метель , снег западал полого и так густо , что стало не видно лошадей у ограды , и он даже обрадовался поводу еще потянуть с приказом . Никогда еще в его военной жизни не было такой кромешной неясности . Никаких разведданных о противнике , кроме самых общих , к тому же устаревающих с каждым часом ; рассчитывать он мог лишь на интуицию , которую за собою признавал , на везение , ну и на смелость , наконец , о которой кто-то из Мольтке , старший или младший , а может быть , и Клаузевиц , высказался неглупо : « Помимо учета сил , времени и пространства , нужно же несколько процентов накинуть и на нее ». Он приказал , чтоб ему развернули карту . Поставив ногу на ступеньку паперти , он положил карту себе на кол ено и , сняв перчатку , огромной , костистой и красной от мороза кистью стряхивал с нее налетавший снег . Двое его спутников держали углы . Кажется , и они понимали , что он только тянет время , никаких подробностей карта ему не могла открыть , а то общее , что сло ж илось сейчас под Москвою , он видел и так . С севера , от Калинина , протянулась хищная , раздвоенная крабья клешня — танки Рейнгардта и Геппнера ; с юга , от Тулы , нацеливалась другая клешня , еще того зловещее — танки Гудериана , и не могло быть решения безграмот нее , безумнее , чем ринуться в разинутый зев этих , готовых сомкнуться , клещей . Но — если б хоть иногда не выручало нас безумие , и только трезвый расчет был бы нашим единственным поводырем , жизнь была бы слишком скучна , чтоб стоило ее начинать . Было нечто , р ассеянное в воздухе , не подтверждаемое , казалось бы , никакими объективными признаками и все же профессионалами угадываемое безошибочно , нечто , обещающее перелом , как обещает весну запах февральского снега . В жизни генерала , совсем недавней , три месяца наз а д , было и худшее , чем сейчас : когда пришлось свою армию , которой он командовал тогда , и остатки чужих разгромленных армий вытягивать из киевского « котла » . Каким обещанием пахло тогда , что рассеяно было в воздухе ? Нарастающее гудение земли , ревы сотен мотор ов , дымом застланный горизонт — все это вместе называлось « Гудериан » и появлялось , откуда меньше всего ждалось . Право же , появись оно вдруг из этой метели , он бы это не посчитал за чудо . Скорее чудом было , что удалось тогда вырваться , избегнуть стальной хв атки клещей . Но ведь удалось же ! Было везение , но было и умение не упустить его . Что ж , всего только и нужно сейчас — повторить чудо . И пришла робкая мысль — что еще какое-то событие должно случиться сегодня , какое-то знамение будет ему подано , обещающее у дачу . Только бы — не упустить … Он давно уже смотрел поверх карты , на выщербленные малиновые кирпичи притвора , на ржавые двери с тяжелым амбарным замком , на затертую , еле различимую вратную икону . Вот что его тревожило : если все-таки продолжать наступление, он должен будет пройти правым своим флангом мимо северной клешни , подставить бок , а затем и тыл под танки Рейнгардта . Сейчас в восьми километрах отсюда шел бой за малую деревеньку Белый Раст , несколько дней назад отданную немцам . Два батальона моряков шл и на смерть , чтоб только узналось — двинет Рейнгардт свои танки или примирится с потерей . Без этого , решил генерал , нельзя начинать. В одиннадцать утра вынырнул из метели всадник , делегат связи , и доложил : Белый Раст взят , танки Рейнгардт не двинул. Генерал не спешил что-либо сказать на это . Потому что известие ровно ничего не значило или почти ничего , он это понял в ту же минуту , как услышал . Больше хлопот доставляет противник , когда чего-то не делает , что , казалось бы , должен сделать , чем когда он действу е т — и можно оценить его действия и предсказать следующие . Не примирился , но и не двинул — потому ли , что не смог ? Или какой-то иной был у него расчет , и отдать этот Белый Раст даже входило в его планы ? Делегат связи ждал , свесясь с седла и отогнув ухо на у шанке. — Узнай-ка, — сказал генерал, — чей престол у этой церкви. Лицо делегата не выразило удивления — но лишь оттого , что залубенело на ветру. — Вопрос понятен ? Делегат вопрос повторил , но спросил , в свой черед , где это можно узнать. — Об этом у начальст ва не спрашивают. — Виноват , товарищ командующий . У кого прикажете узнать ? Генерал , одним краем рта , усмехнулся этой армейской хитрости. — У любой бабки в деревне , на тридцать верст окрест . И можешь не проверять. Делегат , взмахнув валенками , дал стремя кон ю и исчез в метели . Покуда он не вернулся , ни о чем существенном не было сказано ни слова , как будто ждали известия самого важного и главного. — Узнал , товарищ командующий . И не у бабки , а у самого отца Василия в Лобне . Полагаю , оно надежнее. — Так чей же престол ? — спросил генерал нетерпеливо. — Мученика Андрея Стратилата. — И с ним ? Делегат связи смотрел отупело и медленно багровел. — Одного Стратилата он тебе назвал ? А сколько же было вместе с ним убиенных ? — Виноват , вот число запамятовал. — Две тысячи пятьсот девяносто три ? — Точно ! Все посмотрели на окаменевшее лицо генерала , непроницаемо поблескивавшее очками. — Это имеет какое-нибудь значение ? — спросил , улыбаясь , начальник артиллерии , низкорослый и толстенький , но ужасно воинственный в своих скрипуч их ремнях , с « парабеллумом » , оттягивающим пояс , и с биноклем на груди . Фамилия у него была — Герман . Многие начальники артиллерии любят носить фамилию Герман. — Значения никакого, — ответил генерал. — Кроме того , что это мой святой . И моего отца тоже. — А Стратилат — это что значит ? — спросил начарт. — Фамилия ? — Ты , конечно , безбожие исповедуешь ? — генерал на него покосился насмешливо-добродушно. — Ну , а я , грешным делом , немножко верую . Теперь же это не возбраняется ? — и , широко , даже несколько театраль но , себя перекрестив замерзшей огромной кистью , сложенной в троеперстие , ответил на вопрос начарта : — Стратилат значит полководец , стратег. — О , тогда это имеет значение . И очень большое . Разрешите поздравить ? — С чем же ? Ведь мученик. — Э ! — сказал начарт. — А мы не мученики ? Начарт не знал , но генерал знал страшную историю Андрея Стратилата , преданного и убитого , со своим отрядом , теми , для кого он добывал свои победы . Предзнаменование было скорее ужасное по смыслу . « Значит , буду ранен », — решил генерал , но , не слишком устрашась будущей боли , понял , что этим лишь хотел бы отодвинуть худшее . Но ведь прежде , подумал он , Стратилат одерживал победы , а уж потом был предан и убит . В конце концов , может быть , это и справедливо , за чудеса приходится платить . Он с п рашивал себя , готов ли он принести эту плату , но широкие его губы , деревенеющие от мороза , произнесли другое : — Хотелось бы мне знать , что сейчас делается в башке у этого Рейнгардта ! Делегат связи , точно вопрос относился к нему , виновато развел руками . Нач арт поднял глаза к небу. 3 А быть может , в эту минуту мрачный Рейнгардт , одетый в русскую безрукавку , горбился перед низким окошком избы , складывая и перемножая тридцать пять градусов мороза с тридцатью пятью километрами , оставшимися ему до московского К ремля . Он не потому не двинул свои танки , что потеря Белого Раста ничего для него не значила — так не бывает , когда уже в бинокль видишь само окончание войны , а потому , что был связан с южной клешнею планом одновременного охвата Москвы . Оси наступлений пер есекались на Садовом ее кольце : где-нибудь на Таганке , или на Самотеке , или на бывшей Триумфальной , теперь — Маяковского , танкисты Рейнгардта и Геппнера должны были пожать руки танкистам Гудериана и тем завершить наконец столь затянувшийся блицкриг . Так бы ло задумано — и так было близко ! Однако Рейнгардт знал : к этому дню движение немецких армий на всех фронтах приостановилось , и только Гудериан еще каким-то чудом двигался . 3-го декабря он перерезал железную дорогу Тула — Москва и шоссе Тула — Серпухов , ост алось развязаться с самой Тулой . « Тула — любой ценой ! » — сказано было фюрером , но , видимо , было не в натуре « капризного Гейнца » исполнять чьи бы то ни было предписания « любой ценой » , было против его правил и всей его науки растратить свои танки в бесплодно м ударе в лоб : за Тулу с ее оружейными заводами русские были готовы заплатить каким угодно количеством жертв . Их бронебойщики и бутылкометатели умирали так охотно , точно бы смерть была для них единственной целью в жизни . И , насколько Рейнгардт мог понять, Гудериан не сделал того , чего хотели бы от него и фюрер , и русские , он только дал своим танкам ввязаться в бой , дал русским послушать рев двухсот моторов , но встретились они — с его пехотными , конными и мотоциклетными частями , а танки он высвободил , как то лько он один умел , и длинным изогнутым рейдом обошел Тулу с востока . Она оказалась в мешке , и мешок этот все растягивался , и , кажется , Рейнгардт уже постигал своевольный замысел Гудериана : не Тула ему была нужна , а — Кашира . О , разумеется , Кашира , это чуть не вдвое ближе к Москве ! При обстоятельствах чудесных , какие умел создавать или использовать « Быстроходный Гейнц » , это мог быть один переход к окраинам русской столицы , один боекомплект , одна заправка баков , один суточный рацион экипажам . В любой час могл а прийти весть о взятии Каширы , и это было бы сигналом Рейнгардту — начать и ему последний бросок . И вот этого часа Рейнгардт ожидал с ужасом. Его танки , не двигаясь с места , жгли ночами безостановочно последнее горючее , иначе б к утру не завелись моторы . В рубашки охлаждения вместо незамерзающего глизантина залита была вода — через час-другой остановленные моторы можно было считать погибшими . А еще потому нерассчитанно много потрачено было горючего , что давно стерлись шипы на траках гусениц , и буксование п о гололеду стоило двойного , тройного расхода . Несколько дней назад на станцию Калинин пришел эшелон , груженный « особо ценным грузом » . Не разбитый русской авиацией , не подорванный партизанами , он привез — вместо горючего , вместо глизантина , вместо новых гус еничных траков , вместо снарядов — отесанные плиты красного финского гранита : на памятник Адольфу Гитлеру в центре поверженной Москвы … Этими плитами облицованы в Москве , на ул . Тверской , цоколи зданий Центрального телеграфа и соседних. Так пожелать ли у дачи Гейнцу или лучше бы о ней не услышать ? Впрочем , неизвестно , был ли бы Рейнгардт более мрачен или даже обрадован , если бы знал истину . В тот самый день , когда генерал Кобрисов , выслушав невеселый доклад комдива Свиридова , сказал ему : « Ты знаешь , мне тв оя оборона нравится », — и , прихватив с собою Шестерикова , так легкомысленно отправился в гости на французский коньяк , в этот самый день да не в этот ли сумеречный час ? — за двести километров к югу , за Тулой , накренясь на обледенелом склоне и также лишенный шипов , неудержимо сползал в овраг командирский танк Гудериана . Взвихренным снегом застлало смотровые щели , и долгое скольжение вниз в белой слепоте было мучительным , как тошнота . Еще тягостней , унизительней стало на душе Гудериана , когда танк наконец ост а новился — на самом дне . Ни словом не попрекнув водителя прусская традиция предписывала адресовать свое раздражение только вышестоящему , никогда не вниз ! — он вылез через башенный люк и побрел по сугробам , ища , где бы выбраться . Танк , с задранной пушкой , ме дленно полз за ним. А всего только час назад он был на позициях егерей своего 43-го армейского корпуса и возвращался оттуда обнадеженный , в душе его что-то пело , душа была тронута едва не до слез , но для записи в дневнике отстаивалось суровое , торжественно е , римское : « Солдаты узнавали меня и приветствовали радостными возгласами ». Так оно и было . Этот его танк , выкрашенный белилами , лишь с желтыми крестами и черными именными литерами « О » на бортах , с качающимся над башней хлыстом антенны , так же медленно пол з по дну неглубокой лощины — быть может , руслом вымерзшего ручья, — и с обеих сторон с пологих склонов сбегались , сходились к нему солдаты . Стоя по пояс в люке , он оглядывал их лица , поднятые к нему с надеждой и вопросом , сам при этом немалым усилием сохра няя лицо таким , какое они привыкли видеть в лучшие дни, — крепкое лицо еще моложавого озорника , лукавое , но неизменно приветливое . А между тем он замечал и нечто кроме их лиц — грязных , заросших щетиной , тронутых обморожением , с конъюнктивитными красными г лазами, — он видел разбросанные вокруг заметенные холмики , выглядывавшие из-под снега подбородки и носки сапог , иной раз ногу , согнутую в колене , скрюченные пальцы , засыпанные снегом глазницы . Случилось предельное и , наверно , необратимое : германцы перестал и хоронить своих покойников ! Их только оттаскивали от траншей сюда , в эту лощину . Он ехал и топтал гусеницами кладбище ! Но , кажется , живые были все-таки рады ему , он слышал возгласы , какие и хотелось ему услышать : — Старик пожаловал … — Молодчина , выглядит, как всегда … — А может , не так все и плохо ?.. — Сейчас он скажет … Кто же , если не он ? — Гейнц , не скрывай от нас ничего ! Они перестали верить своим офицерам , они верили только ему . Это был его батальон , в котором давным-давно , еще лейтенантом , он командова л ротой ; здесь по традиции хранились его пилотка и пистолет , и он был произведен в « почетные солдаты » ; здесь каждый день в его роте выкликал на поверках фельдфебель : « Гудериан Гейнц ! » — и так же зычно откликался правофланговый : « Отсутствует по уважительной причине : командует нашей Второй танковой армией ! » Эти егеря и он считались « К riegskameraden » Боевые товарищи. , и значит , они могли обращаться к нему на « ты » и спрашивать о чем угодно . Но , Боже , что сделалось с его батальоном ! Это невозможно было призн ать за войско ! Только редкие в полной форме — то есть в кургузых шинелишках , в каменных сапогах , уши прикрыты вязаными подшлемниками , большинство же — в пилотках , завернутых на щеки , или в русской драной ушанке , или обмотанные бабьим платком , в крестьянски х тулупах или в женских шубках , кто в валенках , кто в резиновых галошах , набитых тряпьем и бумагой , кто даже в лаптях с онучами … Грязные , мучимые вшами , греющие руки под мышками , припрыгивающие с ноги на ногу , в глазах что-то собачье , слезливое , молящее, — так выглядели герои Польского похода , боев на Маасе и при Дюнкерке , победители Бреста , Смоленска , Орла ! Он приказал водителю остановиться , сорвал с головы шлем с очками- « консервами » и черными капсулами ларингофона , стянул подбитые мехом перчатки , положил руки на обжигающую броню . Он знал , как говорить с солдатами , но нужно было , хотя бы отчасти , почувствовать то же , что и они. Голос прежнего Гудериана разлетелся над ними , превративши мися в смердящий сброд : — Солдаты ! Я старался вести вас дорогой побед , и вы мне дарили эти победы . Я счастлив , что командую вами ! Выше головы , нам есть чем гордиться . Бывало нам и пожарче , чем в этих русских снегах , ведь правда ? Но ни про одну нашу победу никто никогда не мог бы сказать : « Им повезло » . А вот вашему противнику, — он протянул руку туда , где находились не видимые ему позиции русских, — ему просто везет сейчас , везет отчаянно . Но это не значит , что счастье покинуло нас навсегда . Еще три дня — и все переменится , только нужно сделать одно , последнее усилие . Но , солдаты … Генерал может потребовать от вас лишь того , что возможно , что в пределах человеческих сил , о невозможном он вправе только просить . Вы измучены , вы заслужили отдых , и я обязан вас от вести в тыл . Но я не могу этого , мне сейчас некем вас заменить . И вот ваш старый Гейнц просит вас … Он оглядел всю толпу и ничего не прочел на их лицах , задубевших от мороза , тупых , не способных выразить ни страха , ни уныния , ни даже покорной готовности уме реть. — … просит вас, — повторил он , прижав руку к груди, — покуда ваши товарищи наступают на другом участке , еще на три дня остаться в окопах . Подумайте хорошенько : быть может , кто-то из вас не доживет до четвертого дня . И любого , кто не захочет остаться , я отпущу . У меня язык не повернется упрекнуть его . Это все , солдаты. Он слушал их молчание , вполне сознавая , что только оно и могло быть ответом на его призыв к последнему усилию . Мороз сжигал ему щеки и уши , леденящий ветер шевелил волосы и стягивал кожу на голове . Ему стоило усилий не вздрогнуть , не поежиться под меховым комбинезоном. Но какое-то движение произошло в толпе , чуткое его ухо расслышало некую перемену . И вот чей-то хриплый голос произнес то , чего так напряженно он ждал : — Какие могут быть раз говоры , Гейнц . Конечно … Мы останемся. Как будто общий вздох облегчения прошел по толпе , она смыкалась теснее вокруг его танка , и , сдавленные , вибрирующие от холода , их голоса звучали для него слаще любой музыки : — Раз ты просишь , Гейнц , значит надо … Правда же , все , как один , останемся ? — Ты мог бы и не просить , а потребовать . Ты же немец , ты знаешь святое слово « verboten » Запрещено. . — Мы постараемся , Гейнц ! Мы выбьем русских из их позиций ! — Я этого не прошу, — отвечал он , почти никого не видя , чувству я в горле запирающий комок. — Только в своих окопах . И только на три дня . За это время придет пополнение , прибудут снаряды , горючее , вы наденете зимнее обмундирование . И отдохнете в тепле. — Не слишком ли много обещаешь , Гейнц ? Это послышалось сзади , и он обернулся — резко и гневно . Некто маленький , чернобородый и носатый , похожий на итальянца , закутанный поверх шинели в рваное одеяло, — сердито хмурясь , зажав автомат под мышкой , простирал руки к створкам жалюзи , откуда веяло теплом двигателя. Гудериан , рас смеявшись , сверкая зубами , показал на него рукою. — Этому уже ничего не надо . Согрелся у моей задницы. Тот , вздрогнув , убрал руки , смутился , но все уже смотрели на него с чем-то похожим на улыбки , и он тоже попытался улыбнуться. — Как тебя зовут ? — спросил Гудериан. — Рядовой Вебер , господин генерал-полковник. — Господин Вебер , зачем такие строгости ? Меня зовут Гейнц . А тебя ? — Ну , Фридрих … Фридрих Вебер. — Что ты говоришь ! Неужели — Фриц ? Тот , еще больше смутясь , согнав улыбку , спросил с обидой : — Не поним аю , что тут смешного ? — Ничего . Мой отец был Фриц . И мой брат — Фриц . Я смеюсь над тем , как тебя называют русские : « мороженый Фриц » . По их понятиям , ты уже не вояка . Что скажешь на это ? И этот коротышка , такой с виду тщедушный — но , видно , из тех , кто пока зывает характер и в бою , и в постели, — вдруг закричал , трясясь от ярости , подняв руку со скрюченными пальцами , никак не сжимавшимися в кулак : — Прикажи атаковать , Гейнц ! — Ну-ну , успокойся … — Ты увидишь сегодня « мороженого Фрица » ! Десять русских покойников , тепленьких , я тебе обещаю !.. Нет , это все-таки было войско . Тевтонский дух под ровными рядами глубоких касок , под штандартами на парадном плацу , в гулком шаге марширующих легионов — это чересчур просто !.. Они этот дух явили — з а пределом отчаяния , вмерзая в сугробы рядом с мертвецами ; они уже с мыслью простились когда-нибудь вернуться к жизни , но при первом же к ним призыве встрепенулись , воспрянули , как боевые кони при пении горна , и вот уже шли гурьбою за его танком и требова л и , потрясая оружием : — Поведи нас хоть сейчас , Гейнц ! — Мы согреемся в атаке ! — Помнишь , как было под Дюнкерком ? — А как форсировали Березину ? То ли еще было ! … Что сказали б они сейчас , увидя , как он бредет по дну бесконечного оврага , указывая водителю , гд е положе , и уже заранее зная , что опять ничего не выйдет ! Белый танк они бы , пожалуй , не разглядели в темноте , а лишь его самого в черном комбинезоне , кому-то куда-то указывающего рукой, — зрелище , наверно , диковинное , но и жалкое ; тот , « мороженый » , хорошо бы посмеялся в отместку. Оставив все попытки , он забрался в танк и приказал выключить двигатель , а люк держать открытым , чтобы не упустить какой-нибудь случайной машины . Он не решался радировать о своем несчастье , десятки слухачей услышали бы его просьбу, которую нельзя было даже зашифровать , и , разумеется , разнесли бы по всему фронту . Скорчась в остывающей стальной коробке , боясь задремать и время от времени взбадривая экипаж , он все возвращался к тем егерям и думал о том , что солдатское обещание , которо е он вырвал сегодня — нет , выманил ! из их обмерзающих уст , его самого повязало путами и давит на него убийственной тяжестью . Генерал , повелевая солдату умереть , по крайней мере не обманывает его . Но он трижды убийца , когда обещает победу , в которую сам не в ерит. Близко к полуночи случайная машина связи подобрала их и доставила в штаб 2-ой танковой армии , расположившийся в Ясной Поляне , имении Толстого . Белые башни ворот — как и впервые , когда он в них въезжал, — показались ему бастионами , которые всякий раз приходится брать заново , и , поднимаясь к усадьбе аллеей могучих лип , он чувствовал , что поднимается к самому значительному за всю его жизнь решению. Адъютант и офицеры штаба , ждавшие его с докладами , помогли ему стащить комбинезон , и он поужинал с ними за семейным столом Толстых , отогреваясь коньяком и рассказывая со смехом о происшествии в овраге . Он знал , что об этом будут рассказывать в армии его словами и подражая его интонации . С тем он отпустил их спать , попросив , чтоб они , не зовя денщиков , убрали с о стола и заменили все четыре свечи в подсвечнике . Кроме того , он заказал связь с командующим группой армий « Центр » генерал-фельдмаршалом фон Боком — как только представится возможным. Несколько минут он просидел неподвижно , прислушиваясь к шорохам , скрипам и жалобным вздохам старого дома , к вою метели и окрикам патрулей , проникавшим сквозь плотные светомаскировочные шторы , затем встал , подошел к стенному зеркалу в потресканной овальной раме орехового дерева . Зеркало , в которое , наверное , любили смотреться д очери Толстого , отразило сухощавую , но и достаточно плотную фигуру 53-летнего генерал-полковника германских бронетанковых войск , в сером мундире с черным плюшевым воротником , с Рыцарским крестом на шее и особо ценимой наградой — дубовыми листьями к Рыцарск ому кресту , начавшее стареть мальчишеское лицо с серо-голубыми глазами и небольшими , пшеничного цвета , усами . Сейчас , когда лицо не для кого было делать , не выглядело оно ни улыбчивым , ни лукавым , а было измученно-серым . Вглядываясь в себя придирчиво , как женщина , он его умыл рукою , но только резче обозначились набрякшие потемнения под глазами . Затем рука опустилась , расстегнула две пуговицы мундира , проникла за обшлаг к левой стороне груди . Никто во всей армии , даже из самого близкого окружения , не знал , ч то бравый Гейнц , казавшийся воплощением здоровья духа и тела , в сущности , очень больной человек , подверженный внезапным обморокам и сердечным припадкам . Пока еще эту железную , но одетую в мягкое руку , сжимавшую сердце пугающим теснением , удавалось разжать двумя рюмками коньяка . Но рано или поздно следовало все же открыться врачам . Он собирался это сделать в Москве . Но из сегодняшнего оврага Москва ему показалась уж слишком далекой. Взяв тяжелый подсвечник , он перешел в кабинет хозяина , к письменному столу , которые были теперь его кабинетом и его рабочим столом . Решение было ясно и почти готово , но , страшась его , отодвигая его в сознании , он решил прежде написать письмо жене . Он ей пожаловался на теснения в сердце , о которых она уже знала , описал подробно св о и ощущения и попросил , чтоб она осторожно , без огласки , посоветовалась с врачом : И далее , почти без перехода , обрушил на нее жалобы совсем не медицинского свойства , точно бы фрау Маргарита Гудериан , его Гретель , одна во всей Германии , могла ему и в этом п о мочь . Впрочем , годы спустя , называя три вещи , которые « делают нашу земную жизнь священной » , упомянет он — любовь к женщине , и это , несомненно , о ней , Маргарите Герне , с которой встретился двадцати пяти лет от роду , счастливым лейтенантом , командиром егерск ой роты , и особо оценил ее способность быть верной подругой солдату, — кому же еще и было адресовать горестные признания ? « Мне самому никак не верится, — выводила его рука, — чтоб за два месяца можно было так ухудшить ситуацию , которая казалась почти блест ящей !.. » Ей предстояло узнать , что « наше командование слишком натянуло тетиву лука , оно требует от армии выполнения задачи , невыполнимой при теперешнем состоянии дорог , погоды , снабжения частей горючим , техникой , зимним обмундированием …» К ней , наконец , по сылался вопль души , говоривший и о том , что ее Гейнц знает цену себе , своему умению , и о том , что резервы его умения исчерпаны : « Не могу же я один опрокинуть весь Восточный фронт ! » Но — откуда же взялось малое это словечко « почти » , которое сама рука вывела и не решалась зачеркнуть ? Не казалась ли ситуация блестящей — без всяких « почти » — в начале вторжения , хоть было известно заранее , и ему больше , чем кому бы то ни было , что русский « танковый аргумент » впятеро превосходит немецкий ? « Зато , господа, — так ем у передали слова фюрера, — у нас есть Гудериан ! » И как кружила голову эта легкомысленная , в сущности , похвала !.. « Мой дорогой генерал-полковник , сколько дней вам понадобится разделаться с Минском ? » — « Пять-шесть , мой фюрер. » — « Значит , я могу быть уверен , что вы там будете по крайней мере 28-го ? » — « Да , мой фюрер. » Он ошибся — на один день : его танки и танки группы Гота были в Минске 27-го . Блицкриг с опережением на один день , пусть даже с запозданием на неделю , разве не блестяще ? Но еще весной , когда в Гер мании в последний раз побывала военная комиссия русских , и они , осматривая заводы Порше , спрашивали недоверчиво : « Неужели Т -IV ваш самый тяжелый танк ? » — закралось подозрение , что не в одном численном превосходстве дело . И уже в конце июня разнеслась весть о новом русском танке , превосходившем все , что знало до сих пор танкостроение . В это не хотелось верить , но первое же знакомство с плененным « русским Кристи » Уолтер Кристи (Walter С hristiе ) — американский конструктор , заложивший принципиальные основы та нкостроения . Немцы называли « русскими Кристи » советские танки ввиду слишком откровенного заимствования его конструктивных решений . В отношении « Т -34 » это несправедливо. , под скромным индексом « Т -34 » , все сомнения опровергло . Поразило прежде всего изящест во форм , наклонные плиты корпуса и башни , круглый ее лоб . Ни одной вертикальной плоскости , и какая приземистая посадка , и какие широкие , в полметра , гусеницы ! — как не додумались до этого ни Кристи , ни Фердинанд Порше , ни он сам , наконец , кого считают созд ателем бронетанковых сил Германии ! Ему не терпелось испытать « тридцатьчетверку » ; сев за рычаги , он погонял ее по полю , изрытому окопами и воронками , пробил кирпичную стену , пострелял из пушки и обоих пулеметов — башенного и курсового . Потом ее расстреливал и из танковых пушек — она сопротивлялась активно , отсылая снаряды в небо , от попаданий под прямым углом оставались одни вмятины ; только ударом сзади , в радиатор , удалось ее подорвать . Танк умер , но не загорелся — и значит , спас бы свой экипаж, — ведь он ра ботал не на бензине , от которого немецкие танки полыхали кострами . Подойдя к этой чудо-машине , положив руку на теплую броню , он только и мог сказать с улыбкой восхищения , скрывавшей растерянность , ошеломление : « На таком лимузине я бы объехал весь мир ! » Это нельзя было превзойти , это — увы ! — нельзя было даже повторить . Немецким изобретением — дизелем — русские распорядились , как не смогли сами немцы : в алюминиевом исполнении , из некоего загадочного сплава , он получился компактным и легким и достаточно охлаж дался в корме танка . Безвестному русскому конструктору удалось преодолеть то , что составляло нелепый , чудовищный парадокс Германии : легкие бензиновые моторы на танках и чугунные дизели — на самолетах , где они еще могли охлаждаться в скоростном потоке возду ха. Бывая несколько раз в России , еще в двадцатые годы , в составе миссии генерала Лютца , он себе не составил впечатления , что русские смогут так вырваться вперед . Они охотно показывали свои заводы и полигоны , он присутствовал на маневрах в Казани , бывал и в Туле , по этому шоссе , что в двух километрах отсюда , неслись тогда кавалькадой машины , и майор Гудериан с командиром механизированного полка П . так мило , откровенно беседовали — оба , конечно , не предвидя , что когда-нибудь генерал-полковник Гудериан встрет ит и обнимет генерал-лейтенанта П ., угодившего к нему в плен под Киевом . У вынужденного гостя за дружеским ужином он и спросил напрямую , как создавался русский танк и почему немцы о нем не знали . « Все очень просто , Гейнц . Его делали враги народа — значит , делали на совесть и , конечно , подпольно » . « То есть ? » — « Заключенные . В особом цехе паровозного завода в Харькове . Ваши агенты искали небось на Тракторном ?.. А имя русского Кристи — Кошкин . Кажется , ему пришили троцкизм , а может быть , даже покушение на Стал ина . Это , в данном случае , не важно . А важно , что у него были идеи и три хороших помощника . Многое приходилось делать впервые — и , конечно , не обошлось без русской смекалки . Когда имеешь крупповскую сталь , не задумываешься о формах ; у них такой стали не бы ло , а требовалось обеспечить непробиваемость — вот откуда наклонные плиты . Алюминиевый дизель — тоже от нужды : ты себе представляешь , сколько бы весил чугунный — при мощности в пятьсот сил , да еще проблема охлаждения !.. Пришлось изобрести новый сплав . Тут главное стимул : как-никак дополнительное питание и каждый месяц свидание с женой , сутки в отдельной камере . В случае успеха обещали освобождение ». — « И они его получили ? » — « Кроме Кошкина . Он освободился сам . Слишком волновался на испытаниях , сердце не выд ержало …» Так этот безвестный Кошкин из своего заточения , теперь уже — из могилы , достал-таки его , известного всей Европе , с Рыцарским его крестом и дубовыми листьями . Так четверо узников , вдохновляемых мечтой о свободе и о второй миске похлебки , сотворили настоящее танковое чудо и заставили сжаться в тревоге сердце Гудериана ! « Истинно говорится, — сказал он П ., - не камнем и не железом крепка тюрьма . Она крепка арестантами . Пожалуй , рухнет она — без одного хотя бы узника-патриота ». — « Не сомневайся , Гейнц, — ответил П ., усмехаясь. — Кошкин у нас не один . У нас таких патриотов — сколько понадобится ». (Разговор о патриотизме продолжился после ужина . « Изба , где тебя поселили , Миша, — сказал Гудериан, — не имеет запоров . Часовые , случается , засыпают на посту . В какой стороне восток , можно определить по звездам , а впрочем , я подарю тебе компас . И можешь взять с собою двоих » . П . размышлял минуты две — и отказался : « Кто же поверит , Гейнц , что я , генерал , ушел от Гудериана ! » — « И ты , патриот , предпочитаешь чужую тюрь му ? » — « Я предпочитаю тюрьму, — отвечал П ., - трибуналу и стенке . Спросят , почему не разделил судьбу Кирпоноса Кирпонос Михаил Петрович (1892 – 1941) — генерал-полковник , командующий Юго-Западным фронтом . В окружении под Киевом , согласно официальной версии , погиб в бою , по слухам — застрелился. , - и что я отвечу ? » ) Но ведь были же — хотя все больше вводилось в бой этих « тридцатьчетверок », — были « котлы » Белостокский , Киевский , Брянский , были за полгода три миллиона русских пленных , из которых он мог полов ину отнести на свой счет . Что же это за страна , где , двигаясь от победы к победе , приходишь неукоснимо — к поражению ? Между тем он не мог не помнить , что на этом самом столе , за которым сидел он , лежала некогда рукопись , в которой объяснялось , что это за с трана и откуда же черпает она такую силу сопротивления , когда уже всему миру и самой себе кажется поверженной и разбитой . Готовясь к вторжению , он читал эту книгу в числе материалов , относящихся к походам в Россию Карла шведского и Бонапарта , разыскал ее и здесь , в библиотеке усадьбы , но именно теперь , когда она его больше интересовала , он мог читать лишь урывками , по несколько минут перед сном . Все же одно место , подводившее итог Бородинскому сражению , было у него заложено муаровой ленточкой , и он к нему в озвращался и возвращался : « Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство , что страшный размах руки падает бессильно , но все генералы , все … солдаты французской армии … испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом , который , потеряв ПОЛОВ ИНУ ВОЙСКА , стоял так же грозно в конце , как и в начале сражения … Не та победа , которая определяется подхваченными кусками материи на палках , называемых знаменами , и тем пространством , на котором стояли и стоят войска, — а победа нравственная была одержана русскими под Бородином … Французское войско еще могло докатиться до Москвы , но там , без новых усилий со стороны русского войска , оно должно было погибнуть … Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы , возвращение п о старой Смоленской дороге , погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции , на которую в первый раз под Бородином была наложена рука сильнейшего духом противника ». Из этих строк , так энергично звучавших на немецком , но , быть может , у тративших в переводе свой подспудный , мистический смысл , он хотел извлечь урок для себя — и не мог извлечь , хотя шел так близко от дороги Наполеона и несколько раз ее пересекал . Он не испытывал наложения чьей бы то ни было руки , сильнейшей , чем его рука , н е ощущал и нравственного превосходства советских генералов , так щедро бросавших лучшие силы на убой , без расчета и смысла , слишком оправдывая известное положение Альфреда фон Шлиффена , что и побежденный вносит свою лепту в дело твоей победы . Отдавая должн о е русским солдатам , их доблести , спокойной жертвенной готовности расстаться с жизнью , он в то же время твердо полагал , что они , в отличие от немцев , безынициативны , страшатся любой неясности , ведут себя непредсказуемо даже для них самих . То , поддавшись не о бъяснимому страху , сдаются овечьим стадом или бегут , не разбирая дороги , а то вдруг отчаянная горстка их вцепляется намертво в клочок земли , не стоящий не только их жизней , но одной капли крови . О защитниках Брестской крепости , сражавшихся только потому , ч то не могли поверить в бегство своей армии и не понимали , в каком они глубоком немецком тылу , об этой крепости , за которую фюрер все укорял его , потому что , видите ли , обещал Муссолини дать обед в ее стенах , он , Гудериан , говорил : « Значение этой крепости , неизмеримо вырастает , коль скоро мы ею интересуемся , и падает до нуля , когда перестаем интересоваться . Нужно у одного ее входа поставить пулеметное гнездо и прожектор и у другого входа пулеметное гнездо и прожектор , самим же двигаться дальше ». Некоторые военные страницы Толстого он не мог читать без чувства неловкости за автора . Пренебрежение к « подхваченным кускам материи на палках » или к цене пространства , где размещены войска , еще можно было простить непрофессионалу , нельзя было ни простить , ни понять его упрямое непризнание войны как искусства , а не только бедлама , хаоса , в котором никто ничего предвидеть не может , а поэтому никакой полководец на самом деле ничем не руководит . Сколько страсти было потрачено — доказать , что Наполеон не руковод ил и не мог руководить ходом сражения при Бородине ! И при этом автор забыл начисто , какой комплимент он уже отпустил Наполеону , когда описывал , как он с ходу , еще до начала сражения , атаковал конницей Шевардинский редут и тем заставил русских передвинутьс я к полю , которое « было не более позицией , чем любое другое поле в России » и на котором « немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства » . Да после такого трюка , выигрыша позиции , Наполеону и не было нужды руководит ь самому , он мог все препоручить своим маршалам , а сам идти играть в карты или пить свой пунш . Ну , и если быть справедливым , то и своим названием Бородинская битва обязана ему , а то б она была — Шевардинская . Однако ж у автора не поднялась рука написать , ч то битва была выиграна Бонапартом — еще за двое суток до того , как она началась, — со скрежетом зубовным он признал только , что она была проиграна глупым русским командованием . Граф , верно , придерживался того расхожего мнения , что из двух генералов один по беждает просто потому , что должен же кто-то оказаться глупее . Остроты подобного рода не трогали Гудериана , знавшего к ним поправку : подозрительно часто побеждает как раз тот , кого заранее считали глупее. Но один эпизод по-настоящему трогал его и многое ему объяснял — то место , где молоденькая Ростова , при эвакуации из Москвы , приказывает выбросить все фамильное добро и отдать подводы раненым офицерам . Он оценил вполне , что она себя этим лишила приданого и , пожалуй , надежд на замужество , и он снисходительно отнесся к тому , что там еще говорится при этом : « Разве ж мы немцы какие-нибудь ?.. » Что ж , у немцев сложился веками иной принцип : армия сражается , народ — работает , больше от него никогда ничего и не требовалось . Вот что было любопытно : этот поступок сумасб родной « графинечки » предвидел ли старик Кутузов , когда соглашался принять сражение при Бородине ? Предвидел ли безропотное оставление русскими Москвы , партизанские рейды Платова и Давыдова , инициативу старостихи Василисы , возглавившей отряд крепостных ? Если так , то Бонапарт проиграл , еще и не начав сражения , он понапрасну растратил силы , поддавшись на азиатскую приманку « старой лисицы Севера » , на генеральное сражение , которое вовсе и не было генеральным , поскольку в резерве Кутузова оставались главные русски е преимущества гигантские пространства России , способность ее народа безропотно — и без жалости — пожертвовать всем , не посчитаться ни с каким количеством жизней . И что же , он , Гудериан , этого не предвидел ? Где же теперь искать его Бородино ? Ведь он всячес ки избегал этих азиатских приманок , встречи грудь с грудью — как прежде всего остановки в движении ; без движения не было « Быстроходного Гейнца » , теряли цену его маневры охвата , клещей , рассекающие удары , быстрые рокадные перемещения , знаменитое его « вальси рование » , « плетение кружева » — не теряя при этом контроля над всеми своими танками , держа их всегда « в кулаке , а не вразброс » . А приманка спокойно дожидалась его — Киев , поворот армии на юг , к Лохвице , где его танкисты встретились с танкистами фон Клейста и своим рукопожатием замкнули « котел » с пятью русскими армиями . Более чем полмиллиона пленных — разве не блестящая победа ? Но блицкриг имеет одну особенность : он не терпит изменений , даже изменений к лучшему . Было гибельным уходить с главного направления , на Москву . Почему же на том совещании в Борисове он согласился с фюрером , который вдруг перестал интересоваться Москвой и все внимание обратил на Киев и Ленинград ? Почему оставил попытки переубедить , не пригрозил отставкой ? Потому что — солдат ? Нет , этого мало сказать . Ему и самому захотелось уйти с Ельнинского выступа , где русские оказали сильнейшее сопротивление и где как раз назревало генеральное . Ему и самому казалось , что « сбегать » на 450 километров к югу и вернуться — еще успеется до зимы . Не успелось . И не без оснований укорял его тогда Галъдер Франц Гальдер — начальник Генерального штаба сухопутных войск . После 20 июля 1944 года Гитлер на эту должность назначит Гудериана. , этот сухарь , штафирка , профессор , в жизни не командовавший даже полком , к тому же ухитрившийся не присутствовать на совещании : — Как вы могли , мой дорогой Гудериан , согласиться на это ? Ведь вы были против такого решения . На какой крючок вас подцели ? Было дико и обидно слушать это Гудериану , который , единственный из генералов , ос мелился возражать фюреру . Но именно потому , что это было дико и обидно , он , вскипая , отвечал надменно и заносчиво , а главное , уже почти убежденно : — Я два часа говорил с фюрером наедине , и он сумел меня переубедить . Я обещал ему и я исполню обещанное как м ожно лучше . Я сделаю невозможное возможным. — Но в таком случае , мой дорогой Гудериан , сами же и планируйте вашу операцию . Позвольте Генеральному штабу к ней пальцем не прикоснуться . Мы не занимаемся наступлениями , которые относятся к категории « невозможны х ». — Мой дорогой Гальдер, — отвечал Гудериан , уже взяв себя в руки , улыбаясь своей знаменитой улыбкой солдата , славного парня, — это как раз то , о чем я всегда мечтал . Чтоб Генеральный штаб занялся посильным для него , а к моим операциям пальцем бы не прик асался. Сухарь и штафирка был , однако , прав — разумеется , не от избытка ума , а от унылого житейского понимания , что этой стране все на пользу , а прежде всего — ее бедность , ее плохие дороги , ее бесхозяйственность и хроническое недоедание в деревнях , недост аток горючего , мастерских , инструмента , корма для лошадей . Теми шестьюстами с лишним тысячами пленных русские оплатили главное для себя — время , они купили себе и дождливую осень , и нестерпимо холодную эту зиму , всю дьявольскую полосу невезения , в какой се йчас оказались немцы . И хорошо , если только время утеряно . А если — мужество ? А если даже смысл вторжения ? « Я только солдат », — говорил он о себе , но чем-то должна же была вдохновляться его энергия , не одними же мечтаниями о фельдмаршальском жезле , и она в дохновлялась сознанием , что серой чуме большевизма не сможет противостоять дряхлеющая Европа , предел поставит — лишь сильная духом , отмобилизованная Германия . И он чувствовал себя острием меча , взнесенного отрубить все девять голов гидры , но , к сожалению … к сожалению , неповоротливую его рукоять держали другие . И не им это было заведено : генералы делают войну , политики делают политику . Как же втолковать тем господам в Берлине , которые не любят выглядывать из мира своих иллюзий , из скорлупы святого неведения, что здесь , в России , приходится заниматься и тем , и другим , и даже неизвестно , чем в первую очередь , приходится — страшно сказать — переосмысливать и самые цели войны ? Как бы , к примеру , они отнеслись к словам старого царского генерала , которого он безусп ешно приглашал в бургомистры Орла : — Вы пришли слишком поздно . Если бы двадцать лет назад — как бы мы вас встретили ! Но теперь мы только начали оживать , а вы пришли и отбросили нас назад , на те же двадцать лет . Когда вы уйдете — а вы уйдете ! — мы должны бу дем все начать сначала . Не обессудьте , генерал , но теперь мы боремся за Россию , и тут мы почти все едины. При этом он был в мундире со всеми регалиями , пронафталиненном и со складками от двадцатилетнего хранения на дне сундука . И не отказывался поведать , к ак все эти годы он трясся от страха , что его генеральство откроется. В те же дни было доложено Гудериану , что в камерах и подвалах городской тюрьмы найдены сотни трупов — узники , расстрелянные за день или два до падения города . Он приказал выяснить , кто эт и люди и за что казнены . Ему пришлось , и не в первый раз , убедиться , что этот вопрос « За что ? » конкретный для любого мясника из гестапо, — здесь звучит безнадежной абстракцией . Ни один из казненных не имел смертного приговора . Были , чаще всего , с 5-летними сроками , у некоторых они уже кончались , были и вовсе не имевшие приговора , только еще подследственные — в большинстве по делам о « вредительстве » , « антисоветских заговорах » , « контрреволюционных намерениях »… Он приказал выложить все трупы рядами на тюремном дворе и открыть ворота для всего города . Он и сам явился туда , назначив себе пятнадцать минут , и терпеливо их отстоял у стены , близкий к обмороку . Все же он переоценил свои нервы , это оказалось еще ужасней , чем он ожидал , чем если бы эта массовая бессмыс л енная казнь совершалась на его глазах . Боевого генерала не поразишь видом и запахом мертвых тел , даже и в больших количествах , но до сих пор он их видел на полях боев , в безмолвии и покое уже свершившегося и необратимого . Невыносимее было видеть — живых , к огда они в припадке горя и какой-то сумасшедшей надежды пытались что-то вернуть , оживить родные лица , уже тронутые разложением , лаская их , исцеловывая , обливая слезами . Но что потрясло его еще сильнее , было ужасней и смрада , и нескончаемого , не утихающего вопля — то , как смотрели на него самого : со страхом и ясно видимой злобой . Будто и он был к этому причастен или тем виноват , что мертвые глухи к отчаянным мольбам откликнуться . Явно , от него требовали уйти , и он бы ушел немедля , но дело касалось армии , за которой не было вины , и люди должны были это понять ! Между рядами , щедро крестя убитых и живых , похаживал священник в лиловой рясе , полненький , сивогривый , потертый русский батюшка , по всему видать — выпивоха и чревоугодник , но душою жалостливый и любвеоби льный . Он всех оплакивал щедрыми непросыхающими слезами , то и дело утирая глаза и нос подолом рясы . Гудериан велел подозвать его и спросил : — Почему ваша паства так на меня смотрит ? Кто-нибудь им сказал , что это сделали мои танкисты ? Покуда переводили его вопрос , батюшка , всхлипывая и ежась от страха , смотрел снизу вверх на стройного генерала в черном плаще и фуражке с высокой тульей , на которой серебряный орел держал в когтях венок со свастикой . Кажется , все слова застряли у него в горле от вида могучих о х ранников , немедленно , как только он подошел , направивших на него винтовки . С этими парнями , тупыми — но , впрочем , готовыми умереть за него, — Гудериан ничего не мог поделать , они выполняли приказ фюрера , они головой отвечали за сохранность танкиста номер о дин. — Говорите, — сказал Гудериан, — они вам ничего плохого не сделают . Но лучше , если оставите в покое вашу рясу. Батюшка в ответ закивал и , не удержавшись , икнул от слез. — Господин генерал , вы бы не хотели , чтоб вам отвечали грешные мои уста , но ответи ла бы душа , потрясенная горем ? — Так, — сказал Гудериан. — Только так. — Никто не думает , что это сделали ваши танкисты . Но может быть , не случилось бы этого , если б не ваши танки ? — Вы хотите сказать : я наступал слишком быстро ? Перерезал шоссе , не дал вре мени для эвакуации ? Это мое ремесло , батюшка . Старинное и почтенное , Бог его не отрицает . Я только стараюсь делать свое дело как можно лучше . Но вы уверены , что , если бы я его исполнял хуже и у тюремщиков было время , они бы не перестреляли узников , а выве з ли на грузовиках ? Я почему-то уверен в другом : они бы сделали то же самое , а на машинах вывезли бы самих себя и свое добро — как можно больше. — Кто и в чем может быть уверен , кроме Бога единого ? — И тем не менее вы мне бросили упрек . Хорошо , я его принима ю . Но тех , кто это сделал , вы не упрекаете , вы о них молчите . Как будто они механическое следствие , безрассудная слепая сила . Как ураган , как землетрясение … Батюшка , озираясь на винтовки охранников , тяжко вздохнул , по лицу его , по глубоким морщинам поползл и слезы. — Да не обижу вас , господин генерал … — Говорите все. — … но это наша боль, — вымолвил батюшка, — наша и ничья другая . Вы же — перстами своими трогаете чужие раны и спрашиваете : « Отчего это болит ? Как смеет болеть ? » Но вы не можете врачевать , и боль от касаний ваших только усиливается , а раны , на которые смотрят , не заживают дольше. — Значит , по-вашему , я сделал ошибку , что показал вам эти ваши раны ? Лучше было бы скрыть их ? — Каждый шаг человека есть ошибка , если не руководствуется он любовью и милосердием . И если будете честны перед собою , господин генерал , то признаете … — Благодарю, — сказал Гудериан. — Не смею вас задерживать. Он прервал — не священника , а переводчика , уже догадавшись о сказанном и зная , что могло бы этому батюшке и не поздоровиться — потом , за его спиною . Уже сделали стойку офицеры из отдела пропаганды , пописывающие доносы и на него самого в Берлин, — впрочем , аккуратно перехватываемые своим человеком в армейской контрразведке, — да и не было нужд ы выслушивать то , что было на уме у всех у них , плачущих , вопящих , причитающих , и что он знал и без этого . Ты пришел показать нам наши раны , а — виселицы на площадях ? а забитые расстрелянными овраги и канавы ? а сожженные деревни с заживо сгоревшими старика ми и младенцами ? а все зверства зондер-команд и охранных отрядов , все насилия и грабежи , совершаемые армией Третьего рейха ?.. Слава о них обгоняла ход его танков и уже была здесь , на тюремном дворе , прежде чем он сюда явился . А могла ли не начаться — или х отя бы прерваться в каком-нибудь звене — эта извечная бессмысленная кровавая чехарда : сопротивление — кара за него — месть за кару — новая кара за месть — новая месть за новую кару ? … А ведь в Лохвице — той , что замкнула Киевский « котел », — его танк заброса ли цветами. Рукоять меча держали другие — и они не расслышали слов кремлевского тирана , сказанных на одиннадцатый день войны тому самому народу , над которым он всласть наиздевался . А ведь , очухавшись , этот азиат сказал самое простое , гениальное , безотказно е : « Братья и сестры !.. » Может быть , потому не расслышали , что этими же словами так дешево бросался Гитлер ; в устах угрюмого Иосифа Сталина они звучали весомей и обещали некую перемену . На самом же деле он ничего не обещал , не признал никаких своих преступл ений и жестокостей , он только приспустил один флаг и поднял другой . Но и месяцы спустя Гитлер не заметил этой перемены флага — его разгневал наглый ноябрьский парад на Красной площади , но того , что он был обязан предугадать , он опять не расслышал , не внял речи , после которой ему противостояла уже не Совдепия с ее усилением и усилением классовой борьбы , противостояла Россия. Всегда , до конца своих дней , считавший мифом « непобедимость русского колосса » , Гудериан признавался себе этой ночью , что по крайней мер е летняя кампания проиграна — в тот , одиннадцатый , ее день , когда из Кремля разнеслось набатным колоколом : « К вам обращаюсь я , друзья мои !.. » — а в Имперской канцелярии в Берлине это было пропущено мимо ушей . Так , верно , пропустил бы и Бонапарт , если б его лазутчики донесли ему , что , покуда он выигрывает позиции и ожидает на Поклонной горе ключей от Кремля , в это время — никем не предсказанная , не учтенная , сумасбродная « графинечка » Ростова без колебаний раздает свои подводы раненым . А между тем она ему объ явила свою войну — и не легче войны Кутузова и Барклая !.. Но — Рубикон перейден , и время не повернешь вспять , к 21-му июня ; что ж оставалось теперь , когда наступательные силы исчерпаны ? когда изношены моторы и стерлись шипы ? когда осталось горючего на два дня боев , на столько же — снарядов , и в кулаке только четверть прежнего количества танков , и нет надежды , что все это придет , хотя бы через неделю ? Выполняя приказ фюрера , спешить экипажи и всех повести на отчаянный штурм ? Это неплохо звучало бы для истори и — « Ледовый поход Гудериана » . И они — превосходные солдаты , они пойдут за ним куда угодно … Но пусть кто-нибудь другой погонит их в ледяную могилу . Что может Гудериан без своих танков ?! Его рука еще выводила в письме : « Ростов был началом наших бед …» — но о н знал : что простилось фон Клейсту , не простится ему . Старик фон Клейст брал Ростов и был вышиблен из Ростова , но он не оставлял следов , он не писал приказов , не принимал кардинальных решений . Гудериан , на которого столько возложено надежд , обязан принять такое решение , на которое не отваживается Генеральный штаб , да уже и принял его , и знал , что приказ будет им написан сегодня . Он уже выбрал участок обороны , куда следовало отвести войска от Каширы и Тулы, — линия рек Шат , Упа , верхнее течение Дона, — с ком андным пунктом в Орле . Здесь укрепиться , перезимовать , а весною продолжить начатое — второй кампанией . Решение казалось ему здравым и единственно возможным , но какая же была насмешка судьбы , что именно он , гений и душа блицкрига , должен был здесь , в доме Т олстого и за его столом , написать первый за всю войну приказ об отступлении ! Приказ , грозивший ему отставкой , немилостью фюрера , вызовом на рыцарскую дуэль , злорадным торжеством многих его коллег из генералитета . И этот доставшийся ему жребий было не обой т и. С командующим группой армий « Центр » Федором фон Боком его соединили в пятом часу утра . Фельдмаршал еще не ложился , был крайне утомлен , говорил слабым голосом и рассеянно . Когда Гудериан поведал ему о своем решении , ответа не было так долго , что казалось , прервалась связь . Наконец фон Бок спросил : — Где , собственно , вы находитесь ? — В Ясной Поляне , пятнадцать километров от окраины Тулы. — Я почему-то думал — в Орле … — Господин фельдмаршал , танковые генералы таких ошибок не делают . Я нахожусь достаточно бл изко от своих войск , чтобы видеть воочию страдания наших доблестных солдат . И я нахожусь в достаточном отдалении , чтобы наблюдать общую картину . Она — безотрадна. — Я понимаю, — сказал фон Бок. — Я понимаю , почему вы так решили. Гудериан все-таки ждал чего -то еще . И дождался : — Скажите , мой дорогой Гудериан , вас там надежно охраняют ? Вы хоть можете спокойно спать ? — Вполне , господин фельдмаршал. — А я , знаете ли , хоть и в семидесяти километрах , а чувствую себя … — Я желаю вам , господин фельдмаршал, — сказал Гудериан, — спокойной ночи. Прерывая дерзко вышестоящего , он давал понять , что и не рассчитывал на его заступничество перед фюрером . Фон Бок ответил поспешно и даже как будто обрадованно : — Доброй ночи , мой … Гудериан положил трубку , не дослушав . Минуту пом едлив , он дописал в письме : « Я меньше всего думаю о себе , гораздо больше меня интересует судьба всей Германии , за которую я очень опасаюсь » . Затем положил перед собою чистый бланк с грифом командующего 2-й танковой армией. Совершая свой поступок — может бы ть , высший в его жизни, — он чувствовал нечто похожее на смертное равнодушие бегуна , которому вдруг безразличными показались все почести , ожидающие его на финише , и ничтожным , бессмысленным — азарт первых минут бега . Никогда таких трудов не стоило ему напи сать несколько фраз. — Да поможет мне Бог, — произнес он вслух , откладывая перо. Приказ лежал на столе Толстого . Он заканчивался обычным « Хайль Гитлер ! » , оставалось лишь подписать его . А « Быстроходный Гейнц » все медлил , точно бы опасаясь , что когда эта бум ажка будет подписана , он станет уже не господин ее , а покорный исполнитель . Но вдруг он увидел себя со стороны , сверху , бредущим по дну бесконечного оврага , указывая путь одному-единственному танку , бессильному одолеть совсем не крутой склон . И , уже не ко л еблясь , он расписался . Впервые обычная его подпись — без имени , звания , должности — показалась ему как бы отделившейся от него , чуждой всему , что он делал до сих пор , чего достиг , чем прославился . Просто человек , голый и беспомощный, — Гудериан … 4 Этот приказ только рассылался в войска , но еще не приводился в действие , и советский генерал , находившийся в ограде церкви Андрея Стратилата , не мог о нем знать . Бездействие противника , выбитого из деревеньки Белый Раст , успокоения не принесло ; в неожидан н ом и как будто покорном молчании Рейнгардта могли таиться и новый коварный замысел , и ожидание какого-то обещанного ему резерва , но и просто апатия , неохота посылать измученных солдат в метель и стужу на приступ . И , предполагая худшее , генерал то и дело г о нял конного связного за полтора километра на свой КП в Лобню , к телефонному узлу , хоть проще уже было бы дотянуть провод сюда или самому туда вернуться . Чего так хотелось ему — отрешиться , подняться над суетой и неразберихой, — не вышло и здесь ; неизвестно сть только пуще изматывала ничуть не отдалившимися угрозами . Здесь был он страус , зарывший голову в снег. В последний раз ждали связного особенно долго , и он возник из метели почему-то спешенный , ведя коня в поводу . Рядом возник еще некто — в белом длинноп олом тулупе , ушанке и валенках ; на груди висел бинокль в новеньком футляре , плотно набитая командирская сумка моталась по бедру . Еще молодое , обожженное морозом лицо , с ямочками на щеках , выглядело как будто смущенным. — Просятся до вас , товарищ командующи й, — сообщил делегат связи . Говорят : заблудились маленько. Пришедший с ним это подтвердил — охотно вспыхнувшей зубастой улыбкой и сказал , чуть разведя руками в перчатках , отороченных на запястьях белым мехом : — Чего не случается … Виноват. Генерал , убрав но гу с паперти , намеренно повернулся сначала к делегату и потребовал доклада о Белом Расте . Выслушивая внимательно — все о том же бездействии противника, — он боковым зрением не упускал пришельца . Скрипучая амуниция и слишком чистый тулуп не выдавали в нем ф ронтовика , но не мог он быть и порученцем из штаба фронта и тем более из Москвы , не так держался . « Морда , однако , у него командирская », — отметил генерал . И ощутил как бы крохотный толчок в сердце : не этот ли пришелец , стоящий в неловком ожидании , и есть т о событие , которое непременно должно нынче случиться , то самое , поданное свыше , знамение удачи ? — Итак , заблудились, — протянул генерал басисто , поворачиваясь наконец к нему . И деланно возмутился , играя богатым своим голосом : — Как же так ? Не понимаю ! И би нокль не помог ? — Однако, — возразил пришелец со своей охотной улыбкой, — все-таки вышли на вас . Если , конечно , вы — генерал Кобрисов . Не ошибаюсь ? Делегат связи стоял с невозмутимым лицом , поглаживая храп коню. — Ошибаетесь , голубчик , ошибаетесь, — при то м шутливо-драматическом тоне , в каком говорил генерал , его можно было понять двояко. — А я с кем имею честь ? Пришелец не чересчур поспешно вытянулся , изящно касаясь перчаткой своей пышной ушанки — много пышнее , чем у генерала. — Подполковник Веденин , коман дир двести шестой отдельной стрелковой бригады . Прибыли в распоряжение генерал-майора Кобрисова. — И что же с вашей бригадой ? Не дай Бог , потеряли ? — Никак нет . Видите ли … Пунктом назначения нам были указаны Большие Перемерки . Впрочем , кажется , Малые … — По дполковник было потянулся к своей сумке , но по дороге к ней отдумал. — Ну , теперь уже не важно , мы и те , и другие как-то миновали . А вышли — вот , к Лобне . Просил вашего связного нас сориентировать — он вместо этого привел к вам … — Умник он у нас, — сказал генерал насмешливо-одобрительно. — Да почему же « вместо этого » ? Привел правильно. Делегат связи , глядя так же невозмутимо , стал руки по швам . Конь , звякнув удилами , положил ему голову на плечо и всхрапнул. — Сколько у тебя людей ? — спросил генерал быстро и требовательно , вынуждая к ответу столь же быстрому : — Два полка полного состава. — Полного состава, — повторил генерал , как эхо. — Что , только сформированы ? — Свежие , товарищ генерал. Подполковник отвечал таким тоном , как если б сказал : « Гренадеры ! Орлы ! » — Свежие — значит , небитые . Так оно — на военном языке ? — Сибиряки , однако, — возразил подполковник. — И что же ? — Генерал к нему подошел вплотную и посмотрел сверху вниз с насмешливым интересом. — Как понимать — это особая порода : сибиряки ? Вы там , в Сиб ири , с медведями в обнимку ходите ? Водку из миски черпаками хлебаете и живыми тиграми закусываете ? Спутники генерала готовно хохотнули , но он оборвал их , возвысив голос до командного , глядя сквозь толстые линзы пронзительно-сурово : — Особых ваших сибирских преимуществ не наблюдаю . Заблудились вы , как малые дети . И благо еще , на противника не вышли походной колонной . Он бы вас отлично сориентировал — в гроб. Подполковник , противясь распекающему начальству , как это принято в армии — одними пальцами рук в перчатках и пальцами ног в валенках , вытянулся еще попрямее , с потемневшим , построжавшим лицом. — Прошу , товарищ генерал , указать наше расположение и поставить задачу . Если , конечно , вы — генерал Кобрисов . Если нет — прошу помочь исп равить нашу ошибку. — Он поправился : — Мою ошибку. — Твою, — подтвердил генерал. — А то ты все : « мы » да « мы ». И , отвернувшись , он стал прохаживаться по церковному двору , сцепив руки за спиною . Эта бригада , из двух полков полного состава , то есть верных три тысячи людей , была , как видно , обещана его соседу Кобрисову , чтоб чем-то заткнуть широчайшую брешь между правым флангом его армии и Рогачевским шоссе , и по всем военным законам , да просто по-соседски , следовало ее переправить по назначению , выделив ей — в виду неопытности командира и полного незнания местности — проводника . Но чего они стоили сейчас , соображения соседства и даже , черт побери , дисциплины ? Армия Кобрисова , по плану , не участвовала в наступлении и не принадлежала Западному фронту , это была одн а из двух армий , которые Верховный наотрез отказался передать Жукову , а поставил на внутреннем полукольце обороны . Он оставлял себе этот резерв на тот случай , если танковые клещи Рейнгардта , Геппнера и Гудериана все же сомкнутся вокруг Москвы, — тогда , уми рая , эти две армии позволят эвакуироваться ему самому и его сподвижникам из Политбюро и наркоматов , с их семьями и добром . Эту бригаду нельзя было выпросить у Кобрисова , нельзя было и у Жукова , можно лишь у самого Верховного — значит , ни у кого , разве что у Господа Бога . Но … не Им ли она и послана была ему сейчас — для тяжкого искушения : присвоить эти три тысячи молодых , крепких , неплохо как будто одетых и вооруженных , пусть и необстрелянных , но — сибиряков , охотников , стрелков ! В случае успеха — когда те д ве армии и не понадобятся, — о , разумеется , это простят . Но не пройди он хоть два километра — у какого же трибунальца будут еще сомнения насчет его вины и единственной за нее кары ? Мученик Андрей Стратилат , с выщербленной вратной иконы , смотрел погасшими т усклыми глазами и ничего ему не советовал , лишь напоминал о собственной страшной участи. Командир бригады , замерев , водил взглядом за его похаживаниями , все другие тоже следили напряженно , и долее медлить было бы уже проявлением слабости. Генерал подошел м едленно к подполковнику и сказал , опустив взгляд : — С Кобрисовым мы всегда договоримся . Поступаете в мое распоряжение. — Не понял , товарищ генерал, — сказал подполковник. — Вы всегда договаривались , а сейчас только намерены договориться ? От ямочек на его щ еках только сильнее теперь выделялись внушительные желваки . В нем как бы разжималась упрятанная до поры тугая пружина. — О моих намерениях, — властно пробасил генерал, — прошу вопросов не задавать . В армии , согласно уставу , выполняется последнее приказание . Так что будь спокоен , ты не отвечаешь. — По уставу оно так, — согласился подполковник , но тут же и возразил : И все же попрошу о вашем приказании сообщить генералу Кобрисову . Или , разрешите , я сообщу. Это маленькое сопротивление подействовало на генерала противоположно только утвердило его в самоуправном , опасном для него , но , быть может , чем черт не шутит , и правильном решении — втором в этот день , после того как он не стал препятствовать бегству на Рогачевском шоссе и понял , что единственного не ожидает наступающий противник — удара « кулаком в рыло ». Впрочем , не столько об этом ударе думал он , сколько о том , чтоб подавить сопротивление стоявшего перед ним , когда посмотрел на часы и отчеканил : — Вот что , подполковник . Объяви своим людям : даю им полтора час а отдыха . И вЂ” в бой. Командир бригады , закусив губу , вмиг утрачивая свой румянец , еще секунду постоял в раздумье. — Есть , полтора часа отдыха — и в бой … — Дать ему коня, — сказал генерал. — Справишься ? Подполковник молча кивнул . Делегат связи отдал ему пов од и подтолкнул в седло. Упираясь сумрачным взглядом в спину всадника , очень прямую , но с опущенными плечами , генерал представил себе , как дрогнут сердца этих трех тысяч , когда им объявят , что война для них начнется не через неделю , как они того ждали и го товились , а сегодня , сейчас , и как пронзит их всех сознание , что многие из них видят друг друга в последний раз . Он представил , как они прежде замирают от этой новости , встреченной в молчании , а затем понемногу в этой трехтысячной массе начинается движени е — поначалу суетливое , потом все более осмысленное , спокойно-расторопное : приготовление к самому худшему , что должно было когда-нибудь случиться и вот случилось . А виной тому — слово , короткое , сорвавшееся как бы и невольно … Но между тем какое-то движение началось и вокруг него самого : как в полусне , он слышал распоряжения и команды , кто-то отвязывал лошадей у ограды , вскакивал и отъезжал , другие раскрывали свои планшетки и сумки , доставали двухверстные карты , планы и боевые карточки ; радист , как будто и н е спросясь никого , распаковывал рацию , втыкал антенный штырь с лепестками-звездой , кричал в трубку : « Заря ! Как слышишь , Заря ?.. Седьмой будет говорить , передаю Седьмому !.. » Никто ни о чем не спрашивал генерала , все происходило само собою , и вот из не видной отсюда балки донеслись тарахтенье и взревы — то заводились моторы пятнадцати танков , выделенных ему из резерва лично Верховным и называвшихся не по чину « дивизионом » ; в разрывах и опаданиях метели стало видно , как в эту балку с дальнего холма стекает на р ысях казачий эскадрон и выплескивается , совсем уже близко , на этот берег , чернея бурками , алея верхами кубанок . И с замиранием сердца , как прыгнувший с высоты , он осознал , что приказ продолжать наступление уже отдан им — или по крайней мере так именно поня то неотменимое слово командующего , сказанное тому , давно уже отъехавшему , командиру бригады : « Полтора часа отдыха и — в бой ! » Были побуждения — все остановить , властным голосом всех вернуть на прежние места , сказать , что его не так поняли , совсем не то он хотел сказать . Но рот его , крепко сжатый , словно бы не мог разжаться , не могла , не смела гортань исторгнуть самые простые слова . И вместе с тем одна мысль , и окрыляющая , и парализующая , билась в нем , посылая толчками кровь в виски : что его поняли именно т а к , и приказал он именно то , что хотел — и не решался. Если бы знать еще с утра , что судьба даст ему пройти в наступлении не два километра , на что он смутно надеялся , и не двадцать , о чем он даже мечтать не смел , но все двести километров — до Ржева — будет его армия гнать перед собою немцев , этим рывком — от малой деревеньки Белый Раст на Солнечногорск — побудив и приведя в движение все шесть соседних армий Западного фронта ! Так минута его решимости и час безволия определили судьбу Москвы. И хотя остальное у же не от него одного зависело , он навсегда входил в историю спасителем русской столицы — той , куда четыре года спустя привезут его судить и казнить , и все же никогда , никакими стараниями , не отделят его имя от ее имени. Через неделю газеты всего мира загов орят о « русском чуде под Москвой » , но в этот час оно показалось чудом , пожалуй , лишь одному человеку Шестерикову , стоявшему в совершенном отчаянии на обочине шоссе над своим умирающим генералом . Уже и милиционер отвалил , исполнив свой же завет : « Всем драпа ть пора » . Все же , к его чести , он ту горбушку отработал — более ничего из вещей не было украдено , он даже нагреб на них сапогами отличительный холмик. Другим таким холмиком , только подлиннее , был генерал . Однако ж , возле его рта еще оттаивало , и , значит , Ш естерикову не пора было драпать. Неожиданно сквозь завесу метели разглядел он поодаль , в поле , нечто неясное и странное , двигавшееся встречно движению по шоссе . Редкой цепочкой выплыло несколько танков , тащивших за собою сани , а в санях плотно сидели люди — в белых полушубках , в ушанках , в валенках, — держа к небу черные стволы автоматов . Белыми призраками , в маскхалатах , скользили друг за другом лыжники , с притороченными за спиною винтарями . И , как в сновидении , медленной-медленной рысью , разметывая сугроб ы , шли черной россыпью конники в мохнатых плечистых бурках ; передний держал стоймя у ноги зачехленное знамя. До сих пор Шестериков только убегал и прятался , и если б ему сказали , что он присутствует при начале великого наступления , он бы не то что не повер ил , а не допустил бы до ума . Его озарила надежда — сугубо практическая : ближайший к нему танк , притом свободный от саней , полз в каких-то шагах тридцати , и он вовсе не был миражом , он рокотал двигателем , и черное облачко выхлопа реяло за его кормой ; если и зменили Шестерикову глаза и уши , так нос почуял знакомый запах работающего трактора . Это был танк , вещь убедительная , почище той сорокапятки , о которой возмечтали они с милиционером , и даже той зенитки с ее ненадежной станиной . И он кинулся наперерез , раз м ахивая маузером , крича танку остановиться . Против слепой махины он себе сам казался муравьем , размахивающим лапкой против сапога . Но чудо произошло : танк ход замедлил , и приподнялась крышка башенного люка ; вынырнуло из-под нее юное лицо , под сдвинутым на з атылок черным шлемом , и ворот комбинезона с лейтенантскими кубиками. Мальчишка-лейтенант , выбравшись до пояса , оглядывался по сторонам горделиво и мечт ательно , дыша открытым ртом . Он будто и не слышал Шестерикова , который бежал рядом вприпрыжку , вздевая к нему руки и выкрикивая свои мольбы . Однако , не ответив ни слова , лейтенант кивнул ему , приспустился в люк и что-то там скомандовал . Танк повернулся на месте и пополз к шоссе . Он пересек наискось кювет , но весь на дорогу не выполз , а , медленно вращая башню , перегородил путь , как шлагбаумом , длинной своей пушкой. Для лейтенанта , картинно стоявшего в люке , это могло добром не кончиться , и Шестериков ему пок ричал поберечься , но тот либо не расслышал , либо по молодости не учел . Впрочем , стрельнуть не посмел никто , а первая же повозка остановилась , и лошади , как их ни нахлестывал ополоумевший ездовой , перед пушкою осадили , храпя и вылезая из хомутов . Бывшие в п овозке , человек восемь , выскочили и пробежали , но ездовой своих козел не покинул , смотрел в страхе на лейтенанта , который молча , рукою , показывал ему на Шестерикова. — Милый человек ! — Шестериков бросился к ездовому , прижав одну руку к груди , а другой , по забывчивости , направляя на него маузер. — Пропустит он тебя , помоги только с генералом . Довези ты мне его до Москвы , до госпиталя , а там уж как Бог положит … С натугой дошло до ездового , что снежный холмик и есть генерал . Другие сообразили живее и уже покри кивали руководяще : « Под мышки его бери , а ты под коленки …» — а там , не усидев , и сами кинулись помогать. Шестериков уложил генерала на сено — головою вперед , к Москве , сдул с лица снег , подоткнул сена под затылок ему и под бока , сеном же накрыл ноги , обмот анные грязным бельем , хотел бы и перекрестить , но постеснялся ездового и лейтенанта , только махнул рукой танку . Пушка медленно отвернула , и ездовой , мига не теряя , нахлестал лошадей в галоп. Шестериков подошел к лейтенанту , который , так ни слова и не произ неся , стоял в люке горделиво , едва только не подбоченясь. — Слышь , лейтенант , а как мне тебя потом вспоминать ? — спросил он и благодарно , и с немалым удивлением. — Ведь так ты меня , милый человек , выручил ! И откуда вы , такие , взялись тут ? Все отступают , а вы наступаете … То , что ответил ему лейтенант , перед тем как закрыть над собою тяжелую крышку люка , сказать правду , не произвело на Шестерикова особенного впечатления . Но время спустя он вспомнил эти слова отчетливо — и с горьким сожалением , что никогда ник ому невозможно их повторить : — Запоминай , кореш : Двадцатая армия наступает ! Командующий-то у нас Власов Андрей Андреич . Он же шуток не понимает , все всерьез. Шестериков никогда не узнал , что лейтенанту этому уже не суждено было открыть люк самому . Встретяс ь через какой-нибудь час с головным отрядом 9-ой немецкой армии , его танк получил в башню снаряд , и хоть тот не пробил брони , но отколовшийся изнутри кусочек стали докончил дело , проникнув сквозь шлем и кости черепа в мозг … Не узнал Шестериков и того , что люди , которых так неожиданно он разглядел сквозь завесу метели — десантники в санях , лыжники , всадники , сгодились только на то , чтоб нанести 9-ой армии единственный встречный удар — и едва не всем полечь , устлав широкое поле белыми полушубками и маскхалата ми , черными плечистыми бурками . Но и 9-я армия остановилась . Но и ей не хватило сил двинуться дальше , переступив через их тела . Самое большее , чего она достигла — завладела ненадолго полем , которое было не более позицией , чем любое другое поле в России , и на котором немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства … 5 Успокоенный , Шестериков подобрал свой мешок , покидал в него все добро , туда же и маузер в кобуре и , закинув автомат за плечо , отправился в свою роту . Он шел той же дорожкой , по которой тащил генерала , а после и той , по которой они так резво хрумкали вдвоем , только теперь за версту обходя те чертовы Перемерки — и не зная , что там живых с оружием никого не осталось , одни перестрелянные немцы да кого они у спели перестрелять . И не ожидал он от всей этой истории хоть какого-то продолжения. Однако ж оно состоялось . Всю эту массу бегущих задержал-таки на развилке Рогачевского и Дмитровского шоссе своими пулеметами заградительный отряд , кой-кого — че-ло-вечков д есять самых резвых , которые всегда первыми поспевают, — тут же к стеночке прислонили и постреляли другим в острастку , а других — кого забрали для выяснения , а кого заставили на месте искупать вину , стаскивая с грузовиков и становя бетонные надолбы и сварен ные из рельсов « ежи » , в которых уже всякая нужда отпала , даже , наоборот , следовало от них шоссе очищать . Ездового же с генералом не только пропустили , но еще похвалили и записали все данные для представления к медали « За отвагу » . И он эту медаль принялся о трабатывать так рьяно , что не успокоился , пока не домчал генерала до госпиталя , и помогал носилки тащить по лестнице , и в палату вносил , и в подробностях рассказывал дежурному врачу и комиссару госпиталя всю историю геройского ранения генерала и геройског о его спасения из-под огня . При этом , пока не вскрыли « смертный медальон » , он счастливо избег вопросов , как же фамилия его генерала и чем он командовал , называл его коротко и исчерпывающе — « наш генерал » , а на расспросы , куда делись папаха и бурки , отвечал : « Э , ладно , что голову не потерял и ноги целы », — и такое было у него на лице , что лучше не спрашивать . В награду его накормили с водкой и выдали ему справку для патрулей , что прибыл в Москву , « выполняя задание своего командования » , а такая справка была по весомее медали , которую он , к тому же , и получил-то тридцать два года спустя — из рук седовласого прихрамывающего военкома , при торжественном салюте пионеров- « следопытов » и в присутствии журналиста , написавшего потом заметку « Награда нашла героя ». Восемь а втоматных пуль , вошедших в просторный живот генерала , прошли счастливо навылет , не затронув жизненно важных точек , к счастью и то оказалось , что он не поел перед своим ранением , обошлось без воспалений и нагноения , а мощная плоть обещала засосать все проб о ины и разрезы — и вскоре уже выполнила обещание . Куда хуже оказалось у него с ногами , обмороженными едва не до почернения , даже стоял вопрос — не отхватить ли их по колено , но после многих и долгих консилиумов рискнули оставить , ограничась переливаниями кр ови и питательными уколами . Поместили его в палату для обмороженных , хоть и отдельную , но наполненную таким ужасным , тошнотным запахом гниющего заживо мяса , что он уже поэтому не мог не очнуться . А очнувшись , он почувствовал смертную тоску и обиду и стал в ытребывать к себе запомнившегося ему солдата. Генералу , конечно же , пересказали чудесную историю его спасения , довольно складную , но в которой для полной правдивости недоставало Перемерок и французского коньяка ; он требовал не ездового , а то ли Шустрикова, то ли Четвертухина из роты автоматчиков . За те дни , что генерал пробыл без чувств , его армия прошла километров сорок и связь с отдельными ее частями была такая , что ни дозвониться , ни запросить письменно , но генерал надоедал — и слабую запутанную ниточку размотали . Рота автоматчиков была одна в полку , находившемся прежде в том же селе , что и штаб армии ; ни Шустрикова . ни Четвертухина в списках не оказалось , зато обнаружился Шестериков , от которого , правда , тоже не много осталось . И вот его , полуоглохшего, едва не утратившего рассудок , вытащили из мерзлого окопа , где ему и спать приходилось , зарывшись в снег или в золу костра , выдали ему другую шинель и ушанку , паек на три дня , продаттестат и предписание явиться в Москву , в военную комендатуру . С этим предп и санием , где впервые в жизни увидел он свою фамилию напечатанной , хотя и с двумя подпрыгнувшими « Е » , он на попутных машинах добрался до белокаменной , за которую чуть Богу душу не отдал и которую наконец увидел. В волнении , какого отродясь не испытывал , шел он по Москве , иногда перелезая через неразобранные баррикады из бревен , трамвайных платформ и мешков с песком , минуя на перекрестках посты милиции с винтовками , ступил под своды вестибюля бывшего музыкального института , а теперь госпиталя для старшего ком с остава , поднялся по мраморной лестнице — и едва не был сражен наповал тем смрадом , от которого генерал очнулся . Тут еще санитары выкатили ему навстречу из лифта каталку с горкой отрезанных конечностей , еле прикрытых окровавленной простынкой ; от того разноц ветного , что выглядывало из-под нее , Шестериков зашатался и закрыл глаза . Стараясь дышать пореже и ртом , он одолел тошноту , миновал , не заглядывая , двери общих палат и , добравшись наконец до отдельной , увидел своего командующего — несчастного , исхудалого , без кровинки в лице , но , как отметил броский и незаметный взгляд Шестерикова , с обеими ногами под одеялом . И первое слово генерала было при их встрече : — Попили ! — Чего уж, — сказал Шестериков , стараясь улыбаться повеселее . Отложили до другого разу … вЂ” Но з ато, — сказал генерал, — теперича различать будем , где Большие Перемерки , где Малые . Верно ? — Да уж , не ошибемся ! Шестериков вытащил из мешка , который пронес-таки под белым халатом , маузер и подал его молча генералу . Генерал открыл кобуру , вытянул маузер з а рукоятку и прочел гравированную витиеватую надпись на щечке. — Кому-нибудь ты его показывал ? — спросил он , не поднимая глаз. — Никому, — ответил Шестериков. — Иначе б забрали . Охотников много на такую вещь. В последнюю фразу он вложил и другой , потаенный , смысл . Хорошая , уважительная надпись оканчивалась нехорошей фамилией — Блюхер . Генерал понял его и чуть усмехнулся : — Стереть бы , да жалко . Дареный все-таки. — Жалко, — сказал Шестериков. Генерал отдал ему маузер. — Пусть у тебя и побудет . Охотники и тут водятся. День был свиданный , и генерал ожидал к себе жену , однако Шестериков , уже почувствовав себя как бы опекуном его , отсоветовал сюда ее пускать : незачем женщине солдатские запахи вдыхать , это ей не свидание , а му ка . Генерал , удивясь , согласился и велел позвонить к нему домой . Так вышло , что с генеральшей , Майей Афанасьевной , познакомились по телефону. — А , Шестериков ! — отозвалась она приветливо. — Знаю , знаю , слышала . А как по имени-отчеству ? — А это , Майя Афанас ьевна , потом , когда уже повидаемся . А покамест я при командующем , так что — Шестериков , и все. — Ну-ну, — согласилась генеральша . И согласилась , что и в самом деле лучше не доставлять мужу стеснения. В мешке Шестерикова среди прочих интересных вещей хранил ась консервная банка со снадобьем , которое употребляли его предки при обморожениях лет двести : некий сложный состав из отвара корней и травок , гусиного жира , пчелиного воска и меда . Те мази , какими пользовали генерала , он забраковал , посоветовал не давать мазать сестрам , а чтоб оставляли баночку , а из баночки все выбрасывать . Мазал он сам , скрывая отвращение , затаивая дыхание на целую минуту , а потом , отвлекая генерала от страшного зуда и жжения , что-нибудь ему рассказывал из своей деревенской жизни , ну , и встречно выспрашивал осторожно про его жизнь . Поселился он здесь же , в госпитале , под лестницей , в каморке у истопника , здесь же и стал на довольствие , кормился в столовой по норме санитара . Норма была поменьше фронтовой , а выходило — получше , чем на фронт е , где не каждый-то день горяченького поешь . Истопник же был по совместительству пожарник , стало быть , с телефоном , и Майя Афанасьевна в определенный час могла справиться , « как там наш ». — Наш ничего, — отвечал Шестериков. — Скоро запляшет . Уже у него ноги чешутся — плясать. Еще не повидавшись с нею , он уже все вызнал : и что квартира у них на улице Горького — из четырех комнат , не считая кладовки и « холла », — это слово и в госпитале говорили , зал был такой для ходячих , с шахматами и домино , и вот таким гром адным Шестериков его себе и представлял , этот « холл » , который не считался, — и что у генерала две дочки , шестнадцати лет и четырнадцати , одну , как и генеральшу , Майкой звать , а другую — Светланкой , в честь сталинской , и что — вот главное — сама генеральша родом деревенская , из-под Вышнего Волочка , и девичья у нее фамилия — Наличникова , а Майей она себя сама назвала , на самом же деле — Марья . Но , видать , от деревни своей она уже отщепилась , поскольку спрашивала Шестерикова , что вот генералов на дачные участк и собираются записывать , по два гектара , в Апрелевке , так брать столько или не брать. — Брать ! — кричал в трубку из-под лестницы Шестериков. — Землю-то ? Сколько дают , столько и брать ! Эта Апрелевка вошла в его голову и уж никак оттуда не выходила , заставля ла ворочаться ночами на полу в истопниковой каморке , покуда тот , приняв кубиков двести медицинского спирта , похрапывал себе на топчане . Как думают о грозящем ранении или увечье , да с пущей еще тоскою , думал Шестериков о возвращении в родную пензенскую дер е вню . Нисколько не мечталось ему вновь увидеть поникшие ветлы над тихой , ленивой речкой , пройтись босиком по росе или лошадь погладить по бархатистому храпу да после , вскочив на нее без седла , проскакать с полверсты и вогнать в речку по холку . Все эти радо с ти уже лет десять как отошли от него , с тех пор , как с отцовского двора пришлось свести в добровольном порядке и обеих лошадей и корову , а земли урезали до лоскутка , так что не жаворонка в небе слышно , а как сосед пыхтит , вскапывая гряды . Из двух сараев и то пришлось один снести — тесно и не положено два . Все же теперь общее — и значит , ничье . Своя только бедность и такая безысходная , лет на сто вперед , что руки опускаются , не знаешь , за что раньше хвататься , все ветшает , обваливается , линяет , все труды ухо дят в песок . Все безразлично стало , даже вот какого председателя выбрать . Да какого велят — самого сговорчивого с властями да покрикливее , а значит , самого никудышного , пустопорожнего мужичонку , а не найдется такого привезут откуда-нибудь . И никуда из этог о не вырваться , не уехать , без паспорта на первой станции заберут , а справка от колхоза — самое большее на неделю , и ту выпроси , вымани . Вот так , отнюдь не поэтично , даже из мерзлого окопа виделся Шестерикову его родимый край , над которым вместо веселой гу льбы , свадебных частушек и попевок , звяка поддужных колокольцев повисло в лунной ночи унылое , запьянцовское , хриплоголосое : На селе собака лает. Не собака — бригадир : « Выходите на работу, Не то хлеба не дадим …» А вот Апрелевка эта , Апрелевка , ведь генера льская же земля , на нее кто посягнет , кто посмеет урезать ? Два гектара — да на них такое можно развести , что десять семейств прокормятся и за забор не выглянут . Были бы руки при себе и малость бы силенок война оставила. Меж тем генеральские ноги подживали, на них новая кожа нарастала розовенькая , как у недельного поросенка, — и однажды он встать решился , попросился — в душ . Едва довел его Шестериков , так его шатало от слабости , а там , в уютной кабинке , они оба разделись и даже попарились немножко , напустив из крана одной горячей . Генеральское тело поразило Шестерикова — и щедрой мощью , и белизною , и многими рубцами . Генерал воевал во всех войнах , какие вела Россия с 1914-го года , и с каждой войны привозил какую-нибудь рану . Даже на лбу у него из-под волос вы тягивался шрам — от сабельного удара . Про каждое его повреждение можно было отдельно рассказывать , но он их все объяснял одинаково : « По глупости » . Шестериков его помыл , как младенца , велел после этого посидеть , а сам при этом думал растроганно , что мог бы свою жизнь , все равно не сложившуюся , посвятить холе этого тела и этой непутевой и , как отчего-то показалось Шестерикову , по-своему настрадавшейся души. Но вот настал день , когда генерал , с утра не ложась , а посиживая на койке , разглядывая розовые свои сту пни , сказал мечтательно : — Эх , мне бы коника сейчас , хоть какого . В седле бы я совсем ожил ! « Домой ему хочется. — На сердце Шестерикова потеплело. — Конечно ж , дома-то оно все быстрей заживет . Да где ж я ему коника достану ? » Легче бы было с машиной , котору ю вызвали бы ему врачи , не возражавшие против досрочной выписки, — ан Шестериков и тут не оплошал . Ясным морозным утром , выйдя на крыльцо , поддерживаемый сестрами , генерал перед собою увидел коня . Даже трех сразу : на другом восседал гордый Шестериков , а на третьем тот , рогачевский милиционер , который теперь служил в Москве , в конном патруле . Случайно с ним встретясь возле комендатуры , куда ходил каждый третий день отмечаться , Шестериков его пожурил за преждевременный драп , тот в оправдание ничего не привел, а зато душевно справлялся о здоровье генерала и вот — искупил вину , удружил с кониками. Генерал обошел чалого конька вокруг , оглядел снисходительно его стати , попытался вскинуться в седло , но не вышло , пришлось его подсаживать с крыльца . Зато , оказавшись в седле , он так привычно , одной рукой , разобрал поводья , так — одним похлопыванием по шее — и успокоил , и взбодрил конька , что не понадобилось и каблука под брюхо , а только чуть повод отпустить — и он уже понес , понес косо , изгибая красиво шею , с места вск ачь. В ту зиму Москва была такова , что никто не обратил особенного внимания на трех всадников , проскакавших аллюром едва не по всей улице Горького — от Белорусского вокзала до Моссовета, — шли нестройной растягивающейся колонной ополченцы , поя негромко , то чно бы про себя , « Священную войну » ; шли суровые девушки в шинелях , сопровождая вчетвером громадную серебристую тушу аэростата , больше всего , казалось , озабоченные , как бы он их в небо не унес ; извилистые и почти недвижные очереди мерзли у магазинов с закол оченными , заложенными мешками с песком витринами ; никто не оборачивался на цокот подков , маленькая кавалькада с живописным генералом во главе проскакала точно бы по пустому городу . А все же генерал остался доволен — помолодел , разрумянился , глазами рассвер кался — и возле дома , отдавая нехотя повод милиционеру , сказал : — Ну , спасибо тебе , Шестериков. Не сказал за свое спасение , не сказал за сохраненный маузер , за весь уход в госпитале , а вот за коника — сказал. Майя Афанасьевна встречать на улицу не вышла , а , как бы опоздав , встретила на лестничном марше — в полураспахнутой каракулевой серой шубке , такой же шапочке-кубанке и с муфточкой на одной руке, — все тактически правильно , как отметил Шестериков , в ее годы она бы на морозе так румяно не выглядела . От пр ироды блондинка , о чем свидетельствовали голубые глаза , она уже сильно красилась — в блондинку же , но прежняя несомненная ее красота не убыла настолько , чтоб дочки затмили мать ; у них не было такого аккуратного , победно вздернутого носика , таких изогнутых и полных губ , такого лица , суховатого и крепкого , да и ладной такой фигуры . Дочки генеральские были вылитые генералы , и что хорошо было в нем — просторно , могуче , полновесно , то явно грозило их замужеству , хоть , впрочем , на генеральских-то дочек охотники н айдутся. Генерал , обцелованный всеми тремя , представил им Шестерикова : — Это гость наш , не сильно его загружайте. Генеральша , вынув руку из муфточки , ладошкой вниз , совочком , подала ее Шестерикову и , глядя широко раскрытыми глазами прямо в глаза ему , сказала для полного осведомления : — Майя Афанасьевна Кобрисова. А дочки , обняв так бурно , что он слегка зашатался , поце ловали с обеих сторон в щеки. С этой минуты пошла у Шестерикова такая жизнь , какой он себе и представить не мог . Это она , сама жизнь — в облике генерала, — выходила к нему по утрам в столовую , облаченная в жемчужно-сиреневую пижаму , и , простирая руку к нак рытому столу , возглашала , как о начале сражения : — Сейчас мы будем завтракать . Прошу ! Сидя за общим столом и учась потихоньку , как следует вкушать хлеб наш насущный , чтоб не только себе было приятно , но и другим удовольствие на тебя смотреть , Шестериков ре шительно признавал , что если выпадают такие дни человеку , когда все ему нравится , так вот они ему и выпали . Ему нравилось , как в этой семье все любят и уважают друг друга и что генерал не упустит поцеловать дочек в темя утром и на ночь , нравилось , что Май я Афанасьевна неукоснимо укрепляла свои позиции , сидя дважды в день по часу перед зеркалом и никогда не являясь пред очи мужа распустехой , и что генерал ее за это особо ценит , нравилась даже и болезнь генерала — не какая-нибудь там кила с геморроем , а краси вая , генеральская — « мерцание предсердия » . Его , Шестерикова , и впрямь не загружали , да он сам рад был загрузиться : раз в неделю он со своим мешком и с чемоданом ходил за пайками , ежедневно убирал всю квартиру , ежедекадно мыл и натирал полы , все чинил , укре плял , подтягивал , понемногу вываживал генерала — сначала во двор , потом и по улице , по Тверскому бульвару . Его собственные позиции так укрепились в доме , что Майя Афанасьевна без его мнения уже не обходилась , говорила соседке по лестнице : « Мой Шестериков н е рекомендует … Мой Шестериков , например , так считает …» — звала его к чулану и консультировалась , не выкинуть ли , скажем , старый диван . « Ни в коем разе , Майфанасин ! Еще как захочется Фотий Иванычу на нем отдохнуть после принятия пищи . Все починим , всему мес то найдется ! » Он держал в голове все ту же Апрелевку , где будет еще и « шале »… Насчет Апрелевки он не уставал напоминать , и всей семьей строились планы , какая будет дача и расположение сада и цветников , и где отвести места под гряды — салата , огурчиков , ред иски . Романтический пейзаж при этом несколько нарушался , но , возражал Шестериков , « разве ж свое и покупное сравнишь ? Тут каждый витамин тебе на месте ! » Ну , и сам он , хоть не говорил этого , но тоже выстроил в мечтах на этих двух гектарах домишко себе и непр еменно баньку , где будут они париться с генералом и вспоминать боевые дни. Главным предметом изучения и забот был , конечно , сам генерал , включая в просторное это понятие и коллекцию его четырнадцати охотничьих ружей , из которых одиннадцать были дареные , и многие фотоальбомы , запечатлевшие всю его биографию . Шестериков их разглядывал все свободные часы , посиживая в кресле в том самом « холле » , который оказался просто частью передней , только отделенной от нее раздвижной перегородкой с рифлеными стеклами . Сперв а шли порыжевшие фотографии детства — маленький Фотя с двумя старшими братьями и тремя сестрами , с матерью , могутной и очень на него похожей , и с отцом , казаком станицы Романовской , невысоконьким и худым , но , видать , быстрым и дерзким . А вот Фотя на коне , без седла , в отцовской фуражке , налезшей на уши , рот распялен в улыбке , зубы лопатками . Вот первое горе — все семейство рядом с гробом отца , с напряженными вытянутыми лицами , глаза у всех какие-то рыбьи . Несколько лет спустя повзрослевший Фотий Кобрисов ст оял , в гимнастерке и в фуражке с кокардой , возложив руку на плечо сидящему другу , такому же бравому и лупоглазому , оба — солдаты империалистической войны . Далее он один сидел , положа руки на эфес шашки , уже с теперешними усиками на пухлой еще губе , юнкер П етергофской школы прапорщиков . Потом шла Красная Армия : выпуск школы красных командиров , один ряд стоит , другой сидит , а возле ног у них двое лежат головами друг к другу , упираясь в висок ладонью , а локтем — в пол ; Фотий Иванович сидит третий справа , немно го отворотясь и выглядя мечтательно . Кое-какие снимки были отклеены , а на сохранившихся групповых некоторые лица то ли пальцем затерты , то ли бритвочкой выскоблены , так что вместо голов на плечах у них сидели белые шары . Множество было снимков конных — руб ка лозы по верхушкам , препятствия , вольтижировка , стойка на дыбы — она же « свечка » , но чем более повышался Фотий Иванович в званиях , тем его конь делался степеннее : меняя масти и стати , он полюбил сниматься в одной позе — ногу вперед выставя и к ней наклон ясь изогнутой шеей . А вот и коня не стало , бывший кавалерист Кобрисов , в черном комбинезоне , приоткрывал над собой гробовидную крышку танкетки — шлем с угловатыми очками сдвинут к затылку , лицо чумазое и веселое , голова бритая « под Блюхера » . И вот последни е предвоенные : санаторий в Ялте , крыльцо с широкими ступенями и колоннадой , Фотий Иванович с Майей Афанасьевной , во всем белом и дочерна загорелые , стоят по разные стороны колонны и как бы друг дружку , потерявши , высматривают ; потом они у фонтана встретил и сь и вот наконец рядышком сидят в гроте , увитом стеблями хмеля или плюща … Одно лишь облачко реяло в безмятежном небе Шестерикова — то , которое набегало на чело генерала , когда он после завтрака читал газеты . Шло наступление , и сыпались награды , гремели име на Жукова , Власова , Рокоссовского , Говорова , Лелюшенко , а Кобрисова — не гремело , он себя в списках что-то не находил . Майя Афанасьевна так это дело объясняла соседке : — А нас-то за что награждать ? Мы ведь , по плану , и не должны были наступать , мы только п одстраховывали . Вот если бы у них с наступлением не вышло , тогда вся надежда на нас . Но кто это сейчас помнит ? Генерал — тот помалкивал , только губу закусывал и пальцами барабанил по столу , но однажды все-таки не выдержал — когда прочитал , что к Власову , п ервому из советских генералов , допустили иностранную корреспондентку взять интервью для мировой прессы : — Интересно , интересно ! А не рассказал он ей , как он у меня бригаду украл ? Но , поостыв — и может быть , вспомнив про счастливое свое спасение , добавил ра ссудительно : — Ну , если по справедливости … украсть-то он , конечно , украл , но распорядился неплохо. Все же и ему — за дела наступавшей без него армии — слетела на петлицу звездочка , присвоили генерал-лейтенанта. — Вспомнили ! — сказала Майя Афанасьевна. — И на том спасибо. Но если б его это успокоило ! Именно с этого дня — как подменили генерала , ни весеннее солнышко не радовало , ни водка не пьянила , одно нетерпение во всем . И однажды утром из ванной , где брился , он со злым весельем в голосе прокричал : — Шесте риков , ты воевать — думаешь ? Все враз примолкли — и генеральша , и дочки , а сердце Шестерикова ощутимо стронулось и покатилось августовской звездой , оставляя замирающий след. Но в свою армию они уже не вернулись , там утвердился новый командующий , бывший нач альник штаба , так что послали генерала Кобрисова в ближний тыл , под Воронеж , формировать новую армию — вот эту самую , Тридцать восьмую . С нею сперва отступили от Дона чуть не до Волги и снова в Воронеж пришли , а оттуда , уже не отступая ни разу , дошли до Дн епра и взяли плацдарм на Правобережье. Жизнь Шестерикова при генерале была сравнительно теплая и сытая , хотя и погибнуть случаи выпадали . Но ведь оттого и смысл был высокий в этой жизни , и ценилась она не за тепло и сытость , а именно за высокий ее смысл . П о твердому Шестерикова убеждению , никто б на его месте не стоил того , что он , и сам он на другом месте стоил бы втрое меньше . Он не привык , он прирос к генералу , знал все причуды его и желания , как бы и несложные , а попробуй их предупреди . Сам генерал себ я называл солдатом и привычки свои солдатскими , и только Шестериков ведал , каково этим привычкам потрафить . В морозы баня — чтоб пар до костей прошибал , в жару вода студеная — чтоб зубы ломило , щи — чтоб ложка в них стояла и не валилась , к обеду водки два с топаря , а лучше спирта чуть разбавленного , а после обеда семьдесят минут сна и чтоб муха не пролетела . Тут повертись , покрути задницей ! И в избе , какая ни попадется , чтоб чисто было и натоплено и ничем бы не воняло , воздух бы свежий был , а фортка — затворе на . Тяжко ли все это было Шестерикову ? Ну , так тем и любимо ! Вот с каким человеком пришлось встретиться майору Светлоокову из армейской контрразведки « Смерш » , вот кого пригласил он выкроить часок и прийти к нему « посплетничать » . Свидание их было назначено неподалеку от штаба , в леске , майор объяснил подробно , как выйти к поляне с поваленной сосной , и еще попросил — генерала не извещать , поскольку тема беседы « деликатная » . Шестериков не явился вовремя , как водитель Сиротин , и не опоздал , как адъютант Донской , он пришел загодя и понаблюдал из-за кустиков за майором , как тот , раскрыв планшетку , что-то там перечитывает и подправляет , почесывая лоб карандашиком . Затем подошел бесшумно , стал у майора за плечом и вздохнул . Майор , всполошась , выхватил пистолет , а п л аншетку не закрыл. — Что бродишь ? — спросил он , недовольный собою , что его смогли застать врасплох. — Так до смерти напугать можно. — Чо ж пугаться, — сказал Шестериков, — район охраняемый . А я грибков тут поискать хотел . Командующий по грибкам соскучились. — Не нашел ? — Где ж найдешь , дождика две недели не было . Одни опята , да ведь надоесть могут — без белого или хоть маслачка. — Заботливый ты, — сказал майор , упрятывая пистолет суетливым движением , с лицом все еще недовольным и заметно растерянным. Шестер иков , не отвечая , уселся против него на травке , обхватив колени , и посмотрел в глаза майору смиренно и выжидательно. — Печешься о командующем, — продолжал майор , захлопывая небрежно свою планшетку. — Я вижу , лучшего союзника не найти мне . Вот как раз об этом я и хотел с тобой … — Насчет грибков ? — « Грибков » , « грибков » ! Меня нечто большее беспокоит . Здоровье командующего , общее состояние . Не нравится он мне последнее время . Нервничает , какой-то необщите льный стал . Ты не находишь ? — Да вроде всегда такой был … — Не скажи . Всегда-то он тон задавал , душою был армии . А теперь что-то гнетет его , места себе не находит . С чего это он себе КП отдельно от штаба выбрал ? Уставать начал от людей ? — От чего ж еще так устанешь ? — сказал Шестериков. — От них-то больше всего. Какая-то неясная опасность подступалась к генералу , и Шестериков не мог понять , с какой стороны она грозит . Но он твердо знал , что с той стороны , где стоит он , Шестериков , эта опасность не подступитс я . Это он решил так же твердо и быстро , как в тот зверски морозный день у Перемерок , когда повалился рядом с генералом в кровавый снег и перевел флажок автомата на одиночные выстрелы. — Скажи мне честно, — майор наклонился к нему с видом озабоченным . Девуш ка эта … не слишком его тогда к рукам прибрала ? До сих пор , небось , переживает , что так с нею вышло … — Это которая девушка ? — спросил Шестериков , озабоченный не меньше. — Ну , которая до переправы была … Надюша , сестричка . Ходила к нему уколы делать . И не одн и там , поди , были уколы ? — Конечно , не одни . Давление еще меряла . Пульс тоже считала. — И всего делов ? — Какой там « всего » ! — отвечал Шестериков. — Медики — они жутко настырные. — Особливо фронтовички, — смеялся майор, — особливо молодые , горячие . А между прочим, — опять он делался серьезным, — приказ Верховного , запрещающий кой-какие отношения ближе пятидесяти километров от передовой , не отменен . И генералов он тоже касается . Так что если кто проговорится … — Ну , может , они на пятьдесят первый километр спец иально уезжали . Не знаю , меня с собою не брали. Насчет « кой-каких отношений » генерала Шестериков не сказал решительного « нет » , поскольку не знал , какие на сей счет сведения у майора . Проговориться сама же эта Надюша могла подружкам , а какая-нибудь из них н епременно была у него на крючке . О суровом приказе Верховного Шестериков слышал и знал , что этот приказ давно уже ни к кому не применяли . Однако ж могли применить , если есть он и если кому-то это понадобится . Поэтому решение он принял единственно верное : р аз это тебе зачем-то нужно , тем более не скажу. И майор Светлооков , быстро его поняв , свои поползновения с этой стороны — оставил. — А что , сердце у него действительно барахлит ? Пойми ты , не шашни меня волнуют , а его состояние . Спит он хорошо ? Порошками не злоупотребляет ? Выяснилось , что сердце у генерала болит . Оно болит — за родину . Выяснилось , что спит он плохо , почти даже не спит , все печется об армии . Насчет порошков , правда , ничего не выяснилось. — Лучше уж водки стакана два хлопнуть, — посоветовал ма йор. — А утром чайком опохмелиться — из бутылки с тремя звездочками. « Ах , сука, — думал Шестериков , глядя на него ласково и со вниманием , я б тебе не три , я б тебе четыре зуба сейчас бы вышиб » . Но отвечал он обстоятельно : — Не уважают они этого — на ночь п ить , а утром опохмеляться . Стопку одну за победу хлопнут — и то себя корят , что слабость проявили. — Так , так, — сказал майор. — Ничего мы , значит , с тобой не выяснили ? Или не откровенен ты со мной или плохо своего Фотия Иваныча знаешь . Понаблюдал бы внима тельней , дело-то первостепенной важности , тут все готовы на помощь прийти , и я в первую очередь . Должность такая. Шестериков кивнул глубоко и спросил с большим интересом : — А что это — « Смерш » ? — Не знаешь ? — удивился майор. — Первый раз слышишь ? — Слышать -то слышал , а вот не знаю. — Ну , « Смерть шпионам » , если тебе интересно. — Как же не интересно ? Ведь она же мне первому полагается , если я при командующем шпионом буду. — Что значит « шпионом » ? — раздражился майор , начиная уже розоветь. — То катего рия вражеская . А мы о проявлении заботы говорим . Как ты ее понимаешь настоящую заботу , а не формальную ? — А так и понимаю , товарищ майор : ночей не досплю , а ни одна гнида к Фотию Иванычу не подползет. — Правильно, — сказал майор Светлооков. Он улыбался шир око , уже густо порозовевшим лицом , но глаза ему плохо подчинялись , выдавали досаду и злость. — Тоже думаю , что правильно, — сказал Шестериков. Больше всего любил он кино про шпионов и контрразведчиков — « Партийный билет » , « Ошибка инженера Кочина » , да много чего было ! — и вот сошел к нему главный персонаж тех фильмов , разведчик там или контрразведчик — пойди разберись , но только воспринимал его Шестериков совершенно иначе . Не то чтобы те лучше были , а этот хуже , то были евклидовы параллели , ни в какой точке не пересекавшиеся . С таким же самозабвением смотрел он комедии из колхозной жизни , где мордастые и грудастые бабы , заходясь от восторга жизни , с пением бодрых маршей вязали в снопы и копнили непонятную поросль , и если б его спросили , как же это соотноситс я с той жизнью , какую он знал мозолями и хребтом , он бы только заморгал удивленно : « Так это ж кино ! » А впрочем , не исключал он и того , что где-то , может быть , и есть такие счастливые поющие колхозы , и люди там необыкновенные , которым повезло в тех местах ро диться , где нас нет . Но насчет сидевшего перед ним он не обманывался нисколько . И если для шофера Сиротина « смершевец » этот был всемогущий провидец , властный чуть ли не снаряд остановить в полете , если для адъютанта Донского он был тайная , границ не имеюща я сила , восходящая в сферы недостижимые , то для Шестерикова он был — лоботряс . Да уж , не более того , но лоботряс энергичный , из той породы , которая изувечила , выхолостила , обессмыслила всю жизнь Шестерикова и из-за которой любые его труды уходили в песок . Границы же власти таких людей , как Светлооков , он определял , не рассуждая , одним инстинктом травленого зайца : она там проходит , эта граница , где ты не допускаешь их к себе в душу , не отвечаешь улыбкой на их улыбку. — Что ж получается ? — спросил майор. — Не найдем мы с тобой общего языка ? — Да разве же не нашли ? — услышал он спокойный ответ. Кровавоглазая ненависть выглядывала из кротких голубых глаз Шестерикова — та ненависть , что подкидывала к плечу обрезы и поднимала на вилы охочих до чужого хлеба и заста вляла свое сжигать , чтоб не досталось грабителям , и которая была обратной стороной любви — к мягкой родящей земле , к растущему колосу , к покорной и доверчивой , словно бы понимающей свой долг скотине , ненависть человека , готового трудиться и поливать эту зе млю потом , чтоб накормить весь свет , и у которого не получается это , не дано ему , не нарежут ему земли вдоволь , потому что от этого странным образом разрушится весь порядок жизни , позволяющий такому Светлоокову холить свое мурло , писать бумажки , годные на подтирку , и чувствовать себя поэтому хозяином. — Не наш ты все-таки человек , Шестериков, — сказал майор , перестав улыбаться. — Или не совсем наш. — Ваш, — возразил Шестериков. — Ваш совсем . Именно что — ваш. В печали , с какой он это сказал , слышался челове к беспачпортный , крепостной , не могший никогда наесться досыта , ухватившийся за соломинку и почувствовавший , что и ту из его рук выдирают. — Я понимаю, — сказал майор, — откуда это у тебя. — Чего « откуда » ? — Обида на нас . Можно сказать , классовая обида . Ду маешь , перед тем , как с тобой встретиться для беседы , я тебя всего не изучил ? Что тебе сказать ? Попал ты под колесо истории . Может , и несправедливо : ты ведь в кулаках не числился , а в подкулачниках , а это же почти что середняк , только идеология сходная . И какой ты , к чертям , подкулачник ! Подумаешь , две лошади , да корова , да землицы малость . Много тогда было дров наломано . Но ведь это же партия сама тогда признала . Ты же товарища Сталина читал — « Головокружение от успехов » ? « Она-то головокружение свое призна ла , только не вернула ничего » , хотел сказать Шестериков . Но промолчал . Такие слова лучше было не говорить , даже и с глазу на глаз . И хотелось понять , куда теперь клонит майор Светлооков. — Срежь-ка мне веточку, — попросил майор , доставая ножик. — Зачем ? — Жал ко тебе ? — Да чо жалеть, — сказал Шестериков. — Когда уж столько загублено … Однако с места не сдвинулся . Ради майора что-то не очень хотелось ему шевелиться , вставать. — Ладно, — сказал майор, — я сам. Он потянулся к ольховому кусту , срезал ветку с пок расневшей уже кожицей , ловкими взмахами ножика стал выделывать прутик. — Хочешь , Шестериков , я тебе всю твою классовую глупость докажу . Сам удивишься , до чего ж мы дураки бываем . Ты на своего хозяина молишься , хотел бы на всю жизнь к нему прилепиться , разв е не так ? А это у тебя — то же самое головокружение . Ты же про него не знаешь ничего . Вот такие , как он , и наломали дров тогда . И продотрядами твой Фотий Иваныч командовал , и раскулачивал в двадцать девятом , и бунты подавлял , и целые села переселял в места отдаленные . Родитель твой , по моим сведениям , коллективизации особо не противился , а то , глядишь , почувствовали бы вы руку Фотия Ивановича ! Где-то он недалече от ваших мест шуровал . И такой был служака — родного брата не пожалел бы . Ну , а теперь , конечно, общее вас сплотило , война … И Шестериков , с уныло сжавшимся сердцем , почувствовал , что вот это правда . Чем же еще и заниматься мог генерал между своими войнами , чем вся армия занималась , на чем тактику отрабатывала ! Выплыл в памяти и такой странный их разг овор за водочкой , когда генерал выспрашивал настойчиво : « А все же мужичок принял колхозы ? » — « Как не принять , Фотий Иванович , ежели обрезов не хватило » . И генерал , насупясь , не поднимая глаз на него , а глядя в стопку , сказал : « Ну , выпьем , чтоб в следующий раз — хватило …» Вот что за этим « выпьем » , оказывается , стояло !.. « А все равно, — подумал Шестериков , майору этому не верь » . Ведь сколько лет уже это в нем звучало , как заклинание : не верь им ! Не верь им никогда . Не верь им ни ночью ни днем . Не верь ни зимо ю ни летом . Ни в дождь ни в ведро . Не верь и когда они правду говорят ! Он поглядел на майора с грустью , с невольно навернувшимися слезами и сказал дрогнувшим голосом : — А вам-то — какое до этого дело ? Майор Светлооков , словно бы не вынеся ни этого взгляда, ни дрожи в голосе , резко поднялся и хлестнул себя прутиком по сапогу. — Все , закрыли тему . Значит , договоримся : о беседе нашей никому . Вообще-то молодец ты , Шестериков . Тайны начальства хранить умеешь. — Служу Советскому Союзу, — сказал Шестериков. Майор , похлестывая себя прутиком , пошел впереди по тропке , но вдруг остановился с таинственным видом. — Слушай-ка , Шестериков , ты в снах-то , наверно , разбираешься . Вот к чему бы это : всю ночку снится , что с бабой возишься , и вдруг не баба это оказывается , а мужик ? Что бы это значило ? — Понятное дело , товарищ майор, — сказал Шестериков с ласковой улыбкой. — Скажешь , поменьше про это думать надо ? — И вовсе даже другое . А просто — погода переменится. — Что ты говоришь ! — А вот так. Более майор не обернулся ни разу , и разошлись , друг на друга не взглянув. И вот теперь , трясясь на заднем сиденье « виллиса » , Шестериков заново перебирал весь тот разговор в леске . Он чувствовал : от той беседы что-то зависело , тайными ниточками была она связана с внезапным отъездом ге нерала из армии, — и он искал , в чем мог бы укорить себя . Что он упустил ? Какую позицию сдал ? Кого предал ? И находил , где и в чем сплоховал он, — в том , что майор Светлооков просил об этой беседе никому не рассказывать , и он — не рассказал . А может быть , э то было важно для генерала , может быть , и не состоялся бы тогда этот их отъезд ? Но и рассказать же он не мог — пришлось бы тогда выкладывать все до конца , а он не мог бы видеть лица генерала , когда бы сообщил ему все , что узнал об его подвигах . О продотряд ах , о двадцать девятом « переломном » годе , о замирении бунтов , о переселении целых сел в места отдаленные . Через это Шестериков переступить не мог — и сам же переломил соломинку , за которую уцепился. А ведь и тут он правду сказал , майор Светлооков : давней , затаенной мечтой Шестерикова было — служить генералу и после войны . На это вдохновляли его и те , московские , планы насчет Апрелевки , где как-то само собою выходило , что без Шестерикова не обойдется , и письма генеральши , в которых Майя Афанасьевна упоминала в конце : « А еще передай привет своему верному оруженосцу , и пусть он тебя бережет . Ну , и себя , конечно …» В частых мечтаниях он представлял себе — вот закончатся бои , отгремят салюты , и генерал , прощаясь , спросит его : « Ну что , Шестериков , куда ж ты теперь, к себе под Пензу подашься ? » — « Нет , Фотий Иванович. — Так заведено было , что ординарец , один из всей свиты , звал генерала по имени-отчеству. — Нет , не под Пензу » . « А почему же ? — спросит генерал. — Ты ведь пензенский , из тех мест ». — « Родом-то я оттуда , д а никого у нас там с женкой из родни не осталось . Мать с отцом до войны еще померли , вы помните , а братан с сорок первого вестей не подает , не знаю — жив он , не знаю — нет . Я уж как-нибудь … — Здесь наберет он в грудь воздуху и выдохнет шумно : — … при вас ос танусь . Такое у меня решение . Не знаю , как вы ». Весь разговор был давно отрепетирован вот до этого места . Но дальнейшее его течение раздваивалось . По первому варианту продолжения — генерал удивленно вскинет брови и скажет , руками разведя : « Как же это при м не , Шестериков ? Ведь я на покой ухожу. — А и правда , он после этой войны в отставку собирался. — Мне прислугу держать — по штату не положено » . И тут возразить будет нечего , генерал был большой хлебосол , но деньгам живым счет знал . Ну , а без денег , на один прокорм пойти — не солидно. По второму же варианту , от которого душа у Шестерикова замирала сладостно , генерал растроганно улыбнется , даже слезу смахнет и скажет : « Значит , решено не расставаться ? Так , что ли , Шестериков ? » — « Да уж , Фотий Иванович , такие мы с вами боевые кони » . И на том их мужской разговор кончится. Теперь же , с отъездом , оба варианта отпадали напрочь . Их разговор не имел никакого продолжения . То есть , конечно , он спросит , генерал , при расставании : « Куда ж ты теперь , Шестериков ? » — но вот от ветить ему : « Как-нибудь при вас » — нельзя , невозможно . Потому что он спросит уже насмешливо : « Как так — при мне ? Меня , может , в тыл направят . И ты туда захотел ? » И это будет ужасно , тем более напоследок . Таким генерал и запомнит его , так и рассказывать буд ет : « Солдатик мой , ординарец , просился со мною в тыл . Так уж ему хотелось в живых остаться » . И не объяснил бы ему Шестериков , что выбрал бы и пекло , только бы — вместе. С каждым часом пути все тоскливее и пустее становилось в его душе и все очевиднее , что лучшее в жизни отходило прочь , назад , к тому зверски морозному дню под Москвой , когда он нес котелок со щами для захворавшего старшины , и еще не окликнул его с крыльца — но вот сейчас окликнет ! грозный человек в бекеше и с маузером в деревянной кобуре. Гл ава третья. КОМУ ПАМЯТЬ , КОМУ СЛАВА , КОМУ Т Ё МНАЯ ВОДА … 1 Если для адъютанта Донского , если для водителя Сиротина и ординарца Шестерикова все то , что случилось с генералом , случилось бесповоротно , то для него самого как будто еще продолжалось подвластное ему действо , которое он мог вновь и вновь переигрывать , ища и находя более выигрышные ходы . Вероятно , он занимался самым бесполезным делом — планированием прошлого , но в генерале Кобрисове эта работа происходила помимо его воли , к тому же он вынужден был ею заниматься . Мало того , что с каждым часом он все больше отдалялся от армии , потеря которой означала для него потерю всего , что , как ему казалось , привязывало его к жизни , но ему еще предстояло держать ответ перед Ставкой , претерпеть унизительную процед у ру , которой не он первый подвергался : в непринужденной беседе , где ему отводилась роль наглядного пособия при разборе оперативной ошибки , рассказать , ничего не утаивая и не ища оправданий , о своих промахах , после чего ему на них с торжеством укажут и выне с ут вердикт , им же самим подготовленный и разжеванный : « Вот за это мы вас и снимаем ». Он живо , в режущих глаз подробностях , представлял себе огромный кабинет , обшитый дубовыми панелями , длинный стол под зеленым сукном и Верховного , неторопливо похаживающего по ковровой дорожке , посасывая мундштук погасшей трубки и время от времени перебивая общий разговор язвительной репликой . Что рассказать им всем , поворачивающим головы вслед за его похаживаниями , жаждущим хоть за минуту предугадать его решение ? Не начать ли с того , как в один из последних дней августа возник в окулярах стереотрубы огромный город на том берегу , весь в грудах кирпича и обломков железобетона , дымящиеся развалины проспекта , наклонно и косо выходившего к Днепру , и черный ангел с крестом на пле ч е , высоко вознесшийся над зеленым холмом , над кущами парка ? Вернее , это так выглядело , как будто ангел , устав нести к реке тяжелый крест , упер его в землю комлем и отдыхал , привалясь к нему и опустив голову . Далеко позади него , в синеватой утренней дымке и не погасших дымах вчерашней бомбежки , посверкивали позолотою луковки звонницы и четырех боковых куполов и гигантский главный купол , с дырою от снаряда , чудом не разорвавшегося внутри . Нет , никакой Бог не искривил пути снаряда , но прав оказался древний ст р оитель , верно , наперед знавший , что всему преходящему , сколько б его ни настроили потом , суждено погибнуть , а это — останется . Казалось , один его белый храм и высился целый над морем каменного мусора . Этого не объяснишь бережностью артиллеристов или пилото в , фугасы — свои и чужие — ложатся одинаково густо по всем квадратам , а церквам еще достается особо за их удобство для наблюдателей , но — секрет ли тут каменной кладки или заговоренность , а только снаряды , попадая в стены , не рушат их , лишь отбивают углы д а просверливают дыры . Вот это — интересно им будет послушать ? Или тут же перебьют насмешливо ? А еще можно упомянуть лепнину старинных домов , повисшую над пепелищем , обнажившиеся пролеты лестниц и внутренность бывших жилищ , и над всем господствующее траурно е сочетание — малиновую красноту кирпича и чернь окалины и копоти . И нужно ли добавлять , как все виденное обжигало глаза и как звенели в ушах толчки сердца ? Не совладав с волнением , он покинул окопчик наблюдателей и пополз с биноклем к пустынному пляжу , гд е еще сохранились красные , голубые , желтые , зеленые кабинки и лежаки , а возле спасательной станции — лодки с растресканными бортами , полузасыпанные песком или наполовину в воде . Распластавшись , как большая жаба , он вбирал в окуляры и в глаза все бывшее пер ед ним — плесы , заводи , островки с зарослями камыша и осоки , всю широкую серебристо-чешуйчатую ленту Днепра и — на том его берегу — завалы из бревен и мешков с песком , стволы орудий и крупнокалиберных пулеметов , башни танков , обложенных кирпичом и булыжник ом. Он смотрел на руины без той горечи , какую обычно предполагают и о какой принято говорить . Он не видел Предславля довоенного , существовал для него только этот , теперешний, — и волнение его было иного рода . Само необозримое нагромождение развалин говорил о о величине города — наверное , самого большого из отданных немцам . О древности его он вычитал из армейской газетки , где бывший историк , а ныне военный корреспондент рассказывал , приводя цитаты из летописи — и , поди , наизусть шпарил , не таскал же он эту ле топись в полевой сумке ! — что город основали трое братьев — Кий , Хорив и Щек — и сестра их Предслава ; в честь ее и назвали братья маленькое поселение , еще не ведая — или все-таки предчувствуя ? — что же из этого поселения вырастет . Было нечто трогательное и волнующее в том , что великий город сберег имя женщины , от которой не то что костей , а пыли , наверное , не осталось ; слышалось в ее древнеславянском имени предвестие , предчувствие славы , и невольно думалось , что и его имя как-нибудь свяжется с этим городом ; где-нибудь там , под завалами , лежит его улица или даже площадь его — и тем оправдано будет , искуплено все горестное , унизительное , страшное , что было в его жизни . Он чувствовал жар в лице , дрожь вспотевших ладоней , сжимавших бинокль , и страшился что-то сп угнуть ; казалось ему , кто-то уже подслушивает его мысль , угадывает его вожделение , родственное охотничьему азарту при виде добычи , слишком большой для одного , слишком соблазнительной , чтобы другие на нее не позарились . Или это было сродни жаркому томлению любовника , слышащего в темноте шелест сбрасываемых одежд. — Это я возьму, — сказал он вслух. — Моя будешь , овладею !.. — И , спохватясь , что сглазит удачу , добавил : — А как бы , однако , не увели девушку. Рядом засопел подползший Шестериков , чем-то недовольный . И генерал , отдавая ему на минутку бинокль , сказал — то ли ему , то ли самому себе : — Теперь , Шестериков , мы себя вести должны , как вкусная дичь . Которая знает , что она — вкусная . Видал , как она ходит ? Ножку переставит — и оглянется . Еще шажок сделает — и оглянется. — Все правильно говорите, — отвечал Шестериков , припадая к биноклю. — А делаете все наоборот . Зачем для вас окопчик вырыли ? Чтоб вы голову выставляли — прямо под снайпера ? — Брось , ни одна п тица не долетит до середины Днепра ! — Насчет птицы спорить не буду , а пуля — очень даже перелетит. — Ты смотришь или не смотришь ? — Смотрю . И хоть бы плащ-палатку подстелили . Застудите грудь , кашлять будете. — Пошел назад, — сказал генерал , отнимая бинокль. — Карту сюда тащи , быстро ! И карандаш с циркулем . И этот … как его ?.. — Знаю, — сказал Шестериков , отползая ногами вперед. — Курвиметор. Генерал , снова и снова впиваясь взглядом в ангела с крестом , в золотящийся под облаками купол , в предмостные укреплени я , спрашивал себя , повезло ли ему , что вышел со своей армией напрямую к Предславлю . Кто не мечтал , кто не просил командование фронтом , не писал прошений в Ставку , чтоб разрешили взять Предславль ? Чем ближе к нему придвигался фронт , тем больше ощущал генер а л Кобрисов как бы давление на фланги своей армии — так в тройке пристяжные жмут на коренника , заставляя его сместиться , и только оттого он не смещается , что каждая из них уравновешивает другую . Выпало ему оказаться этим коренником — и лишь затем выйти к ве ликому Предславлю , чтоб любоваться им через реку и не мочь ничего . Форсировать реку на виду у города , да даже и на десять километров выше или ниже по течению — мысль эта , хоть и казавшаяся безумной , а все же мелькавшая , сменилась при близком рассмотрении д осадой на глупые свои мечтания . Здесь он положит половину армии — и не захватит ни метра земли на том берегу , даже и на малом островке . Свой « Восточный вал » немцы готовили долго и тщательно , здесь каждая руина стала ДОТом , орудийной позицией , пулеметным гн ездом , не говоря о плавучих минах , выставленных на якорях под самой поверхностью реки . Высаженный батальон — если чудо ему поможет высадиться, — любой « Юнкерс » погребет одной бомбой , не чересчур тяжелой , и для метания он зайдет так низко над улицей , что ег о не упредишь . Если б хоть он располагался в низине , трижды желанный и треклятый этот Предславль , но он стоял на господствующих высотах , как и подобало стоять великому русскому городу , и в том были и вся красота его , и неприступность ! Так вывела генерала К обрисова его судьба , или его кривая , к самому Предславлю , чтоб стоять перед ним в готовности — на тот невероятный случай , если б фельдмаршалу Эриху фон Штайнеру , командующему группой армий « Украина » , вздумалось переправиться обратно и запереть с востока вз ятый уже плацдарм у села Сибеж . Вся задача Кобрисова и была — пусть Ставка это вспомнит , учтет ! — лишь подстраховывать левого своего соседа , 40-ю армию Терещенко , вышедшего не напрямую , а на восемьдесят километров ниже по течению . Там посчастливилось найти излучину Днепра , капризно вильнувшего к востоку лет с полмильона тому назад , чтобы теперь подарить Терещенке неоценимую возможность — заявить свои права и на первый плацдарм , и на самый Предславль тоже . Щедрость подарка была еще и в том , что на всем протя жении правый берег Днепра выше левого и открытый , а в излучине он такой же низкий , овражистый и лесистый , не надо карабкаться на кручи , ни ломать голову , как укрыть высаживающиеся войска . Она так соблазнительно выглядела , эта излучина , для присутствовавши х на совещании у командующего фронтом Ватутина , в Доме культуры села Ольховатка , на нее безотрывно как завороженные смотрели и сам Ватутин , и представитель Ставки маршал Жуков , и командующие четырех вышедших на Предславль армий — трех общевойсковых и 1-ой т анковой Рыбко . Тыча без конца в эту излучину палкой вместо указки , Терещенко страстно доказывал , что она подарена нам как бы самим Богом, — аргумент , иной раз действующий на грамотное начальство неотразимо , если высказывать его напористо и с восторгом , как умел Терещенко . К главному аргументу удачно пристраивались и дополнительные — вроде того , что этот участок берега , благодаря той же излучине , обстреливается нами с трех сторон . Куда ни кинь , а другого варианта и быть не могло , как захватывать плацдарм у С ибежа и Предславль штурмовать — с юга. Один изъян этого варианта виделся сразу : все то , что пришло в головы наступавшим , могло же прийти и немцам , именно генерал-фельдмаршалу Эриху фон Штайнеру . На это возражение , высказанное правым соседом Кобрисова , гене рал-лейтенантом Чарновским , ответ у Терещенко был готов : « Что ж , если мы сами предвидим то , что противник может предвидеть , значит , кой-чему научились ». — « Денис Трофимович , это не ответ ! — кричал запальчиво Чарновский. — Одного предвидения мало , не худо б ы и новинку применить , если фон Штайнер о тебе заранее побеспокоился …» Но с быстрой , хищной улыбкой Терещенко парировал : « Василь Данилыч , чего ему , фон Штайнеру , меня-то пугаться ? Скорее он про Чарновского думает , больше наслышан …» И все присутствовавшие , тоже с улыбками , поглядели на Чарновского , молодого , красивого , удачливого , самолюбивого Чарновского , о котором не столько фон Штайнер , сколько весь фронт был наслышан , что он прямо-таки засыпал письмами Ставку : « Никогда ни о чем не просил , об одном прошу — разрешить мне взять Предславль » . Обосновывал он свою просьбу тем , что родился близ этого города , здесь учился , вступил в комсомол , здесь женился , и первые годы его службы здесь прошли , за этот город он жизнь готов положить и т. п . Он-то и давил на Кобрис ова , как пристяжная на коренника , иной раз смещая его боевые порядки , заходя « по ошибке » на его полосу наступления . Напомнив о зависти оппонента и тем смутив его , Терещенко добавил уже серьезно : « Хочу заверить — вполне отдаем себе отчет , кто такой фон Штай нер . Не раз встречались . В общем-то недурной вояка » . Так сказано было о генерале , которого его немецкие коллеги называли « лучшим оперативным умом Германии » и который , будь у него не столько сил , как у Терещенко , а вполовину меньше , изметелил бы его за неск олько часов . Впрочем , то был стиль не одного Терещенко , но установившийся уже во всей армии — говорить о противниках этак по-солдатски насмешливо , и были они — недурной вояка фон Штайнер , что-то кумекающий Паулюс , не совсем идиот Мантейфель . Хорошим тоном сделалось « презрение к врагу » вЂ” за то , что у него меньше танков , меньше орудий , что он в невыгодном положении , а у нас , почитай , шести -, семикратный перевес, — и он еще « рыпается » . Когда же этот ослабший недотепа вдруг резал по морде или уходил изящно от о кружения , тогда он был « гад ползучий » и « сволочь редкая ». Однако же доводы Терещенко возымели действие , а возражения Чарновского , а за ним и Кобрисова едва ли приняты во внимание . Между тем Кобрисов высказал то , что не оставило бы камня на камне от этих до водов . Каким огнем обстреливался с трех сторон предполагаемый плацдарм ? Если ружейно-пулеметным , тогда , разумеется , три стороны предпочтительнее ; для дальнобойной же артиллерии это безразлично — и стало быть , сибежская излучина не представляла особенного у добства в сравнении с любым другим участком реки , хоть прямым , хоть выгнутым наоборот , к западу . Далее , местности лесистой и овражистой легче укрыться , но куда труднее передвигаться ; чем окажутся там , как не обузой бесполезной танки и бронетранспортеры , с а моходные и возимые орудия ? В полную силу можно задействовать лишь пехоту , но и ту — не в наступлении . Казалось , и Жуков , и Ватутин к этому прислушались , и однако ж Терещенко поглядывал на всех с победной ухмылкой , словно наперед зная , какое будет решение . Да и все знали самый главный его аргумент , не высказанный : этот кусок Правобережья можно быстрей захватить — и значит , много раньше доложить Верховному о форсировании Днепра . Этого жаждали с такой силой , что никакие возражения не могли перевесить , могли бы ть объяснены — и не без оснований — завистью к Терещенко , завоевавшему уже летучее прозвище — « командарм наступления ». « Сколько же нужно положить за такое прозвище ? Тысяч сорок , не меньше ? » — спрашивал себя Кобрисов , вглядываясь в худенькое , востроносое , в сегда обиженное лицо Терещенко , в худенькую быструю фигурку , стянутую , точно спеленатую , узким кителем . Из всех генеральских доблестей славился он , несомненно , одной — неукротимой энергией , то есть умением бестрепетно гнать в бой мужчин помоложе себя и дер жать армию в руках , без промаха и с одного удара острым своим кулачком разбивая носы и губы подчиненным или колотя их по головам суковатой палкой . На укоры Ватутина он отвечал : « Я себя не щажу и других право имею не щадить » . О том , как не щадит он других , свидетельствовали потери его армии , самые большие во всем Первом Украинском фронте ; о том , как не щадит себя командующий , говорила повсюду разносимая легенда , что спит он четыре часа , печась об армии и « всесторонне пополняя свое образование » , которое он сч итал недостаточным , а потому заваливал политуправление фронта приглашениями московским ансамблям и списками заказанных лично для него книг . Были тут Клаузевиц и Шекспир , фон Шлиффен и Тургенев , оба Мольтке и Горький ; славные эти имена , однако ж , не расход и лись с палкой и кулачком , ни с плевками в лицо . И летучее прозвище « командарм наступления » — кажется , им же и придуманное, — тоже помогало делу : кто б еще мог так смело запросить по пятнадцать , по двадцать тысяч пополнения — и кому б еще их дали так безотк азно ? И , наконец , кому б еще так легко простилось , когда Сибежский плацдарм оказался-таки ловушкой , старательно уготованной фон Штайнером , когда вся техника и впрямь увязла в лесах и оврагах , которые все наполнялись гниющими телами , а наступление никак не могло начаться ? Ловушкою оказалось и все совещание в Ольховатке , где все коллеги Терещенко , не воспротивясь ему , взяли и на себя ответственность . Ловушкой оказался и доклад Верховному , тут же переменившему сроки взятия Предславля : не « до зимы » , а теперь уж е точно к празднику 7-го ноября . Сам же Терещенко не проиграл нисколько : не хватило сил заглотать , но уже за то , что укусил , он сделался генерал-полковником , и , провозись он теперь в Сибеже хоть полгода , в генерал-лейтенанты его уже не вернут . И странное д ело , чем полней выявлялись все предвиденные опасности Сибежского плацдарма , тем горячее отстаивали этот вариант и тем больше посылалось туда , в ненасытную эту прорву , людей и техники . Почему-то так складывалось , что уже весь фронт обязан был работать на о д ного Терещенко , и когда очевидно стало всем и сам он перестал сомневаться , что одной его армии в Сибеже не управиться , ее не вытянули оттуда , но бросили ей в подмогу еще соседнюю 27-ю генерала Омельченко , а следом и почти всю танковую Рыбко . А Терещенко и здесь не сник , но с той же энергией выторговывал загодя , чтоб считалось , что главный удар по Предславлю наносит его армия , а обе другие будут вспомогательные . И похоже , вводилась единственно теперь спасительная тактика , которую Кобрисов про себя называл « р усской четырехслойной » : три слоя ложатся и заполняют неровности земной коры , четвертый — ползет по ним к победе . Вступало и обычное соображение , что раз уже столько потрачено сил , то отступить никак невозможно , и может случиться , « вырвет победу последний б рошенный батальон », — то самое соображение , которое погубило немцев в Сталинграде. Что же до армии Кобрисова , пока не задействованной , он все чаще подумывал с беспокойством , что и от нее рано или поздно станут отрывать куски для той же ненасытной прорвы . И ту мысль , которая пришла ему в голову , когда он смотрел на черного ангела с крестом и на купол собора , сиявший чуть потускневшей или просто закопченной позолотой , следовало продумать и провести в дело как можно скорее . Эта мысль пришла к нему не сразу . К а к ни странно , мысли предельно простые приходят к нам позднее , нежели сложные и громоздкие . Он объезжал накануне свои войска севернее Предславля — так назывался предлог поохотиться в днепровских плавнях , отдохнуть от суеты , остаться на несколько часов наеди не с собою . Был канун сентября , и сентябрь чувствовал он в душе , которой уже год как минуло полвека , близился конец полноценной мужской поре , тот переклон холма , за которым уже только спуск . Он так остро ощущал подкравшуюся осень , с такой грустью различал ее начало в зеленой еще листве , в ярко синеющем небе , что даже подумалось : может быть , эта охота в его жизни — последняя ? Лучше не ждать , когда ослабнет зрение и уйдет твердость руки , а бросить сразу , чтоб не причинять Божьей твари лишнего страдания . Охота вышла неудачная — он подстрелил утку , но она , уже с зарядом дроби в теле , крича жалобно и печально , сделала еще несколько взмахов пробитыми крыльями и приводнилась далеко от берега . К ней не подобраться было и в болотных сапогах , и не было собаки сплавать за нею , да он бы , пожалуй , и не пустил собаку под пулю немецкого снайпера . Расстроившись , он уже больше не стрелял , но , может быть , тогда и пришла к нему эта мысль , когда , осторожно раздвинув камыши и глядя с досадой на умирающую утку , относимую течением, он взглянул поверх нее . Далекий и зловещий в своей тишине , тот берег нависал над узкой песчаной полосою , как геологический разрез , и был усеян черными оспинами стрижиных гнезд . На этих кручах не то что зацепиться , не на чем было и задержаться глазу , одни лысые холмы , тянувшиеся , быть может , на сотни верст , лишь кое-где изморщиненные расселинами, — из них в любую минуту могли ударить пулеметы . Они , однако , не ударили . Осмелев , он стоял совсем на виду , по колено в воде , и вдруг понял , что не так расселины пр идают тому берегу вид неприступности , как его нагота. Нет , эта мысль еще не тогда зародилась в нем , он еще не почувствовал гулкие удары сердца , как в те минуты , когда увидел тот берег действительно неприступным , ощетинившимся тысячами дул предмостных укреп лений . Понадобилось сначала увидеть его пустым , а затем укрепленным и мысленно убрать эти укрепления , чтоб сердце вдруг застучало гулко и часто . Может быть , та напрасная утка , медленно уплывавшая , маячила в его памяти , когда он сказал себе : « Это я возьму ! » — а Шестерикову сказал : « Мы должны себя вести , как вкусная дичь …» Шестериков снова приполз — с картой и принадлежностями , но прежде заставил его перевалиться на расстеленную плащ-палатку . Всему , что ни делал с ним настырный Шестериков , генерал уже подчиня лся безропотно , зная , что это будет разумно и правильно , а главное — что от него все равно не отделаешься , покуда он своего не добьется . Вот и под карту он догадался подложить твердое — крышку от ящика батарейного питания рации . Предславль на этой карте бы л обозначен , как и любой крупнейший населенный пункт — четырьмя неровными заштрихованными четырехугольниками , как бы « кварталами » , разделенными белым крестом « проспектов » , Сибеж — обозначался кружком с точкой . Генерал Кобрисов , с явственной дрожью в пальца х , вонзил иголку циркуля в белое перекрестье и стал раздвигать лапки , покуда вторая , с грифелем , не попала в точку кружка , обозначавшего Сибеж , а затем , сделавши полуоборот , тем же раздвигом циркуля перелетел над синей извивающейся ниткой водной преграды « р . Днепр » , в северной ее части . И грифельная лапка попала в такой же точно кружок , в центральную его точку . Убрав руку , он прочитал название « Мырятин ». Оно ничего не говорило ему , кроме того , что называвшийся так населенный пункт находился на таком же расс тоянии к северу от Предславля , что и Сибеж к югу . Пройдясь по извивам « р . Днепра » колесиком курвиметра , он получил результат почти такой же . Те же восемьдесят километров . Но то , что лапка воткнулась в самый центр кружка , показалось знаменательным . Сама суд ьба или Бог , как ни назови , подтвердили его решение . Но ведь и фаталист , бросающийся навстречу предзнаменованию , не только удачу предчувствует , но ощущает и холод в груди , страх неизвестности . Что-то в эту минуту сказало Кобрисову , что с этим безвестным М ы рятином свяжется , быть может , и самое славное в его жизни , и самое страшное , не исключая и смерти . Он даже подумал , не свою ли могилу мы намечаем , когда кажется , что нашли искомую цель . Это двойственное ощущение — и захватывающее , и пугающее — продлилось н едолго и вскоре погасло , почти забылось . И он прогудел дурашливым голосом : Ты , подружка моя Тося, Я тебе советую : Никому ты не давай, А заткни газетою … Шестериков , оторвавшись от бинокля , поглядел на него подозрительно. — Ты все понял , Шестериков ? — спро сил генерал , проделывая снова операцию с циркулем. — Ну , может , все-таки в окопчик сползем ? — сказал Шестериков. — А то веселых-то чаще всего подстреливают. — Какой окопчик ! — вскричал генерал. — Нам только сейчас рассиживать ! Дуем к машине скорей . Танки надо спасать , таночки ! Пока этот злыдень , Терещенко , из-под носа не увел. Как поздно он пришел к своему решению ! Если б тогда он его высказал , в Ольховатке, — может быть , те , полегшие гнить по овр агам , остались бы живы ? Нет , едва ли , они обречены были — своей гибелью доказать всю бесплодность затеи с Сибежским плацдармом . И они же , парадоксальным образом , укрепили « командарма наступления » — все только и заняты были , как ему помочь выбраться из аван тюры , куда он и других втянул . Он и до этого , непонятно чем расположив к себе Ватутина , а через него и Жукова , брал от соседей , что хотел, — артиллерийские и минометные полки , танковые дивизионы и бригады — и возвращал потрепанные , поредевшие , до того измо танные , что их прежде всего следовало отправить в тыл на отдых и пополнить . Терещенко же , отдавая , и не думал их пополнять , все полагающиеся им пополнения он оставлял себе . В той же Ольховатке , когда уже все решилось с плацдармом и рассаживались по машина м , он громко , при всех , спросил Кобрисова — может быть , и в шутку , но шутку малоприятную : — Ты бы мне , Фотий Иваныч , не одолжил дивизиюшку ? Все равно они у тебя не задействованы. — А какую б ты , Денис Трофимыч , дивизиюшку хотел ? — спросил Кобрисов под общий добродушный смех. — Небось приглядел уже ? — Шестая гвардейская у тебя хороша. — Что ж мелочиться ? — сказал Кобрисов , отъезжая. — Ты бы уж всю армию у меня прихватил . Я с одним обозом повоюю. А между тем перспектива с одним обозом и остаться не так уж дале ка была . Спешить надо было , спешить , ничего не отдать сейчас . И в особенности танки. К вечеру сложился в голове предстоящий разговор с Ватутиным , но лишь глубоко за полночь адъютанту Донскому удалось соединиться с командующим фронтом , когда тот вернулся к себе в Ольховатку с Сибежского плацдарма. Звонить же Ватутину на плацдарм , где он мог быть с Жуковым и Терещенко , разумеется , не следовало. — Николай Федорович, — спросил Кобрисов тотчас после приветствия , карта перед вами ? — Ну , слушаю тебя, — Ватутин отв ечал уставшим голосом и слегка недовольно . Карты перед ним , по-видимому , не было , но старый штабист , конечно , держал ее в памяти , со всеми населенными пунктами и расстояниями между ними. — Там этот Мырятин видите ? В семидесяти километрах севернее … — В вось мидесяти, — сказал Ватутин. — Ну ? Там же как будто Чарновский стоит. Карты , значит , перед ним не было . Конфигурацию фронта он помнил , но не со всеми же стыками флангов. — Еще не Чарновский . Еще я стою . Самым краешком правого фланга . Так вот , напротив этого Мырятина … Он там от берега километрах в десяти , что ли … Кобрисов сделал паузу , чтоб вынудить Ватутина самому произнести : — Хочешь взять плацдарм ? — Просил бы вашего разрешения. — Кобрисов почти видел , как его собеседник , озадаченный вопросом , расстегивает воротник , всегда теснивший ему короткую шею. — Николай Федорович , я же фактически бездельничаю . Зачем я против Предславля стою , как жених перед невестой ? Да еще к присутствии родителей . Да еще — перед чужой. Это , он знал , заставит Ватутина возразить , еще не закончив обдумывания. — Как это — « перед чужой » ? Невеста у нас — общая. — А так бывает ? — спросил Кобрисов улыбчивым голосом , но Ватутин шутку не подхватил. — Ты не бездействуешь , Фотий Иваныч . Ты знаешь , зачем ты там стоишь . Если фон Штайнер затеет обр атно Днепр пересечь да зайдет с востока на Сибеж … — Не пересечет он . Такие фортеля Гудериан проделывал в сорок первом , а нынче бы и он не решился . Силы не те . Ведь он , фон Штайнер то есть , считайте , половину своих войск перед Сибежем держит. Это был подгот овленный реверанс Ватутину — что излюбленный им Сибежский плацдарм столько на себя отвлекает . На самом же деле фон Штайнер бросил туда одну дивизию — правда , не обычную полевую , а дивизию СС « Райх » , численностью в сорок тысяч и усиленную шестью сотнями тан ков , которую можно было считать маленькой армией, — и все же только она одна противостояла трем армиям советским . Но Ватутин не стал возражать , что не половину , а самое большее треть сил фон Штайнера связал Сибеж . Кобрисов ему загородил все возражения стен ою лести , оставив в ней одну открытую дверцу — Мырятин. — Что ж , Фотий Иваныч , оно не худо этот Мырятин иметь . Как дополнительный плацдарм , с угрозой Предславлю . Отнюдь не помешает . Но там же пустыня , берег лысый . Ты это учел ? Ты же там , как слеза на ресни це Аллаха , стряхнуть тебя с кручи — плевое дело. — А вдруг не стряхнут ? Вот вы же не ожидали , что я этот плацдарм попрошу . Тем более , может , и фон Штайнер не ожидает ? — Льстишь, — сказал Ватутин насмешливо . Но против еще одного реверанса тоже не возразил. — Ну , что ж , дерзай … А почему против Мырятина ? Какой ни есть городишко , а подступы укреплены . Почему не севернее ? Не южнее ? — А чтобы он думал , что я у него этот Мырятин хочу оттяпать. Кобрисов держал в голове : « Чтобы вы все думали …» — Резонно, — сказал Ватутин. — А ты его брать не намерен ? Кобрисов отвечал уклончиво : — Я б не отказался . Да кто ж мне его задаром отдаст ? — И , выдержав паузу , добавил : — Николай Федорович , я не брал городов , которые потом отдавать приходилось. — Я это помню, — сказал Ватутин. — И ценю. « Если бы так ! » — подумал Кобрисов . Потому что больше ценили Терещенко , который всегда « замахивался по-крупному » , как говорилось всем в назидание , который поспешил взять Харьков , чтобы вскоре же его отдать — не возвратив , разумеется , наг рады , полученной за взятие . Кобрисову же доставалось брать Обоянь или Сумы , те малые городки , которые никого особенно не обрадуют , не слишком прогремят в приказе Верховного , но о которых никто не услышит , что пришлось их оставить . Он был из « негромких кома ндармов » , кого мог отметить лишь проницательный глаз , умеющий читать скупые строчки : войскам генерала N « удалось продвинуться на 12 км … Удалось закрепиться …» — При случае — возьму, — сказал Кобрисов , никак не намереваясь этого делать. — Хорошо , Фотий Иваны ч . Думай сам , по обстоятельствам . Я почему спросил — как бы не пришлось тебе слишком потратиться на этот Мырятин . Мы же главным делом о Предславле думаем — ну , и на твои силы тоже рассчитываем. — Останется моих сил достаточно . Да я вот свою артиллерию — тя желую , гаубичную — на этом берегу оставляю . Будет из-за Днепра дуэль вести через наши головы. — Ты уже себя за Днепром чувствуешь ? — усмехнулся Ватутин. — Честно скажу вам , Николай Федорович, — как бы приоткрыл свои карты Кобрисов, — я на ваше разрешение у же так настроился , что мой седьмой кавкорпус уже на подходе к переправе . И сам я одной ногой там , хоть через час отбуду … вЂ” А если б я не разрешил ? — А почему б вы не разрешили ? Ватутин помолчал и спросил : — Ладно . А как насчет танков ? Вот для этого-то вопр оса — о танках , о шестидесяти четырех возлюбленных его « коробочках » , « примусах » , « керосинках » , « тарахтелках », — и готовился весь разговор , и ответ на него был приготовлен — с долгим тягостным вдохом : — Эхе-хе , танки … Я так думаю , они вам на Сибеже больше п онадобятся. — Что-то слишком ты добрый . Неужели от души оторвешь для Терещенки ? — Да ведь все равно отберете, — сказал Кобрисов безнадежно. — Пока не отбираем … — Отберете , наперед знаю . Я ведь для некоторых — копилка резервов . Как что , так : « Дай , Кобрисов, твоих таночков на недельку . Что там у тебя еще хорошенького есть ?.. » — Возможно , что так оно и будет, — перебил Ватутин. — Но пока , я считаю , танков у Терещенко достаточно. — Живут же люди ! Танков у них достаточно ! Николай Федорович , чего и когда на войне хватает ? Только того , что применить нельзя. На этот выпад — против Терещенко и всех , кто его поддерживал, — Ватутин отвечать не стал . Вместе с тем Кобрисов так настойчиво и с такой безнадежной печалью прямо-таки навязывал свои танки , которые на Сибеже при менить нельзя , что уже невозможно было не отказаться от них наотрез : — Я сказал : пока что они твои. — Посоветуете их тоже переправить ? — спросил Кобрисов с невинной ноткой готовности. — Фотий Иваныч , ты мне только что про этот Мырятин сказал , и уже тебе со веты подавай . Завтра обратись . Я подумаю . Может , еще какие соображения появятся . Желаю тебе успеха. Легким раздражением в голосе он давал понять , что испрашивать советов это уже лишнее . Не надо переигрывать . И не надо забывать : от подчиненного всегда предп очитают услышать готовое решение . Стало быть , главное указание , которого и добивался Кобрисов , он получил : не надоедать начальству . А что станет говорить начальство на следующий день , когда все произойдет по его раскладке , это он мог легко себе представит ь . И , зная хоть в малой степени участников разговора , был он не так уж далек от истины … … В глубоком , под семью накатами бревен , штабном блиндаже на Сибежском плацдарме прогудел зуммер , и оперативный дежурный по штабу фронта доложил , что подвижные соединения 38-й армии генерал-лейтенанта Кобрисова производят скрытую рокировку в направлении — Мырятин . Сам командующий также отбыл к месту будущей дислокации . Три славнейших полководца — маршал Жуков , генерал армии Ватутин , генерал-полковник Терещенко — при этом и звестии подняли головы от карты. — Чего это он ? — спросил Терещенко. — Неужто плацдарм задумал взять ? — Просил разрешения, — сказал Ватутин. — Обосновал убедительно , я отказать не счел нужным. — Но это же несерьезно , Николай Федорович ! Да его же там за тридцать верст видно , как на ладони . Его же оттуда веником сметут . Обычная Фотиева дурь ! Однако Жуков , поглаживавший в раздумье свой массивный подбородок , вдруг быстро притянул карту за угол к себе и впился в нее цепким всеобнимающим взглядом. — Не скажи , Денис Трофимыч, — возразил он , усмехаясь. — На войне многие большие дела начинаются несерьезно. — А танки ? — спохватился Терещенко. — Тоже он их на плацдарм перетащит ? Зачем они ему — на голых-то кр учах ? Они нам тут нужнее. И Ватутин не мог не вспомнить с досадой , как ему Кобрисов сам же предлагал свои танки для Сибежа , буквально их навязывал , а он — отказался . Но признать себя так легко обведенным вокруг пальца — при том , что он же сказал : « еще поду маю » ! — Ватутин тоже не мог . И он приказал оперативному дежурному выяснить немедленно , где в настоящий момент находится танковый полк 38-й армии . Не более чем через десять минут оперативный дежурный позвонил снова и сообщил , что танковая походная колонна н аходится где-то в пути , движется предположительно в направлении — Мырятин. — Что значит « где-то » ? Что значит « предположительно » ? — вскричал Терещенко обиженным петушиным тенорком , еле не выхватывая у Ватутина трубку. — Пусть запросит командира полка , где о н находится ! Оказалось , командира уже пытались запросить , но , видимо , ему запрещено откликаться на запросы некодированные . Как , впрочем , и всегда это полагается на походе. — Но сам-то генерал Кобрисов, — спросил Ватутин, — может связаться с полком ? Какой-т о же шифр у них установлен ? Оперативный дежурный позвонил еще через десять минут и сообщил сведения еще более удивительные . Генерал Кобрисов связаться со своими танками не может и даже не знает , каким путем они идут к Мырятину . Выбор пути предоставлен на у смотрение командира полка . Танковые рации опечатаны и не работают даже на прием — во избежание провокационных приказов со стороны противника. — Ну , Фотий !.. — вскричал Терещенко с некоторым даже восхищением. — Ну , артист ! Сам у себя танки украл — только б соседям не отдать . Видали жмота , бандюгу ? Ватутин только вздохнул безнадежно . А Жуков , все так же усмехаясь , подмигнул Терещенко. — А что делать , если соседи — такие же ? И все же , если исключить вопрос о танках , сообщение оперативного дежурного по штабу фр онта не произвело на всех троих полководцев слишком сильного впечатления . Это был второй захват земли на Правобережье , который , конечно , должен был отвлечь на себя какие-то силы фон Штайнера , однако не столь значительные , чтоб сибежская излучина утратила с вое значение главного исходного пункта для броска на Предславль. В планы генерала Кобрисова это именно и входило. 2 Навстречу шли « студебеккеры » , крытые брезентом , и на буксире тащили пушки с зачехленными дулами . На крутом закруглении шоссе водители весе ло орали « виллису » : « От ствола ! » — и поспешно козыряли , разглядев генеральский погон . Под брезентом сидели солдаты в касках , держа оружие между колен . Они смотрели назад — и видели край неподвижного серого неба и землю , стремительно убегавшую от них. Это б ыли еще не обстрелянные солдаты и новенькие машины и 122-миллиметровые пушки , и генерал не мог не думать , что станется с ними там , на Мырятинском плацдарме . В его представлении все , что ни двигалось навстречу , направлялось , конечно же , на его плацдарм . Уж е две понтонные переправы были наведены через Днепр , севернее и южнее Мырятина , и к двум этим ниточкам стекалась река людей и техники . Подняться б ему на самолете , он бы увидел эту реку — шириною километров в тридцать : по дорогам и без дорог , полями и лесны ми просеками двигались колонны танков , самоходок , грузовики с пехотой , тянулись конные обозы с дымящими кухнями , санитарные автобусы и легковушки с той публикой , которая так охотно заполняет зону второго эшелона , когда передний край отодвинулся достаточно и не грозит подвинуться вспять. Глупее и обиднее было не придумать : генерал Кобрисов оставил свою армию , он с каждой минутой все больше от нее отдалялся , с каждым оборотом колеса , и ни один человек в этой лавине войск , стронувшейся с мест и потекшей к Мыря тину именно по его замыслу и воле , не мог бы о том догадаться , а мог лишь подивиться , отчего одинокий « виллис » так упрямо пробивается на восток , когда все движется , валит , течет — на запад . Он с этим еще не смирился и мысленно , не имея сил на что-то другое переключиться , продолжал командовать своей армией и втекающими в нее пополнениями , распределял войска , указывал им колонные пути движения , перемещал с пассивных участков на участки угрожаемые , намечал для артиллерии секторы обстрела и режимы огня — словом , проделывал ту работу , которую армия , с ее большими и малыми начальниками , могла бы , казалось , совершать и без него , а на самом деле , он твердо верил , никогда не совершает , как бы ни была сильна и опытна , но всегда питается от аккумулятора , который зовет с я командующим , движется его энергией , его нервами и бессонницей , его способностью вникнуть во всякую мелочь. После звонка Ватутину и его разрешения занять плацдарм началось сколачивание переправочного парка , и прихлынули сведения , что вот у станции Торопил овка имеются у местных жителей полсотни деревянных лодок и штук тридцать резиновых « надувнушек » , и еще партизаны обещали пригнать двести рыбачьих баркасов , а некий старик-рыболов принес удивительную весть , что на дне , близ берега , покоятся несколько танков ых паромов , затопленных еще в сентябре сорок первого , которые можно поднять , залатать , оживить движки . И вот саперы , заголясь до кальсон , ныряют и привязывают к ним тросы , а потом их выволакивают машинами — полуторками и трехтонками , от которых шума помень ше , чем от гусеничных тягачей, — вот и об этом надо же напомнить , распорядиться , и чтоб сварщики латали их днем , упаси Бог ночью , когда за три версты видно прерывистое зарево дуги . Это потом прибудут понтонные полки и понтонеры наведут свою переправу — не прежде , чем хотя бы трем батальонам удастся закрепиться , переправившись на лодках , на плотах , на бревнах , на бочках , обвязанных веревками , на пляжных лежаках и садовых скамейках. А еще до тех батальонов малой группке — двадцати одному человеку в четырех ло дках — предстояло скрытно , во тьме , высадиться на узкой полоске берега под кручей и , разведав , где находятся (и находятся ли ?) немецкие позиции , подать сигнал . В эту группку — « штурмовую » , или « группу захвата » , подбирались люди , умеющие грести без плеска , способные не закричать от боли ранения , а коли тонуть придется — не звать на помощь ; ее , если можно было , оказывали только безгласному , закричавший мог схлопотать удар веслом по голове . Этих « штурмовиков » , или « захватчиков » , напутствовал по традиции сам ко мандующий , и составился уже обряд такого напутствия : их выстраивали перед шлагбаумом штабной деревни , он к ним выходил с начальником политотдела , с ними вместе выслушивал его призывы любить родину беззаветно , не щадя своей крови и самой жизни , затем обход и л строй , самолично проверяя снаряжение , каждому пожимая руку , и предлагал напоследок : если кто в себе не уверен , пусть сделает два шага вперед . Это говорилось для украшения обряда ; никто , разумеется , из строя не выходил : одни — потому что вошли уже во вкус и жаждали новых наград или 10-дневного отпуска , другие — были штрафники « до первой крови » , а в таких случаях кровь им засчитывалась и когда не бывала пролита , третьи — этих « шагов позора » страшились больше самого задания. В этот раз генерал Кобрисов от тр адиции уклонился — процедура вдруг показалась ему фальшивой и ненужной , только напрасно взвинчивающей людям и без того напряженные нервы , и он это испытывал на себе , чувствуя невнятный страх перед чем-то , связанным с этим Мырятином, — вместо построений и н апутствий он позволил людям поспать лишний час после ужина или написать прощальные письма , в которых они всегда писали о себе в прошедшем времени : « Дорогие мои , помните , я был веселый , любил друзей и жизнь …» Поговорить он пожелал лишь с командиром группы , лейтенантом Нефедовым , и пригласил его к себе . Шестериков подал ужин на двоих , выставил фляжку водки и удалился в другую комнату , к телефонам . Еще четыре фляжки были положены Нефедову в мешок для всей группы. — Нефедов, — сказал генерал , когда выпили по пе рвой с топке, — ты сейчас главный человек в армии . Не я , а ты . Вся армия на тебя смотрит. Нефедов , опустив глаза , сказал смущенно : — Постараюсь оправдать … — Повтори мне , пожалуйста , что ты должен сделать . Только ты — ешь . Ешь и рассказывай. Он внимательно смотрел , как 19-летний мужчина , с худым , большеротым лицом , с пробором в светлых волосах , непослушными от смущения руками режет мясо на фаянсовой тарелке , скрежеща по ней ножом. Нефедов , как об уже состоявшемся , рассказал , что он бесшумно пр еодолеет водную преграду (он так и назвал Днепр « водной преградой » ), — затем , высадясь на плесе , пошлет троих в разные стороны на кручу — разведать , на каком расстоянии от уреза воды (он так и сказал : « от уреза воды » ) находятся немецкие окопы или иной опор ный пункт ; по возвращении всех троих подаст сигнал фонарем : если все спокойно — длинными проблесками три раза , при опасности — серией коротких . Рацию — применит в случае окружения . Тогда , по-видимому , скорректирует огонь на себя. — С лодками как поступишь ? — спросил генерал. — Притопишь ? Или песком засыплешь ? Нефедов быстро , по-птичьи , повернул к нему голову и ответил , глядя в глаза : — Отошлю назад . Хотя мне каждый человек там нужен. Это означало — он себе отрежет пути бегства . И предчувствие , что с этим юн ошей что-то плохое должно произойти, — предчувствие , впрочем , обычное для таких случаев, — пронзило генерала щемящей жалостью . Он подумал , что стареет и что нельзя ему поддаваться чувству , неуместному и не ко времени. — Минус четверо, — сказал генерал. — О станется вас семнадцать. — Девятнадцать , товарищ командующий . Лодки свяжем все вместе , хватит и двоих гребцов. — А выгребут поперек течения ? — Назад — выгребут . Я бы и одного послал , но вдруг с ним что случится и пропали лодки. — Что ты о лодках беспокоишь ся ! Мы без них обойдемся. Нефедов опять поглядел ему в глаза. — Не в этом дело , товарищ командующий . Нам эти лодки там — не нужны. Да , он так и хотел — отрезать себе пути бегства. — Заместителя себе назначил ? — спросил генерал , наливая по второй. — Так точ но … Конечно , товарищ командующий . Старший сержант Князев меня заменит . Я его проинструктировал. — Ну … Дай Бог , чтоб не пришлось ему … тебя заменить . Давай за это. Нефедов молча с ним чокнулся и подождал , покуда генерал пригубит первым. — Лейтенант Нефедов, — сказал генерал , чувствуя прихлынувшую расслабленность , доброту, — возьми мне этот плацдарм . Очень тебя прошу . Ты , брат , не знаешь , что это для меня значит . И не надо тебе это знать . Думай обо всей армии . Как зацепишься , проси любой поддержки — артиллерие й , авиацией . Найдешь нужным — батальон тебе в подмогу пошлю . Считай , что ты уже представлен на Героя Советского Союза . И еще четверо , кого ты сам назовешь . Остальные — все — к « Красному Знамени » . Только постарайся , милый . В случае чего — ты знаешь , как мен я вызвать по рации . Обращайся только к Кирееву . Это я буду Киреев . Так и требуй : « Киреева мне ! » Было что-то и впрямь неуместное , фальшивое в том , чего и как он просил у юноши , которому предстояло проплыть тысячу двести метров холодной быстрой реки , рискуя вызвать при всплеске сумасшедший сноп немецких осветительных ракет , и потом , на полоске берега , умирать от страха перед засадой , перед автоматной очередью , от которой не спрячешься под кручей, — тогда как он сам останется в чистой , покойной избе , где свет и тепло , и на столе ужин с водкой , и куда вскоре придет к нему та , которую он так напряженно ждет и о ком Нефедов наверняка знает , наслышан . Словно бы тоже чувствуя фальшь и его неловкость от сказанного , Нефедов ответил смущенно , не поднимая взгляда : — Тов арищ командующий , я все сделаю для Киреева … Казалось , ему теперь хотелось бы уйти , побыть одному , только он не решается отпроситься . И генерал раздумывал , сказать ли ему про то , что оправдывало бы его самого , посылающего людей на гибель . Сказать или не ска зать , что он сам переправится если не с первой ротой , так с первым батальоном ? Он не помнил , когда пришло решение, — может быть , когда разглядывал в окуляры стереотрубы черного ангела с крестом и вдруг почувствовал , что перед ним , возможно , осуществление с амой большой из его надежд ? Или когда лапка циркуля ткнулась в сердцевину кружка и он сам ощутил еле слышный укол в сердце , как будто кто-то свыше дал ему знать , что с этим Мырятином свяжется для него , может быть , самое страшное ? И может быть , наперекор э т ому страху он и решил включить в план операции свою гибель — как возможный или даже неизбежный ее эпизод . Скорее всего , им двигало суеверие , которое , он знал , противоположно вере , но голос , явственно прозвучавший в нем , обращался к Тому , о Ком до этого он не так часто задумывался всерьез : « Возьми тогда и меня , если не дашь мне удачи . Я сделаю так , я под такой огонь себя подставлю , что Ты не сможешь меня не взять . Дай мне только доплыть . А живым меня с этого плацдарма не сбросит никакая сила ! » Вот что пришло сь бы тогда рассказать юноше , который , наверное , счел бы это бреднями опьяненного мозга . Поэтому генерал сказал лишь : — Чего мы еще с тобой не учли , Нефедов ? И тот откликнулся словно бы с облегчением : — Товарищ командующий , в двух лодках мы кабель должны т ащить для артиллерии . Но что это за кабель , вы бы видели ! На нем живого места нет , сплошные обрывы . Кое-как они срощены , но не опаяны , изоляция прогнила . Ребята его обматывали газетами , промасленными тряпками , потом изоленты намотали , но мы ж его не посух у разматывать будем , а по дну . Суток трое он прослужит , а потом замкнет. Генерал почувствовал , как его лицо и шея наливаются кровью стыда и гнева — на лоботряса , ледащую сволочь , которая так распорядилась , чтоб эти парни , которых завтра , может быть , на свет е не станет , еще бы и мучились сегодня , латая и укладывая заведомо негодный кабель. — Шестериков ! — позвал он , не поворачиваясь и закрыв глаза , чтоб успокоиться . Шестериков явился молча и быстро , точно сидел у двери и подслушивал в замочную скважину. — Свя жешься с начснабом по связи , скажешь от моего имени : если через час не отгрузит им полтора километра кабеля целехонького , трофейного , в гуттаперчевой оболочке , есть у него … Какой тебе нужен , Нефедов ? Четырехжильный или шести -? — Лучше бы шести -. Будет потя желее , но хоть не зря трудиться , второй , может , и не придется укладывать. — Вот так , шестижильного, — сказал генерал. — Если не притащит в зубах и сам в лодки не уложит , со своими снабженцами толстожопыми , я из них жилы вытяну . А его — расстреляю завтра . Своей железной рукой . Перед строем . Понятно ? Шестериков , что-то не помнивший , чтобы генерал кого-то расстреливал своей рукой перед строем , тем не менее важно кивнул и удалился . Стало слышно , как он неистово крутит рукоятку зуммера. — Чт о еще ? — спросил генерал Нефедова. — Все , как будто … — Совсем никакого желания ? Нефедов повел худым плечом и , вертя в пальцах пустую стопку , сказал смущенно : — Ну , если вы спрашиваете , товарищ командующий … Я бы не хотел , чтобы из-за меня кого-то расстрелял и . Я же понимаю , кабель у него на вес золота , и все требуют : « Дай километр ! Дай полтора ! » Хотел сэкономить человек . А этот , может , и не замкнет сразу , две недели послужит , а там переправа будет , по ней проложат … — Ладно, — перебил генерал , насупясь . И было не понять , возражает он или обещает никого не наказывать. Явился Шестериков , и генерал , поворотясь , уставился на него вопросительно. — Погрузили кабель, — сказал Шестериков. — Давно , оказывается , погрузили. — Когда « давно » ? — Два часа , говорят , как отправ или . Ну , может , машина застряла … — И что же он , не знает , что делать ? — спросил генерал , опять впадая в сильнейшее раздражение. — Пусть на другой машине протрясется и эту вытаскивает , если вправду она застряла . Или перегружает. — Так и обещал, — сказал Шес териков , отчего-то вздыхая. — Через два часа будет сделано. Оба понимали , что кабелем этим только и занялись после особого приказания , и эти два часа начальник снабжения связи взял себе авансом . Черт , подумал генерал , все какое-нибудь вранье . Не получается без вранья воевать. — Ты сам-то откуда , Нефедов ? — спросил он , берясь опять за фляжку. — Ленинградец. — В институте там учился ? — В университете . На филологическом . Со второго курса ушел. Он не добавил — « добровольцем » , и это генералу понранилось. — Фиоло гический — знаю, — объявил генерал. — Это где стихи учат писать . Счастливый ты человек , лейтенант ! — Почему счастливый ? — Ну … Есть у тебя профессия послевоенная . А у меня — нету. — Но вы же … генерал. — И что из этого ? Генерал воевать должен . А что я после войны делать буду — не представляю … Я вЂ” человек поля . Поля боя . Научил бы ты меня стишки кропать . Тоже , небось , писал ? — Немножко … — « Жди меня , и я вернусь, — продекламировал генерал. — Только очень жди …» Как там дальше ? « Жди меня , и я вернусь — всем чертя м назло ! » — « Смертям », — поправил Нефедов. — Любишь эти стихи ? — Нравятся, — сказал Нефедов , слегка заалев. — И мне тоже . Хотя « смертям » — это хуже . С чертями-то шутить можно , а вот со смертями — лучше не надо . Он потому такой уверенный , Симонов этот , что не побывал у нас на плацдарме . Которого еще нет , но будет . Вот ты можешь так уверенно сказать : вернусь непременно , ждите ? Помня о своем решении , генерал чувствовал себя вправе так спрашивать и сп рашивал он себя самого . Нефедов , не отвечая ему , заметил : — Нет , он много по фронтам ездит , в отличие от других. — По фронтам ездить — еще не воевать … А в отличие — от кого ? — Ну , вот … Луговского хотя бы … — Володьку — знаю, — объявил генерал , мотнув голово ю. — Он у меня в гарнизоне выступал в тридцать девятом . И потом мы с ним пили . Вдвоем , представь себе . Ну , еще адъютант мой был , но быстро под стол уполз . А Володька — молодец . Всю ночь мне стихи читал . Одному. И прочел , дирижируя фляжкой в одной руке и ст опкой — в другой : Так начинается Песня о ветре, О ветре , обутом в солдатские гетры, О гетрах , бредущих дорогой войны, О войнах , которым стихи не нужны … Звенит эта Песня , ногам помогая Идти по степи по следам Улагая … Он умолк , опустив голову , и было похож е , что сейчас заплачет. — А дальше забыл … Пили же всю ночь . Как собаки. — Что же с ним случилось ? — спросил Нефедов. — Я слышал , его к нам не вытянуть , чтоб стихи почитал . На сто километров к фронту не приближается … — На пятьсот — не хочешь ? В Ташкенте око пался . Или — в Алма-Ате . Генерал и сам точно бы впервые задумался , что случилось с поэтом , таким мужественно-красивым и так звонко воспевшим мужество , доблесть , воинскую честь . Такой неодолимый ужас вселили в него первые московские бомбежки ? Или война оказ алась совсем не такой , как он ее представлял себе , вдохновляясь собственными стихами ? Все же юноша задал вопрос и ждал на него ответа , и генерал ответил : — Знаешь , Нефедов , нам его не надо судить . Вот я — куда только не совался . А что хорошего ? Перед дожде м все болячки ноют . И главное , все — по глупости . А если разобраться , так тоже со страху . Сам себе боялся признаться , что страшно мне . Мы же с тобой оба этого боимся , верно ? А он не побоялся . Так и заявил : « Страшно мне . Я наперед знаю : меня там обязательно убьют …» Ну , и Бог с ним , незачем ему сюда ехать , пусть лучше сидит и пишет. — И , спохватившись , вспомнив , что произносит за другого то , чего тот , возможно , и не говорил , он разлил по стопкам и переменил тему : Кто же у тебя там остался , в Ленинграде ? — Ник ого . Мать успела с заводом эвакуироваться — еще до блокады , а отец тоже воюет . На Втором Белорусском. — А девушка ? Нефедов стал медленно и красиво розоветь. — Что девушка , товарищ командующий ? — Она успела ? — Да , только в другой город . За Волгой. — Адрес е е — тоже оставил ? По заведенному порядку люди из группы захвата не брали с собою никаких документов , ни даже « смертных медальонов » , все сдавалось отряжавшему их офицеру. Нефедов молча кивнул , еще гуще краснея. — Как зовут ее ? — спросил генерал легко , не слишком интересуясь ответом. Нефедов , опустив глаза , сказал с усилием : — Разрешите , товарищ командующий , на этот вопрос не отвечать. — Пожалуйста, — сказал генерал удивленно. — Хороший ты парень , Нефедов. Ему почудилась там какая -то сложная драма , с размолвками , примирениями и кратким прощанием , которое , наверно , не обещало обязательной встречи , если останутся живы . У таких , как этот Нефедов , чистых , слишком густо краснеющих , слишком много души уделяющих своим девушкам , которые н а верняка того не стоят , всегда с ними нелады . И никакая война , наверно , таких не переделает. — Если с тобой там что случится , не дай Бог, — спросил генерал , награды кому переслать — ей или матери ? Нефедов опять быстро , по-птичьи , повернул голову и посмотрел в глаза. — Я все написал , товарищ командующий . Награды — матери . А ей — пусть просто напишут. — Ей напишут, — пообещал генерал , испытывая глухое мстительное чувство к той , неназванной. — Я сам напишу. Нефедов от этого еще сильнее смутился и ответил , кашля нув : — Спасибо … — На здоровье, — генерал поднял стопку. — И чего это мы с тобой раскаркались ? Верней — я . Ничего не должно случиться . Давай — на посошок , тебе тоже отдохнуть не мешает . Ты из счастливых , Нефедов , так что все обойдется . Еще золотую звезду на цепишь , девушка за тобой убегается. Нефедов , со стопкой в руке , почтительно кивнул. В посошке принял участие и Шестериков , но отчего-то избегая глядеть на юношу . И каким-то сверхчутьем , пробившимся даже в захмелевшем мозгу , генерал понял , отчего он не смот рит . Он тоже знал , что таким , как этот Нефедов , честнягам и романтикам , войны не пережить , и вот пришло время этому подтвердиться . « Может , отставить его ? Другого кого назначить , постарше ? » подумалось на миг , но он воспротивился этой мысли . Войну и вытягива ли эти девятнадцатилетние , эта прекрасная молодость , так внезапно для него вставшая на ноги и так охотно подставившая хрупкие свои плечи , и никем , никем этих мальчишек было не заменить . Лучше всего это солдаты понимали : сорокалетние отцы семейств , относяс ь к ним по-отечески добродушно , даже порой и насмешливо , слушались , однако , беспрекословно . Когда-нибудь скажут , напишут : эту войну не генералы выиграли , а мальчишка-лейтенант , Ванька-взводный . Вся иерархия страха , составлявшая суть управления войсками , оп и ралась в конце концов на него , единственного командира , который мог бояться противника больше , нежели начальства . Верховный давил на командующего фронтом , тот — на командарма , командарм — на комдива , далее устрашали нижестоящего командиры полка , батальона, роты , а на нижней ступеньке этой лестницы стоял тот , кому устрашать уже было некого , кроме своих пятнадцати-двадцати солдат , и кто ничем не мог заслужить привилегии — не идти в бой вместе с ними . « Так что же, — спросил себя генерал, — одного Ваньку-взводн ого отставить и такого же послать ? Нет , войну не обманешь , что одному суждено , то и другому …» Он быстро взглянул на часы , и , как ни старался , неуловимое это движение не укрылось от юноши . Тот быстро встал и , надев пилотку , откозырял . Генерал , грузно подняв шись , притянул его к себе , обнял худое тело и похлопал по спине . И ему, — да , верно , и юноше, — это показалось ненужным , лишним. Потом , еле дождавшись , когда затихнут шаги Нефедова и закроется наружная дверь , он себе налил еще две стопки и выпил их быстро, одну за другой , тупо уставясь в угол и чувствуя , как нарастает в нем напряжение ожидания. Она не запоздала ни на минуту . Эта ее всегдашняя точность и нравилась ему , и претила : он не мог понять , дорожит ли она каждым мигом свидания или только спешит на выз ов начальства . Но торопливый перестук ее каблучков по глиняному полу , когда она пересекала комнату с телефонами , отзывался в нем радостным гулом и , казалось , совпадал с ударами сердца . В такие мгновения он думал о том , что еще не стар и до старости далеко. Шестериков , пропустив ее , затворил за нею дверь . Как-то негласно было заведено , что когда она приходила , скосясь набок от тяжелой брезентовой сумки с красным крестом , телефонисты сразу же удалялись и возле аппаратов оставался один Шестериков . Считалось , ч то командующего во время осмотра никакие звонки не должны были потревожить , разве что от Верховного . Ничто ни для кого давно не было тайной , но генералу Кобрисову хотелось думать , что некая тайна все-таки сохраняется , и люди из его окружения настолько пре д аны ему , что берегут эту тайну , а не только соблюдают все внешние признаки ее сохранения. Свалив сумку на табурет , она взяла его за руку у запястья и задержала на полминуты , вглядываясь в свои наручные командирские часы с черным циферблатом , светящимися ст релками , красным секундником, — его подарок ей из американской посылки для старших офицеров. — Что вы чувствуете ? — спрашивала она озабоченно. — Тебя чувствую , дочка. — Я же серьезно. — И я не шутя. — Ну , давайте хоть помолчим , а то я собьюсь . Ну , вот … сби лась ! Глядя снизу на ее лицо , сосредоточенное , с закушенной нижней губой , он думал о том , что такие лица , пожалуй , не могут быть у девиц , переживающих свое девичество между войнами ; лишь время войны накладывает эту печать мужественности и простоты , придает взгляду бесхитростный и гордый вызов . Но что станется с ее лицом лет через десять-двенадцать, — если , конечно , она до того лица доживет ! — как будет оно проигрывать в сравнении с лицами невоенной поры , ухоженными , натренированными утаивать любые чувства ! Ему вспоминались лица бывших девушек Гражданской войны , без конца выступавших с воспоминаниями , лица огрубелые и жалкие — оттого , что жизнь заполнялась лишь памятью о прошлом . Бывшее тогда кровавым , грязным и страшным , оно , отойдя , сделалось прекрасным , лу чшим в судьбе . А настоящего , о котором тогда так мечталось , не досталось им , чтобы создать новое лицо , с чертами по-иному прекрасными. Сейчас ее лицо , не столь и красивое , было прекрасно своим выражением непритворной заботы — о нем , о нем ! Совсем иное , чем у жены , оно и волновало его особенно этой непохожестью ; эта темно-русая , темноглазая девушка , юница , с большим и по-детски припухлым ртом , была из другой жизни , и погружение в эту жизнь , в пугающую сладость измены , ему кружило голову . Не сдержавшись , он е е привлек , посадил на колени себе , обхватив тонкую талию , перетянутую широким жестким ремнем , с подвешенным к нему пистолетом, — этот маленький испанский браунинг « Лама » тоже он ей подарил . Всегда он ей дарил что-нибудь из военного снаряжения . С большей ох отой он бы ей подарил парфюмерный набор ( « Красная Москва » , других он не знал ) или кружевную сорочку , но было невозможно кого-либо попросить , чтоб привезли из Москвы , а заказать снабженцам что-нибудь сверх того скудного , жалкого « ассортимента » , что имелся н а армейском складе для военнослужащих женщин , было ему еще недоступнее , чем ей ; он не мог и поручить это Шестерикову ; стало бы слишком ясно , для кого старается ординарец , который сам вполне устраивался без этого , и тогда уже , как считал Кобрисов , даже вид и мость тайны перестала бы сохраняться во всей армии. — Что вы делаете ? — мягко укорила она. — Я же должна вас прослушать , мне ваш пульс не нравится совершенно , опять перебои . И что с вами делать , просто ума не приложу . Просили , чтоб я вам что-нибудь принесл а , чтоб не спать , или укол сделала , но вы же выпили … — Так вот же и принесла . Нешто с тобой заснешь ? — Ну , вот … Что с вами поделаешь ? Сидя у него на коленях , она расстегивала китель на его груди , прикладывалась ухом к сердцу ; в ее движениях , во всем милом , девически незавершенном лице не видно было никакого лукавства , игры — это и трогало его , и обижало. — Да ты любишь ли меня ? — Но вы ж е знаете … Как было понять ее покорность ? Вы же знаете , что да ? Или — что я это обязана сносить , потому что вы генерал , вы командующий , а я — лейтенант , медичка ? И однако , при всей покорности , сколько ни возражал он , она упрямо звала его на « вы » . Покуда оде тые , никогда по имени , а только — « вы » . Другое дело — в постели. — Я шприц приготовила для укола, — сказала она грустно. — Ну , есть же какой-то порядок , режим , зачем же вы раньше времени выпили ? — Раньше какого времени ? Она лишь потупилась , повела плечом. — Ну , выпей и ты . Для порядка … Он ей налил с размаху , с переливом , в свою стопку и поднес к ее губам . Она от запаха сморщилась , но слегка запрокинула голову , чтобы он мог влить всю стопку разом . Это он приучил ее так пить ; в первые их свидания она непремен но перехватывала стопку пальцами обеих рук и выпивала маленькими судорожными глотками . Выпив , она опять припадала щекою к его груди , и это служило как бы условным сигналом , частью прелюдии , после которой с нею все можно. Господи , как будто ему с нею хоть ч то-то было нельзя ! Как будто он это все не проделывал тотчас же , как она к нему входила , не дав ей хоть юбку стащить , не заботясь о том , как же она выйдет потом в измятой, — как и вообще не заботило его , скольких усилий стоило ей , при всех передвижениях ар мии , являться к нему всегда чисто вымытой и опрятно одетой , наглаженной ; ее испуганные взгляды на дверь не понуждали его хотя бы накинуть крючок , а лишь задернуть полог в углу , где помещалась его походная койка, — хотя и этого можно было не делать , ничья н ога не ступила бы сюда , миновав Шестерикова . Как много было потеряно — и ее движений при раздевании , трогательно готовных , и своего же горячего томления , всего прелестного , таинственного , о чем только и помнится потом , тогда как то , что он называл « делом », забывается напрочь . Сейчас ему горько было представить себе , как , наверное , безобразен был он с нею , и оттого особенно горько , что таким она и запомнит его . И может быть , в час другой , в другой постели , с кем-то другим , она , вспоминая его , вздрогнет с от в ращением. А впрочем , стыд за себя недавнего был недолог . Он и сейчас думал , что его решение , в которое он не находил нужным ее посвятить , освобождает его совесть от всех укоров . « Меня , может , завтра и не будет, — говорил он себе с почти детской обидой. — И это , может , в последний раз … Неужели же мне все не простится ? » И раздевал ее торопливо и неумолимо , разгорячаясь все более от ее податливости , любуясь откровенно при свете керосиновой лампы каждой открывшейся пядью девического тела , а затем , не сводя глаз с нее , раздевался сам , гордясь , что и она тоже любуется им , робко притрагиваясь к его шрамам . Вскинув ее на руки , он не ощутил совсем тяжести , напротив — прилив сил от ожидания большей близости , и , задув лампу , понес свою ношу в угол , в темноту , поспешно, как если б кто хотел и мог ее отнять у него. Потом , и впрямь , ничего запомниться не могло — от первых ее судорожно-робких объятий до последнего задыхания , до того , как она , выгнувшись с неожиданной силой , не опала наконец , сразу сделавшись расслабленным , потерявшим упругость пластом . Однако сознание его не затмилось ни на миг , в нем явственно промелькнуло сказанное кем-то : « Самая лучшая не может дать больше , чем имеет », — и он подивился очевидной ошибке или нарочитой лжи : так сказано теми , кто не знает , чт о взять , или взять не может . Невесть отчего довольный своим открытием , он , отвалясь , изредка и как-то машинально приникал губами и лбом к ее виску с пушистым завитком , как бы прощения испрашивая за извечную мужскую вину , и нехотя , хриплым голосом , говорил о чем-то , совсем не главном : кровать узка , звезды в окне какие высыпали , кто-то в углу скребется — не мышь ?.. — Что же с нами будет ? — вдруг спросила она , глубоко вздохнув. Она смотрела в темный потолок хаты , и он скорее угадал , чем увидел , на ее глазах сл езы — от унижения и опустошения ? от счастливой усталости ? или от любви , которой не суждено продолжиться нигде , никогда ? Он провел по ее щеке ладонью , хотел привычное пробормотать : « Ну , что , глупенькая ? Ну , перестань …» — но она быстро перехватила его руку с воими обеими и приникла к ней щекой , потом губами , быстро целуя и всхлипывая. — Что-то с тобой должно случиться … Я так боюсь за тебя , ты же безрассудный ! Я просто вижу , как ты лежишь — на том берегу , сразу же за переправой , совсем без движения … — На том — это еще ничего, — сказал он тем беззаботно усмешливым тоном , каким всегда так приятно мужчине говорить с женщиной , беспокоящейся о нем. — На том, — повторила она , как эхо. — Нет , переправиться ты успеешь . Но далеко не уйдешь. — Да что со мной случиться мож ет ? — Не знаю . Разве бы я тебя не предупредила , если б знала ?. А только ты со мною уже не будешь . Не дождусь я этого . Никогда. Он хотел расспросить ее об этом предчувствии, — не потому , что слишком оно его пугало сверх предчувствий своих , но просто он знал , что звук собственного голоса успокаивает многих женщин, — как в комнату вдруг ворвался рев телефонного зуммера , и клацнула за дверью быстро схваченная трубка. — Але, — сказал глухо Шестериков , должно быть прикрыв рот ладонью . Нет , не товарищ командующий. Отдыхают они … Отдыхают , говорю . Устали очень. — Прохиндей, — сказал генерал , усмехаясь. Она усмехнулась тоже. — Мне скажите , если что важное, — говорил приглушенно Шестериков. — Это поглядим , надо ли еще будить . Доплыли , говорите ?.. Фонарем посветили ?.. Л адно , доложу. — И громко , явно для сведения того , кого просили разбудить : Значит , доплыли , дали сигнал … Сколько проблесков ? … Два проблеска . Значит , еще не разведали , а только преодолели . Как разведают , три раза должны посветить … Шестериков принял , дежурный у аппарата . Будьте спокойны , мне ж трибунал , если не доложу … И вам всего наилучшего . Счастливо оставаться. Он прокрутил отбой и чем-то громко зашелестел — должно быть , газетой. Время , вспугнутое звонком и подхлестнутое вскачь этим первым сообщением , опять замедлилось , потекло в бесконечной , безысходно-мучительной благодарности ей , которая была так чутка и покорна , так хотела всю себя отдать . И , хотя усталость еще не прошла и силы не вернулись , он не мог не потянуться к ней снова , прижавшись губами и горяч и м повлажневшим лбом . Она отстранилась , насколько можно было , чтобы не прикасаться , пока не пришло время. — Все-таки жалко , что я тебя не полечила, — так она объяснила свое движение. — Ты плохо к себе относишься , совершенно наплевательски к своему здоровью. А ведь уже возраст , никуда не денешься . И выпил зря так много … Много ведь выпил , да ? Ну , согласись со мной. — Угу, — сказал он. — Соглашаюсь. Она вздохнула удовлетворенно и , помолчав мгновение , вдруг сказала с неожиданной страстью и сквозь слезы в голосе : — Счастливая твоя жена ! — Чем счастливая ? — он удивился. — Что я ей тут с тобой изменяю ? Он тотчас пожалел о сказанном , но она его слов как бы не услышала , простила. — Как же не счастливая — с таким , как ты ! — С каким таким особенным ? — Нет , вовсе не в то м дело , что генерал … Не в этом совсем … — А в чем же ? Впервые она ему отвечала на вопрос , которого он не решался задать , и он боялся спугнуть ее , ждал продолжения . Но продолжения не было. — Так в чем же ? — Разве я тебе не все сказала ? — ответила она удивлен нно и печально . И ты сам не видишь , какая я с тобой ? Когда только вхожу к тебе , у меня праздник , рук и ног не чувствую . А когда одна остаюсь и о тебе думаю , ну такая печаль , такая тревога за тебя , ведь ты же … совсем один ! Такой одинокий , так тебя жалко . А тебе для меня и полчаса было много . Не потому , что заботы кругом и вздохнуть некогда , а просто я на полчаса и нужна. — И , смутясь , что укоряет его , чего раньше себе не позволяла , добавила мягче : Мне не за себя обидно , мне и так счастье . Обидно , что ты себя обкрадывал . С другой так не делай никогда . Обещаешь мне ?.. … Все же он заснул ненадолго — может быть , на несколько минут, — как провалился в черную яму , без какого б то ни было сновидения , и проснулся от того , что всегда тревожит и будит человека воюющего — тишины . Она спросонья была пугающей , в ней таилось что-то зловещее . Но у лежавшей рядом юной женщины глаза были открыты , она стерегла его сон , и , значит , ничего особенно страшного случиться не могло , по крайней мере за то время , что он отсутствовал . Он к ней прильнул с ощущением своей неясной ему вины и благодарности за снисхождение , но резкий зуммер опять прорвался сквозь дверь , клацнула трубка , Шестериков приглушенно сказал свое « Але ! » И громче , нежели нужно было собеседнику на том конце , стал переспраш ивать : — Три раза посветили ?.. Ну , значит , разведали … Ты , это , и думать брось , что я не докладываю , мне жить еще не надоело . Только зачем будить , если порядок во всем ? Благодарю от лица службы … Кто принял ? Шестериков принял . Есть такой … Вот , теперича будеш ь знать … Постой , куда уходишь ? Кабель они размотали ? В воду не упустили ? Надо ж прозвонить его , вдруг не действует , где ни то обрыв … Вот и займись … Ладненько , служим дальше . Как родина велит. Трубка упала на рычаг , и время опять потекло медленно , можно был о вновь жарко приникать друг к другу , переплетаясь , как стебли , но равенства и согласия в их любви , только что как будто достигнутых , уже не было , что-то иное вторглось и требовало своего места в его сознании , и она это чувствовала и с этим соглашалась , ж а лея его и только робко прося побыть с нею , не уходить так далеко . Однако далекий и как будто совсем посторонний образ маячил в его мозгу , образ тех , прячущихся на узкой полоске под обрывом , снедаемых страхом и все же делающих дело , для кого-нибудь последн е е в жизни . И ему не давало покоя , что он что-то упустил и не может вспомнить , что еще следовало приказать , но вдруг опять властно заговорил Шестериков : — Але , прошу назваться … Ну , считайте , Киреев говорит . Что там шестая рота поделывает ?.. Готова ? Пускайте роту . С Богом . Людям объявили насчет наград ? Пять званиев Героя на роту дадено , кто первым уцепится … Ну , лады. — Что он делает ? — спросила она испуганным шепотом. — Ничего особенного . Командует армией . Ты мне его не сбивай. — Что же одна рота сможет ? — Вс е правильно . Он дело знает . Сейчас батальон поднимет. И , точно Шестериков мог это услышать , он уже опять кому-то звонил : — Как там люди ?.. Сладко ночевали , глазки слипаются ? Кончай ночевать !.. Командующий , значит , так велели : людей накормить , а водки им не давать … « Почему » , « почему » ! Ну , сам же знаешь , река пьяных не любит . На том берегу по двойной примут … Она вздохнула протяжно , как ребенок , спросила печально : — Пора нам прощаться ? — И , не дождавшись ответа , сказала решительно : Я с этим батальоном пойду. О на не просила разрешения , это было ее дело , ее боевая обязанность , в которую он никогда не вмешивался . Он лишь подивился нежданному совпадению . Словно бы она обо всем догадалась. Все же он еще раз хотел того , что могло быть последним . Он поймал себя на том , что не думает о ней , для которой это , быть может , уже не так желанно . Но и укорив себя , все же глухо повторил : — Еще не пора. — Он вложил в эти слова двойной смысл , она поняла и головой коснулась его плеча . Он добавил : — Еще колонна должна объявиться. — Какая колонна ? — Какая надо . Не забивай себе голову … Было договорено , что танковая походная колонна , идущая к траверзу Мырятина по плавной дуге , объявится в эфире с половины пути . Для этого оставят там радиста , который выйдет на связь лишь через полчаса по сле ее ухода . Если его и засекут пеленгаторы , огонь обрушится на него одного . И возможный смертник , наверное , медлил надеть наушники , вытянуть антенну , дать свои позывные . Генерал его понимал , а все же изнывал от нетерпения , подступающего гнева. Он поднес к глазам руку с светящимися часами , которые не снял . Ночь еще чернела в распахнутом окне , еще мерцали звезды , а время летело неумолимо . И вот взревел наконец зуммер , и Шестериков громче обычного заговорил в трубку : — Объявился радист ? Порядок , бл агодарю ! — И , как бы предупреждая вопрос генерала , сам спросил : — А не засекли его ?.. Гляди-ко , фриц тоже не спит , службу несет … Да уж , пора будить . Щас доложу. Но , положив трубку , продолжал сидеть , громко , как жестью , шелестя бумагой . А ночь в окне уже не была так не проницаема , как несколько минут назад , к ее черноте примешивалась робкая просинь . В том последнем , от чего невозможно было отказаться , он прощался с женщиной , как прощаются с жизнью , с самым дорогим в ней , искупающим все страдания , обиды , пре д ательства судьбы . И она отвечала ему так же прощально , пусть без горячности , без стенаний , которые и хотелось бы ему услышать , но с таким глубоким , страстным , упрямым молчанием , как если б уже принесла последнюю жертву любимому и больше отдать было нечего. И когда разомкнулись , долго не произносили ни слова , лежали в оцепенении , далекие друг от друга . Так же , в молчании , поднялись , и она смотрела на него , запрокинув голову , опустив руки . Он успел подумать , что от этой ночи , которая была уже на исходе , может быть , что-то останется — новая жизнь , и она ее понесет так же покорно , какой всегда была с ним . Но эту мысль , и пугающую , и внушившую гордость , перебил зуммер. — На подходе уже ? — кричал Шестериков. — Говорите , Торопиловку проследовали ?.. Быстрые ! И чего наблюдатели докладывают ?.. Ни одной не потеряли ?.. Значится , могу доложить — все целы коробочки , примуса , тарахтелки ? Благодарность от лица службы ! Наклоняясь , опуская книзу чуть продолговатые колокольчатые чашки девических грудей , еще не утративших для не го своей неповторимости и тайны , и значит , еще любимых , она подбирала с полу свою одежду , которой теперь больше стеснялась , чем наготы , грубую одежду не девушки , а солдата . Он порывисто к ней шагнул , вспомнив , что и ей сегодня то же предстоит , что и ему . Н о больше думал уже о другом , о себе , об армии , изготовившейся к переправе , когда привлек к себе тонкое теплое тело , стиснул , поцеловал ее в лоб . И сказал , глядя уже куда-то сквозь стены , поверх ее темени : — Береги себя , дочка. 3 Танки … Танки … Танки … Здра вствуй , наша сталь ! С . Кирсанов Как все удавалось ему поначалу , как ложилось в намеченные сроки ! Танковый полк прибыл еще до света и втянулся в длинный неглубокий овраг , выходивший косо , под острым углом , к Днепру . Устьем оврага была уютная бухточка , тиха я заводь , куда могли войти мелкосидящие танковые паромы и опустить на песок свои ржавые искромсанные аппарели . И они уже с ночи сгрудились там , причаленные бортами друг к другу , легонько покачиваясь и поскрипывая . Приняв на себя все руководство переправой, он сам и присмотрел эту бухточку , и распорядился , чтоб просчитали течение и снос , да погнали бы в воду саперов с шестами — промерить глубины , и чтоб было с запасом , чтоб под тяжестью танков паромы бы не просели до дна. Между тем правый берег молчал , и не было сигнала , что переправившаяся рота закрепилась , очистила хоть двести метров будущего плацдарма . Молчание это вселяло , как водится , тревогу , но могло быть и добрым знаком , что все идет по плану , и вот-вот прохрипит в наушниках веселый , блудливый голос : « Киреев ! Ты , говорят , женишься ? Когда ж на свадьбу пригласишь ? » И с той же котиной ухмылкой ответят ему : « Женюсь , да невеста задерживается , долго марафет наводит …» Эту немудрящую конспирацию немцы , конечно же , сразу рассекретят , поднимется суматошный лай к рупнокалиберных пулеметов , тяжкое уханье гаубиц , и покажутся недооцененной отрадой едва поредевшая ночная мгла , шелест осоки и камыша , обиженный вскрик чем-то потревоженной птицы. Он ехал ухабистой дорогой , стелющейся по дну оврага , вздрагивая под своей ко жанкой от предутреннего холодка , но больше от возбуждения и нетерпения , и одна за другой выплывали из сумрака темные громады — его « коробочки » , его « керосинки » , « примуса » , « тарахтелки » . Побитые , изгрызенные осколками , многажды латанные , покрытые копотью , о ни спрятали свои раны и шрамы под ветвями , еще не сброшенными с башен , привязанными шпагатом к стволам пушек . Вот что он упустил , пожалуй, — распорядиться , чтоб натянули над оврагом маскировочные сети . Но может быть , и не понадобятся они — если все сложитс я по его плану , танки уйдут к переправе еще в темноте. Он обогнал две полковые кухни на конной тяге , передвигавшиеся неспешно от танка к танку ; экипажи , не сходя с брони , а кто и прямо из люка , тянулись вниз с котелками , куда им щедро сыпали черпаком комко ватое варево . Туман , застлавший дно оврага , смешивался с дымом кухонь , с дизельным выхлопом , еще не успевшим рассеяться , пахло соляркой , мясной едой , лошадьми, — он втягивал эти запахи раздувающимися ноздрями и взбадривался , одолевая свой страх перед тем , что затеял он и что должно было вот сейчас начаться. Появление командующего было до того неожиданным , что на него поначалу не обращали внимания , но все же срабатывал таинственный , ему не видимый телеграф , и где-то в середине колонны уже выходил ему навстре чу командир полка — с чумазым лицом и , верно , красными от недосыпа глазами . Под шлемофоном различалась в полумраке темная челка , а по верхней губе продергивалась ниточка усов . Такого образца усики генерал Кобрисов привык видеть по утрам в зеркале , бреясь ; у командира полка , при худобе лица и черных запавших глазах , они выглядели иначе и делали его похожим на грузина . Мода в 38-й армии , как уже не раз отмечал генерал , исходила от него ; те , кто не мог его видеть , перенимали ее от вышестоящих, — и значит , он , а не какой-нибудь легендарный разведчик или иной герой , был самым популярным в армии человеком ; это и приятно было сознавать , и отчасти раздражало : если каждый захочет походить на Кобрисова , мудрено отличиться самому Кобрисову. Рапорт командира он выслушив ал сидя , но не утерпел , выбрался из « виллиса » , разрешающим жестом опустил его руку , вскинутую к шлемофону , затем поймал ее и крепко , порывисто стиснул , горячую и грязную. — Ладно , с прибытием тебя , майор . Всех привел ? Никого не потерял ? — С чем вышли , това рищ командующий , с тем и прибыли, — ответил командир уклончиво , смущаясь ли этого неуставного тисканья или оттого , что не все у него вышло без неполадок. — Хорошо говоришь , только непонятно . Что значит « с чем вышли » ? Право , генерал не нашел бы , в чем его у прекнуть . Ночной рейд был проделан без опоздания , и это при том , что двигались без фар и габаритных огней ; водители , выдерживая дистанции , ориентировались лишь на белый круг в корме впереди идущего , и это восемь часов без единого привала ; чудо , что не зас н ул никто , не столкнулись , не повредили ни пушек , ни радиаторов. — Товарищ командующий, — сказал майор , заминаясь, — я , помните , докладывал … Две машины у меня не вышли из ремонта. — Ну ? А что с ними ? — Я докладывал — башни не вращаются . Если помните. — Как это не вращаются ? Почему ? И , еще задавая свой вопрос , генерал вспомнил отчетливо , как в ответ на его приказ о передислокации этот командир ему пожаловался , что в мастерской все тянут с ремонтом двух машин . И вспомнил даже , в чем было дело . Снаряды , уго дившие в стыки между башнями и корпусами , выбили зубья больших поворотных шестерен ; этими зубьями , отскочившими внутрь , ранены были в одном танке башенный стрелок , в другом — командир ; они , впрочем , успели уже вернуться из медсанбата , с зубьями же оказалос ь хуже , нежели с человеческой плотью . Приваривая их , не избегли коробления ; малые шестеренки , набегая на сварной шов , застопоривались , и электромоторы поворота гудели и дымились . Замену снабженцы не подвезли , и башни просто опустили в гнезда и закрепили п о курсу — от чего пушки , естественно , лишились горизонтальной наводки . Наводить их можно было лишь поворотом всего танка , что требовало немыслимой в бою согласованности между водителем и стрелком . Генерал , выслушав доклад , вскипел тогда : « Бардак у тебя вечн ый ! » — и швырнул трубку . И казалось , его гнева достаточно , чтоб все наладилось срочно и с этими заклиненными башнями ему более не досаждали , но вот они выплыли снова — как первая и непредвиденная помеха. — И ты их оставил ? — вскричал генерал , отшвыривая ру ку , только что пожимаемую крепко и порывисто. — Два танка оставил ! Ну , майор , удружил ! Низко тебе кланяюсь … Свою руку он вдруг ощутил чем-то запачканной , какой-то маслянистой дрянью , и брезгливо ею потряс . Донской , оказавшийся рядом , с невозмутимым лицом п одал ему чистый платок . Генерал отер свою руку платком и швырнул его наземь. — Век буду благодарить ! — вскричал он едва не жалобно. Донской молча кивнул , как будто это к нему относилось , и от этой нелепости генерал еще сильнее обиделся . В ослепляющем гневе он не находил , какие еще слова бросить в умученное лицо , ставшее ему ненавистным , да с трижды теперь ненавистными усиками . И еще больше гневило его , что лицо это было сама виноватость , даже как будто искривилось от сдерживаемых слез. — Что кривишься ! Плак ать он мне тут собрался ! — Товарищ командующий, — робко воспротивился майор. — Да разрешите же объяснить … Я ведь как подумал … — Чем ты « подумал » ? — … зачем нам на тот берег инвалидов тащить ? — Умник ты ! « Инвалидов » ! И хрен с ним , что башня не крутится . Он т анк . У него еще мотор есть . И броня . Мне на том берегу любая колымага сгодится , только бы двигалась. Ничего , разумеется , не решали эти два танка , но они грозили стать началом в цепи непредвиденных осложнений , а цепь эта всегда начинается с дурацких мелочей . Всегда раздолбай найдется — испортить праздник . И хотя генерал понимал хорошо , что до праздника еще очень далеко и что командир этот вовсе не раздолбай и заслуживает не нагоняя , а благодарности , и даже есть резон в его оправдании — хотя бы суеверное неже лание начинать ответственную операцию с « инвалидами », — но не мог примириться , что уже какая-то мелочь вторглась в его план , а пуще не мог примириться , что у кого-то могли быть свои суеверия , кроме его собственных . Недопустимой роскошью казалось ему сейчас , чтобы у каждого в армии были суеверия. — Товарищ командующий, — сказал майор , вытягиваясь и бледнея , что стало различимо даже в полумраке, — можете меня отстранить , если не справился . Но разрешите … — Что-о ?! — перебил генерал и в изумлении даже отступил на шаг , разглядывая его как будто впервые . И кажется , в эту минуту оба они поняли каждый свое . Майор — что можно было и взять этих « инвалидов » , вреда бы они не принесли , а польза была бы , да хоть лязгу побольше и реву , а генерал что можно было их и не брат ь , пользы только и есть , что реву и лязгу. — Нет уж , иди воюй . С чем есть . И задачу мне выполни . А не выполнишь — под трибунал пойдешь … Он кинул взгляд на платок на земле , которым только что отирал руку , и осознал , что притихшие экипажи наблюдают эту сцену — в сущности , безобразную , поскольку он распекал командира при подчиненных, — и наблюдают не столько с любопытством , сколько с угрюмым осуждением. Огромный детина , и мускулистый , и полный , сидевший на броне с котелком между колен , звякнул ложкой , сам от э того звука вздрогнул и поспешил сказать : — А может , и не придется , товарищ командующий , под трибунал ? Выполним мы задачу . Неуж не выполним ? Генерал бросил взгляд на его добродушное , лунообразное лицо — и еще раздражился : зачем такого верзилу в танке держат , где и щуплому тесно , ему бы милое дело в пехоте , и рукопашной поработать . И тут же вспомнил , что бывает , приходится соединять разорванную гусеницу , и вот где пригождаются эти медведи . Вот этот луноликий , голыми руками взявши концы , багровея , стянет их и будет держать , покуда не вставят запасной трак , не просунут и не забьют кувалдою шплинты . Генерал живо себе представил верзилу за этой работой — и смягчился. — А ты сиди там ! — рявкнул он на луноликого , отчего тот еще сильнее вздрогнул и с грохотом уронил котелок. Вылившееся варево — то ли жидкая каша , то ли густой суп — поползло по броневой плите . И вдруг генералу стало жалко этих людей , в сущности прекрасно выполнивших первую задачу , и подумалось , что ведь это удовольствие — хоть поесть вволю за час до пе реправы — может быть , последнее в жизни луноликого. — Котелок подбери, — сказал генерал , уходя к « виллису » . И жестом остановил спешившего сесть Донского. — На кухне сказать , чтоб ему три порции наложили . Вишь , он какой у нас … дробненький . Расти ему надо . А до обеда еще ждать … С внезапной грустью он почувствовал себя лишним среди людей , меньше всего нуждавшихся в его распеканиях и понуканиях . Усевшись и избегая смотреть на майора , стоявшего с видом виноватости и огорчения , он сказал примирительно : — Ладно … С прибытием тебя . Там разберемся. « Там » означало — на правом берегу. « Виллис » понес его к кавалеристам , расположившимся на широком лугу , за рощей , которая их укрывала от наблюдателей с того берега . Разумеется , он не ждал увидеть эскадрон в строю , со знамене м и вздетыми « подвысь » клинками , но все же подивился открывшейся ему картине . Конников еще не начали кормить , и они , времени не теряя , кормили своих коней , то есть попросту их пасли на лугу . Разнузданные и не стреноженные , их кони разбрелись по всему лугу, еще серому в полумраке , тогда как хозяева покуривали , рассевшись группками на траве . От одной такой группки отделился и направился к « виллису » , не чересчур спеша , командир эскадрона . Генерал , с заранее добрым чувством к нему , отметил кавалерийскую походку , слегка заплетающуюся , при которой особенно мелодично позвякивали шпоры , нарочито неуклюжее ступание чуть раскоряченных ног в легких , собранных гармошкою сапогах и не бренчащую , легонько рукой придерживаемую шашку . Остальные поднялись с земли , но цигарок и самокруток не притушили . В ожидании боя старые вояки не так уж внимательны к начальству , уже что-то иное над ними властвует , и генерала нисколько это не кололо , никакая объяснимая вольность ; он с удовольствием оглядывал импозантную фигуру комэска , широк у ю в плечах , узкую в чреслах , чеканное загорелое лицо , чуть тронутое улыбкой , с удовольствием втягивая при этом всегда его волновавшие запахи конницы , без примеси солярки и выхлопа , запахи засохшего конского « мыла » , навоза и мочи , перепревшей ременной сбруи. Комэск , подойдя , изящно подкинул к фуражке руку с висящей на запястье плетью , другой рукой обхватив черные облупившиеся ножны . Фуражка была у него набекрень , пышный чуб выпущен , ремешок огибал самый кончик подбородка . На верхней его губе генерал обнаружи л свои усики. — Ну , как , отживающая боевая сила ? — спросил генерал , опережая его доклад. — Ясен тебе твой крестный путь ? Переправочных средств на тебя не хватило , самим придется плыть. — Плыть так плыть , товарищ командующий, — отвечал комэск с шутливой покорностью судьбе. — Дело привычное. — Жаль мне тебя, — сказал генерал, — уж больно ты красив . Что от твоей красоты останется ? — Обсохнем, — заверил комэск. — Еще красивше станем . Да не впервой же ! Генерал , проникаясь к нему люб овью , несколько успокоился . И впрямь , не впервой ему , сукину сыну , и мокнуть , и обсыхать. Увидя , что рапорт перетекает в беседу , подходили ближе другие конники . Кто-то , засмотревшись , налетел на шедшего впереди , кто-то споткнулся , зацепясь за свою же шпору . И по тому , как они смотрели на генерала , он безошибочно различал ветеранов и новичков из пополнения . Не то чтобы новички робче перед начальством , но в его словах , в его улыбке или хмурости ищут с тревогою ответа на предстоящее им , тогда как ветераны , по з навшие настоящий страх , ответа ищут в себе и ни в ком другом ; подчиняясь лишь своему предбоевому настрою , они точно бы выходят из всякого другого подчинения . Он понимал их неизбежную сейчас отрешенность , углубление в себя , но с безотчетной ревностью хотел бы напомнить им , что и от него они зависят не меньше , чем от своей планиды. — Есть такие умники, — сказал он , возвышая голос , чтоб слышали и дальние, — в седлах норовят плыть . Как , понимаешь , подпаски деревенские , когда они коней купают в речке . Такого уви жу — из маузера ссажу . Рядышком надо плыть . Как с братом родным или же с любимой девушкой в пруду . И за седло не держаться , а только под уздцы . Главное — не давать ему голову задирать . А то он волны пугается и кверху тянется , даже , бывает , « свечку » делает в воде . А из-за этого , бывает , захлебывается , тонет . Следить , чтоб у него только храп был бы над водой … Он вдруг увидел , что пасшийся невдалеке жеребчик поднял голову и , вздев уши , внимает ему с интересом . В повороте красивой сухой головы , в косящих обижен ных глазах ясно читалось : « И что ты мелешь ? И вовсе я не задираю голову . И все-то я знаю , что со мной будет …» Право , казалось , он в самом деле знал , что с ним случится сегодня , бедный конек , неповинный ни в чем , вынужденный делить с человеком все его дела и глупости . Генерал даже осекся и с явным ощущением своей вины перед ним смотрел в укоряющие глаза коня , покуда тот , мотнув головою , не опустил ее низко к траве. Этот перегляд , кажется , все уловили и разулыбались. — Да не впервой , товарищ командующий, — ск азал комэск. — Давно , что ли , Десну форсировали ? — То Десна, — возразил генерал. — Триста метров каких-нибудь . А тут , считай , километр двести … — Ну , значит , четыре Десны, — подхватил с ухмылкою комэск и совсем уже нагло подмигнул : — Раз так , то , может , нам четверной положен боезапас ? — Я те дам « боезапас » ! — закричал генерал. — Четверной ему ! На том берегу — пожалста . Только доплыви сперва . До него , знаешь … Но что сам он знал про тот берег , заслоненный темной иззубренной стеною рощи ? По-прежнему оттуда не б ыло ни звука . И казалось странным , что где-то за рекой , в пяти километрах отсюда , стоит тишина , хутора живут своей неспешной жизнью и только-только просыпаются , пастух собирает от дворов скот , женщина в платке , надвинутом на глаза , перебирая руками шток « ж уравля » , тянет ведро из колодца . Он посмотрел в ту сторону , и следом посмотрели все . Черные лохмотья туч уже понемногу стали сереть , и можно было догадаться , что это не тучи , но облака . Пока не занялся рассвет , спешить нужно было , спешить … Он чувствовал се бя лишним и здесь . На самом деле это было не так , он всюду был нужен , только не затем , чтоб сообщать людям то , что они знали и без него , а чтоб войти в их настроение и передать им свое . И это-то значило много больше , чем его распекания и советы. Он приказа л везти себя к бухточке . Паромы уже покряхтывали движками , и как раз головной танк , задрав пушку , взревывая , круто вскарабкивался на аппарель . Гусеницы скрежетали по приваренным планкам , аппарель под страшной тяжестью вминалась в песок и взвизгивала истер и чно , едва выдерживая и яростные удары траков , и затем переваливание на палубу . Весь хлипкий паромчик ходуном ходил , покуда танк поворачивался на нем и устраивался поудобнее , раздирая дощатый настил . За ним , не давая барже успокоиться , выровняться в воде , у же наползал второй танк , изготавливался в очереди третий. Генерал , даже привстав на сиденье , напряженно следил , не просядет ли паром до дна бухточки , но все обошлось , бодро и нетерпеливо всхрапнул движок , скрежетнул на прощанье песок плеса , и паром , покачи ваясь , медленно тронулся в путь , как оторвавшаяся от берега льдина . Генерал беззвучно прошептал ему вслед : « Ну , с Богом ! » — и поймал себя на том , как сильно ему хочется перекрестить эти три танка , уже понемногу сносимые течением влево . Через миг они исчезл и из виду , заслоненные высоким камышом . В ту же неизвестность отправлялся второй паром , и генерал его проводил с тем же сложным чувством тревоги и сумасшедшей радости , и одновременно с сознанием какого-то , ему самому не понятного , своего греха , а на трети й он дал погрузиться одному танку. — Въезжай давай ты теперь, — приказал он Сиротину. — Пошел ! Сейчас , сидя вот так же , справа от Сиротина , он вновь увидел , как тот оглянулся на него с удивлением и внезапным отчаянием , с лицом , на котором ясно написано было : « Что же вы с нами-то делаете ? » Офицер , дежурный по переправе , со скрученным в трубку флажком , кинулся остановить непредусмотренный « виллис » , но Донской так спокойно взглянул на дежурного , так красноречиво-убедительно выставил перед ним растопыренную ладо нь , что тот сразу все понял : они переправляются тоже , и бронетранспортер охраны с ними , это оговорено заранее , странно , что дежурному это неизвестно . Не сильно удивился и Шестериков , только упрекнул со вздохом : — И что было раньше не сказать ? Чем я вас там кормить буду в обед ? Ни погрузку , ни миг отплытия память не удержала , а лишь то , как он уже стоял на палубе , уже плыл в неизвестность , расставив по-моряцки ноги и сунув кулаки в карманы черной своей кожанки , рядом с « виллисом » , принайтовленным цепями к ры мам на палубе , и в лицо , взбадривая и тревожа , ударял влажный и холодный речной ветер. Понимал ли он вполне , что делает и зачем ? Понимали ли это рулевой в рубке и старик-шкипер ? Шестериков , скорчившийся на сиденье , и там же развалившийся Донской , вываливши й через борт « виллиса » журавлиные свои ноги ? Радист , выглядывавший из приоткрытого кормового люка бронетранспортера ? Они посматривали на него украдкой , и он обострившимся боковым зрением улавливал их удивление , досаду , отчасти и злость . И если б кто спроси л его тогда , зачем он здесь , он бы затруднился ответить . Сейчас , на пути в Ставку , он смутно сознавал , что совершалось тогда нечто значительное и оправданное , даже необходимое. Генерал Кобрисов решил , что его гибель на Мырятинском плацдарме не только возмо жна , но даже , наверное , неотвратима ; и он согласился с тем , что его косточки будут лежать где-нибудь на Мырятинском кладбище или в центральном парке этого городка , никогда им не виденного , но никакая сила не сбросит его живым с правого берега Днепра , если он только ступит на этот берег , уже получивший название « плацдарм » . А когда человек так ставит крест на собственной жизни — спокойно и просто , никого не оповещая , когда он не из слепого отчаяния и не для театрального эффекта вставляет в свои расчеты собств енную возможную гибель , тогда зачастую случается , что ему удаются предприятия , казавшиеся безумными , в которые не смеет верить надежда и не надеется вера , тогда воды реки перед ним становятся твердью , и покоряются ему неприступные крепости и плацдармы. Но как еще было до этого далеко ! Два парома , отчаливших раньше , были опять на виду , и первый из них уже , наверное , пересекал ту невидимую вожделенную линию , которая зовется стрежнем и на прямом участке реки должна была находиться близ середины ; в тишине нату ж ливо стрекотали их состарившиеся движки , не заглушая при этом дремотно-ласкового подхлюпывания под бортом, — и в одно мгновение эта тишина оборвалась ревом и воем . То , что казалось уже преодоленным , встало перед ним новой преградой , и он сам едва не взвыл от обиды , от беспомощного гнева , когда увидел эскадрилью « юнкерсов » , три тройки , стоявшие над его головою — так спокойно , точно у них была тут назначена встреча с ним . Они не летели , не плыли в небе , они именно стояли на месте , дожидаясь , когда он задерет голову и посмотрит на них , и затем тотчас же плавно сошли со своих мест , набирая скорость. Первая тройка пикирующих штурмовиков « Юнкерс -87 » , у немцев именуемых « штука » , а у нас получивших прозвище « лапотник » , в аккуратном симметричном строю — один впереди, двое чуть приотстав, — прошла над паромом и вернулась , сделав красивый полукруг . За спиною , на своем берегу , торопливо затявкали скорострельные зенитки , роскошной басистой трелью разразился крупнокалиберный пулемет , но вспышки и облачка разрывов не помеша ли « юнкерсам » еще раз плавно уйти в боевой разворот для прицельного бомбометания или обстрела . Слишком рано он позволил себе только подумать : « Переживем …» — … товарищ командующий ! — уже давно кричал ему радист из чрева бронетранспортера , протягивая трубку. — Вас просят. — Слушаю ! — прижав к уху теплую трубку , он расслышал прерывистое дыхание и далекий лязг танковых гусениц . Что-то случилось и там , на правом берегу , куда он так спешил и где , казалось ему , группа Нефедова уже исчерпала свою задачу. — Слушаю !.. У аппарата ! — Кто ? — спросила трубка. — Кто меня слушает ? — Я, — сказал генерал , не переставая смотреть в небо. — Кобрисов слушает. — Как ? — переспросила трубка хриплым и точно бы пересыхающим от жажды голосом. — Кобрисов ? Я такого не знаю … Не вызывал . Не слышал такого Кобрисова. Бог ты мой , он совсем забыл , кто он сегодня , забыл свое условное имя , и это ему показалось еще одним неучтенным препятствием . В придачу ко всем неожиданностям , он себя уже раскрыл — и немецкими слухачами засечен , у них это быстро делается , а связь с правым берегом вот сейчас оборвется , бессмысленно настаивать и глупо надеяться , что полуоглохший Нефедов узнает его по голосу. — Нефедов ! — закричал он , обрадованный , что нашел выход. — М ы же вчера с тобой гудели . Вспомни , родной , водку пили , стихи я тебе читал … Ну ? Вспомнил ? Трубка еще секунды три помолчала и ответила слабым голосом : — Плохо дело , Киреев. Вот кто он был сегодня — и вылетело из головы . Все эти « юнкерсы » вышибли. — Плохо де ло, — повторила трубка. — « Фердинанды » тут у меня … Не предвидел , что объявятся . На хуторе скрывались , замаскированные … Восемь штук . А средства отражения какие ? Гранаты , слава Богу , взяли противотанковые … Немного , правда . Бутылки с « каэсом » КС вЂ” самовозго рающаяся жидкость , названная так по инициалам изобретателей — Качугина и Солодовникова . На Западе ее называют « коктейлем Молотова » (никакого отношения он к ней не имел ). , штук десять , но это же близко надо подпускать … А с ними автоматчиков — до взвода . Е сли даже прибавил со страху — все равно у меня людей меньше … Нефедов так себя раскрывал , поскольку и немцам было известно , какие у него « средства отражения » . Самое страшное , что могло случиться , вот и случилось . Даже не так страшны были эти « юнкерсы » , как упущенные воздушной разведкой « Фердинанды » . Маскируемые , верно , копнами сена , вьшолзли эти самоходки-страшилища и поставили заслон его танкам . От удара их снаряда башню « тридцатьчетверки » вышибает из гнезда и отбрасывает чуть не на сто метров . А корпус … Ка кой там корпус ! Погибли , погибли , еще не коснувшись берега , его « тарахтелки » , « примуса » , « керосинки » . Против толстой брони « Фердинанда » что стоили их пушки ! Зато его длиннющая пушка сделает из них обгорелые коробки . И он представил себе тупые рыла этих чуд ищ , уродливую заднюю посадку башни на корпусе , длиннейший хобот ствола с набалдашником дульного тормоза . И стало понятно , почему немецкая артиллерия не обрушилась тотчас на группу Нефедова , едва он себя раскрыл , не разворотила весь берег , который был же п р истрелян заранее . Свои « Фердинанды » там , вот и весь секрет молчания . Нет , это невозможно было снести ! Это было несправедливо ! Ведь хорошо же все начиналось !.. — Нефедов ! — закричал он в трубку молящим голосом , даже привзвизгнув . Задержи мне их ! Любыми сила ми задержи ! — Какие у меня силы ? — тем же усталым голосом сказал Нефедов. — Ну , постараемся , товарищ Киреев … — А рота где же ? Роту я тебе послал , под твое начало . У них и ружья противотанковые есть … Ну , и вообще — рота все-таки … — Роту еще собирать и собир ать . Где-то она пониже высадилась , течением снесло . Слышу , бой ведут … Слышу , но не вижу . И кажется мне … может , ошибаюсь, — загибается рота … — Понятно, — сказал генерал упавшим голосом. — Понятно , милый … Ну , сейчас я тебе огонька подброшу , гаубичного . Свяжу тебя с ними , ты скорректируй … — Слишком близко я их подпустил … Теперь только себе на голову корректировать. — Что же ты так , Нефедов ? Почему ж не разведал ? — Сам себя грызу … Но уж так. В трубке послышался нарастающий лязг , в ухо ударило из нее грохотом , и генерал трубку выронил — в руки Донского. — Любого огня требуй, — сказал генерал . Донской молча кивнул , ничуть не изменясь в лице. — Только скажи , чтоб поаккуратней работали пушкари . Никому в смертники неохота. Но сам он понимал , что и Нефедов , и двадцать его людей , так благополучно одолевшие водную преграду и укрепившиеся на пятачке , уже вдвойне смертники . Если не « Фердинанды » их втопчут в землю , так свои щедрым огоньком — как его ни корректируй . Это же надо Нефедову выйти из боя и всю группу отвести … Воз можно ли это ? Или уже так втянулись , что не выйти ? Так что же , соображал он лихорадочно , вернуть танки назад , пока не поздно ? Скомандовать , чтоб задержали погрузку — тех , что еще не погрузились ? Нельзя , невозможно , дело начато , и он должен был предвидеть п родолжение . Да ведь и предвидел же , знал хорошо : весь ужас переправы — что она неотменима. Сошедший на воду — должен ее переплыть . Или на дно пойти . Только одно было позволено ему , генералу, — самому вернуться . Не упрекнет никто . Ни своя свита , ни все те , кто расценивали как дурь его желание переправиться вместе с ними . Но себе он простит когда-нибудь — так много надежд связавший с этим плацдармом , жизнью поклявшийся ? Впрочем , ни одну свою мысль он не мог до конца додумать . Только что он все видел и слышал, как потревоженный зверь , еще минуту назад , еще несколько секунд назад , и вот уже все переменилось , и он , оглохший , с поплывшими в глазах радужными кругами , не мог понять , что за всплески запрыгали вдруг по воде , по лоснящимся волнам , приближаясь к борту п арома , зачем это его подхватили под руки и куда-то волокут Шестериков с Донским , и отчего вдруг , побелев лицом , отпрянул радист в открытом люке бронетранспортера , и как странно , съежась , скорчась на сиденье , прикрывает голову руками — руками ! Сиротин. Подн яв лицо навстречу реву , он увидел , как один из « юнкерсов » , утративший свою длину , свое крестообразное очертание , вырастает в своей ширине , в размахе крыльев , он пикирует , показывая подробности окрашенного лягушечьими разводами фюзеляжа , остекления кабины , обтекателей неубирающегося шасси — а вот его почему « лапотником » зовут , подумалось спокойно , даже слишком спокойно, — и стало различимо , как эксцентрично вращается широкий и тупой обтекатель втулки винта — почему-то красный , что же это за маскировка ? И так ие же красные украшения на крыльях … Какие там украшения ! Вспышки из крыльевых пулеметов … Пули цокали по броне танка и рикошетом , с протяжным пением , уходили куда-то . Вокруг парома на лоснящихся волнах вскипала дождевая пузырчатая сыпь. Его силком тащили , п ригибали ему голову , чтоб втолкнуть в люк . Он в этом увидел непереносимое унижение для себя и , мгновенно рассвирепев , рванулся из этих рук , ставших ему ненавистными. — Сколько у меня истребителей ? — закричал он , трясясь от гнева , который даже пересиливал с трах . Лицо Донского , бледное , но внимательное , вбирающее неслышные слова , приблизилось к нему , к его лицу. — Я спрашиваю , сколько у меня истребителей !.. В эту минуту « юнкерс » , достигнув опасной для него высоты , стал выходить из пике , снова показывая свою б есконечную длину и крестообразность , свое голубое брюхо , расчлененное стыками , пластинчатое брюхо громадного ящера , которое еще приближалось от « проседания » , перекрывая небо . И вот , наконец , пронеслось оно — с ужасающим ревом . Под крыльями висели на кроншт ейнах две пузатые бомбочки . Почему не сбросил ? Оставил для второго захода ? Но этот-то — кончился ? Он упустил , что « штука » уходящая все еще страшна . Ибо , взмывая , она открывает обзор и обстрел воздушному стрелку , сидящему сзади . Но , к счастью , плывшие на па ромах об этом не забыли . И задравши стволы , встречно его огню били по его фонарю из автоматов , винтовок , башенных пулеметов. — Извини , Фотий Иваныч, — вдруг точно с неба послышалось , сквозь рев и треск перестрелки. — Ну , призадержались маленько , надо ж чай ку попить перед вылетом … Сейчас я его уберу … Радист из люка , откуда и исходил этот голос , протягивал генералу трубку радиотелефона . Генерал ее принял , не поняв толком , зачем она , если собеседник его и так услышал. — Ты , Галаган ? — спросил генерал , хотя ни треск в самой трубке , ни рев « Юнкерса » уже далеко за спиною не смогли этот знакомый голос исказить . Куда ж твои соколы подевались ? — У меня не соколы, — сказал Галаган с неба. — У меня — орлы . Ты их не порочь , они у меня обидчивые . Хлопцы , расходимся ! Каждый себе дружка выбирает по личной склонности … Краснозвездная шестерка — четверо « МИГов » и две « Аэрокобры » , заканчивая взмыв в вышину , перевалив невидимый хребет , плавно и красиво расходясь веером , опускалась на « юнкерсов » . Одна « к обра » была самого Галагана , другая — его ведомого . Ни больше ни меньше , как сам командующий воздушной армией вылетел на охоту. — Хлопцы , прошу внимания ! — командовал Галаган , живя полной жизнью . Вот этого , сто сорок шестого , который чуть Фотия Иваныча не о бидел , не трогать , это мой … Надо его наказать примерно … Сейчас я морду ему набью … « Славные же мы конспираторы, — подивился генерал. — Он меня Фотий Иванычем , я его — Галаганом . Уж будто не знают немцы , кто такой Фотий Иваныч . А про него — уже , поди , во все х наушниках вой стоит : „ Ахтунг ! В небе — Галаган ! “». Вся шестерка наших пронеслась над Днепром и вскоре вернулась , освещенная где-то уже всходившим солнцем , которого еще не было на земле и воде . « Юнкерсы » расходились в разные стороны ; тот , что нападал , теп ерь , сильно накренясь , входил в разворот , чтобы уйти. — По-английски уходишь , не попрощавшись ? — возмутился Галаган. — Куда ж это годится ? Не-ет , не уйдешь. Немец , зная отлично , что в прямом полете « кобра » его настигнет легко и все спасение лишь в одном ег о преимуществе — маневренности , пролетел с километр и повернул обратно . Галаган со своим ведомым , пролетев много дальше , пропали из виду и показались не скоро . Пожалуй , теперь уже немцу было не до паромов с танками , обе свои подвесные бомбочки он сбросил к ак попало , совсем в стороне , только бы облегчиться ; и не так страшны ему были все те , что плыли под ним по всей ширине реки , ничем не защищенные , такие удобные , ну разве что излишне разбросанные мишени ; из этой игры он выключился вовсе , включился в другую игру , на другом этаже , в не лишенную увлекательности воздушную дуэль с русским асом , где ставкой была уже только собственная жизнь , а выигрышем — уйти от смерти . Но на что надеялся немец ? Что вот так и будет он уворачиваться от сверхскоростной , но неповоро тливой « кобры » , пока у нее не опустеют баки ? Опять с ревом , буравящим уши и мозг , промчался « юнкерс » над паромом — так низко , что показалось , он ногою шасси сшибет с генерала фуражку . Верно , был у немца расчет , что преследователь остережется расстреливать его над головами своих . Он имел радио , но не знал русского — и не знал Галагана . Вот уж чего мог немец не опасаться , так это генеральских пулеметов . Расстрелять в воздухе — это не удовольствие было для Галагана , удовольствие было — набить морду … Разогнавша яся « кобра » настигла « сто сорок шестого » с таким избытком скорости , что можно было подумать , она либо опять проскочит мимо и придется возвращаться , либо врежется ему в хвост . Но , не долетев метров с полсотни , она вдруг взмыла круто , почти вертикально , и от туда , с далекой высоты , переворотом через крыло повернула обратно , западала вниз , вниз , уже сомнений не оставляя , что вот сейчас расплющится об воду . Генерал Кобрисов , глядя завороженно , с колотящимся сердцем , все же упустил непонятным образом , когда же п р екратилось падение и как оказался Галаган ровнехонько у « Юнкерса » за хвостом . Воздушный стрелок « Юнкерса » уже , видно , был ему не опасен — то ли убит , то ли кончились у него патроны ; черный ребристый ствол пулемета задрался кверху и болтался из стороны в ст орону. Погасив свою сумасшедшую скорость , Галаган оставшийся излишек ее убрал взъерошенными тормозными щитками — и летел уже почти вровень с немцем , пристроясь чуть выше , метра на три , медленно опускаясь на него своим серебристым брюхом . Все же для рубки п ропеллером еще оставался некоторый излишек , и , должно быть , не одному видевшему все это хотелось крикнуть в азарте : « Проскочишь ! » — но замедленно , как в полусне , откинулись створки под крыльями , и вышли ноги шасси — как выпускает когти ястреб-тетеревятник над своей неминуемой добычей . Притиснутый к воде немец лишился единственного маневра , который может совершить преследуемый, — резкого клевка , ухода вниз . Перед « коброй » он был беззащитен совершенно . Плавное проваливание , удар ногою по фонарю кабины , и засв еркали , крутясь , брызнувшие осколки плексигласа . « Кобра » , приподнявшись , еще продвинулась вперед , опять провалилась и новым касанием снесла немцу лобовое остекление . Затем , приотстав , остекление заднее . Теперь над стесанным фюзеляжем торчала лишь одна черн ая голова пилота , вертясь и уклоняясь от новых ударов резиновой кувалды. Когда простым и нежным взором меня ласкаешь ты , мой друг, мурлыкал Галаган в своей кабине ; голос он имел среднего достоинства , но был , однако ж , большой любитель попеть « на охоте », необычайным цветным узором земля и небо вспыхивают вдруг ! — Галаган, — уже взмолился Кобрисов, — и что ты там кувыркаешься , делать тебе не хрена . Уведи ты его , да и прикончи разом ! Галаган услышал , сдвинул назад фортку своего фонаря , помахал рукою в перч атке. — Грубый ты , Фотий Иваныч, — отвечал Галаган. — Зачем же « разом » ? Надо — нежно . И постепенно . Следующим номером нашей программы будем скальп снимать … Оба исчезли из виду , и когда появились вновь , на немце уже не было его черного шлема — должно быть , сорвал его вместе с наушниками и очками , из страха не все увидеть и услышать . Встречный поток лохматил светлые , соломенного цвета волосы , голова пригибалась к приборной панели , и черная шина совершала над нею округлые пассы … Во всем этом хватало безумия . Г алаган не в пустом воздухе кувыркался , и не в пустом вели свой многоэтажный хоровод пятерка « МИГов » с восьмеркой « юнкерсов » , а в прошитом , прожигаемом снарядами зениток с левого берега , очередями крупнокалиберных пулеметов ; эти невидимые трассы вдруг стано вились видны , когда срабатывали дистанционные взрыватели и вокруг « юнкерсов » вспыхивали молочно-розовые облачка — оставалось изумляться меткости зенитчиков , ухитрявшихся пусть не попасть в немца , но и своего не задеть . Но вот одному из « юнкерсов » все же до сталось — снаряд ему попал в корень крыла , и , отделясь от фюзеляжа , оно устремилось вверх , вращаясь в размашистой спирали , сам же « юнкерс » — тоже в спирали , только обратного вращения устремился к воде . При такой малой высоте пилоту и стрелку было не выброс иться с парашютами ; впрочем , и неизвестно было , что сделалось с ними при таком сотрясении , они свои фонари не открыли , падая , не открыли при ударе об воду , погрузились в прозрачной своей коробке и так и не вынырнули , покуда еще маячило над местом падения, как плавник гигантской акулы , другое крыло с черным крестом. Пришедшая от утопленника волна так накренила паром , что танк со скрежетом пополз боком к фальшборту , едва не обрывая слабые цепи . С грохотом откинулась крышка башенного люка , показалось искаженно е ужасом лицо . Молоденький танкист не вынес этого особенного страха , и впрямь непереносимого в тесном пространстве и темноте , вылезти под пули ему было не страшнее , чем пойти на дно в муках удушья. — Закройсь ! — рявкнул на него генерал. — Ты мне тут не нуж ен пейзажем любоваться , ты мне там нужен целенький . Чего напугался — не выберешься ? Жить захочешь — выберешься. Лейтенант смотрел тупо , но понемногу приходил в себя , видя , как паром качнуло обратно и цепи , ослабнув , легли на палубу . Донской спокойно , ладош кой , ему напомнил закрыть за собою люк . И лейтенант , подчиняясь , уже улыбался трясущимися губами , смутясь своего греха . Выбраться при утоплении смог бы он один , башенному стрелку , сидевшему ниже , и тем паче механику-водителю судьба была захлебнуться. Все , что происходило вокруг генерала , было как в полусне . Он кричал на танкиста , но как будто он только слушал и наблюдал , как кто-то другой кричит . И кому-то другому опять подали трубку из люка бронетранспортера , и он за этого другого должен был спешно р е шать , что делать . Нефедов ему докладывал , что « Фердинанды » уже занимают огневую позицию , уже вышли на прямую наводку , ожидают , когда подплывут поближе танки. — Уходи ! — кричал генерал. — Уходи с людьми подальше и корректируй . Больше ты же не сможешь , Нефед ов ! Ну , не совсем же у нас пушкари криворукие , авось что-нибудь смайстрячат … Трубка не отвечала . Должно быть , полуоглохший Нефедов там соображал , что бы такое могли « смайстрячить » артиллеристы . А может быть , уже просто не слышал ничего … — Что молчишь ? — сп росил генерал. — Да вот думаю … Лучше ли оно будет — всю работу пушкарям передоверить ?.. Не знаю. И трубка замолчала надолго . Уже насовсем. … А все же кто-то из них вынырнул , из экипажа утонувшего « Юнкерса » . Неожиданно среди зыбей показалась его одинокая гол ова в шлеме и выпуклых очках , как будто поднялся из глубины обитатель дна , и первое , что он сделал , хлебнув воздуха распяленным ртом, — что было сил закричал . В его крике был пережитый ужас , неодолимая жалость к себе , обида на весь треклятый мир . Он кричал и плыл — торопясь , загребая широкими взмахами , выскакивая из воды чуть не до пояса , тратя много яростной энергии , да только не туда плыл , куда ему следовало , плыл к левому берегу , до которого его не могло хватить , плыл навстречу тем , кто не должны были ег о пощадить , а должны были забить насмерть чем попало — прикладом , веслом , саперной лопаткой . Что-то случилось с его головой — он потерял всякие ориентиры или потерял зрение , или , проще того , не соображал протереть запотевшие , забрызганные очки , да просто с орвать их к чертям — и увидеть , что еще не потеряно спастись … А над ним , над всею переправой , преследуемый неистовым Галаганом , все носился затравленный « сто сорок шестой » , уже , наверное , на исходе горючего , и , может быть , завидуя участи товарища по эскадр илье , мечтая хотя бы приводниться , как он , или , напротив , страшась такого приводнения , в котором так же мало было спасения , как и в воздухе , перенасыщенном ненавистью … … Палуба вдруг пошла из-под ног . Это паром с разбегу уткнулся в песок плеса . Лишь тогда г енерал , повернув голову , увидел нависавшую над ним , уходящую в небо кручу берега . Потревоженные стрижи выпархивали из своих нор и кружились стаями , не желая разлетаться далеко . Упали на плес аппарели , и выпрыгнувший все же из танка лейтенант , давеча испуг а вшийся , вместе с Шестериковым освобождали танк от его цепных пут . Механик-водитель из своего люка выглядывал — не пора ли ему рвануть. И рванул-таки , не дожидаясь команды , еще не выдернув из палубы последний удерживавший его рым ; гусеницы яростно отшвырнул и назад визжащую аппарель , и паром , всплывая , отвалил от берега и закачался на волне , не давая сползти « виллису » и бронетранспортеру. Латаная чумазая « тридцатьчетверка » шла уже по Правобережью , она шла под обрывом , узкой полоской , где было бы не разойтись двоим , она тыкалась в расселины , ища , где положе , где бы ей взобраться на кручу , а где-то высоко над ее башней еще , наверно , шел бой за ее спасение , горстка людей пыталась отвратить от нее бронебойные жерла « Фердинандов » . Под кручей она еще была в безопасн ости , но что еще ждало ее наверху ? Что там вообще происходило ? Генерал , не дожидаясь « виллиса » , сейчас и не нужного ему , спрыгнул в воду , ему оказалось по пояс , и побрел к берегу , помогая себе взмахами рук , точно при косьбе . Пехота , попрыгавшая с плотов , е го обгоняла , один кто-то его узнал , сообщил дальше : « Командующий на плацдарме ! » — и другим тоже захотелось посмотреть на командующего , в кои-то веки достается такое увидеть солдату . А может статься , поглядывали , как бы не допустить погибели этого чудака , з ная по извечному русскому опыту , что новое начальство всегда хуже прежнего . Во всем , что он делал , тоже хватало безумия — куда теперь так спешил он ? Донской и Шестериков разыскали для него тропку , взбегающую серпантином , пошли впереди него , они заранее его заслоняли от пуль , могших полоснуть с обрыва . По этой тропке , протоптанной , должно быть , жителями хутора , которые приходили сюда купаться или скотину пригоняли на водопой , он поднимался бесконечно долго , тяжело отдуваясь , обрывая сердце , от высоты уже на ч инало дух занимать , а в ноздри ударяли запахи гари , и едкий дым щипал горло ; мучительно , тошнотворно пахло горящей резиной … … Это догорали обрезиненные катки « Фердинандов » , стоявших вразброс посреди клеверного поля , дальше пустого — вплоть до огородных плет ней хутора . Там уже хозяйничали свои — наклоняли « журавль » , с бодрыми возгласами доставали воду из колодца . « Правильное место я выбрал, — похвалил себя генерал. — Но что же они тут защищали ? И как почувствовали , что я именно здесь высажусь с танками ? » На н екоторые вопросы никогда не находилось ответа , и он отвечал на них одинаково просто : « Война » . Шесть обгорелых , подорванных чудищ с открытыми люками , покинутые своими экипажами « Фердинанды » выглядели по-прежнему грозно , но сталь их была мертва — это сразу ч увствовалось . Всю жизнь имевший дело со смертоносной , поражающей или , напротив , защитной сталью , он каким-то чутьем , неясным ему , но безошибочным , определял сталь неживую , уже не способную двигаться , работать , исполнить свое назначение ; даже казалось ему, она пахнет мертвечиной и вскорости станет разлагаться , как умершая плоть людская . Этой плоти , упакованной в черные комбинезоны , тоже довольно здесь было ; ища спасения от невыносимого жара , от страха сгореть заживо , они нашли всего лишь более легкую и быст р ую смерть неподалеку от своих машин . Светлые волосы выбивались из-под шлемофонов , ветер их шевелил и овевал изжелта-черным дымом . Этот же волнуемый ветром клевер упокоил и свою « серую скотинку » , тоже разбросанную прихотливо — кто к небу лицом , а чаще затыл ком , стриженным « под ноль » , зрелище , столько раз виденное и к которому не мог он никогда привыкнуть . Между своими и немцами не было никакой нейтральной полосы ; так близко сошлись в бою , что теперь иные лежали вперемешку . Один свой как будто пошевелился сла бо , но , может быть , это лишь показалось генералу. Живых осталось четверо . Трое из них успели уже после боя крепко хватить из фляжек , а может быть , и повредились в уме , говорить с ними было непросто . Лейтенанта Нефедова нашли в мелком , наспех отрытом окопчи ке , где он едва помещался сидя , опираясь затылком на бруствер . Руки он прижимал к животу ; под задранной гимнастеркой , измазанной в липкой земле , белели намотанные щедро и беспорядочно бинты . Глаза его были закрыты , бледные губы обкусаны , лицо осунулось и с тало почти неузнаваемым. Донской наклонился над ним. — Жив, — сказал он уверенно . И спросил раненого : — Можешь поговорить с командующим ? Нефедов , с видимым усилием , приподнял веки . Глаза его где-то блуждали , смотрели как бы сквозь людей . При виде генерала едва обозначилось в них удивление. — Так это вы с парома со мной говорили ? — спросил он каким-то бесцветным голосом. — А я думал , с берега . И чего , думаю , шум у него такой ? Ну , значит , лично будете принимать ?.. Он опять закрыл глаза. — Что он сказал ? — спр осил генерал . И тоже наклонился к раненому. — Что принимать , Нефедов ? — Плацдарм , товарищ Киреев, — ответил раненый. — Плацдарм … Или вы уже не Киреев ?.. Там , на хуторе , еще два « Федьки » прячутся . Ушли . Вы уж как-нибудь их сами … — Ты не беспокойся, — сказал генерал . И спохватясь , что еще что-то должен сказать , добавил : — Спасибо тебе , дорогой . Считай , ты уже на Героя представлен. — Вам спасибо, — ответил Нефедов не скоро , и было не понять , улыбается он или кривится от боли. — Но мне уже не нужно ничего … Види те , схлопотал очередь … Теперь мне бы только покоя … — Кого б ты еще назвал , четверых ? — спросил Донской , раскрывая планшетку. — Кто , по-твоему , особо отличился ? — Никто . Мы не отличались … Мы все старались … Как я могу кого-то обидеть ? — Всем ордена будут . Но кто-то же больше всех сделал, — говорил Донской ласково-терпеливо , но и настойчиво. — Князев , заместитель твой ? Еще кто ? — Старший сержант Князев погиб самым первым . У него бутылка разбилась в руке . При замахе . Может , пуля попала … Не знаю , не видел . Видел , как он горит факелом . И нельзя было потушить никак … Там он лежит , узнать его можно . Вы только осторожно тут ходите , вдруг кто стрелять начнет … в полусознании. — Князеву посмертно, — сказал Донской , взглянув вопросительно на генерала. — Кого еще назовешь ? — Никого . Никому ничего не нужно посмертно . Я это хорошо знаю . И мне тоже не нужно , когда умру . И если выживу — не нужно . Я слишком многое понял … Только говорить трудно … А помните, — он снова открыл глаза и тотчас закрыл, — вы написать обещали ?.. — Что ты ! — сказал генерал. — Жить будешь , Нефедов . Сейчас помогут тебе. — Ох , ничем вы мне не поможете … Никто . И не спрашивайте меня … Можно , я просто так полежу ?.. Все трое стоявших над ним распрямились . И генерал не знал , что еще сказать умирающему , чем ободрить . Вся его чудовищная власть — одного над сотнею тысяч — сейчас была бессильна не то что помочь этому парню выжить , но хоть уменьшить страдания . Даже такого п ростого он сейчас не мог — обратной переправой , этой наперекор , чтоб его доставили и сразу положили на стол и , может быть , что-то сделали. — Шестериков, — сказал генерал , отведя его подальше. — Санитары должны бы прибыть , но что они знают ? Сходи сестру раз ыщи , она с батальоном должна была переправиться . Его перевязать надо , бинты протекли , но мы же тут напортачим без нее . Может , его обмыть надо , а может , водой мочить — только загубим . Она — знает. Шестериков молча кивнул и , закинув автомат за плечо , пошел к обрыву. Генерал , расстегнув кожанку и сняв фуражку , медленно бродил по этому маленькому лагерю бессловесных . Никто уже не шевелился , и некого было спросить , как же здесь все происходило . Бой был коротким , скоротечным , и часа не прошло , как Нефедов сказал, что еще подумает , передоверить ли эту работу артиллеристам или же исполнить ее самим , обойдясь гранатами и бутылками . Как из восьми « Фердинандов » шесть были уничтожены , это на них читалось ясно , а двое ушли потому , наверное , что совсем лишились прикрытия пехоты . Вот все они лежат — семнадцать своих и , наверно , столько же немцев ; судить по петличкам , это техническая обслуга была , механики , слесари-оружейники , они и не обязаны были идти в бой , у немцев это четко расписано , однако в тяжкую для их товарищей ми нуту похватали автоматы и попытались защитить свои « коробочки » , свои « керосинки » . Они тоже не отличались , они старались . Что ж , и они свой долг исполнили , ответили по-солдатски на вызов судьбы , но самим-то себе ответили они , зачем оказались здесь ? Зачем пр ишли на чужую землю — и погибли , спасая железные коробки ? Вот так , буквально , случилось казавшееся даже пошлым : « Люди гибнут за металл » . Хватило ума хотя бы двоим экипажам уйти от безумия. — Вернулся, — сказал Донской совсем рядом . Он , оказывается , все это время бродил следом , как тень. — За смертью тебя посылать , Шестериков ! Шестериков , взобравшись на кручу , шел и оглядывался куда-то назад , на Днепр . Он не спешил ни отозваться , ни подойти . И генерал никакие мог понять , почему так долго идет к нему Шестерик ов . Вдруг он сел на землю , стащил сапог , стал перематывать портянку . Наверное , что-то попало туда , камешек или песку насыпалось , но почему-то , покончив с одним сапогом , он принялся за другой . В оба сразу , что ли , попало ему по камешку ? И еще долго , прыгая на одной ноге , он свой сапог натягивал . Сердце у генерала билось все тревожнее , а Шестериков все шел и шел к нему и никак не мог приблизиться. Наконец он подошел и , не подняв глаза на генерала , сплюнул в сторону. — Что скажешь ? — спросил генерал. — Высажив ается батальон ? Шестериков кивнул молча. — Где ж сестра ? Она с ними должна быть. — Должна , да не обязана, — сказал Шестериков и опять сплюнул . Он еще никогда не позволял себе таких вольностей . Затем посмотрел наконец в глаза генералу. — Потонула сестричка, Фотий Иванович . И главное дело , никто не видал как . Смотрят , а уже и нету ее в лодке . Наверно , в голову попало . А то бы закричала. — Как же это ? — спросил генерал. — Как допустили ? — Переправа, — объяснил Шестериков. Он сказал вещь бессмысленную , но все о бъясняющую . Генерал смотрел на него и ждал , что он еще что-нибудь скажет . Может быть , скажет , что это еще не достоверно , что вот сейчас все выяснят и доложат — и окажется , что ошиблись , она в другой лодке была … — Все точно, — сказал Шестериков. — Ну , хотя бы не мучилась … — Да откуда ты знаешь ? Шестериков лишь вздохнул покорно. Генерал , оставив его , пошел к обрыву . То самое чувство влекло его , которое тянет нас посмотреть на чью-нибудь недавнюю могилу . А ведь все так недавно и было , еще звучал для него , не и скаженный временем , печальный ночной шепот : «… вижу , как ты лежишь — сразу же за переправой , совсем без движения … далеко не уйдешь …» Но вот он стоял высоко над бездной , куда ее утянула тяжелая сумка , с которой она не могла расстаться , и он был невредим и мо г идти дальше . Только одно сбылось : «… ты со мною уже не будешь ». Хриплые вскрики ворвались в его сознание : « Взяли !.. Еще разок … Взяли ! » Внизу , как раз под ним , артиллеристы поднимали « сорокапятку » . Пехота им помогала . Два десятка людей , отягченных своей ам уницией и оружием , голыми руками упираясь в ступицы колес , в станины лафета , в щит , а кто ухватясь за ребра дульного тормоза , хрипя от натуги , втаскивали пушку на крутизну плацдарма . Одолев метр-полтора , подкладывали под колеса камни и отдыхали , отирали п о т из-под касок , поправляли шинельные скатки , держась за свою « прощай-родину » и отчего-то улыбаясь друг другу . Спохватясь через полминуты , наваливались снова . Было в этой картине что-то уже забытое человеком , из времен пещерных . « Это еще что , пушинка, — под умал генерал, — а вот как танки будем подымать тридцатитонные ?.. А так же и будем » . И надо было спешить , покуда не прочухали немцы , что « Фердинандов » больше нет , и не обрушили свой огонь на пристрелянный берег . Это чудо какое-то , что еще не спохватились ! Н айдя наконец чем себя занять , он скинул свою кожанку — прямо наземь , зная , что подберет Шестериков, — и стал закатывать рукава рубашки . Покуда не взойдут на плацдарм танки , не скажешь себе : « Дело сделано » , переправа еще не состоялась. Там , на востоке , куда обращал он взгляд , день уже занялся , но солнцу никак было не пробиться сквозь плотные мглистые облака . Лишь круглое скользящее посветление указывало , где оно сейчас находится . Он смотрел долго , не в состоянии вместить в себя все , что уже случилось в это у тро и еще должно было случиться начинающимся днем , и глаза у него слезились . Он их потер руками и когда глянул снова , то увидел в облаках просвет , крохотное озерцо синевы , куда солнце проникло краешком и тотчас брызнуло золотым лучом . Он был устремлен вве р х , к небесному хмурому своду , но ветер гнал облака , и луч повернулся в разрыве между ними , в проталине синевы , как огромная стрелка часов . Он сначала расширялся веером , но вскоре стал сужаться , с каждой секундой меняя цвет , покуда не сделался медно-красны м. Узким разящим мечом он опустился на воду , разрубив Днепр надвое , и светлая бликующая дорожка , пересекавшая реку , запламенела , окрасилась в красно-малиновый . По обеим сторонам дорожки река была еще темной , но , казалось , и там , под темным покровом , она тож е красна , и вся она исходила паром , как дымится свежая , обильная теплой кровью , рана. Река крови текла между берегов , и все , что плыть могло , плыло в этой крови . Плыли конники , держа под уздцы коней , возложив на седла узлы с одеждой и оружием . Плыли артилл еристы на плотах , везли свои « сорокапятки » и тяжелые минометы , упираясь ногами в мокрый настил , а руками крепко держась за свое добро , чтоб не утопить при накренении . Плыла пехота в лодках и на плотах , на связанных гроздьями бочках , на пляжных лежаках , на бревнах , на кипах досок , сколоченных костылями или обмотанных веревками , на сорванных с петель дверных полотнах и просто вплавь , толкая перед собою суковатое полено или надутую автомобильную камеру. И плыли густо — наперерез им — убитые , по большей части — вниз лицом , а затылком к небу , и на спине у многих под гимнастеркой вздувался воздушный пузырь . Живые их отталкивали , отводили от себя веслами и баграми , стволом автомата и плыть продолжали. Все живое — пестрое , шумное , нескончаемое — достигало плеса , цеп лялось за кромку берега сапогами , копытами , колесами , траками гусениц и ползло , ползло по крутостям склона сюда , к нему , так вожделенно стремясь к унылому клеверному полю , с его мертвецами и сгоревшими « Фердинандами », — зловещая , отвратительная , но и прекр асная картина , от которой он не мог оторвать глаз. Глава четвертая. ДА Ё ШЬ ПРЕДСЛАВЛЬ ! 1 Женщина переходила дорогу и остановилась , услышав недальний , из глубины лесной просеки , шум мотора . Приближался крытый брезентом « виллис » , без номера и с маскировочными синими фарами , с белой левой частью бампера , а женщина знала по опыту , что фронтовые шоферы правилами не утруждают себя и очень не любят тормозить ; особенно же не любят они , когда неизвестные перебегают им дорогу , да притом в лесу , и самое разумное — застыть на месте и переждать . Женщина так и поступила , опустив на асфальт ведра , полные грибов . « Виллис » налетел и промчался , обдав ее влажным ветром и бензинной гарью . На миг показалось полутемное его нутро , и сквозь забрызганно е слякотью лобовое стекло она успела разглядеть сидевшего спереди крупного человека — нахмуренное его лицо , примятую полевую фуражку , две большие звезды на погоне. В деревне , где жила женщина , увидеть генерала считалось к добру , хотя едва ли бы кто взялся объяснить , в чем бы это добро состояло . Однако ж , промелькнувшее видение прибавило ей настроения и чем-то отличило этот день из тысячи других . И так как « виллис » промчался в сторону Москвы , то она решила , что генерал , верно , туда едет за орденом , и пожелал а ему самого главного из всех орденов , а по привычке подумала о нем как о возможном муже , с которым бы она жила в той далекой Москве , если б выпало ей там родиться и если б какие-нибудь счастливые обстоятельства их свели . Но , поскольку она Москвы не видел а и не надеялась в ней когда бы то ни было побывать , то и представление о муже-генерале не удержалось в ее сознании , его заполнили другие соображения , главным образом о грибах , которые ей сейчас предстояло перебрать , почистить , отделить , какие для сегодняш н ей варки , а какие для засолки — горячей или холодной. В свой черед , и генерал не миновал своим вниманием женщины под серым платком , в безразмерном ватнике и резиновых сапогах , стоявшей на обочине шоссе с полными ведрами, — это показалось ему доброй примето й , хотя он и не знал в точности , что она означала . И мысль его об этой женщине была заурядной мыслью проезжего человека : что вот и здесь живут люди своей муравьиной жизнью , в которой нашлось бы место и ему — быть хотя бы мужем этой женщины , не старой и не молодой , а как раз ему по возрасту ; здесь бы он затерялся , как песчинка в прибрежной отмели , укрылся от всех огорчений и забот , исполнил самое , может быть , естественное для человека — уйти от суеты мира , от слишком пристального внимания ближних . А может бы ть , и не было бы у него вовсе этих тревог , когда бы выпало ему родиться здесь , в нетронутой лесной глуши . А впрочем , война , которая и сюда докатилась и схлынула , все равно бы его достигла и отсюда вытянула , да и не его удел — укрыться от чего бы то ни было … … Как ему и предсказывала та , о ком он напрасно старался не думать , он далеко не ушел от переправы . Его временное житье на отшибе , в разбитом вокзальчике станции Спасо-Песковцы , в двух километрах от Днепра , кончилось неожиданно и сразу , когда он услышал ж елезное урчание и в проломе стены проплыл дульный срез танковой пушки , а следом вплыла и замерла высокая башня « КВ » . Кажется , Хрущев завел моду высоким чинам разъезжать повсюду в танках признаться , не лишенную смысла : она и проходимость повышала , и сокраща ла нужду в большой охране . В этом танке наехал к нему Ватутин — как и он сам любил наезжать нежданно к своим подчиненным , чтобы застать все как есть . Напрасно ему казалось , что если не тревожить начальство новыми предприятиями , то все обойдется . Он забыл с вое же мудрое изречение насчет вкусной дичи : она вызывает интерес не тем , что кого-то беспокоит , а тем , что вкусная. Кобрисов , спешно застегиваясь , вышел встречать . С видимым трудом , при своей коренастости и тучности , командующий фронтом протиснулся из люк а , но спрыгнуть молодо не решился . Кобрисов ему помог сойти — за что получил добрый совет : — И ты бы вот так ездил , очень даже удобно . Хотя — ты моими советами пренебрегаешь. Это он напомнил , что Кобрисов к нему не обратился в канун переправы , а поспешил с вои танки угнать . Кобрисов склонил голову , что могло значить и признание своего проступка , и что победителей не судят. — Духоты не люблю, — сказал он примирительно. — Люблю чистым ветерком дышать. — И добавил некстати : — Тоже и армия хочет видеть своего ге нерала. — А я хочу видеть тебя, — возразил Ватутин слегка запальчиво. — Живого и не раненого. Убежище Кобрисова — наспех отрытую щель под окнами — он осмотрел критически , заметил , что слишком близко к стене и при бомбежке завалить может , не удержался и от других замечаний : — Что у вас делается , генерал Кобрисов ? Охранения — никакого . От самой переправы еду , и никто мой танк не задержал. — Стало быть , знали , кто в танке едет. — Ах , так … — Да уж , догадались . А что вы моего охранения не заметили , за это я им , с вашего разрешения , благодарность объявлю . Умеют маскироваться и начальство зря не беспокоят. Ватутин посмотрел на него с легкой усмешкой , едва скрывавшей раздражение. — Занятный ты мужичок , Кобрисов . Ладно , веди в свои покои , посмотрю , как ты живешь. Коб рисов его повел на второй этаж , в дальнюю угловую комнатку с табличкой на двери « Комната матери и ребенка » ; там Шестериков поставил койку , письменный стол и табурет . Другая мебель здесь бы не поместилась , поэтому хозяин уселся на койку , гость же оседлал та бурет, — не сняв кожанки и отклонив предложенный чай , тем подчеркнув спешность и кратковременность своего пребывания. Не сказать , чтоб жилище Кобрисова ему больше понравилось. — Что-то ты … слишком уж скромненько . Прямо , как студент , живешь . При штабе оно б ы веселее … — Да штаб мой еще не весь переправился . Как только окопается — тут неподалеку , в селе, — так и я переселюсь. — Ага … А то уже слухи ходят , ты с людьми не уживаешься. — Слухи, — сказал Кобрисов. Ватутин долго смотрел на него синими глазами , слегка досадливо покусывая губы . Он в этот приезд заметно внимательней всматривался в лицо Кобрисова , желая , верно , прочесть в нем что-то новое и еще не открывшееся , либо то , чего раньше не замечал. — Хочешь мое мнение знать ? — спросил он. — Весь внимание , Никол ай Федорович. — С переправой тебе , в общем , повезло . Почти не встретил сопротивления . Противник здесь не имел резервов . Что , между прочим , соответствовало нашим предварительным оценкам . Это не значит , что нет твоей заслуги — хотя бы в выборе места . А все же еще две причины сработали : одна — что фон Штайнера все ж таки Сибежский плацдарм , который ты критикуешь , сильней занимает . А вторая — может быть , тут сыграло роль , что не сразу ты эту переправу затеял . Он уже , поди , считал , что мы тут не рискнем . А мы вот рискнули — разрешили тебе взять плацдарм . Ну , и твоя заслуга тут тоже есть — напомнил , настоял … Кобрисов дважды покорно склонил голову , не соглашаясь ни с первой причиной , ни со второй. — Подозрительно мне, — сказал Ватути н, — когда ты соглашаешься . Все же загадочный ты мужик , Фотий … Но … Бог с тобой . Я не затем к тебе на пароме переправлялся , чтоб твое согласие испрашивать … « А зачем ты переправлялся ? » — подумал Кобрисов. — А затем, — продолжал Ватутин, — чтоб сказать тебе : определись , Кобрисов . Определи свои отношения с соседями . Вот ты переправился — и глазом уже на Предславль косишь . Уже твоя армия правым плечиком вперед стоит и команды « Марш ! » ожидает . Ну , так мы все и подумали сразу . Не буду тебя экзаменовать , как мальчи шку , какой у тебя дальнейший план . А только о Мырятине ты всерьез не думаешь — как оно , между прочим , было бы по правилам . Это для тебя мизер . А напрасно , противник еще далеко не выдохся , он может вот именно тут подтянуть резервы . Я ни на чем не настаиваю, генерал Кобрисов . То есть я пока не настаиваю . Но грянет час , тебе этим городишкой станут глаза колоть. — Что ж вы думаете , вдруг я Предславль возьму ? С моими-то силенками ? — Прибедняешься, — сказал Ватутин. — Я тебя ценю … ценил до сих пор , по крайней мер е , что ты все же не числом пытаешься воевать , а каким-никаким умением . Но « вдруг » у тебя уже точно не получится . Покуда стоял ты себе спокойно , где судьба определила , никого это не волновало . А ты — плацдарм берешь … Так что « вдруг » тебе одному не обломится . Но на свою долю … значительную долю в общей победе — ты теперь можешь претендовать . За успешную переправу . За дерзость . И вообще — пора тебе как-то приобщиться побольше к людям , в круг войти . Ты же любимцем фронта мог бы стать , не хуже Чарновского . Подума й об этом . И не уставай благодарить соседей . За вклад . За чувство локтя … или как там ? В общем , солидарность прояви . Мой тебе совет . Не начальственный — дружеский. — Спасибо … — На здоровье . Это уж как водится … Большей откровенности они бы достигли , прибегну в к водочке , но это для данных русских особей исключалось , поскольку один из двух , Ватутин , был непьющий . Среди генералов , каких только знал Кобрисов , этот выделялся не столько редкой работоспособностью , как этим дивным свойством . За что и считался « интелл игентом » . Не так чтобы истый был трезвенник , мог при случае и пригубить , но к откровенности это не больше располагало , чем « напиток полководцев » — чай. И все же Кобрисов смог оценить расположение к нему начальства , когда оно , понизив голос , произнесло с гр устью : — Ты же знаешь , Фотий , мы со своими больше воюем , чем с немцами . Если б мы со своими не воевали , уже б давно были в Берлине … Этими словами , подчеркнув интонацией и скорбной игрой лица , что они предел доверительности , он ее и закрыл . Откликнуться на них нельзя было иначе , как долгим вздохом и невнятными междометиями . А сколько еще хотелось спросить Кобрисову , как жгло ему язык : « Упрекали меня , что не замахиваюсь по-крупному . Ну вот , еще не замахнулся , даже и намерения не проявил — и что же ? Нет у меня права на такой замах , все права — у Терещенки ? » Но он предпочел — благодарить . И кажется , его благодарность не показалась Ватутину подозрительной . Значит , повел себя , как вкусная дичь. Тотчас по отбытии командующего фронтом генерал Кобрисов достал свою ка рту с первоначальным эскизом , который он набросал сразу после переправы . Эскиз успел постареть : уже не один , а два плацдарма имела его армия на Правобережье , соединенных узкой , в полкилометра , полоскою берега . Между ними вклинивался « свиньей » передний край немецкой обороны ; почти в центре этого треугольного выступа и находился Мырятин . И первой же мыслью Кобрисова было — ударить с двух сторон под основание выступа . Два глубоких охватывающих вклинения , так повернутых остриями друг к другу , чтобы где-то за Мы рятином угадывалось пересеченье осей , создавали бы предпосылку окружения . Мысль была проста до примитива , но тем и нравилась Кобрисову . Она вполне удовлетворяла известному требованию Гинденбурга : « Наибольший успех нам обеспечивает простота замысла » . Было з десь , правда , и осложнение , связанное с передачей оперативной инициативы противнику ; пришлось бы ждать его ответных шагов , но на сей счет генерал Кобрисов беспокоился не слишком и говорил , сам себе подмигивая : « И подождем , куда тут торопиться …» Его замысел , помимо достоинств простоты , еще и успокоил бы тех , для кого надо было изобразить операцию . Эти клинья , вонзившиеся в оборону противника , хотя бы на том и застывшие , выглядели куда динамичнее линейного фронта ; немцам они грозили « котлом » , соседи — могли у бедиться : человек поглощен операцией с решительной целью и большим размахом , о каком Предславле ему еще думать … Вычертив эти две стрелы , он принялся раскладывать пасьянс . Всегдашнее горестное занятие генерала — что-то выкраивать из дорогих ему , таких необх одимых сил и средств , которых всегда не хватает ! Не хватает людей , орудий , танков , самолетов , снарядов , горючего , водки , жратвы , черта , дьявола . (И , конечно , всегда баб не хватает !..) Счет шел уже не на дивизии на полки ; разведанные силы противника больше г о и не требовали , но жаль было и полков ! С болью в душе он выделил на каждое вклинение по три отдельных стрелковых полка , усиленных противотанковыми артдивизионами . Еще покряхтев , вспомнив , что скупой платит дважды , добавил по пулеметному батальону . Запис а л себе — попросить у Галагана хоть по две эскадрильи штурмовиков . Танков — рука не поднялась хоть один отдать из шестидесяти двух . « Выкуси ! сказал он тому неведомому , кто на них рот разевал , все требовал и требовал. — И на том спасибо скажи ! » Особенной скр ытности он не добивался , напротив — командирам полков ведено было не таить приготовлений . Он даже прибавил к своему замыслу пошуметь танковыми моторами , полязгать , пострелять , а затем незаметно их вывести и уже бесповоротно обратить на Предславль ! Была над ежда , что окружения и не понадобится , слишком очевидна его неотвратимая угроза , и всяк здравомыслящий должен бы загодя унести ноги из « мешка ». Но , когда обрели его изогнутые стрелы материальное воплощение , когда шесть полков , с боями не чрезмерно кровавыми, — а местами , в лесах , и вовсе без боев, — углубились под основание Мырятинского выступа , вдруг выявилась эта странность в поведении противника : он не выказал жгучего желания унести ноги из « мешка » . Он как будто вообще не принял всерьез угрозу окружения . Воздушная разведка не отмечала признаков эвакуации , ни приготовлений к ней . Командиры полков докладывали об ожесточении обороны , каждый километр забирал все больше усилий и жертв . Такой прыти — и такой неосторожности ! — не ожидалось от немцев после Курской дуги . Всякий час тревожился Кобрисов , что клинья увязнут совсем и повторится ситуация на Сибеже . И речи уже не будет о том , чтобы и Мырятин тебе , и Предславль , но либо то , либо другое . А скорее то . От него станут требовать и ждать , чтобы он как-то вышел д остойно из авантюры , в которую влип , или бы уже продолжил свою операцию до победного исхода , и он будет бросать и бросать войска , не видя конца этому , ни дна ненасытной прорве , и вся надежда будет , что вырвет победу последний брошенный батальон … Он ломал г олову : с чего вдруг так вцепились немцы в заштатный городишко ? Что прикрывает собою этот , с позволения сказать , опорный пункт ? Какой оперативный замысел на него опирается ? А не могла ли то быть еще одна ловушка фон Штайнера , чтоб тут увязли русские — и не помышляли о броске на Предславль ? Красную тряпку бросили быку — топтать ее в ярости . Задним числом казалось Кобрисову , что и тогда было что-то пугающее в подозрительной простоте замысла . Некое коварство таилось в ней — как в вечном двигателе , который обора чивается инженерным абсурдом : не только не работает , но даже с трудом выводится из инерции покоя . Он клал перед собою снимок фельдмаршала , едущего по приволжской степи на танке , высунясь из люка по грудь , вглядывался в полное холеное лицо под черной пилот к ой , с надменною складкой рта , усиками « лопаточкой » , посверкивающим в глазу моноклем . Эти усики под фюрера и монокль в сочетании с башнею танка не говорили о слишком оригинальной личности , но был же он и впрямь недурной вояка . « Что же это ты мне уготовил , б ратец Эрих ? » — спрашивал Кобрисов , и тут же закрадывалось подозрение : да , может статься , ни черта не уготовил братец Эрих , не мог же он предвидеть , что возникнет плацдарм раздвоенный , что приедет Ватутин со своими советами , что Кобрисов и сам , еще до этого , на всякий случай , станет набрасывать свой эскиз . Просто , сложилось так . Но — откуда же такое ожесточение ? Что их там держит , не помышляющих ни о каком отступлении ? В конце концов он понял , что его пугало . Он знал о численности войск противника , но не зна л их состава . А могли же быть в Мырятине части СС , которым отступить не позволяют соображения престижа . И перебежчиков от них не дождешься — ввиду причастности к операциям карательным . Так пришла мысль , что позарез нужен пленный . И коли дело касалось , скор ее всего , духа армии , то безразлично было , какого чина ему добудут . Право , какой-нибудь обозник свидетельствует об этом духе даже выразительней. И буквально через час , как адъютант Донской заказал « языка » разведотделу штаба , сообщили , что вот есть свеженьк ий , взят неподалеку от наших позиций , утверждает , что шел сдаваться . Впрочем , к допросу еще не приступали. — И хорошо , что он у вас не допрошенный , мне такого и надо, — сказал генерал . Уже допрошенный « язык » , он знал , только и думать будет , как бы не разой тись с первоначальной версией. — Гоните его сразу ко мне , с переводчиком. Начальник разведотдела возразил , странно помявшись , что переводчик не потребуется. — Он что, — спросил генерал, — и по-русски лопочет ? — Только по-русски и лопочет , ни на каком друго м . Так он утверждает. — Не понимаю … Он из местных , что ли ? Или же дезертир какой ? — Не из местных , товарищ командующий . И не дезертир . С его слов — наш будто бы . Ручаться не могу. Ничто не предвещало особенной неожиданности , когда пленного доставили , и ген ерал направился к нему в другое крыло вокзальчика , в комнату , очищенную от обломков и даже со вставленными стеклами , где он принимал подчиненных . При виде него вскочил коренастый , невысокий ростом , круглоголовый парень в пятнистом комбинезоне , назвался то ли Лобановым , то ли Барановым , генерал не разобрал . Пленный был очень напряжен и , наверное , оттого взрывчато заикался. Встал от окна еще кто-то , освещенный сзади , сказал несколько игриво : — Все тот же вездесущий майор Светлооков . Разрешите поприсутствовать , не помешаю. — И , прежде , чем генерал мог бы ответить , пояснил , усаживаясь : Пленный как-никак за мной числится , за нашим отделом. Генерал возразил было , что у него и у « Смерша » интерес к пленному разный , и , может быть , лучше бы допрашивать раздельно , но затруднился , говорить ли со Светлооковым на « ты » или на « вы » . Так повелось в армии , что сверху нисходило отеческое « ты » , а встречно восходило сыновнее « вы » — в зависимости от чин а-звания , не от разницы в летах . Так разговаривал он с Ватутиным , годами намного младшим . С майором Светлооковым тоже сложилось на « вы » , но при тоне игривом , когда это и выглядело как шутка . Серьезного же разговора у них покуда не было , к тому же генерал н е знал толком , в какой мере подчиняется ему этот майор . Говорилось о двойном подчинении « Смерша » , о « тесном контакте » с госбезопасностью , но , похоже , истинно и признавали они только ее министра Абакумова. — Не возражаю, — сказал генерал угрюмо и на себя же рассердился — за то , что Светлооков и дожидаться не стал его разрешения . Побарабанив пальцами по столику , за которым сел напротив пленного , генерал успокоился и задал вопрос неожиданный , но очень естественный в армии : — Кормили тебя ? Пленный опять вскочил , оглядываясь в растерянности на Светлоокова . И обещавший не вмешиваться Светлооков ответил за него : — Не извольте беспокоиться , товарищ командующий . Они там отобедамши. — Где « там » ? — Там , откуда прибыли . У противника . И двух часов не прошло. Пленный было рот раскрыл что-то сказать , но лишь кивнул согласно. — Поведай, — сказал генерал, — как попал в плен . Как из него бежал. На Светлоокова он не смотрел , и пленный , который был весь внимание и звериная напряженность , это заметил , стал говорить уже не так заи каясь , а главное , с видимой жаждой выговориться. Поведал он про то , чего все же не ждал генерал от своих нещепетильных соседей , что переполнило уже налитую до краев кровавую чашу Сибежского плацдарма . В довершение всей авантюры попытались ее исправить ново й авантюрой — воздушным десантом , и столь массированным , какого еще не видывала история войн . Общего числа пленный , естественно , не знал , но свою воздушно-десантную бригаду назвал пятой , из чего генерал мог заключить без большой ошибки , что пять их , поди , и было задействовано — число , предпочитаемое дураками … К могучему замаху еще добавилась тонкая идея десанта ночного , « под покровом темноты » — будто немцам составило бы тяжкий труд рассеять этот покров прожекторами , осветительными ракетами , висячими бомбами -лампионами ! И отсюда пошли все беды . Выбросить пять бригад решено было за одну ночь , в крайнем случае за две , не имея аэродромов ближе , чем за двести километров от Днепра , не имея и самолетов в достатке . Это какой-нибудь 40-местный ЛИ -2 или же буксировщи к планеров должен был за ночь несколько рейсов совершить , несколько взлетов , посадок … Так спешили , что задачу десантникам ставили за час до взлета , а обдумывали ее на лету . Так спешили , что в экипажи набрали пилотов , не имевших опыта ночных вылетов ; выдержа ть нужную малую высоту они и не старались , от огня зениток и ночных истребителей уходили повыше и увеличивали скорость , и людей разбрасывали по огромной и неизведанной площади . Падали в воды Днепра — и тонули многие , не сумев еще в воздухе освободиться от стропов . Падали , ослепленные прожекторами , на немецкие боевые порядки , падали навстречу трассам зенитного огня , на многажды пробитых , на сгорающих куполах парашютов . Самых удачливых относило благодетельным ветром к своему левому берегу , и уже свои наверня к а заподозривали дезертирство из боя , которое , и впрямь , не так сложно для десантника , наученного управлять падением и сносом . Те же , кто приземлялись все-таки в заданном месте , должны были его обозначить кострами и ракетами , но вскоре и немцы из противоде с антных отрядов стали разжигать костры и пускать свои ракеты . Иной же связи не было : из опасения , как бы радисты не попали в лапы врага с секретными радиоданными , решили их не сообщать до приземления , и эти коды и позывные летели отдельно , в других самолет а х , и на земле не суждено им было воссоединиться с бесполезными рациями , которые оставалось только разбить да выбросить. Это и рассказывал десантник-радист , еще не вполне исчерпавший умом всю меру изумления головотяпством. — У нас же вся кодировка была под ключ , а голосом — так у меня микрофона нету , не велели с собой брать, — говорил он с не прошедшим , неизжитым отчаянием. — Ну , что … ну , я могу открытым текстом : сюда , мол , не сбрасывайте людей , тут засады кругом … Но кто ж мне поверит , когда я радиоданных не имею , кодов не знаю , своих позывных ? У комбата все , а где он , комбат ? — Действительно, — подхватил майор Светлооков, — кто ж тебе поверит . Ты же всего наблюдать не мог . Или кто-нибудь потом рассказал тебе ? Десантник от этих слов осекся и вновь замкнулся . Между тем виделся человек очень не робкого десятка , кто побывал в передрягах и находил в них прелесть и смысл жизни , из тех , кто воевать умеет и любит . Было что-то звериное в его мощной тренированной фигуре , взрывчатая кошачья сила и ловкость , которые у г е нерала вызывали симпатию и молодецкое желание побороться с ним , и , наверно , была прежде горделивая осанка человека , ценимого командирами и знающего себе цену , привыкшего изъясняться , не утруждаясь выбором слов . Но , видимо , в этот раз испытал он то , что уж е превысило меру его храбрости и сломило ее ; может быть , на всю жизнь оставило неизгладимый устрашающий след. — Так, — сказал генерал, — рацию ты разбил . Дальше что ? Неожиданно для него десантник не ответил сразу , а потупился в пол и , вцепясь обеими руками в края стула , выговорил с усилием : — Не разбил , товарищ командующий . Тут ведь как вышло ? Покуда падал , страху натерпелся — как вспомнишь , так вздрогнешь . А приземлился — хорошо , на поляну , не на деревья . Руки-ноги целы , не ободрало нигде . И тащило меня нед олго , купол погасил быстро . И вроде никого кругом , можно и расслабиться . Ну , развернул рацию — хоть что-нибудь услышать , наушники надел , работаю . И не услышал , как они сзади подкрались , человек пять . Вдруг наушники с головы срывают и в рожу — стволы : « Хенд е хох ! » Я и ножичек не успел вынуть. — И автомат пришлось отдать, — сказал майор Светлооков. — Взяли автомат, — сказал десантник. — Я только потянулся — сапогом дали под челюсть … Он показал рукою , куда ему дали , там лиловел кровоподтек . А легкая его усмешк а показывала , что схлопотать по морде , хоть и сапогом , не такая уж для него трагедия . Майор Светлооков заглянул сбоку и покачал головой. В какую из минут , не уловленных генералом , парень стал губить себя ? Когда , поддавшись его доверительному тону или прост о не смея лгать командующему , решил говорить правду — что не разбил рацию , как предписывалось , не отстреливался до последнего патрона , не резал врага финкой , не рвал зубами ? Да , это все поводы для « смершевца » сделать стойку . Но только он ее раньше сделал — когда рассказывалось о десантировании , о котором рассказать солдатской массе невозможно , немыслимо , выглядело бы клеветой на командование , злобной антисоветчиной . Как часто людям приходится отвечать за то , что они не могут не рассказывать о грехах других людей , и как охотно эти другие перекладывают на них свои вины ! Только формулировку подобрать . В сущности , за любым обвинением политического свойства всегда стоял чей-нибудь личный интерес — и непременно шкурный . И уж эти мастера себя выгородят перед Верхов ным и награды себе отхлопочут — можно ведь из любого головотяпства выйти с достоинством : « В ходе операции советские воины проявили массовый героизм , мужество и стойкость » . И все ведь чистая правда , кто-то же проявил , сплотился в группу , в отряд , оказал соп ротивление . А все другие будут уже к ним подстраивать свои легенды . Только вот этот парень не озаботился запастись легендой . И значит , был обречен , еще когда прыгнул в ночную темень , если не раньше — когда всходил по трапу в самолет. — Что с теми было , кто отстреливался ? — спросил генерал. — Удалось им оборону какую-то организовать ? — Я , когда повезли меня , видел — вешали на стропах . На ихних же стропах . Ну , забавлялись . Несколько тяжелораненых или кто ноги поломал свалили в кучу , забросали хворостом и зажг ли . Крик стоял жуткий . На весь лес . И мясом пахло горелым. — А тебя , значит , везли, — сказал Светлооков. — А меня везли, — повторил десантник . И вдруг взорвался : — Что же я , п-просил их меня в-везти , ш-што ли ? Я им п-продался , да ? С-служить п-пооб-бещал ? Л учше бы меня т-тоже п-повесили ? Или — с-сожгли ? С-скажите уж п-прямо ! — Это скажут тебе, — ответил майор Светлооков. — А что лучше , что хуже для тебя — это сам решишь. — И , как бы спохватясь , добавил : — Виноват , товарищ командующий . Я , наверно , мешаю ? « Не „ наверно “ , а мешаешь ! » — хотелось генералу рявкнуть . Но , допустив первые вопросы и реплики Светлоокова , почему было вдруг упереться на этой ? Противника останавливают на дальних подступах , на ближних — еще удастся ли ? С той же доверительностью в тоне и как бы не слыша Светлоокова — что казалось ему сейчас лучшей тактикой, — генерал опять обратился к десантнику : — И куда же они тебя повезли ? — В город повезли. — В какой город ? Десантник потер лоб тылом ладони , словно бы мучительно вспоминая. — В этот … В Мырятин. … Как помнилось генералу , некую обожженность лица и всего тела испытал он сразу при этом имени — от предчувствия , что вот сейчас откроется тайна , которую он был обязан узнать , перед тем как вычерчивать свои вклинения и раскладывать пасьянсы . И к то виноват , как не он один , что разведка ему этой тайны не раскрыла ? Он ведь не ставил разведке вопроса , что за люди обороняют этот городишко, — хоть и блуждала мысль о духе армии. — Почему в Мырятин ? — спросил он. — Зачем ? Десантник исподлобья взглянул на него с удивлением. — Так там же русские, — сказал он. — Русские там. И генерал явственно ощутил на своем вспыхнувшем лице давящие взгляды десантника и Светлоокова. — Что , пленных туда согнали ? Концлагерь ? — спросил он оторопело , где-то на краешке сознания зная ответ , но стараясь его отогнать , заклясть , чтоб именно то оказалось , о чем он спрашивал. Десантник помотал головой. — Я что-то не видел , чтоб под конвоем держали . Вполне даже свободные они . Сами батальоны сформировали , сами и на фронт выступили , никт о не гнал . И меня тоже не шибко принуждали . Сказали : « Ну , раз ты русский , то вот пусть русские с тобой и разбираются . И спасибо скажи , что не к хохлам тебя везем , к самостийникам , они б тебе дружбу народов вырезали на пузе . Или где пониже …» — Ты говоришь — формирование у них батальонное . И сколько же батальонов , хоть приблизительно ? — Вроде бы , говорили , десять или одиннадцать воюют уже . А тот , что в городе формировался , куда меня воткнуть хотели , тоже почти укомплектован был , и оружие им раздали , только фо рму еще не подвезли . Были — кто в чем перебежал . Некоторые в штатском — кто из местных влился. — Форму какую ? Немецкую ? Вопрос так поразил десантника , что он даже не ответил . И это и было ответом. — Я не надел, — сказал он , помолчав. — Не надену , говорю , х оть к стенке ставьте . Ну , тоже не настаивали : « Поживи с нами , приглядись . Может , надумаешь …» — Кто командует ими , не слыхал ? — спросил генерал . Он ждал услышать о Власове. — Как кто ? — сказал десантник. — Немцы . Командирами батальонов — немцы поголовно . И заместители ихние — тоже. — Они что , по-русски говорят ? Десантник пожал плечами. — Ну , может , десяток знают команд . Много , что ли , надо Ивану ? — А над этими немцами — кто ? — Другие немцы. — А еще выше ? Какой-нибудь генерал ? — Генерала я не видел , но , в общ ем , тоже фриц какой-то . Один раз , когда уже мы на позициях были , оберст приезжал инспектировать . По-нашему полковник . Чего-то гавкал , но непонятно было , ругался он или , наоборот , хвалил. — Значит , воюют , говоришь, — сказал генерал. — А обстановку знают они ? Что окружение им готовится ? — Знают . Говорят об этом. — Почему ж не уходят ? Десантник снова пожал плечами . Они как бы вспрыгивали у него — должно быть , сильно гуляли нервы. — Так приказа же не было … Как отходить ? Обязались приказы исполнять , если форму надели , иначе — « эршиссен » , расстрел . Как немцам . Назад — ни пяди ! Генерал хотел спросить про заградительные отряды , о которых говорилось на политбеседах , но спохватился , что такой вопрос опасен для де сантника , точнее — ответ на него , если окажется отрицательным. — Значит , ждут приказа , а его все нет ? — Когда я уходил , все ждали — вот-вот . Но , похоже , забыли про них где-то там , на самом верху … Вот это и была — и как проста ! — вся « ловушка » , уготованная братцем Эрихом . И это в голову не могло прийти , хотя о скольких « забытых » приходилось слышать . Забывали роты и батальоны , забывали дивизии и корпуса , целую армию забыли в « мешке » у села Мясной бор близ реки Волхов — ту самую , 2-ю Ударную , которую досталось вытягивать Власову . В панике от грозящего окружения , улепетывая на штабных « виллисах » , забывали приказать батальону прикрытия , чтобы и он отступил . Зато не забывали кинуть в бой хоть знаменную группу , где всего-то три человека — знаменосец и ассистенты . Н е забыли в одной из его дивизий погнать в огонь ходячих раненых из медсанбата — в халатах и кальсонах , не позаботясь раздать хоть какое оружие , только б заткнули прорыв … И случилось чудо : эти безоружные остановили немцев . Настреляв с четверть сотни тел , не мцы вдруг покинули захваченные высоты , а там подоспели конники и оттеснили их совсем . Взяли их командира , как раз тоже оберста , и генерал Кобрисов потребовал его к себе . « Почему вы отступили ? — спросил он строго. — У вас такие были позиции , вы же с этих вы сот одними пулеметами тут дивизию могли разогнать к чертям собачьим ! » Оберст посмотрел на него печально и даже с какой-то жалостью и ответил кротко : « Господин генерал , мои пулеметчики — истинные солдаты , у меня к ним никаких претензий . Но расстреливать без оружную толпу в больничных халатах этому их не обучили . У них просто нервы не выдержали — может быть , впервые за эту войну » . Много дней спустя генерал еще продолжал размышлять , как бы он поступил с теми , кто заслонился телами раненых . Прошло первое желание , от которого горела и сжималась ладонь : расстрелять своей рукой перед строем , и в конце концов он нашел возмездие другое : выстроить в две шеренги друг против друга , срывать награды с опозоренных кителей и тут же их прикалывать к госпитальным коричневым х а латам . Он даже поделился этим желанием с начальником штаба — и был тотчас возвращен с небес на землю : да эти бесстыжие в Президиум Верховного совета пожалуются , который их награждал , и все им вернут , а ему , Кобрисову , укажут строжайше на самоуправство . Да уж , чего не случалось в эту войну , но чтоб забыли своих бережливые немцы , не бывало на его памяти . А вот забыли и они . Впрочем , не своих — русских . Точнее — « русских предателей ». — Могу , если надо, — сказал десантник, — насчет вооружения рассказать … Генера л встал и заходил по комнате. — Про это не надо мне . Ты лучше расскажи : как тебе удалось бежать ? Подспудная мысль была — дать парню шанс выставить и себя в хорошем свете . И смутно чувствовалось , что тем самым он участвует в игре , навязанной присутствием Св етлоокова . А всякую игру они выигрывают заранее. — Да ничего особенного, — сказал десантник, — не держали . Десять дней я у них пробыл , « карантин » прошел , как они говорят , ну , спросили : « Не надумал с нами остаться ? » А когда сказал , что нет , братцы , не надум аю никогда , не спрашивали больше . Попросил автомат вернуть — вернули , только диск дали пустой : « Вдруг ты еще по нам пальнешь » . И на прощанье сказали : « Встретимся в бою — не жалуйся ». — Он помолчал , вспоминая что-то , и добавил : — У меня впечатление , товарищ командующий , что драться они будут как звери , а на свою судьбу — рукой махнули … Никакого просвета впереди , и ни к чему душа не лежит , кроме водки . И вЂ” крови . Песня у них есть боевая , вроде гимна : « За землю , за волю , за лучшую долю берет винтовку народ тру довой …» А поют печально , чуть не со слезами … — За сердце берет , правда ? — вставил Светлооков. — Я вижу , грустное было расставание. Десантник посмотрел на него долгим взглядом и сказал , с горечью и обидой : — Точно , товарищ майор , грустное . Потому что еще ск азали они мне : « Зря возвращаешься , тебе дорога назад заказана . Раз ты с нами какое-то время побыл и вообще в плену , веры тебе не будет . И еще радуйся , если проверку пройдешь и дальше воевать пустят » . Вот не знаю , правду сказали или нет … — Я тоже не знаю, — сказал Светлооков. — Не бог я , не царь и не герой . Другие будут решать … Повисло молчание , которое генерал не знал как прервать . И даже почувствовал облегчение , когда Светлооков спросил : — Нужен вам еще пленный , товарищ командующий ? Генерал , отвернувшись и заложив руки за спину , ответил : — Мне все ясно. Ему самому было ясно , что никакой иной разговор при третьем невозможен. Светлооков , не вставая , сказал десантнику : — Ступай к машине . Скажешь конвойным , я задержусь на пару минут . Видишь , я тебе доверяю , что все будет без эксцессов … Десантник , поднявшись , вытянул руки по швам и обратился к генералу : — Разрешите идти , товарищ командующий ? В его голосе ясно звучало : « И вы меня отдадите , не заступитесь ? » Генерал , повернувшись , увидел взгляд , устремленный к нему с отчаянием , мольбой , надеждой . Он хотел подойти и пожать руку десантнику и вдруг почувствовал , что не сможет этого сделать при Светлоокове , неведомое что-то сковывает ему руки , точно смирительная рубашка. — Счастливо тебе все пройти, — сказал генерал. — И доказать … что потребуют. Десантник молча вышел , и было слышно , как он медленно , точно бы сослепу нащупывая ступеньки , спускается по лестнице . В разбитом вокзальчике насчитывалось , наверное , пять-шесть обширных пробоин — и по меньшей мере столько же возмож ностей не выйти к подъезду , где дожидался восьмиместный « додж » с конвоирами « Смерша » , а тем не менее майор Светлооков уверенно знал , что все обойдется без эксцессов , этот десантник , могший бы справиться со всем конвоем , покорно сядет в « додж » и поедет навс тречу выматывающим допросам , фильтрационному лагерю и всей , уже сложившейся , судьбе . В который раз показалось генералу диковинным , как велика , необъятна Россия и как ничтожна возможность укрыться в ней бесследно . Да если и выпадает она , человек всего чаще от нее отказывается как от выбора самого страшного. — Парню отдохнуть бы, — сказал генерал , не глядя на Светлоокова . Нервы подлечить — и в строй . Я б таких в своей армии оставлял . Какой комбат от него откажется ? — И какой чекист не проверит ? — прибавил Све тлооков. — Да уж , это как водится у вашего брата … И долго его … щупать будут ? — От него зависит . Насколько откровенен будет . Мы же с вами не знаем , товарищ командующий , почему так легко отпустили его . Главного-то он не сказал — почему это его одного в Мырятин повезли , к землякам ? А он — руки поднял. Генерал , выбирая фразу безличных местоимений , спросил раздраженно : — Откуда это известно ? — Ну , это ж элементарно, — сказал Светлооков. — Кто не поднял , тех ликвиднули. — Что же , есл и его с ними не вздернули , не сожгли , так он уже виноват ? Ему , значит , задание дали шпионить ? Или пропаганду вести ? Чепуха собачья … Светлооков поднялся на ноги и , наматывая на руку ремешок своей планшетки , посмотрел на генерала простодушными голубыми глаза ми. — Вот интересно , товарищ командующий . Возмущаемся , что кого-то виновным назвали : это , мол , должен трибунал решать . А невиновного — это мы сами определим , тут ни контрразведка , ни трибунал нам не указ . Нелогично , правда же ? Не осмелюсь я ни обвинять ког о , ни оправдывать ; пусть уже , кому там виднее , головы ломают … А разговор тут интересный был , я лично много полезного извлек . Вот насчет Мырятина и этих … перебежчиков , перевертышей , в общем — власовцев . Как я заметил , и вас это интересует . И , насколько суди ть могу некомпетентно , операция у вас получается красивая. Похвала эта была генералу , как режущий звук по стеклу , и операция тотчас показалась ему уродливой , бездарной. — И вот подумалось, — продолжал Светлооков, — хорошо бы , если б командование , планируя ту или иную операцию , учитывало бы наши интересы , я о « Смерше » говорю . Как-то бы согласовывало с нами … Мы , например , очень были бы заинтересованы в окружении. Генерал , чувствуя подступающий непереносимый гнев , сказал медленно : — А в том , какие потери будут при окружении , тоже вы заинтересованы ? Не дождетесь вы , чтоб я с вами согласовывал свои операции. — Жалко … — Светлооков вздохнул смиренно и , вытянувшись , прищелкнул каблуками. — Виноват , не подумал . Разрешите идти ? После его ухода чувство обожженности еще усилилось . С некоторых пор труднее было генералу остаться наедине с собою , чем вынести самых назойливых . Своя вина жгла сильнее , чем мог бы кто другой его упрекнуть : сегодня открылось ему то , с чем он так не желал встречи , надеялся , что его-то обойдет ст о роной . Как же он проглядел , не предчувствовал ? И ведь это не были те малые группки , те как бы и случайные вкрапления среди немецких частей , о которых приходилось слышать еще до Курской дуги , еще при первых движениях армии от Воронежа, — нет , перед ним пред стала организованная сила , составившая , может быть , костяк обороны. Никак не предвиделось это более года назад , когда впервые услышалось : « Генералы Понеделин и Власов — предатели » , когда прозвучали страшные слова : « Русская Освободительная Армия » , страшные таившейся в них обреченностью , гибельным упрямством смертников — и , вместе , слабым упреком тому , кто , все понимая , в этом гибельном предприятии не участвует . Вскоре посыпались с самолетов аляповатые листовки — одновременно и пропуск в плен , и « художественн ая агитация » : Верховный с гармошкой приплясывал в тесно очерченном кругу , где помещался один его сапог , изо рта летели веером слова попевочки : Последний нынешний денечек Гуляю с вами я , друзья … Был приказ офицерам и солдатам эти листовки сдавать политраб отникам , за хранение и передачу грозила высшая мера . Никто их особенно и не подбирал , еще меньше хотелось хранить их . Но вскоре посыпались другие листовки , где был посерьезнее текст и на которых предстало сумрачное , очкастое , закрытое лицо Власова . Оно бы л о скуластое , с широким носом , простоватое , но и чем-то аристократичное . Из роговой оправы очков смотрели пронзительные , внимательно изучающие глаза , большой рот — не куриное , обиженно поджатое гузно , говорил о силе , об умении повелевать . Из такого можно бы ло сделать народного вождя. Понеделина генерал Кобрисов не знал , а с Власовым , своим подмосковным спасителем (от чего было не откреститься ), он встречался в Москве , на слете дивизионных командиров , где была всем в пример поставлена власовская 99-я стрелков ая дивизия , занявшая первое место по Союзу . Дивизия Кобрисова , входившая в Дальневосточную армию , тоже оказалась среди лучших , так что сидели рядом в президиуме , и Власов его отчасти удивил , слушая произносимые речи с блокнотиком , вылавливая Бог весть как и е жемчужины , когда все другие позевывали . Потом оказались — не случайно — рядом на банкете . Называлось это , правда , не « банкетом » , а « командирской вечеринкой » ; была она как сомкнувшиеся волны над ушедшими ко дну ; имена тех , кто не выплыл , и тех , кто еще ба рахтался на плаву , не произносились , тосты поднимались за Красную армию , за ее « славное прошлое и победоносное будущее » ; настоящее пропускалось , но похоже , был здесь молчаливый реквием по отсутствующим , и каждый , поднимая бокал , заклинал судьбу , чтоб его м иновала чаша сия . Ждали на слет Сталина с речью , он не явился . « Не почтил, — сказал Власов. — Занят . Ну , ему сейчас работы для ума хватает » . Сам он выглядел счастливцем , который своим отличием избег общего жребия , и дал понять , что и Кобрисову так же повез ло. Пивал Андрей Андреевич крепко , а нить разговора не терял и мог вполне здраво продолжить , о чем говорилось стрезва . Виден был ум , оснащенный эрудицией , отточенный чтением ; свою речь он пересыпал цитатами из Суворова и других полководцев российских , не р асхожими пословицами , из них теперь чаще вспоминалось : « Каждый баран за свою ногу висит » . Он уже давно не сомневался , что воевать предстоит с Германией , и война эта будет самым тяжким испытанием для советской России . Похоже , что и пакт с Риббентропом его в том не поколебал . « Удобнее , чем сейчас , момента у них не будет, — сказал он , имея в виду все то , о чем не говорилось. — А у нас — неудобнее » . И не только не ошибся Власов в своем предвидении , но и более других оказался к испытанию готов . В те месяцы 1941- го года , когда все попятилось на восток , и было лишь два исключения из всеобщего панического бегства — либо в плен попасть , либо в окружение, — на 37-й армии Власова держалась вся оборона Киева , и свою армию он не потерял , вывел ее и остатки других из гран диозного киевского « котла » , где сгинуло более 600 тысяч . Так отдавать города , как Власов отдал Киев , так ускользнуть из мертвой хватки Гудериана и фон Клейста — значило дать понять и своим , и немцам , что не все лучшие выбиты предвоенными « чистками » , остало сь еще на кого возложить надежды . Второй раз прогремел он под Москвой — и Кобрисов не мог не оценить всей дерзновенной красоты его авантюрного решения , безумного самонадеянного рывка — без разведданных , в метель , наугад , с прихватом чужой бригады , за что п ри неуспехе он бы еще неумолимее был поставлен к стенке . И скорее этот рывок спас Москву , чем те сибирские дивизии , сбереженные Верховным , которые пороху не нюхали , но почему-то должны были оказаться боеспособнее отступавших фронтовиков . В третий раз уже ж дали от Власова чуда — когда Верховный , по совету Жукова , послал его спасти 2-ю Ударную , которую так бесполезно , бездарно сгубили на Волховском плацдарме , рассчитывая ценой ее гибели сорвать блокаду Ленинграда . В третий раз чудо не удалось ему . Знал ли он, летя сквозь плотный зенитный огонь в полуокруженную армию , что ничем ей не поможет ? Здесь при оценке Власова руководствовался Кобрисов не точными данными — их не было, — а той сочувственной легендой , какие складывались вокруг удивительного генерала . Говор или , что на Волховскую операцию смотрел он обреченно , как на заведомое поражение , и лишь надеялся , что Верховный позволит ему армию распустить и прорываться на восток малыми группами . Верховный таких полномочий не дал , Власов их взял сам — и в предатели по пал уже с этого шага , а не тогда , когда то ли священник , то ли церковный сторож навел немцев на его убежище . Пожалуй , на церковников , подозревал Кобрисов , возвели напраслину , скорее всего выдали советского генерала советские крестьяне , которым было за что возлюбить Красную армию и ее славных полководцев, — начиная с Тухачевского , а пожалуй , и пораньше , с Троцкого . И должно быть , не испытали эти крепостные большего злорадства , чем когда прогудело басисто из глубины храма : « Не стреляйте , я — Власов ». Еще в ию ле , из Винницы , едва разменяв второй месяц пленения , призвал он русский народ к борьбе со Сталиным . А в январе заявил в Смоленском манифесте : свергнуть большевизм , к сожалению , можно лишь с помощью немцев . « К сожалению » было при немцах и сказано , с этим он в Смоленске выступал в театре , о русской победе с немецкой помощью отслужен был молебен в соборе , вновь открытом , бывшем при большевиках складом зерна . В апреле — была поездка в Ригу , во Псков , посещение Печерского монастыря , игумен ему кланялся до земли, в театре две тысячи устроили овацию . В штабе немецкой 18-ой армии сказал , что надеется уже в недалеком будущем принимать немцев как гостей в Москве . Советские газеты называли его троцкистом , сотрудником Тухачевского , шпионом , который и до войны работал н а немцев , на японцев . Кобрисов , которому случалось быть « лакеем Блюхера » и продавать родину японцам , всерьез этого не принимал . И от него не укрылось , что Власов не называет немцев хозяевами , но лишь помощниками , гостями в России , пытается дистанцироваться от них , даже как будто добивается впечатления , что свои манифесты пишет едва не под пистолетом. Вот что смущало : свои отважные антибольшевистские речи , свои эскапады против Верховного стал говорить Власов , когда попал в плен . А если бы не попал ? Так бы и в осходил по лестнице чинов и наград со своими потаенными обидами ? Да , кажется , и не много их было , он даже фразу особо выделил в первом своем открытом письме : « Меня ничем не обидела советская власть » . По способностям своим дослужился бы до генерала армии , д о командующего фронтом , а то и до маршала , заместителя Верховного , вровень с Жуковым . Вот разве очки помешали бы , выдавали , что много читает . И ростом не вышел — именно своими чуть не двумя метрами . Для малорослых недокормышей , из кого и вербуются советски е вожди , был бы всегда чужой . Кобрисов , и сам-то высокий , в этом ему сочувствовал . Ну , ничего , очки объяснились бы наследственной близорукостью , а при хорошем росте так выразительны поклоны . Но вот попал в плен — и принял иную роль так , будто всю жизнь к н ей и готовился , выдал всю правду-матку . Право , больше бы в нее верилось , если бы сам перешел . Нешто так трудно перейти , имея верного человека в свите ? Никогда не подвергая такому испытанию , Кобрисов тем не менее отчего-то уверен был , что , позови он с собо ю Шестерикова , тот пойдет , не спрашивая ни о чем , ну разве что — взять ли диск запасной к автомату . Вот что , наверно , следовало сделать Власову уйти с десятком людей и обрасти армией . При его имени , славе , облике военного вождя могло бы это удаться — объеди нить разрозненные , но уже сложившиеся части : казачьи , украинские , белорусские , грузинские , калмыцкие легионы. Не « жалкая кучка иуд , продавшихся за тридцать сребреников » , вдруг « захотела возврата к прошлому » ; измена была столь массовой , что уже теряла свое название , впору стало говорить о второй гражданской войне в России . Ну , так и вести ее надобно — под своим знаменем , не выбирая между Сталиным и Гитлером . Власов же решил сыграть прозревшего в плену , под влиянием нового (старого , эмигрантского ) окружения — и было , впрямь , что-то наигранное в его бурных откровениях . Позволил себе стать , каким его хотели видеть, — вот что политика делает с людьми , даже сильными и талантливыми . Был игрок , а стал игрушкой. Генералу Кобрисову , по его должности , полагалось знаком иться с документами , недоступными даже и высокому офицерству , чаще всего — их выслушивать в чьем-нибудь чтении , сделав при этом брезгливое лицо , насупясь , ни с кем не встречаясь взглядом . Читали обычно начальник политотдела либо Первый член Военного совета , по-старому — комиссар , в одинаковой предустановленной манере , что даже делало их похожими . В свое чтение они вкладывали толику актерства , какие-то места выпячивая карикатурно , где-то и похохатывая — и как бы приглашая к своему хохоту слушателей , а где-то возвысясь до пафоса грозного возмущения . И заползала Кобрисову лукавая мысль , что такое чтение , может статься , производит обратное действие , и кое-кто в прочитанном кое с чем согласен , кое-что разделяет . Чтобы в том убедиться , надо было поднять глаза и в с ех слушающих оглядеть , но этого он не делал ни разу . Ведь та же лукавая мысль могла посетить не одну лишь его голову , и кто-то же мог его в ней заподозрить , как он других. Уже за то , что Кобрисов измену Власова считал роковой ошибкой — скажи он кому об это м, — он был бы тотчас отставлен от армии , лишен звания и наград и в лучшем случае послан камень дробить в Казахстане , а то и в шахты Воркуты . Ошибка же , по его мнению , была в том , что нельзя было оказаться с немцами — и не потому , что те не дали — и не дад ут — сплотиться в решающую силу . Ошибка была — что хотя б на время стали рядом с теми , кого уже увидел народ палачами и мучителями . Если сумели им все простить и быть заодно , значит — такие же ! И эту свою ошибку не понимал Власов , как и того , что уже опозд ал он со своей РОА . После Сталинграда , после Курской дуги , не видя , не чувствуя , что Верховный уже эту войну выиграл и вся масса народа на фронтах и в тылу принимает его сторону , Власов , сам руку приложивший к его выигрышу , пообещал , что закончит войну по телефону ! То есть он позвонит Жукову , Рокоссовскому , друзьям по академии , с которыми так откровенно говорили, — и они ему сдадут фронты ! Здесь уже стало видно , в каком состоянии находится Власов — боевой генерал , разучившийся понимать , что такое война , рус ский , разучившийся понимать Россию ! По-человечески это понятно было Кобрисову , который умел поставить себя в положение другого — с тем , разумеется , непременным чувством превосходства , с каким оставшийся верным долгу смотрит на переступившего долговую черту . Не раз он примерялся к положению Власова и даже находил иным его действиям оправдание . Но зачем , спрашивается , позвал за собою этих курносых , пухлогубых , лопоухих , сбитых с толку , раздавленных немецким пленом — после всего , что изведали от власти родной, рабоче-крестьянской, — если ничего дать им не мог , кроме громкого своего имени ? Идея была так заманчива , кто не мечтал вернуться в Россию во главе армии ! Но вот прошло более года войны — и говорит десантник , что русскими батальонами командуют немцы , и не он один это говорит, — что же , через немцев ниспосылает приказы своим войскам пленный генерал ? Стало быть , нет у Власова армии в России , и все эти русские , объединяемые огульно под его именем , на самом деле — никакие не « власовцы ». С Власовым все было ясно , его ждет петля . Батька его достанет . Не ему , а себе не простит Верховный , что полтора или два миллиона неразумных детей замахнулись оружием на Отца народов , и поймет он это так , что был еще слишком мягок с ними . Об их участи не м о г не задумываться Кобрисов , и сам-то перед ними виновный . Они « продали родину »… А — за что продали ? За такой же обрушенный окоп , за атаку по грязному чавкающему месиву , за спанье в снегу или в болотной жиже , за виселицу при поимке (ведь в плен не берут !) и ли скитания по чужим землям — когда придется из России уходить ? Тех , кто хотел остаток жизни прожить хорошо , комфортно , кто покинул родину в тяжкий для нее час, — тех не было перед Кобрисовым , не было в секретных документах « Смерша » , ни в донесениях полито тделов . Были те , кто не покинул . Вот эти , в Мырятине , отказавшиеся уйти от окружения , не покинули ее ! И при этом — разве не знали они , что имя « предатель » — издревле позорно в русском народе , и никогда не будет им прощена измена ? Какой же долг обязаны были они исполнить , или — какая боль их вела , если не остановило , что в веках будут прокляты и никогда не дождутся благодарности ? Ведь если б чудо случилось и они победили — какая была бы обида народу , что сам он не справился , помогли иноземцы , притом — враги, оккупанты ! К людям , ставшим за черту , его влекла тайная тяга , сильнейшее любопытство , как влечет посмотреть на лицо осужденного , которому вот через час класть голову под топор . И как хотелось хоть одного из них посадить против себя и расспросить , разговор ить наедине , благо тут не требовался переводчик . Но слишком хорошо он знал , что это несбыточно . Не дадут ему этого . Не он будет расспрашивать этих людей , а майор Светлооков . И не затем нужен он и его армия , чтоб тешить свое любопытство , выясняя мотивы их г реха. А зачем он нужен ? Чтоб их изловить , скрутить , поставить на колени , пригнуть их повинные головы к земле , которую « продали » ? Сказал же осторожный Ватутин : « Мы со своими больше воюем , чем с немцами » . Что это было ? Невольно вырвалось , что сидело в уме ? В едь он был начальником штаба Киевского округа , служил вместе с Власовым , не мог о нем не задумываться . Впрочем , не он один сейчас задумывался , что страшнее войны гражданской быть не может , потому что — свои . Древнейшее почитание иноземца — в русских особен но сильное , до раболепного преклонения, — не всякому позволит сделать с ним то , что со своим можно . Как , в сущности , скоро остывает злость к пленному немцу , и как ожесточается к « своему » . Зеленым огнем загорелись глаза у Светлоокова в предвкушении « священн ой расплаты » . Право , нет на Руси занятия упоительнее ! Горячим летом 1942-го , после сдачи Ростова и Новочеркасска и приказа 227, « Ни шагу назад » , как соловьисто защелкали выстрелы трибунальских исполнителей ! Страх изгонялся страхом , и изгоняли его люди , сам и в неодолимом страхе — не выполнить план , провалить кампанию — и самим отправиться туда , где отступил казнимый . Так обычен стал вопрос : « У вас уже много расстреляно ? » Похоже , в придачу к свирепому приказу спущена была разнарядка , сколько в каждой части вы явить паникеров и трусов . И настреливали до нормы , не упуская случая . Могли расстрелять командира , потерявшего всех солдат , отступившего с пустой обоймой в пистолете . Могли солдата , который взялся отвести дружка тяжелораненого в тыл : « На то санитарки есть » . А могли и санитарку , совсем молоденькую , которая не вынесла вида ужасного ранения , ничего сделать не смогла , сбежала из ада . Ставили перед строем валившихся с ног от усталости , случалось — от кровопотери , зачитывали приговоры оглохшим , едва ли вменяемым. И убивали с торжеством , с таким удовлетворением , точно бы этим приблизили Победу. … И вот однажды пришел из боя лейтенант с одиннадцатью солдатами , остатком его роты , и сказал , что есть же предел идиотизму , что с такой горсткой людей ему не отбить высоту 1 19, и он их губить не станет , пусть его одного расстреляют . Лейтенант Галишников — так звали обреченного , генерал его имя запомнил . Он сам наблюдал этот бой из амбразуры дивизионного НП и видел , что не выиграть его , по крайней мере до темноты ; можно лишь в сем полечь у подошвы той высоты , чтоб исполнился приказ 227. Но наблюдал не он один , с ним вместе находился в блиндаже уполномоченный представитель Ставки , генерал Дробнис , с многолюдной свитой . Эта свита вполне бы составила доброе пополнение тем одиннадц а ти измученным солдатам . Но известно же : в атаку идти — людей всегда не хватает , а зато их в избытке , где опасность поменьше . И чем дальше от « передка » , тем народу погуще , тем он смелее и языкастей . Вот и свита Дробниса , наблюдая в хорошие немецкие цейссовс кие бинокли , критиковала неумелые действия ротного : все-то он толчется у подошвы , которая немцами хорошо пристреляна , велит людям залечь , тогда как надо броском преодолеть зону обстрела . И они прямо-таки вскипели негодованием , когда стало видно , что он от с тупает. Генерал Дробнис распорядился позвать его в блиндаж . И лейтенанта Галишникова привели — черного и потного , едва шевелившего языком . Он опирался на автомат , как на посох , и все порывался то ли присесть , то ли прилечь и уснуть. Генерал Дробнис был гро зою генералов и умел нагонять на них страх , не будучи ни полководцем , ни корифеем-штабистом , ни сколько-нибудь сильной личностью ; он был цепной пес Верховного и выказывал ему собачью преданность такого накала страсти , что Верховный устоять не мог , он тоже имел слабости и прощал Дробнису , за что другой бы угодил под высшую меру , как несчастный Павлов . Расстрелять Дробниса могли за один только Крым , куда он был послан спасти положение и для этого наделен полномочиями , которые его ставили вровень с командующи м Крымским фронтом ; разумеется , Дробнис его подмял , воителя способного , но мягкотелого , и раскомандовался сам , чем сильно помог Манштейну справиться одной своей 11-ой армией с четырьмя советскими . Сказывали , прощение у Верховного Дробнис выслужил , став на к олени , плача и клянясь , что жизнь у него отнять могут , но не отнимут его преданности любимому вождю , и не так смерть ему страшна , как расстаться с предметом его любви преждевременно . Будто бы нагадали Дробнису , что умрет он за три недели до Верховного — и, значит , будет избавлен от горя пережить его , и не так много потеряет счастья жить в одно время с ним . Это поразило Верховного до глубины души . Командующего фронтом он отстранил , а Дробниса , все по той же слабости , крепко пожурив , пообещав ему в следующий раз ближе познакомить с товарищем Берия , назначил представителем Ставки . Суждено ему будет за войну побывать в членах Военных советов семи фронтов — и нигде не прижиться , всех командующих отвратить интригами и наушничеством Верховному , доведя до слезных мо лений : « Уберите его ! » И Верховный , вздыхая , куда-нибудь его переместит , другому командующему в острастку , чтобы не зазнавался . В то лето Дробнис , кочуя по всем фронтам , появлялся неожиданно с командой старших офицеров разного рода войск и проводил волю Вер ховного . Битье командиров по мордасам , не принося ощутимого успеха , из моды уже как будто выходило , да , впрочем , генерал Дробнис этим и не пользовался , уважая свой статус комиссара ; он другое делал , для кого-то даже и худшее : командира , по его мнению , не с правлявшегося , тотчас отставлял и временно , до приказа Ставки , назначал кого-нибудь из своих . Этими полномочиями он пользовался размашисто , и простирались они вплоть до комдивов. Боевые генералы признавались , как страшит их лицо его , с заросшими густо угла ми лба , красными сверлящими глазками , крючковатым носом , патрициански надменной отвислой губою — таким , верно , было лицо Нерона , лицо Калигулы . Страх наводила его речь , всегда таившая угрозу , раздраженно вскипающая при малейшем ему возражении , мгновенно пе реходя в злобное , и непременно капитальное , обвинение . Ввиду малого роста носил он сапоги на высоком каблуке и не снимал пошитую на заказ фуражку , с высоким околышем и приподнятой тульей . Такие обычно еще и ненавидят « длинных ». И вот перед ним предстал выс окий нескладный юноша , с изможденным лицом , без конца моргая запорошенными землей глазами , в порванной , без пуговиц на груди , гимнастерке , со сбившимся набок ремнем . Всем в блиндаже , щеголеватым , отглаженным , он был такой чужой , а более всех Дробнису — и к ажется , не испытывал перед ним страха , по крайней мере большего , чем только что испытал на высоте 119, после которого уже ничем его нельзя было напугать. Дробнис это учуял , однако ж он был психолог и знаток человеков , то есть знал , что напугать всегда можн о , и знал , чем напугать. — Ну , что , вояка ? — сказал он со смешливым презрением. — И сам высшую меру заработал , умник , и бойцов своих под монастырь подвел. — Чем ? — точно бы очнулся лейтенант Галишников. — Чем я их подвел ? — Ну , как же ! Верховный , кажется , предельно ясно выразился : « Ни шагу назад без приказа высшего командования ». А люди по чьему приказу отступили ? Ты для них — высшее командование ? Всем — штрафная рота , вот что ты им сделал. Лейтенант Галишников медленно разомкнул запекшиеся губы : — Все же н е смерть … Генерала Дробниса это позабавило : — Я же говорю — умник . Он думает , что там санаторий ! Курорт ! Вся свита взвеселилась тоже . Лейтенант Галишников угрюмо склонил голову , так постоял секунды две и вдруг вскинул автомат . Показалось , он сейчас всех по сечет , кто был в блиндаже . Свита похваталась за свои кобуры. — Нате, — он на обеих ладонях , как на подносе , протянул автомат Дробнису. — Берите ваших людей , вон у вас их сколько . Атакуйте ! Может , у вас получится. Генерал Кобрисов успел подумать — его прист релят сейчас же , в блиндаже , не дожидаясь трибунала . Однако ж Дробнис сказал спокойно и не повысив голоса : — Это ты неплохо придумал . Только я , видишь ли , не в твоем возрасте — в атаки бегать . Мне уже , слава Богу , пятьдесят четыре . И мои люди другие обязан ности исполняют , которые на них родина возложила . Поэтому вот что мы сделаем : сейчас мой человек возьмет твоих людей и покажет , как это делается . Как высоты берут , когда хотят их взять . А потом , с чистой совестью , мы тебя расстреляем . И напишем родным тво и м : « Лейтенант Галишников расстрелян за трусость » . Идет ? Или , может быть , передумаешь , сам пойдешь ? Лейтенант Галишников молча помотал головой . Взгляд Дробниса обшарил всю свиту , задержался на самом молодом и младшем по званию . Был он полнотел и статен , с о круглым ясным лицом , со смешливыми ямочками на щеках , в движениях нетороплив и слегка небрежен , но точен. — Майор Красовский, — сказал Дробнис, — примите у него оружие. Улыбчивоглазый майор , хоть и привыкший к причудам хозяина , все же взял автомат с некото рой оторопью , вмиг переменившись лицом . Он улыбался , но какой-то натужной улыбкой , явно предчувствуя нехорошее . С таким лицом , подумал Кобрисов , не идут отбивать высоты . Даже когда очень хотят их взять. И , конечно же , он ее не взял , бедный майор . Он под ог нем залег еще поспешнее Галишникова и сразу потерял нескольких , остальные уползли под прикрытие сгоревшего « тигра » . Видимо , утратив над ними власть , уполз и он . Больше они оттуда не высовывались . В блиндаж он вернулся весь потухший , зябко вздрагивая и избе гая взгляд поднять на Дробниса . Тот и сам не спешил посмотреть на него . Настал черед рассмеяться лейтенанту Галишникову . Это было похоже на рыдание , в его смехе звенели слезы , и слезы текли из глаз , оставляя на щеках борозды . Не забыть Кобрисову , как стра ш но , с пеной на губах , ругался лейтенант Галишников. — Ну , что , папаша ? — выкрикивал он , перемежая матерщиной , срываясь в хриплый фальцет , и на его лбу и на шее вздувались жилы. — Не вышло у твоего холуя ? Ага , то-то , папаша ! Спасибо , хоть посмеяться дал пер ед смертью . Теперь можно и к стеночке . Со спокойной душой . Ну , где тут меня в расход выведут ? Ведь кажется , ясно Верховный выразился : расстрел на месте !.. Генерал Дробнис , багровый лицом и затылком , выслушивал это , отвернувшись от зрелища , для него неприли чного, — от впавшего в истерику , плачущего мужчины . Чтобы не уронить себя навсегда , он должен был найтись и что-то совершить невероятное . И он таки нашелся и совершил. — Лейтенант Галишников, — сказал он спокойно и тихо, — вы свободны. Кажется , это всех поразило . Лейтенант Галишников , взглянув удивленно , помотал головою и вышел , тяжело ступая . Майор Красовский , пылая , прильнул к биноклю , весь ушел в наблюдение за оставленной им позицией . А у Кобрисова от сердца отлегло : хоть один своим с трахом не навлек на себя смерть , но отдалил ее . Между тем была исполнена та часть уговора , которая молчаливо подразумевалась . В том поднебесном кругу , где вращался Дробнис , были же какие-то блатные правила , был свой разбойничий этикет , ему не чуждый . Поис т ине , Бог эту страну оставил , вся надежда на дьявола. Поздним вечером , возвращаясь к себе в штабную деревню , проезжая овражистым редколесьем , он увидел в стороне от дороги странное свечение неба . Рассеянный свет из оврага или иной какой низинки озарял ствол ы сосен и плывущие над самой головою лохмы облаков ; при этом слышались слабые хлопки пистолетных выстрелов . На бой это не походило , да и быть его не могло вдали от уснувшего « передка » , откуда и возвращался Кобрисов . Он велел подъехать осторожно — и с откос а увидел картину , в которой сразу не смог разобраться . Несколько « виллисов » , расставленных полукругом на дне заброшенного глиняного карьера , светили полными фарами , и на границе мрака слабо маячили застывшие фигуры людей. Все непонятное мгновенно раздражал о Кобрисова . К тому же здесь , очевидно , не думали о близ расположенных закрытых позициях артиллерии , с запасами снарядов . Не ровен час , подкравшийся « юнкерс » шмальнет сюда бомбочку , все вокруг взлетит от детонации. — Почему свет ? — спросил он гневно. На не го оглянулись , кто-то посветил в лицо фонарем , ответа он не дождался . Но скоро и сам разглядел того , кто стоял в центре этого полукруга — в гимнастерке без петлиц , без ремня , с непокрытой головою и босого . Он , впрочем , не стоял , он извивался и подпрыгивал, вскрикивая визгливо при каждом хлопке , как избиваемый плетью . Хоть он и был залит светом , трудно в нем было распознать майора Красовского , еще утром холеного и небрежно-самоуверенного. — За что ? — спрашивал он жалобным голосом , в котором не так боль слыша лась , как ошеломление и жгучая обида. — Леонид Захарович , за что ? Генерал Дробнис , в своей знаменитой фуражке , сидел бочком на переднем сиденье « виллиса » , вывалив ноги за борт , и постреливал неторопливо . По звуку различался пистолетик Коровина , калибра 6,3 5 генеральская игрушка , терявшаяся в доброй мужской ладони , последнее утешение незадавшихся полководцев — тремя пальцами поднести к виску . Сразить из него человека одной пулей с десяти шагов было изрядной задачей , но тут , похоже , задача была другая — покар ать непременно своей рукой . Дробнис прицеливался тщательно , подолгу ведя стволом сверху вниз , и сажал пулю за пулей в своего плотного майора, — и попадал , в лучшем случае , в края мишени , в мягкие его части . На гимнастерке и галифе у Красовского , на рукавах и на ляжках , проступала кровь . При этом подвергаемому экзекуции не отказывали в ответах на его « за что ? » — Красовский, — говорил Дробнис в перерывах , монотонно и скрипуче , но все больше вскипая злостью, — вам же прочли выписку из трибунала , что вам еще не ясно ? Вы нарушили священный приказ Верховного главнокомандующего « Ни шагу назад ». — Для меня ваше мнение дорого , Леонид Захарович , а не трибунала , спешил , захлебываясь , выговорить Красовский. — Неужели я вам совсем уже не нужен ? — Мне лично не нужен челове к , который меня подводит , марает мою репутацию , предает меня в ответственную минуту … Вы опозорили мои , уже довольно-таки седые , волосы. — Ну , проверьте меня еще раз ! Дайте мне другое задание … смертельно опасное . Вы увидите … Я вас не подведу. — Вы такое зад ание имели , Красовский , и преступно его сорвали . И сейчас вы тоже имеете — принять наказание , как подобает советскому воину , тем более командиру . И не надо меня отделять от Верховного . Я не за себя вас наказываю , я бы вас простил , а за преступление против его приказа. Обойма у Дробниса кончилась , он ее выщелкнул , швырнул в кусты и протянул руку , не глядя . Кто-то из свиты готовно вложил в нее новую обойму. — У вас еще есть вопросы , Красовский ? По-моему , все ясно . Вы должны были сегодня умереть с честью , а вм есто этого умираете с позором. Мягких частей у майора Красовского было достаточно , и продолжаться это могло еще долго. — Что вы мучаетесь ? — сказал Кобрисов. — Взяли бы автоматчика и парочку выводных , они все сделают грамотно . А так — во что наказание прев ращается ? Ну да , ведь работа ж для вас — непривычная … Он вложил в свои слова , сколько мог , язвительного презрения , которое , впрочем , ни на кого здесь не подействовало . Дробнис коротко на него оглянулся , в свете фар сверкнул красным огнем его глаз , и снова прицелился . Но вот кто ответил ему — Красовский . Подняв взгляд на Кобрисова , запрокидывая голову , он закричал — с явственно слышимым возмущением : — А вам не кажется , товарищ генерал , что вы не в свое дело вмешиваетесь ? Леониду Захаровичу лучше знать , какое ко мне применить наказание . И во что оно должно превращаться … Так что не суйтесь , понятно ? Если я виноват , я умру от руки Леонида Захаровича , но ваших сентенций , извините , слушать не желаю !.. Жалок маленький человек , вверяющий свою жизнь другому , признающ ий его право отнять ее или оставить . Жалок , но и страшен : если не спасается бегством , не бросается зверем на своего палача , во что же оценит он чужую жизнь ? Кобрисов , лишь рукой махнув , побрел прочь . Следом слышались хлопки и взвизги. Никогда потом он не м ог себе простить своих слов насчет автоматчика и выводных . Он их сказал вовсе не затем , чтоб доставить жертве еще мучений и страха , а вышло , что как бы поучаствовал в казни . Когда же не станет у него этой неволи — участвовать во всех делах этих людей , кото рые ему чужды , ненавистны — и так же враждебны к нему ? Может быть , с того дня стало происходить с генералом Кобрисовым нечто опасное и гибельное , запретное человеку , назначенному распоряжаться чужими жизнями числом в десятки тысяч, — если не хочет он превр атиться в ту сороконожку , которая некстати задумалась , в каком положении ее семнадцатая лапка , тогда как она передвигает тридцать вторую . Он ступил на трясинный затягивающий путь , с которого почти никому не выбраться на прежнюю торную тропу , почти никаком у сердцу не очерстветь заново . Все чаще он стал ощущать отчаянное сопротивление души , измученной неправедным и недобровольным участием . Он и раньше думал постоянно о потерях и старался относиться к людям , как рачительный хозяин к неизбежно расходуемому мат е риалу , который следует всячески экономить, — чтобы тот , кому суждено погибнуть , по крайней мере продал свою жизнь дороже , пал бы хоть на сто километров подальше к западу . Теперь же он стал задумываться о том , что роты и батальоны состоят из людей с именами и отчествами , памятными датами , днями рождения , сердечными тайнами , житейскими историями , что они , помимо того , что рядовые или ефрейторы или сержанты , еще чьи-то дети , чьи-то мужья и отцы , и где-то ждут их , сильно надеясь , что какой-нибудь генерал Кобри с ов отпустит их с войны живыми и , крайне желательно , целыми . И стало частым непривычное ему , раньше и не сознаваемое как необходимость , обращение к Тому , о Ком он не задумывался путем , лишь тогда вспоминал , когда смерть грозила , или мучило ранение , или нап а дала болезнь. То , что принес десантник , застало его врасплох , и он вновь ощутил сопротивление души и обиду : почему это выпало именно ему ? Почему не другому , для кого , может быть , вовсе безразлично , кто они там , защитники Мырятина ? Могло же и повезти ему , к ак везло хотя бы Чарновскому : у него целый фланг держали румыны , о которых сам фюрер высказался : « Чтоб заставить воевать одну румынскую дивизию , надо , чтоб за нею стояло восемь немецких ». И как же выскользнуть из этой ловушки ? Может быть , только одним путе м : завлечь в нее другого , для кого она и не ловушка , а самый обычный городок , опорный пункт Правобережья , за который тоже награды … … В этот вечер генерал Кобрисов сказал адъютанту Донскому : — А соедини-ка меня , братец , с нашим соседушкой. — С которым ? — спр осил Донской. — Справа ? Слева ? — Ну , что ты , братец ! Который слева , до него не дозвонишься , он важным делом занят , Предславль берет . С Чарновским хочу поговорить . Если его нет на месте , пусть позвонит , когда сможет . Есть у меня для него сюрприз. — Так и ск азать : « сюрприз » ? — Так и скажи. 2 И вот он подходил к черте решающей , к Рубикону . В тот солнечный , даже слишком щедрый для середины октября день они стояли у окна , генерал Кобрисов с генералом Чарновским , на втором этаже вокзальчика в Спасо-Песко вцах , бдительно погладывая на площадь внизу и на устье впадающей в нее аллеи. Маленькая площадь , усыпанная облетевшими зелеными листьями тополей , была пуста , стоял на ней только « виллис » Чарновского . Из-под « виллиса » торчали ноги водителя Сиротина — он , ка к всегда , с охотой чинил чужое . Шофер Чарновского , присев на корточки , подавал советы. Центром площади был круглый насыпной цветник , на нем сохранился изгрызенный пулями и осколками серый пьедестал « под мрамор » , из которого росли ноги с ботинками и штанина ми . Сам гипсовый вождь , крашенный в серебрянку , лежал ничком в высоком бурьяне , откинув сломанную указующую руку . Свергли его , должно быть , не снарядом , а поворотом танковой пушки — о том говорили изогнутые , вытянутые из пьедестала прутья арматуры. — Что ж , Василий Данилыч , считаем — договорились ? — сказал Кобрисов , чувствуя нетерпение и даже отчего-то страх. Чарновский , держа руку на его плече и слегка обвиснув , приклонил к нему голову и легонько боднул в висок . Лицо Чарновского светилось улыбкой , классиче ское лицо украинского песенного « лыцаря » , гоголевского Андрия , чернобровое и белозубое. — Будь спокоен , Фотий Иваныч , не дрожи . А все же скребет маленько , сознайся ? Кошки не скребут ? — С чего бы ? — А может , прогадываешь ты ? — Чарновский большим пальцем пыр нул его в широкий бок , чуть повыше ремня , от чего Фотий Иванович и не пошевелился . Участок твой , что ты мне отрезать готов , вдруг — золотая жила ? А я ее разработаю . Честно сказать , с этим твоим Мырятином мне возни дня на три , не больше . Да к нему — две зад ействованные переправы . Которые я , между прочим , себе запишу в актив. — Правильно сделаешь. — Итак , положен салют Чарновскому — из ста двадцати четырех орудий . А ты с Предславлем , глядишь , и не управишься один . Не будешь тогда жалеть ? — Очень даже буду, — сказал Кобрисов искренне. — Зато ж какой замах ! — За замах дорого не платят . Платят , когда он удался . Или — если и не удался , но причины были объективные . А тут этого не скажут . Скажут , сам напросился , и положение было на редкость выгодное . Не представляеш ь ты , как тебе сейчас все завидуют ! — Представляю, — сказал Кобрисов . И тревога в нем еще усилилась. — Но , может , и я тебе кота в мешке продаю ? — Не сомневаюсь , Фотий Иваныч . От тебя разве чего хорошего дождешься ? Лицо Чарновского легко , по-мальчишьи , вспы хивало улыбкой . Шутил он или впрямь догадывался , какого кота скрывал мешок ? То , что уступал Кобрисов правому своему соседу Чарновскому — кусок плацдарма с наведенными к нему переправами , но и с не взятым еще городишкой Мырятином, — выглядело не более подво хом , чем любая другая изюминка , орешек , бастион « Восточного вала » , как немцы назвали свою оборону по Правобережью Днепра . Возни там , конечно , не на три дня , это так говорится для украшения солдатской речи и чтобы сбить цену подарку . Но то главное , что силь нее всего страшило Кобрисова , от чего он всеми хитростями хотел уклониться , могло быть и вовсе безразличным этому счастливцу , « любимцу фронта » . Русские батальоны , брошенные в оборону Мырятина , составлявшие костяк ее , явились бы для него , вполне возможно , т олько противником , как немцы или румыны , разве что более яростным и особенно опасным — в окружении . А судьбы этих защитников , трибунальские страсти , вакханалия « священной расплаты » — почему в голову это брать солдату , выполнившему долг и приказ ? Впрочем , о н , может быть , даже приятно удивится , когда узнает … — Едут, — сказал Чарновский. Тотчас и Кобрисов услышал завывание моторов и дробный рокот шин по укатанным , вдавленным в почву обломкам кирпича . Из аллеи выкатился бронетранспортер головного охранения с за дранным к небу сдвоенным пулеметом ; над скошенным его бортом , в маскировочных лягушечьих разводах , торчали головы в касках . Следом появилась машина Ватутина , сделала плавный полукруг и стала рядом с тем « виллисом » . Охрана командующего фронтом ринулась расс ыпаться по кустам , беря вокзальчик в кольцо . Шофер Чарновского вскочил , напялил пилотку и выпятил грудь . Ноги Сиротина по-прежнему торчали из-под машины — впрочем , невидимо для вновь прибывших. — Пойти встретить, — сказал Кобрисов. Но рука Чарновского еще сильнее надавила ему на плечо. — Не торопись . Ты хозяин , должен на пороге встречать . К тому же ты сегодня именинник . А я пойду встречу — на правах гостя. — Боюсь я, — Кобрисов озабоченно вглядывался в пустынное светло-голубое небо, — не приведи Бог , супост ат налетит … — Так ты что , начальство грудью прикроешь ? Не хватит , Фотий Иваныч , твоей груди . Ты еще не знаешь , сколько к тебе начальства пожалует . Да ничего , не налетит супостат , уж так ты его прижал — можно сказать , всей тушей !.. Чарновский легко сбежал в низ и , покуда Ватутин все выбирался из своего « виллиса » , успел обогнуть клумбу . Шаг его казался побежкой , так был стремителен и упруг . Руки при этом ловко оправляли гимнастерку под ремнем . Китель он не носил никогда , предпочитал гимнастерку — в ней он выгл ядел стройнее , плечистее , а главное — моложе . Последние три шага он отпечатал , подбросив руку к виску . Ватутин невольно улыбнулся ему , сказал несколько слов — должно быть , свое обычное : « Ты у нас не генерал-лейтенант , а лейтенант-генерал », — и , глядя на Ча рновского почти влюбленно , рукою оперся на капот « виллиса » , тем позволяя подчиненному стоять вольно. При каких-то словах Чарновского он слабо поморщился , отмахнулся , как от ерунды , принялся разубеждать и тут поднял нечаянно взгляд к окну . Тяжелое , набрякше е лицо Ватутина отразило миг смущения , точно бы Кобрисов мог его услышать , и тотчас они оба повернулись к аллее , встречая следующую машину. Следующим прибыл Хрущев . Этого никакая форма , ни награды во всю грудь не делали генералом-строевиком или пусть комис саром , каковым он и состоял при Ватутине , что-то оставалось неискоренимо тыловое , интендантское . Приплюснутая , с длинным козырьком , фуражка сидела на нем , как сидел бы соломенный брыль . На заднем сиденье адъютант с ординарцем держали на коленях огромный к а ртонный короб , перевязанный красной лентой с бантом, — похоже было на именинный подарок с куклой , говорящей « мама » и противно закатывающей глаза . Выбравшись , Хрущев потоптался на месте — не так чтобы ноги разминая , а как бы утверждая себя на земле . Покончи в с этим , он перешел к другому делу — стал распоряжаться , чтоб выгрузили короб и несли бы осторожно . Из жестов его все было понятно без слов. Третья машина была сюрпризом для Кобрисова . В ней прибыл Терещенко . Что здесь понадобилось командарму , воевавшему Бог весть как далеко , за сто шестьдесят километров ниже по течению , этого Кобрисов не мог себе объяснить . Но еще большим сюрпризом было увиде т ь , кто поспешил приветствовать гостя майор Светлооков ! И откуда только взялся он , не в кустах ли дожидался встречи ? И кажется , они даже знакомы были , да точно , Терещенко ему улыбнулся милостиво , протянул руку , и тот , улыбаясь , склонился в почтительной сто й ке , как не склонялся никогда перед Кобрисовым . О чем-то они перекинулись несколькими словами , и Светлооков вдруг исчез бесследно , точно кусты раздвинулись , втянули его и опять сошлись . Видно , Терещенке стало неудобно с ним говорить , подходило высокое нача л ьство , Ватутин с Хрущевым, — и в тысячный раз Кобрисов подивился , как можно искусством вести себя восполнить , и с преизбытком , отнятое природой . Терещенко , худенькая обезьянка с обиженно-недовольным личиком , должен бы , казалось , ловко выпрыгнуть и подскочи ть к встречавшим его Ватутину и Хрущеву , ан нет , он продолжал сидеть , утвердив между коленей палку , и ровно столько сидеть , чтоб к нему подошли и начали разговор над ним , еще сидящим . Грузные люди , начальники ему , они с ним шутили — он выговаривал , не торо пясь , что-то обиженное , недовольное. Из опасений налета кавалькада машин сильно растянулась , гости прибывали с интервалом в три , в четыре минуты . И каждого встречали весело , шумно , будто расстались не час назад , а месяц . Прибыл цыганистый Галаган , командую щий воздушной армией , поддерживающей армию Кобрисова, — как всегда , без свиты , « виллисом » он правил сам и так гонял , что с ним не всякий отваживался сесть . Ему всегда выговаривали за лихачество — и в воздухе , и на земле, — выговаривали , уж точно , и сейчас ; он только сплевывал и поглядывал с тоскою в голубое небо , летать ему хотелось без конца , в любой час . Прибыл командующий 1-й танковой армией Рыбко — « танковый батько » , как его называли, — человек уже сильно пожилой и на вид сугубо штатский , похожий на дир ектора совхоза или завуча сельской школы . Снявши фуражку , положив ее на толстый портфель перед толстым животом , он отирал платком блестящий череп , наполовину лысый , наполовину бритый , и что-то рассказывал , смакуя, — верно , о том , как его повар выучился гот овить гуся с яблоками. Площадь заполнялась , на ней становилось тесно от машин , однако прибывшие еще кого-то ждали , до его прибытия не смея уйти в помещение . И , верно , прибыть он должен был последним , а после него уже никто не смел прибыть. Приехал и он , на конец , в сопровождении замыкающего бронетранспортера , высокий , массивный человек , с крупным суровым лицом , в черной кожанке без погон , в полевой фуражке , надетой низко и прямо , ничуть не набекрень , но никакая одежда , ни манера ее носить не скрыли бы в нем военного , рожденного повелевать . Вставши , он оказался далеко не высоким , но при нем все тянулись , как могли , и закидывали головы , что как раз не доставляло ему приятного . Вскочил тотчас и Терещенко , не посмев и мига просидеть , коли тот встал . Узнав его , п о чувствовал и Кобрисов холодок под сердцем и понял , что не одни легенды , бежавшие впереди этого человека , навеивали страх перед ним , но от него и впрямь исходило что-то пугающее. Маршал Жуков , заместитель Верховного , едва ли и не сам Верховный , не отвечая н а приветствия , лишь коротко всех оглядев , направился к дверям вокзальчика . За ним потянулись почти бесшумно , слышались одни его твердые шаги . И Кобрисова сами ноги понесли вниз по лестнице — успеть распахнуть двери и вытянуться. Здесь некоторую помощь гене ралу Кобрисову оказала пружина двери , которую он должен был придержать рукою , отчего его стойка вышла не вовсе истуканной , чуть повольнее . Жесткий взгляд маршала — снизу вверх — ударил ему в лицо , внимательный , вбирающий , точно бы пережевывающий стоящего п еред ним , выказывая одно раздумье — съесть его или выплюнуть ? Чудовищный подбородок , занимавший мало не треть лица , двинулся в речи , твердые губы обронили слово , до Кобрисова дошедшее чуть запоздало . Слово это было : — Здрась … Кобрисов что-то пролепетал , не слышное ему самому . Маршал , плечом вперед , миновал его , перестав интересоваться , но вдруг обернулся. — Ты кто — швейцар или командующий ? Я двери и сам умею открывать . Если командующий , то и командуй , куда идти. — В зал ожидания , пожалуйста. Маршал не удив ился , но махнул рукой , как машут на дурачка. Вокзальчик имел один большой зал , высотою в два этажа , с выходами на площадь и на перрон , и несколько служебных клетушек в крыльях . С купольного потолка смотрели на публику закопченные лики : шахтер с отбойным мо лотком на плече , грудастая колхозница у комбайна , обнявшая сноп какого-то злака , пограничник с собакой , похожей более на отощавшего дикого кабана , летчик и пионеры под самолетным рылом с пропеллером . В сорок первом году вокзальчику шибко досталось — и от ч ужих , и от своих, — в нем гулял ветер и свивали гнезда птицы , углы густо заросли паутиной . Саперы наспех расчистили завалы щебня , залатали пробоины в куполе фанерой и брезентом , составили рядами уцелевшие скамьи , из кабинета начальника станции принесли сто л . Проломы в стене оставили как есть — и сквозь них пламенела прощальной красой листва кленов и дубняка. Маршал , все оглядев коротко и более ни на что не глядя , сел за стол и развернулся боком к карте , которую развесили на стенке билетной кассы , прежде ост екленной , теперь просто решетке . Кобрисов стал около нее с указкой , ожидая , когда рассядутся . Выглядело — как в школьном классе : учитель за столом , ученики за партами , вызванный — у доски . Урок , однако , начался не сразу — следом за Хрущевым внесли тот коро б с красным бантом. — Гер Константиныч, — обратился Хрущев к Жукову , с чего-то заговорщицки улыбаясь во все широкое круглое лицо с двумя разновеликими и прихотливо расположенными бородавками. — Разрешите , прежде чем начать , вот , значит , вручить скромные по дарки всем , это вот , присутствующим от лица , вот , значит , Военного совета фронта . Да , Первого Украинского . Дни у нас , можно сказать , особенные , предстоит , значит , освобождение священного города Предславля , жемчужины , можно сказать , Украины . И я хочу отмет и ть , что вот и солнышко всем нам по этому , значит , случаю как-то так светит , празднует как бы вместе с нами , вот , значит , наше торжество … Жуков , с каменным лицом , кивнул. — Хорошо сказал , Никита Сергеич . Главное — коротко. Короб взгромоздили на стол . Никита Сергеич , еще много чего имевший сказать , потоптался в огорчении , напруживая круглый затылок , и подал знак рукою , как ко взрыву моста . Длинный и от волнения еще удлинившийся адъютант развязал бант , вскрыл короб и отступил . Хрущев , запуская туда обе руки , д оставал и каждому подносил , согласно привязанной бирочке , что кому причиталось , в целлофановом пакете : курящим — томпаковые портсигары с выдавленной на крышке Спасской башней Кремля и по блоку американских сигарет , некурящим — шоколадные наборы , тем и друг им — по бутылке армянского марочного коньяка , по календарю с картинками и именные часы , тоже американские , с вошедшими только что в моду черным циферблатом и светящимися стрелками . Непременной же и главной в составе подарка была рубашка без ворота , вышитая украинским орнаментом , со шнуровкой вместо пуговиц , с красными пушистыми кистями. Гости хрустели пакетами , прикладывали рубахи к груди , Жуков тоже приложил и спросил : — Это когда ж ее надевать ? — Всегда ! — отвечал Хрущев с восторгом. — Я вот повседневно т акую под кителем ношу. — И , расстегнув китель , всем показал вышитую грудь. — Хотя не видно сверху , а мою хохлацкую душу греет . Думаю , что и с командармами в точку мы попали , кто тут не хохол щирый ? Терещенко — хохол , Чарновский оттуда же , Рыбко — и говорит ь нечего , Омельченко со Жмаченкой — в обоих аж с носа капает . Ты , Галаган , вообще-то у нас белорус … А Белоруссия — она кто ? Родная сестра Украины , их даже слить можно в одну . Вот я только про Кобрисова не знаю — тэж , як я розумию , хохол ? — Никак нет . С Дон у казак. — С Дону ?.. Ну , в душе-то — хохол ? — И в душе казак. — Та нэ брэши, — Хрущев на него замахал руками. — Почему ж я тебя за хохла считал ? У нас это , помню , в Донбассе жили такие , Кобрисовы , шахтерская семья , дружная такая , передовая , так ни слова ка цапского , все украинскою мовою. — Бывает, — сказал Кобрисов . Против дури , знал он , лучшее средство дурь. — А в моей станице Романовской три куреня были — Хрущевы , так по-хохлацки и не заикались , все по-русски. — Притворялись они ! — все не унимался Хрущев. — А может , матка от тебя утаила , шо вы хохлы ? — Матка-то , вроде , говорила , да батько разубедил . А я его больше боялся . Так уж … Ну , а за подарок — спасибо. — Это женщин наших , славных тружениц , благодарите, — объяснил Хрущев . Лучшие , значит , стахановки с ха рьковской фабрики « Червонна робитныця » наш заказ выполняли . В неурочное время , в счет сверхплановой , понимаете , экономии . Специально для командармов-украинцев. — Выходит , не для меня, — сказал Кобрисов . И , чувствуя на себе всеобщие взгляды — настороженные, любопытствующие, — он прошел к пустой скамье и положил сверток. — Нет , ты носи, — сказал Хрущев . Он имел счастливое свойство не замечать производимых им неловкостей. — Носи , Кобрисов , рано или поздно , а мы тебя в хохлацкую веру обратим. Жуков , прогнав жесткую , волчью свою ухмылку , отодвинул сверток на край стола , расчистив место для рук , сцепил их в один кулак , поиграл большими пальцами. — Так , полководцы . Оперативную паузу заполнили . Командующий , слушаю ваш доклад. Кобрисов , оборачиваясь к карте через плечо , взмахивая указкой , казавшейся в его руке дирижерской палочкой , доложил : — Двадцать четвертого августа , с разрешения командующего войсками фронта , захватил плацдарм против города Мырятин . Через неделю , именно второго сентября , еще один плацдарм — южнее , восемь километров ниже по Днепру . Впоследствии эти два плацдарма удалось соединить . Одновременно , силами шести стрелковых полков , двух дивизионов самоходных орудий , при поддержке авиации фронта выдвинулся клиньями севернее и южнее Мыряти на , создавая угрозу окружения . Основные же силы армии … — Он замолчал на миг и услышал повисшую тишину , даже различил в ней шелест листвы. — … можно считать , всю армию повернул правым плечом на юг , в направлении — Предславль. Никто не перебил его , и он корот ко указал теперешнее расположение своих девяти дивизий , объяснил значение вычерченных стрел , обрисовал разведанные силы противника , напоследок назвал населенные пункты , где сейчас завязывались бои. — Ближе всего к Предславлю, — сказал он, — нахожусь у села Горлица . Это двенадцать километров от черты города . По докладам командиров , некоторые здания — на возвышенных , конечно , местах — просматриваются в бинокль хорошо. — Горлица ! — не выдержал Чарновский. — Это же дачное место уже ! Там у нас комсоставские курс ы были , лагерный сбор . Знаю Горлицу … Там я , между прочим , с будущей супругой познакомился. Собрание загудело , заскрипело скамьями. — Лирические воспоминания потом, — сказал Жуков. — Горлица эта — вся у нас в руках ? — Со вчерашнего вечера вся , товарищ марша л. Кобрисов едва удержал лицо , чтоб не расплылось глупой , довольной улыбкой . Жуков , цепким , хищным глазоохватом как бы вбирая в себя карту , поигрывал большими пальцами. — Все у вас , командующий ? — Пока … все. — Суждения будут ? Высказываются командармы . Начи ная с младшего. Командармов ниже генерал-лейтенанта не было , среди них Чарновский был младше по возрасту. — Что тут судить ? — сказал Чарновский , вставая и осаживая книзу гимнастерку , отчего рельефнее выделялись плечи и грудь. — К генералу Кобрисову у меня претензий нету , кроме … Кроме лютой черной зависти ! Доведись мне , я бы все сделал не лучше. — Но и не хуже , наверно ? — хриплым своим фальцетом ввернул Терещенко. Чарновский ответил угрюмо , не повернув к нему головы : — Считаешь , Денис Трофимыч , просто повезл о Кобрисову ? Да , повезло несказанно . Но надо еще свое везение — угадать ! Надо еще уметь свою удачу за крылья схватить . И не упускать ! « Танковый батько » Рыбко , доселе как будто мирно дремавший , положа руки на толстый портфель , приоткрыл один глаз. — Лучше в сего — за гузку ее. Чарновский , махнув рукою , сел. — Генерал Галаган, — объявил Жуков. — Ваше мнение ? Воздушный лихач Галаган , смотревший уныло в пролом стены , на краешек неба , высказался не вставая : — Мое мнение — лихо ! Так это Кобрисов провернул , что дай Бог . Рисковый человек , я таких люблю . Я всю операцию наблюдал — и аж сердце подскакивало . Действуй в том же духе , Фотий Иваныч , и мы за тобой , авиаторы , в любой огонь полетим. И он сделал движение рукою , как будто покачал штурвальную ручку истребителя. — Откуда ж ты наблюдал, — спросил Терещенко, — что сердце подскакивало ? С какой высоты , Иона Аполлинарьич ? Батько Рыбко приоткрыл второй глаз. — Из стратосфЭры. Сильнее нельзя было задеть Галагана . Смуглое его лицо сделалось еще темнее. — Ты , Денис Трофимыч , напрасно язвишь . Я в стратосферу не ухожу , я , когда надо , и брюхом по земле ползаю . Во всяком случае , когда Кобрисов на пароме Днепр переплывал , я его черную кожанку видел . И видел , как он от страха бледный стал , когда на него « юнкерс » спикировал , а с палубы все-таки не уходил . Насилу я этого « юнкерса » увел , так ему генерала хотелось подстрелить. — Хорошего мало, — заметил Терещенко, — жизнью своей , командующего армией , без нужды рисковать. Галаган , не отвечая , перевел на Кобрисова тоску ющий взгляд ярко-синих (особо ценимых в авиации !) глаз , опушенных густыми черными ресницами . В этом взгляде можно было прочесть : « Черта ли ты , Кобрисов , не летаешь ? Милое дело — небо ! Туда б за тобой никто из них не полез …» — Я беру слово, — сказал Жуков. В зале мгновенно стихло . Маршал , прежде чем что-то сказать , несколько раз повел короткой шеей втеснившем его воротнике , откидывая голову к плечу и закрыв глаза . Углы его рта загибались книзу. — От вас , Галаган , я ждал именно взгляда с высоты . Орлиного взгл яда , как говорит Верховный . Не дождался . Сплошные эмоции. — Он посмотрел пристально на Кобрисова — тем взглядом , от которого , говорили , иные чуть не падали замертво. — Командующий , вы стоите слишком близко к карте . Я вам советую рассматривать ее метров с п олутора . А то вы уперлись в свой замысел и не видите всей картины . Такого авантюрного варианта , какой вы избрали , еще свет не видывал . Вы наступаете в узком коридоре шириной километров … в восемь , что ли ? — Местами и шесть. — Еще не легче ! Слева — река , про тивник — справа . Движение — с оголенным правым флангом , с растянутыми коммуникациями . По сути , незамкнутое окружение . В которое вы сами втянулись . Противник вас может прошить насквозь . Прямой наводкой . Из вшивенькой 57-миллиметровой пушчонки . В любой час , когда ему заблагорассудится , он вашу армию разрежет на куски . Как колбасу . Ему и прижимать вас не нужно к берегу , вы и так прижаты . Ему только выбрать , с какого куска лучше начать , какой на потом оставить . Вы ослепли ? Или думаете , противник ваш — слепой ? — Да ведь пока , товарищ маршал … — начал было Кобрисов. — « Пока » — это не гарантия, — перебил Жуков. — Это случится завтра . Сегодня . Через час. — Разрешите малость мне защитить свой замысел ? — Только и жду. — Вот вы , товарищ маршал , рискнули ко мне приехать, — начал Кобрисов издалека. — По рокаде ехали — и не думали , что каждый час могут ее перерезать . Почему же было и мне не рискнуть ? Тем более , я свой риск подстраховал , считаю , неплохо . Всю тяжелую артиллерию я на плацдарм не тащил , оставил на том берегу . С тем , чтоб она вдоль всего берега вела бы дуэль через наши головы , создавала бы защитный огневой вал . И в этом случае , товарищ маршал , узкий коридор — может быть , преимущество наше ? Артиллерия , даже гаубичная , работает не на пределе прицела , имеет маневр о гнем . Каждый метр , буквально , у нее пристрелян . Скажу , что да , были попытки прорыва и разрезать нас … как колбасу . Были — и сразу нами пресечены . Учтем тем более господство нашей авиации. Жуков помолчал и спросил : — Связь с артиллерией — по радио ? — Проводн ая , товарищ маршал . У меня первая же лодочная группа и кабель разматывала по дну . Трофейный , емкостью в шесть проводов . Потом и второй мы проложили . Предусмотрена , конечно , кодированная радиосвязь , но пока не пришлось использовать. — Убедительно, — сказал Жуков. — Убедительно защищаетесь , командующий . А выглядит , прямо скажу , несерьезно. Он снова вглядывался в карту . Углы его рта при этом выпрямились . Может быть , вспомнил он , как сам же сказал , узнав о захвате плацдарма на голых мырятинских кручах : « Что ж , на войне многие большие дела начинаются несерьезно ». Может быть , со своим звериным « чувством противника » , он понимал , что защитники « Восточного вала » не так уж горят желанием воевать , если русская армия проходит мимо , не причиняя им особенного вреда , напра вляясь к Предславлю , за который , в конце концов , не они отвечают. — Если честно, — спросил он, — противник здесь оказался пассивнее , чем вы ожидали ? Кобрисов , помявшись , ответил : — Я , товарищ маршал , на эту пассивность его и рассчитывал. И немедленно , толь ко того и дождавшись , попросил слова Терещенко. — Фотий Иваныч, — заговорил он , не вставая , опершись обеими руками на палку , с обидой в голосе . От обиды на голове у него вздуло хохолок. — Мне странно слышать , как ты говоришь : « Рассчитывал » . Все только себе в плюс . А почему рассчитывал — не говоришь . Что ж такая неблагодарность к соседям своим , командармам ? А может , тебе потому и легко , что другим трудно ? Потому что они на себя главную тяжесть приняли на Сибеже ? Ты по ровному идешь , а кто-то в оврагах , в бол отах лесных барахтается , глину месит , костьми ложится , чтоб тебе в руки Предславль положить … — Согласен, — сказал Кобрисов , чувствуя , как вскипает в нем раздражение , как затмевает ему голову , и боясь этого , и не в силах будучи удержаться. — Но неужели ж не видно было , что этот ваш Сибежский плацдарм хорошей жизни не обещает ? Устроили себе тритатуси , теперь вот мудохаетесь там … — Попрошу командующего, — сказал Жуков бесстрастно, — придерживаться военной терминологии. — Виноват , товарищ маршал . Но хотел бы сп росить соседей-командармов : черт их там вырыл , эти овраги , пока вы переправлялись ?! Он задал тот вопрос , на который и двадцать , и тридцать лет спустя будут искать ответа и не находить его : что же , заранее не было ясно , что южный плацдарм у села Сибеж — ошибка , западня ? Что овраги , леса и болота не преимущества этого выбора , но тяжкое его осложнение ? Отчего так невнятны , уклончивы объяснения историков : « К сожалению , Сибежский плацдарм оказался сильно пересеченной местностью , изобилующей …» Когда « оказался » ? До или после переправы ? — Что же ты считаешь, — спросил Терещенко , голос был тонкий , ломкий , еле не плачущий, — наши усилия , наши потери общие , жертвы наши — все зря ? Почему ж раньше молчал ? А сам тихой сапой , понимаешь … — Он не молчал, — сказал Жуков , нахмурясь. Да , цепкая его память удержала то совещание в Ольховатке , где и Кобрисов , и Чарновский высказывались против варианта с Сибежским плацдармом , которому сам-то он был защитник. Терещенко примолк , съежился , только смотрел исподлобья на Кобрисова — с обидой , укоризной , побелевшими от злости глазами. Жуков , прикусив нижнюю губу , сдвинув брови , мрачно уставился в карту . О чем теперь задумался маршал ? Не о том ли , что сам поддался эмоциям , позволил себя втянуть в аферу , доверился очевидному , которое вовс е не было очевидным ? Закрыл себе глаза на все иные возможности , которые вот же углядел этот увалень , преподавший всем урок гениальности ? Да , принимая тогда свое « несерьезное » решение , он был хоть на минуту гением . Взгляд посредственности цепляется за овраг и , излучины , петляет в лесных зарослях , а взгляд гения упирается в пустынный берег и в голых кручах находит решение загадки. А отгадка так проста была — танки ! Нужно было их любить , как этот Кобрисов , чтоб знать , что любят они — ровную , слегка всхолмленную местность , где можно укрыться как раз по башню , а то вдруг вылететь на бугор , отстреляться , вновь затеряться в низинах , в реденьких перелесках и рощицах , искажающих рев и лязг , главное — не теряя темпа … — Вы генерал с танковым качеством, — сказал Жуков. — Я это ценю . Как же вы их на кручи-то волокли ? — По-всякому . Бывало , и слегами подпирали под гусеницы . Одного вытащим — другого он тащит тросами. — Небось и сами плечо подставляли ? Кобрисов только повел могучим плечом , и зал заскрипел скамьями , дробно расс меялся. — Фотий Иванычу нашему, — сказал Терещенко, — такому лбу , хоть на спину взвали … — Сколько было машин ? — спросил Жуков. Вместо Кобрисова , встрепенувшись от дремы , ответил Рыбко : — Шестьдесят четыре . Минус две. « Батько » всегда знал , разбуди его среди ночи , сколько у кого танков. — Две еще на том берегу потеряли, — уточнил Кобрисов , неожиданно для себя тоном оправдания. — Теперь-то мы с них пылинки сдуваем … Снова повисло молчание . Жуков , поворотясь к залу , смотрел на всех недобрым взглядом . Под этим вз глядом все казались — или хотели казаться — на голову ниже , опускали глаза . Хрущев ерзал по скамье , точно она была утыкана шильями . Ватутин смотрел прямо , но какими-то отсутствующими глазами. — Так , полководцы … — начал Жуков зловеще . Но не продолжал . И пок азалось Кобрисову , что не только он над ними имеет власть , но какую-то и они над ним . Может быть , не меньшую. Терещенко быстро переглянулся с левым своим соседом по фронту , Омельченко , тот согласно моргнул и поднял руку для слова . Тучный , круглоголовый , лу ноликий Омельченко , с пробором в рыжеватых волосах , уложенных плойками , настроил себя на тон проникновенный , был сама скорбь и душевная боль. — Мы тут услышали грубые слова от товарища нашего , Кобрисова … — Не для нежных ушей ? — сказал Жуков. — Не в том печ аль , товарищ маршал , что грубые , мы в своем коллективе по-солдатски привыкли , а — обидные . Упирается человек в свое лишь корыто , а того не видит , что , может , все по плану делается . Что командование фронтом свою задумку имело . Одним такая доля выпала , чтоб, значит , фон Штайнера этого на себя отвлекать , нервировать его , а другим — знамя над горсоветом водрузить . Необязательно всех было посвящать , но теперь-то можно же догадаться , что был заранее спланированный маневр . И как у поэта сказано , у Маяковского , не грех напомнить : « Сочтемся , понимаешь , славою , ведь мы ж свои же люди …» Вот как все было , оказывается ! Вот как было , когда он , Кобрисов , смотрел в стереотрубу на черного ангела с тяжелым крестом на плече , высоко вознесшегося над кущами парка , на ослепительн ый купол собора , с пробоиной от снаряда , чудом не разорвавшегося внутри , на дымящиеся руины проспекта , наклонно и косо сходящего к Днепру , и думал о том , какая обидная доля выпала ему : стоять против великого города и только страховать Терещенко — на тот не вероятный случай , если б фон Штайнеру вздумалось переправиться на левый берег и запереть Сибежский плацдарм с востока . Вот как было , когда трясущимися руками , подстелив плащ-палатку , он разворачивал карту и колесиком курвиметра вел по извивам водной прегр а ды « р . Днепр » , когда раздвигом циркуля отмерял расстояние от Предславля до Сибежа и то же расстояние отложил к северу , и грифельная лапка уткнулась в сердцевину кружка , и прочиталось : « Мырятин » . И было , оказывается , предвидено , спланировано заранее , как он , по колено в воде , ища свою подстреленную утку , раздвинет камыши в плавнях , и посмотрит на тот берег , и поразится его зловещему безмолвию , и услышит толчки сердца в висках … — Должен я отвечать на упрек , товарищ маршал ? — спросил Кобрисов. — Необязательно, — сказал Жуков . Он снизу послал многозначительный взгляд , которого Кобрисов , однако , не видел , смотрел в глаза Ватутину. — Николай Федорович , предвидели вы , что я сам попрошу разрешения ? — Почему ж не предвидел ? — раздражаясь , спросил Ватутин. — Когда поз вонил ты мне в Ольховатку , я же не удивился , тут же согласие дал . А если б не попросил — тебе бы рано или поздно приказали … — И когда я свои танки быстренько на правый фланг уводил , сам от себя прятал , чтоб другие не увели … — Ну , всего не предусмотришь . И танки я от тебя не требовал кому-то передать. Два человека кричали в Кобрисове , и один твердил упрямо : « Не было этого , не было ! » , а другой : « Остановись же ! Вот здесь остановись ! » Но , понимая отчетливо , что каждым словом обруба ет ниточку , которую протянули ему , он все же не мог не бросить им свой горький , злой упрек : — Пускай бы вы просто на берегу стояли против Сибежа — и то бы фон Штайнера отвлекали . Нервировали , по крайней мере . А так — слишком дорогая получается мясорубка. — Он увидел грустный предостерегающий взгляд Галагана и все же продолжал : — Он ждал вас на юге — и дождался . А если б сразу начали , где я , да всем гуртом навалились , он бы рокироваться не успел. — Не доказано, — сказал Жуков. — Не кормите нас гипотезами . Ко е-что справедливо говорите , но — не все . С кем согласовывали наступление на Предславль ? Кобрисов отвечал уклончиво : — Товарищ маршал , а для чего ж тогда плацдармы берутся ?.. И что ж меня судить , когда мои части в двенадцати километрах ?.. Он удержал на язык е , не прибавил того , что кричало в нем : « Да что происходит здесь ? Что происходит ? Вы там , на Сибеже , навалили горы битого мяса , и все топчетесь , топчетесь который месяц , а я , с потерями вдесятеро меньшими , уже вплотную к Предславлю подошел , но не я сужу ва с , а вы приехали меня судить , и никому из вас это не удивительно !.. Ехали сюда — не удивлялись , зачем едете ? » — Никто вас не судит, — сказал Жуков. — Победитель ты , Фотий Иваныч, — начал было Галаган , но Жуков его остановил , выставив ладонь : — Не судим , а разобраться хотим . Как дальше быть. — Вот я тоже разобраться, — поднял руку Хрущев. — Почему это так , что и судить нельзя ? У нас таких нет , чтоб судить нельзя было . Я не в смысле , значит , трибунала , а в смысле суждений , значит . Партия такое право всегда им еет , и нам тоже предоставлено . И победителей тоже , значит , иногда , если они … — Никита Сергеич , много у тебя ? — спросил Жуков. — Ну … Я по оперативному скажу вопросу . Вот вы наступаете , Кобрисов , да ? Наступаете пока , можно сказать , успешно . А поглядите вы че рез плечо . Через правое . И что у вас за спиной делается ? А там , понимаешь , целый город у вас в тылу остается . Мырятин этот , значит . Намерены вы с ним что-то делать или как ? — А на кой он ему ? — спросил Галаган. — Как « на кой » ? — удивился Хрущев. — Хорошее дело — « на кой » ! Город советский . Занятый , понимаешь , врагом. На этот вопрос , которого более всего опасался Кобрисов , и должен был ответить Чарновский : « Отрежьте мне этот кусок плацдарма , вместе с Мырятином . У меня перед фронтом более или менее крупных гор одов нет , я бы и этому рад был » . Так должен был сказать Чарновский , но почему-то молчал . Отсев подальше от Кобрисова , смотрел сосредоточенно в пол. — Командующий, — спросил Жуков, — как у вас складываются отношения с противником в районе Мырятина ? — Нейтра литет у меня с ним , товарищ маршал . Друг друга не тревожим. — Но он угрожает вашим переправам. — Угрожал . В основном авиацией . Бывало , по сорок самолетов налетало , а то раз и семьдесят мы насчитали . Но потом генерал Галаган обеспечил здесь наше господство, так что — тихо сидит. — Но вы же клинья зачем-то выдвинули . Планировали окружение ? — Не было такого плана . Только угроза окружения . Где мне , с моими силами , еще окружать ! — И не надо , если не хотите . Двиньте вы ваши клинья километров на пять . Да он оттуда раком уползет ! Так оно , верно , и будет , подумал Кобрисов . Уползут . А только в последнюю очередь те , кому больше угроз от пленения . Когда паника начнется , не достанется русским ни машин , ни повозок , ни седел , ни танковой брони . Им — прикладами по пальцам , чтоб не цеплялись . Здесь конец боевому содружеству , каждый за себя . Умрите вы , падаль , а нам прикройте отход . И вы же в своей России остаетесь , чего вам бояться — встречи с земляками ?.. Заговорил между тем Терещенко : — Разрешите , товарищ маршал , и с вами н емножко поспорить … Как понимать это — « пусть уползет » ? Это же предоставление инициативы противнику . Это мы еще ждать должны , как он решит : захочет — уползет , захочет — клинья обрежет . Много чести , мне кажется . Не сорок первый год , теперь мы ему должны навя зывать нашу идею , а он — пусть принимает . И тут я у командующего четкой идеи не вижу пока . Я б такую занозу , Мырятин , у себя на фланге не оставлял бы. Жуков , не отвечая ему , обратился к Кобрисову : — Сколько бы вам понадобилось еще машин ? Если б была у фрон та возможность. Кобрисов задумался , набрал в грудь воздуху , выдохнул шумно. — Сто бы мне . « Тридцатьчетверочек ». — Почему сто ? С потолка берете ? — Так двести же не дадут. — Генерал Рыбко , могла бы ваша армия сколько-то выделить ему ? « Батько » , очнувшись , поближе к животу прибрал свой портфель , точно там они и были , танки. — Цэ трэба розжуваты , товарищу маршал . Да он же у нас такой озорник , Кобрисов этот . Ему дай сто , хоть и двести дай , он же их все на Предславль угонит … — Ну , это уж как он рас порядится. — … а то еще куда-нибудь . А сам и знать не будет , где они у него. — Ничего , найдутся . Он их теряет , он же их и находит. — Давай , батько , раскошеливайся, — сказал Галаган. Кобрисов тоже смотрел на « батьку » выжидающе . Кто-кто , а танковый генерал на ибольшую нес ответственность за авантюру с Сибежем , должен был предвидеть лучше других , что его « керосинкам » там уготовано сделаться свалкой металлолома , и воспротивиться этому , а сейчас — мог лишь приветствовать возможность перебросить их на Мырятин. Мучи тельная дума пересекла « батькин » лоб горизонтальной морщиной . И вдруг он блаженно разулыбался. — Анекдот вспомнил . Разрешите , товарищу маршал ? — Оперативная пауза, — сказал Жуков. — Приходят это чекисты с ГеПеУ к еврею : « Рабинович , сдай деньги в госбюджет ! » Ну , жмется Рабинович : « Та откуда ж у меня деньги ? » — « У тебя-то , может , и нету , а у твоей Саррочки , ГеПеУ знает , припрятано . Давай выкладай ». — « А зачем вам деньги ? » — Рабинович спрашивает . « Как это „ зачем “ ! Социализм строить ». — « А у вас их нету , денег ? » — « То-то и дело , что нету ! » — « Так я вам так скажу : когда нету денег — не строят социализм ». На анекдот генералы отвлеклись охотно , у Жукова края рта завернулись кверху. — А мы его вроде построили , социализм ? — спросил он , улыбаясь как-то неуверенно , как бы прося снисхождения . Что-то в его улыбке напоминало беззубого ребенка. — Как же , Гер Константинович ! — укорил Хрущев. — Верховный еще когда говорил : « Завоевания социализьма ». — А , так его еще завоевывать нужно … — Да нет же , Гер Константинович , это он за воевывает , социализьм ! — За всем не уследишь, — сказал Жуков виновато. — Ну , на то у нас комиссары есть . Ладно , полководцы , оперативную паузу заполнили . Вернулись к Предславлю. — К Мырятину, — напомнил Терещенко. — Да , к Мырятину. К танкам , однако , не верн улись. Маршал помолчал , умыл толстой ладонью свой чудо-подбородок с « полководческой ямочкой » . Наверно , ни при какой погоде сам бы он не стал возиться с городишком районного масштаба , имея впереди « жемчужину Украины » , и понимал , наверно , Кобрисова , и потому опять смотрел на всех недобрым взглядом. — Какая все-таки причина, — спросил он, — что командующий не хочет брать Мырятин ? Он же у вас на ладони лежит. Еще в эту минуту можно было выиграть затянувшийся бой , перетащить Жукова на свою сторону , только высказ ать самый веский довод. — Товарищ маршал, — сказал Кобрисов. — Это так кажется , что на ладони. — Мне кажется ? — Вам не все доложили . Операция эта — очень дорогая , тысяч десять она мне будет стоить. — Что ж , попросите пополнения . После Мырятина выделим. — Мне вот этих десять … жалко . Ненужная это сейчас жертва . И одно дело — люди настроились Предславль освобождать , за это и помереть не обидно , а другое дело — я их сорву да переброшу на какой-то Мырятин . Жалко мне их . И ради чего я ими пожертвую , когда мне ка ждый сейчас , в наступлении , втрое дороже ? Есть у меня мысль , что противник как раз и ожидает , чтоб мы здесь потратились материально … — А мне, — спросил Терещенко, — думаешь , так хочется за Сибеж ничтожный тратиться ? А приходится . Жуков его остановил : — Ува жайте соседа , полководцы . Он не всегда глупости говорит . Что ж , командующий , к вашему доводу следует прислушаться. Но по голосу чувствовалось : не прислушался нисколько . Любой другой аргумент он бы рассмотрел внимательно и во всех подробностях , этого вЂ