Симонов Константин. Размышления о И. В. Сталине. М., 1989

Глазами чело века моего поколения : Размышления о И . В . Сталине . М ., 1989 Воспоминания известного советского писателя Константина Симонова , наполненные размышлениями о сложностях и противоречиях эпохи , рассказывают о его детстве , юности , становлении личности , встречах со Сталиным . Второй раздел книги — «Сталин и война» , заметки к биографии маршала Г . К . Жукова , записи о встречах с И . С . Коневым и другими крупными военачальниками. Константин Михайлович Симонов Глазами человека моего поколения Размышления о И.В . Сталине Лазарь Ильич Лазарев «Для будущих историков нашего времени» (последняя работа Константина Симонова ) Он не любил разговоров о том , как себя чувствует , а если они все-таки возникали , старался отшутиться , когда очень уж приставали с расспросами и советами — а в таких случаях советы дают особенно охотно и настойчиво, — сердился . Но несколько раз при мне проговаривался — стало ясно , что он тяжело болен , что ему худо , что мысли у него о том , что его ждет , самые мрачные . Как-то пришлось к слову : «А я сказал вр а чам, — услышал я от него, — что должен знать правду , сколько мне осталось . Если полгода — буду делать одно , если год — другое , если два — третье…» Дальше этого , на более долгий срок он уже не загадывал , планов не строил . Разговор этот был в конце семьдеся т седьмого года , жить ему оставалось меньше , чем два года… Потом , разбирая оставшиеся после него рукописи , я наткнулся на такое начало (один из вариантов ) задуманной пьесы «Вечер воспоминаний» : «Белая стена , койка , стол , стул или медицинская табуретка . Все. Может быть , самое начало — разговор или с человеком , стоящим здесь , или — за кулису : — До свидания , доктор . До понедельника , доктор . А после этого прощания с доктором экспозиция. — Так я остался один до понедельника . Чувствовал я себя в общем неплохо . Но оперироваться было надо . Это , в сущности , как поединок , как дуэль…Не через полгода , так через год . Так мне сказали врачи , вернее , врач , перед которым я поставил вопрос прямо, — я люблю ставить такие вопросы прямо . И он , по-моему , тоже был к этому склонен. Как быть ? Чем мне это грозит ? Решились на поединок . Но положение не такое , чтобы сразу и на стол . Можно было подождать несколько дней . Он хотел сделать сам , уезжал на несколько дней . Дело не горело , надо было просто решиться . Горело решение , а не операция. А меня это устраивало . Раз так , раз или да или нет , или выдержать все это или не выдержать , то надо что-то еще успеть . Вот что ? Весь вопрос состоял в этом. Жена согласилась . Мы откровенно с ней поговорили , как всегда . Она тоже считала , что только так . И о т этого , конечно , мне было легче . А вот что ? Что успеть ? Состояние духа не такое , чтобы начинать что-то новое . А вот биография , с которой ко мне приставали , действительно не написана . Вот ее и надо , наверное , сделать . Пусть останется хотя бы черновик — в с лучае чего . А нет — будет достаточно времени , чтобы переписать набело». Со странным чувством читал я это , словно Симонов угадал свой конец , как все будет , перед каким выбором он будет стоять , что решит делать , когда сил останется совсем мало . Или напророчи л себе все это . Нет , конечно , врачи не сказали ему , каким временем он располагает , да и вряд ли они знали , какой срок ему отмерен . Но так уж случилось , что скверное самочувствие заставило его выбирать , что важнее всего , что делать в первую очередь , чему о т дать предпочтение , и выбор этот , как намечалось и в пьесе , пал на произведение , представлявшее и расчет с собственным прошлым. Даже в последний год жизни фронт намеченных и начатых работ был у Симонова очень широк . Он принялся за сценарий художественного ф ильма о пути одного танкового экипажа в последний год войны — ставить картину должен был Алексей Герман , до этого экранизировавший повесть Симонова «Двадцать дней без войны» . Госкино СССР приняло заявку Симонова на документальный фильм о маршале Г.К . Жуко в е . Для им же предложенной серии телевизионных передач «Литнаследство» Симонов намеревался сделать ленту о А.С . Серафимовиче — военном корреспонденте во время гражданской войны . На основе многочисленных бесед с кавалерами трех орденов Славы , которые он про в ел во время съемок документальных фильмов «Шел солдат…» и «Солдатские мемуары» , задумал книгу о войне — какой она была для солдата , чего ему стоила . И подобного же рода книгу на основе бесед с известными полководцами . А может быть, — он этого еще не решил, — надо делать не две , говорил он мне , а одну книгу , соединяющую и сталкивающую оба взгляда на войну — солдатский и маршальский . Он хотел написать еще несколько мемуарных очерков о видных людях литературы и искусства , с которыми его близко сводила жизнь, — вместе с уже опубликованными должна была в конечном счете получиться цельная книга воспоминаний . В общем , планов было хоть отбавляй. Работоспособность и упорство Симонова известны , он и в больницу брал с собой рукописи , книги , диктофон , но болезни все бол ьше давали себя знать , сил становилось меньше и меньше , пришлось одну за другой задуманные и даже начатые уже работы «консервировать» , откладывать до лучших времен , до выздоровления . А часть их была кому-то обещана , включена где-то в планы , он говорил об э тих работах в интервью , на читательских конференциях , что для него было равносильно взятому на себя обязательству. Кроме только что перечисленных были задуманы еще два произведения , о которых Симонов особо не распространялся , публично не говорил . Но когда почувствовал себя совсем скверно , когда решил , что из того , что мог и хотел сделать , пришел час выбирать самое важное , он стал заниматься именно этими двумя замыслами , которые много лет все откладывал и откладывал , то ли считая , что еще не готов к столь с л ожной работе , то ли полагая , что она может подождать , время для нее не приспело , все равно ведь это должно писаться «в стол» , ибо не имеет в ближайшем обозримом будущем ни малейших шансов на публикацию. С таким чувством в феврале — апреле 1979 года Симонов продиктовал рукопись , составившую первую часть книги , которую держит сейчас в руках читатель . В подзаголовке ее стоит «Размышления о И.В . Сталине» . Однако это книга не только о Сталине , но и о себе . Рукопись вобрала в себя в трансформированном виде и иде ю , пафос и отчасти материал задуманной писателем пьесы «Вечер воспоминаний» . Впрочем , что из этого могло получиться — пьеса , сценарий или роман, — автору было неясно . Он еще не выбрал путь : «Для начала назовем это «Вечером воспоминаний» , а подзаголовок пус т ь будет «Пьеса для чтения» . А может быть , это окажется и не пьеса , а роман , только немного непривычный . Не тот , в котором я буду рассказывать о себе , а тот , в котором будет сразу четыре моих «я» . Нынешний «я» и еще трое . Тот , каким я был в пятьдесят шесто м году , тот , которым я был в сорок шестом году , вскоре после войны , и тот , которым я был до войны , в то время , когда я только-только успел узнать , что началась гражданская война в Испании, — в тридцать шестом году . Вот эти четыре моих «я» и будут разговари в ать между собой…Сейчас при воспоминании о прошлом мы никак не можем удержаться от соблазна представить себе , что ты знал тогда , в тридцатых или сороковых годах , то , что ты тогда не знал , и чувствовал то , что тогда не чувствовал , приписать себе тогдашнему с егодняшние твои мысли и чувства . Вот с таким соблазном я вполне сознательно хочу бороться , во всяком случае , попробовать бороться с этим соблазном , который часто сильнее нас . Именно поэтому , а не по каким-нибудь формалистическим или мистическим причинам я избрал эту несколько странноватую форму рассказа о теперешнем поколении». Так обосновывался прием , который должен был стать инструментом историзма . Симонов хотел выяснить , докопаться , почему до войны и в послевоенную пору он поступал так , а не иначе , почем у так думал , к чему тогда стремился , что и как менялось затем в его взглядах и чувствах . Не для того чтобы подивиться неожиданным капризам памяти , ее небескорыстному отбору — приятное , возвышающее нас в собственных глазах она хранит цепко и охотно , к тому, чего мы сегодня стыдимся , что не соответствует нашим нынешним представлениям , старается не возвращаться , и нужны немалые душевные усилия , чтобы вспоминать и то , что вспоминать не хочется . Оглядываясь на прожитые нелегкие годы , Симонов хотел быть справедл и в и нелицеприятен и к самому себе — что было , то было , за прошлое — ошибки , заблуждения , малодушие — надо рассчитываться . Симонов судил себя строго — чтобы показать это , приведу два отрывка из его заметок к пьесе , они о том , к чему прикасаться особенно бо л ьно . И они имеют самое непосредственное отношение к той рукописи «Глазами человека моего поколения» , диктовать которую он закончил весной 1979 года : «…Нынешнему кажется , что он всегда считал преступлением то , что было сделано в сорок четвертом году с балка рцами , или калмыками , или чеченцами . Ему многое надо проверить в себе , чтобы заставить себя вспомнить , что тогда , в сорок четвертом или сорок пятом , или даже в сорок шестом , он думал , что так оно и должно было быть . Что раз он слышал от многих , что там , н а Кавказе и в Калмыкии , многие изменили и помогали немцам , что так и надо было сделать . Выселить — и все ! Ему не хочется вообще вспоминать сейчас о своих тогдашних мыслях на этот счет , да он и мало думал тогда об этом , по правде говоря . Даже странно подума т ь сейчас , что он мог тогда так мало думать об этом. А тогда , в сорок шестом году , именно так и думал , не очень вникал в этот вопрос , считал , что все правильно . И только когда он сам сталкивался — а у него были такие случаи — с этой трагедией на примере чел овека , который всю войну провоевал на фронте , а после этого , высланный куда-то в Казахстан или Киргизию , продолжал писать стихи на родном языке , но не мог их печатать , потому что считалось , что этого языка больше не существует, — только в этом случае подн и малось в душе какое-то не до конца осознанное чувство протеста». Речь здесь идет о Кайсыне Кулиеве , и стоит , наверное , справедливости ради сказать и о том , как Симонов выглядел в его глазах . Через много лет после этого , когда минули тяжкие , черные времена для Кулиева и его народа , он писал Симонову : «Помню , как приходил к Вам снежным февральским днем 1944 года в «Красную звезду» . На стене у Вас висел автомат . Это были самые трагические для меня дни . Вы это , конечно , помните . Вы отнеслись ко мне тогда серде ч но , благородно , как полагается не только поэту , но и мужественному человеку . Я помню это . О таких вещах не забывают». Я привел это письмо , чтобы подчеркнуть строгость того счета , который предъявлял себе Симонов в поздние годы , он не хотел преуменьшать ту ч асть ответственности за происходившее , которая падала на него , не искал самооправданий . Он допрашивал свое прошлое , свою память без всякого снисхождения. Вот еще один отрывок из заметок : «вЂ” Ну , и как ты поступал , когда кто-то из тех , кого ты знал , оказывал ся там , и надо было ему помочь ? — По-разному . Бывало , что и звонил , и писал , и просил. — А как просил ? — По-разному . Иногда просил войти в положение человека , облегчить его судьбу , рассказывал , какой он был хороший . Иногда было и так : писал , что не верю , ч то не может быть , чтобы этот человек оказался тем , за кого его считают , сделал то , в чем его обвиняют, — я его слишком хорошо знаю , этого не может быть. — Бывали такие случаи ? — Случаи ? Да , был один такой случай , именно так писал . А больше писал , что , коне чно , я не вмешиваюсь , не могу судить , наверное , все правильно , но… И дальше старался написать все , что знал хорошего о человеке , для того , чтобы как-то помочь ему. — А еще как ? — А еще как ? Ну , бывало , что не отвечал на письма . Два раза не отвечал на письм а . Один раз потому , что никогда не любил этого человека и считал , что вправе не отвечать на это письмо чужого для меня человека , о котором я , в общем , ничего не знаю . А в другой раз хорошо знал человека , даже на фронте с ним был вместе и любил его , но , ко г да его во время войны посадили , поверил в то , что за дело , поверил в то , что это могло быть связано с разглашением каких-то секретов того времени , о которых не принято было говорить , нельзя было говорить . Поверил в это . Он мне написал . Не ответил , не помо г ему . Не знал , что ему писать , колебался . Потом , когда он вернулся , было стыдно . Тем более что другой , наш общий товарищ , о котором принято считать , что он пожиже меня , потрусливее , как выяснилось , и отвечал ему , и помогал всем , чем мог, — слал посылки и д еньги». Не так часто встречаются люди , способные допрашивать свою память с подобной беспощадностью. Симонов не стал кончать пьесу — можно только догадываться почему : видимо , дальнейшая работа над ней требовала преодоления прямого автобиографизма , надо было создавать персонажи , строить сюжет и т. д ., а , судя по заметкам и наброскам , главным объектом этих нелегких размышлений о суровом , противоречивом времени , о порожденных им мучительных конфликтах и деформациях был он сам , его собственная жизнь , его причас т ность к тому , что происходило вокруг , его личная ответственность за беды и несправедливости прошлого . Создавая пьесу , придумывая сюжет , отдавая свои терзания и драмы вымышленным персонажам , он все это словно бы отодвигал , отделял , отстранял от себя . А в к н иге о Сталине все это было уместно , даже необходимо , такая книга не могла не стать для Симонова книгой и о себе , о том , как он тогда воспринимал происходящее , как поступал , за что отвечает перед своей совестью, — иначе в его глазах работа лишилась бы нрав с твенного фундамента . Лейтмотив книги Симонова — расчет с прошлым , покаяние , очищение , и это выделяет , возвышает ее над многими мемуарными сочинениями о сталинском времени. Нужно иметь в виду , что перед нами только первая часть задуманной Симоновым книги . В торую часть — «Сталин и войн໠— он , увы , написать не успел . Сохранились объемистые папки самых разных подготовительных материалов , собиравшихся не один год : заметки , письма , записи бесед с военачальниками , выписки из книг — иные из них , представляющие са м остоятельную ценность , вошли в эту книгу . И для того чтобы правильно понять первую часть , надо знать , куда во второй хотел двигаться автор , в каком направлении , какой должна была быть итоговая оценка деятельности и личности Сталина . Впрочем , и в первой ча с ти , в основном построенной на материале вполне «благополучных» (где вождь не лютовал ) встреч со Сталиным , на которых довелось присутствовать автору (это были фарисейские спектакли театра одного актера , раз в год устраиваемые в поучение писателям диктаторо м , установившим режим никем и ничем не ограниченной личной власти ), Симонову удалось убедительно раскрыть его иезуитство , жестокость , садизм. Речь на этих встречах шла главным образом о литературе и искусстве . И хотя завеса , прикрывающая подлинный смысл и в нутреннюю кухню сталинской литературной — и шире — культурной политики , там лишь слегка приоткрывалась , некоторые черты этой политики явственно проступают в симоновских записях и воспоминаниях . И крайняя вульгарность исходных идейно-эстетических установок Сталина , и требование примитивной дидактики , и неуважение к таланту как следствие пронизывающего сталинский режим полного пренебрежения к человеческой личности — это ведь из того времени присказка : «У нас незаменимых нет», — и потребительское отношение к и стории — отвергаемый на словах , официально осуждаемый принцип : история есть политика , опрокинутая в глубь веков, — без тени смущения на деле неукоснительно проводился в жизнь . Все это внедрялось при помощи пряника (премий , званий , наград ) и кнута (широкой системы репрессий — от разгрома по команде сверху книг в печати до лагеря для неугодных авторов ). В одной из папок с подготовительными материалами есть листок с вопросами , касающимися Великой Отечественной , которые Симонов , приступая к работе , сформулирова л для себя и для бесед с военачальниками , они дают некоторое — разумеется , далеко не полное — представление о том круге проблем , которому должна была быть посвящена вторая часть : « 1. Было или не было происшедшее в начале войны трагедией ? 2. Нес ли Сталин з а это наибольшую ответственность по сравнению с другими людьми ? 3. Было ли репрессирование военных кадров в тридцать седьмом — тридцать восьмом годах одной из главных причин наших неудач в начале войны ? 4. Была ли ошибочная оценка Сталиным предвоенной поли тической обстановки и переоценка им роли пакта одной из главных причин наших неудач в начале войны ? 5. Были ли эти причины единственными причинами неудач ? 6. Был ли Сталин крупной исторической личностью ? 7. Проявились ли в подготовке к войне и в руководств е ею сильные стороны личности Сталина ? 8. Проявлялись ли в подготовке к войне и в руководстве ею отрицательные стороны личности Сталина ? 9. Какая другая концепция в изображении начала войны может существовать , кроме как периода трагического в истории нашей страны , когда мы были в отчаянном положении , из которого вышли ценой огромных жертв и потерь , благодаря неимоверным и героическим усилиям народа , армии , партии ?» Почти каждый из этих вопросов стал затем для Симонова темой серьезного исторического исследов ания . Так , например , во включенном в эту книгу докладе «Уроки истории и долг писателя» (сделанный в 1965 году , к двадцатилетию Победы , он был опубликован лишь в 1987 году ) обстоятельно и многосторонне проанализированы тяжелые последствия для боеспособност и Красной Армии массовых репрессий тридцать седьмого — тридцать восьмого годов . Вот несколько кратких выписок из этого доклада , дающих представление о выводах , к которым пришел Симонов . Говоря о состоявшемся в июне 1937 года сфальсифицированном процессе , н а котором по ложному обвинению в измене Родине и шпионаже в пользу фашистской Германии была осуждена и расстреляна группа высших командиров Красной Армии : М.Н . Тухачевский , И.П . Уборевич , А.И . Корк и другие , Симонов , подчеркивал , что этот чудовищный процес с был началом событий , носивших потом лавинообразный характер : «Во-первых , погибли не они одни . Вслед за ними и в связи с их гибелью погибли сотни и тысячи других людей , составлявших значительную часть цвета нашей армии . И не просто погибли , а в сознании б о льшинства людей ушли из жизни с клеймом предательства . Речь идет не только о потерях , связанных с ушедшими . Надо помнить , что творилось в душах людей , оставшихся служить в армии , о силе нанесенного им духовного удара . Надо помнить , каких невероятных трудо в стоило армии — в данном случае я говорю только об армии — начать приходить в себя после этих страшных ударов» . Но к началу войны это так и не произошло , армия до конца не оправилась , тем более что «и в 1940 и в 1941 году все еще продолжались пароксизмы п о дозрений и обвинений . Незадолго до войны , когда было опубликовано памятное сообщение ТАСС с его полуупреком-полуугрозой в адрес тех , кто поддается слухам о якобы враждебных намерениях Германии , были арестованы и погибли командующий ВВС Красной Армии П.В . Р ычагов , главный инспектор ВВС Я.М . Смушкевич и командующий противовоздушной обороной страны Г.М . Штерн . Для полноты картины надо добавить , что к началу войны оказались арестованными еще и бывший начальник Генерального штаба и нарком вооружения , впоследств и и , к счастью , освобожденные» . Целиком на совести Сталина и то , что Гитлеру удалось застать нас врасплох . «Он с непостижимым упорством, — пишет Симонов, — не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков . Главная его вина перед страной в том , что он создал гибельную атмосферу , когда десятки вполне компетентных людей , располагающих неопровержимыми документальными данными , не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности и не располагали правами для того , чтобы принять достаточн ы е меры к ее предотвращению». В журнале «Знание — сила» (1987, № 11) напечатан тоже в свое время не опубликованный по не зависящим от автора обстоятельствам обширный фрагмент «Двадцать первого июня меня вызвали в Радиокомитет…» из комментария к книге «Сто с уток войны» , в котором тщательно рассматриваются военно-политическая ситуация предвоенных лет , ход подготовки к надвигающейся войне и прежде всего роль , которую сыграл в этом деле советско-германский пакт . Симонов приходит к недвусмысленному выводу : «…Есл и говорить о внезапности и о масштабе связанных с нею первых поражений , то как раз здесь все с самого низу — начиная с донесений разведчиков и докладов пограничников , через сводки и сообщения округов , через доклады Наркомата обороны и Генерального штаба , в с е в конечном итоге сходится персонально к Сталину и упирается в него , в его твердую уверенность , что именно ему и именно такими мерами , какие он считает нужными , удастся предотвратить надвигающееся на страну бедствие . И в обратном порядке — именно от него, через Наркомат обороны , через Генеральный штаб , через штабы округов и до самого низу — идет весь тот нажим , все то административное и моральное давление , которое в итоге сделало войну куда более внезапной , чем она могла быть при других обстоятельствах» . И далее о мере ответственности Сталина : «Говоря о начале войны , невозможно уклониться от оценки масштабов той огромной личной ответственности , которую нес Сталин за все происшедшее . На одной и той же карте не может существовать различных масштабов . Масштаб ы ответственности соответствуют масштабам власти . Обширность одного прямо связана с обширностью другого». Отношение Симонова к Сталину , которое , конечно , не сводится к ответу на вопрос , был ли Сталин крупной исторической личностью , в самом главном определил ось тем , что писатель услышал на XX съезде партии , который был для него огромным потрясением , и узнал потом , занимаясь историей и предысторией Великой Отечественной войны (для выработки своей собственной позиции эти исторические штудии были особенно важны ) . Надо со всей определенностью сказать , что чем больше углублялся Симонов в этот материал , чем больше накапливалось у него свидетельств самых разных участников событий , чем больше он размышлял над тем , что было пережито народом , над ценой Победы , тем обши р нее и строже становился счет , который он предъявлял Сталину. В книге «Глазами человека моего поколения» сказано не обо всем , что в жизни Симонова было связано со сталинскими порядками , с давящей атмосферой того времени . Не успел автор написать , как было им задумано , о зловещих кампаниях сорок девятого года по борьбе с так называемыми «космополитами-антипатриотами» ; за пределами книги осталось и то дурное для него время после смерти Сталина , когда у себя дома в кабинете он вдруг повесил как вызов наметившим с я в обществе переменам его портрет . Непросто давалась Симонову затем переоценка прошлого — и общего , и своего собственного . В день своего пятидесятилетия он говорил на юбилейном вечере в Центральном Доме литераторов : «Я хочу просто , чтобы присутствующие з д есь мои товарищи знали , что не все мне в моей жизни нравится , не все я делал хорошо, — я это понимаю, — не всегда был на высоте . На высоте гражданственности , на высоте человеческой . Бывали в жизни вещи , о которых я вспоминаю с неудовольствием , случаи в жи з ни , когда я не проявлял ни достаточной воли , ни достаточного мужества . И я это помню» . Он это не только помнил , но делал из этого для себя самые серьезные выводы , извлекал уроки , старался все , что мог , исправить . Будем же и мы помнить о том , как нелегко и непросто человеку себя судить . И будем уважать мужество тех , кто , как Симонов , отваживается на такой суд , без которого невозможно очищение нравственной атмосферы в обществе. Не стану характеризовать отношение Симонова к Сталину своими словами , оно выразило сь и в трилогии «Живые и мертвые» , и в комментарии к фронтовым дневникам «Разные дни войны» , и в письмах читателям . Воспользуюсь для этого одним из писем Симонова , приготовленных им в качестве материала для работы «Сталин и война» . Оно выражает его принци п иальную позицию : «Я думаю , что споры о личности Сталина и о его роли в истории нашего общества — споры закономерные . Они будут еще происходить и в будущем . Во всяком случае , до тех пор , пока не будет сказана , а до этого изучена вся правда , полная правда о всех сторонах деятельности Сталина во все периоды его жизни. Я считаю , что наше отношение к Сталину в прошлые годы , в том числе в годы войны , наше преклонение перед ним в годы войны, — а это преклонение было , наверно , примерно одинаковым и у Вас , и у Вашег о начальника политотдела полковника Ратникова , и у меня, — это преклонение в прошлом не дает нам права не считаться с тем , что мы знаем теперь , не считаться с фактами . Да , мне сейчас приятнее было бы думать , что у меня нет таких , например , стихов , которые начинались словами «Товарищ Сталин , слышишь ли ты нас ?» . Но эти стихи были написаны в сорок первом году , и я не стыжусь того , что они были тогда написаны , потому что в них выражено то , что я чувствовал и думал тогда , в них выражена надежда и вера в Сталин а . Я их чувствовал тогда , поэтому и писал . Но , с другой стороны , тот факт , что я писал тогда такие стихи , не зная того , что я знаю сейчас , не представляя себе в самой малой степени и всего объема злодеяний Сталина по отношению к партии и к армии , и всего о б ъема преступлений , совершенных им в тридцать седьмом — тридцать восьмом годах , и всего объема его ответственности за начало войны , которое могло быть не столь неожиданным , если бы он не был столь убежден в своей непогрешимости, — все это , что мы теперь зн а ем , обязывает нас переоценить свои прежние взгляды на Сталина , пересмотреть их . Этого требует жизнь , этого требует правда истории. Да , в тех или иных случаях того или другого из нас могут уколоть , могут задеть упоминанием о том , что ты , мол , в свое время г оворил или писал о Сталине не то , что ты говоришь и пишешь сейчас . Особенно легко в этом смысле уколоть , задеть писателя . Книги которого существуют на книжных полках и которого можно , так сказать , уличить в этом несоответствии . Но что из этого следует ? Сл е дует ли , что , зная объем преступлений Сталина , объем бедствий , причиненных им стране начиная с тридцатых годов , объем его действий , шедших вразрез с интересами коммунизма , зная все это , мы должны молчать об этом ? Я думаю , напротив , наш долг писать об этом, наш долг поставить вещи на свое место в сознании будущих поколений. При этом , конечно , нужно все трезво взвешивать и нужно видеть разные стороны деятельности Сталина и не надо изображать его как какого-то ничтожного , мелкого , мелкотравчатого человека . А п опытки к этому иногда уже проскальзывают в некоторых литературных сочинениях . Сталин , конечно , был очень и очень крупным человеком , человеком очень большого масштаба . Это был политик , личность , которую не выбросишь из истории . И этот человек , в частности е сли говорить о войне , делал и много необходимого , много такого , что влияло в положительном смысле на ход дела . Достаточно перечесть его переписку с Рузвельтом и Черчиллем , чтобы понять , какого масштаба и какого политического дарования был этот человек . И в то же время именно на этом человеке лежит ответственность за начало войны , стоившее нам стольких лишних миллионов жизней и миллионов квадратных километров опустошенной территории . На этом человеке лежит ответственность за неготовность армии к войне . На э т ом человеке лежит ответственность за тридцать седьмой и тридцать восьмой годы , когда он разгромил кадры нашей армии и когда наша армия стала отставать в своей подготовке к войне от немцев , потому что к тридцать шестому году она шла впереди немцев . И тольк о учиненный Сталиным разгром военных кадров , небывалый по масштабам разгром , привел к тому , что мы стали отставать от немцев и в подготовке к войне , и в качестве военных кадров. Конечно , Сталин хотел победы . Конечно , когда началась война , он делал все , что было в его силах , для победы . Он принимал решения и правильные и неправильные . Были у него и ошибки , были у него и удачи и в дипломатической борьбе , и в военном руководстве войною . Вот все это и надо постараться изобразить так , как оно было . В одном месте моей книжки (речь идет о романе «Солдатами не рождаются» — Л.Л. ) один из ее героев — Иван Алексеевич — говорит о Сталине , что это человек великий и страшный . Я думаю , что это верная характеристика и , если следовать этой характеристике , можно написать прав ду о Сталине . Добавлю от себя : не только страшный — очень страшный , безмерно страшный . Подумать только , что и Ежов , и этот выродок Берия — все это были только пешки в его руках , только люди , руками которых он совершал чудовищные преступления ! Каковы же ма с штабы его собственных злодеяний , если мы об этих пешках в его руках с полным правом говорим как о последних злодеях ? Да , правда о Сталине — это правда сложная , в ней много сторон , и ее в двух словах не скажешь . Ее и надо писать и объяснять как сложную прав ду , только тогда она будет подлинной правдой. Вот , собственно говоря , то главное , что мне хотелось Вам ответить . Нет времени на то , чтобы , как говорится , подыскивать наиболее точные формулировки для своих мыслей — это не статья , а письмо , но в основном я , кажется , сказал Вам то , что хотел сказать». Это письмо Симонов написал в 1964 году . И в последующие пятнадцать лет , когда разговор в печати о преступлениях Сталина стал невозможен , когда стала всячески замалчиваться его вина за тяжелейшие поражения сорок п ервого — сорок второго годов , за понесенные нами неисчислимые потери , когда даже решения XX съезда партии о культе личности и его последствиях поминались все реже и реже — лишь для проформы , Симонов , на которого шло в этом направлении очень сильное давлен и е — и с помощью запретов (не увидели света «Сто суток войны» , заметки «К биографии Г.К . Жукова» , доклад «Уроки истории и долг писателя» ), и с помощью изматывающих конъюнктурных замечаний , касавшихся почти всего , что он писал и делал в то время (совершенно изуродовали экранизацию романа «Солдатами не рождаются» — так , что Симонов потребовал , чтобы из титров были сняты название романа и его фамилия ), твердо стоял на своем , не отступил , не попятился . Он надеялся , что правда в конце концов восторжествует , что с крывать ее можно только до поры до времени , что придет час и фальсификации будут разоблачены и отброшены , выйдет на свет то , что замалчивалось и скрывалось . Отвечая на грустное и растерянное письмо одной читательницы , которая пришла в уныние , столкнувшись в литературе с беззастенчивым искажением исторической правды , Симонов заметил : «Я менее пессимистически настроен , чем Вы , в отношении будущего . Думаю , что правду не спрячешь и история останется подлинной историей , несмотря на различные попытки фальсификац и и ее — главным образом при помощи умолчаний. А что касается того , чему больше будут верить , когда мы все помрем , будут ли больше верить , в частности , тем мемуарам , о которых Вы пишете в своем письме , или тому роману , о котором Вы пишете , то это еще , как го ворится , бабушка надвое сказала. Хотелось бы добавить : поживем — увидим , но поскольку речь идет об отдаленных временах , то мы уже не увидим . Однако думаю , что будут верить как раз тому , что ближе к истине . Человечество никогда не было лишено здравого смысл а . Не лишится его и впредь». При всем своем оптимизме Симонов надежду на торжество «здравого смысла» относил все-таки лишь к «отдаленному будущему» , он не мог представить , что не пройдет и десяти лет после его смерти и будет напечатана книга о Сталине . Тог да это казалось немыслимым . Однако он и весной 1979 года , когда диктовал «Глазами человека моего поколения» , повторял формулу героя своего романа , написанного в 1962 году : «…Хочется надеяться , что в дальнейшем время позволит нам оценить фигуру Сталина бол е е точно , поставив все точки над « i» и сказав все до конца и о его великих заслугах , и о его страшных преступлениях . И о том , и о другом . Ибо человек он был великий и страшный . Так считал и считаю». Вряд ли сегодня можно принять эту формулу «великий и страш ный» . Быть может , доживи Симонов до наших дней , он нашел бы более точную . Но и тогда она не была для него безусловной и безоговорочной , тем более не было у него и тени снисхождения к злодеяниям Сталина — он считал , что его преступлениям нет и не может быт ь никаких оправданий (вот почему , как мне кажется , напрасны опасения некоторых журналистов , что симоновские воспоминания могут использовать нынешние сталинисты ). Тот же Иван Алексеевич из «Солдатами не рождаются» , размышляя о Сталине в связи со словами Тол с того в «Войне и мире» : «Нет величия там , где нет простоты , добра и правды» , ее опровергает . Один из руководителей Генерального штаба , изо дня в день общающийся со Сталиным , имеющий возможность довольно близко его наблюдать , он про себя хорошо знает , что п р остота , добро и правда совершенно чужды Сталину и поэтому речи не может быть о каком-либо его величии. Из подготовительных материалов ко второй части книги Симонова особый интерес и ценность представляют записи его бесед с Г.К . Жуковым , А.М . Василевским , И .С . Коневым и И.С . Исаковым . Большая часть записей бесед с Г.К . Жуковым вошла в мемуарный очерк «К биографии Г.К . Жукова» . Эти «Заметки…» и записи бесед с другими военачальниками вошли во вторую часть книги — «Сталин и война». Обращают на себя внимание отк ровенность и доверительный тон собеседников писателя . Они рассказывают ему и то , что по понятным причинам не могли тогда написать в собственных мемуарах . Эта откровенность объяснялась их высоким уважением к творчеству и личности Симонова ; беседуя с писате л ем , они не сомневались , что он распорядится рассказанным ему самым лучшим образом. Как известно , Г.К . Жуков был человеком , не терпевшим панибратства и чуждым сентиментальности , но , поздравляя Симонова с пятидесятилетием , он обратился к нему «дорогой Костя» и закончил свое письмо словами , которые предназначаются только близким людям — «мысленно обнимаю Вас и целую». О том , каким авторитетом пользовался Симонов у И.С . Конева , рассказывает в своих воспоминаниях М.М . Зотов , возглавлявший в 60-е годы редакцию ме муаров Воениздата . Когда при подготовке к изданию книги И.С . Конева «Сорок пятый» автору сделали в издательстве несколько критических замечаний , он , свидетельствует М.М . Зотов , «решительно отверг их . И аргумент у него был один-единственный : «Рукопись чита л Симонов»» . Кстати , когда эта книга вышла в свет , И.С . Конев подарил ее Симонову с надписью , подтверждающей рассказ М.М . Зотова, — Симонов не только читал рукопись , но и , как говорится , приложил к ней руку : «Дорогой Константин Михайлович ! На память о геро ических днях Великой Отечественной войны . Благодарю Вас за инициативу и помощь в создании этой книжки . С товарищеским приветом и уважением к Вам И . Конев 3 ноября 1966 года Москва» А.М . Василевский однажды , обращаясь к Симонову , назвал его народным писате лем СССР , имея в виду не несуществующее звание , а народный взгляд на войну , который выражен в творчестве Симонова . «Очень важно для нас, — писал маршал Симонову, — и то , что все Ваши всенародно известные и безоговорочно любимые творческие труды , касаясь п о чти всех важнейших событий войны , преподносятся читателю наиболее капитально , а главное — строго правдиво и обоснованно , без каких-либо попыток в угоду всяким веяниям послевоенных лет и сегодняшнего дня отойти от порой суровой правды истории , на что , к со ж алению , многие из писателей и особенно нашего брата , мемуаристов , по разным причинам идут так охотно» . Эти слова помогают понять , почему самые прославленные наши полководцы с такой охотой и открытостью беседовали с Симоновым — их подкупало его редкое знан и е войны , его верность правде. И.С . Исаков , человек литературно одаренный сам — что в данном случае существенно, — прекрасно владевший пером , писал Симонову , вспоминая керченскую катастрофу : «Был свидетелем такого , что , если напишу , не поверят . Симонову — п оверили бы . Ношу в себе и мечтаю когда-либо рассказать Вам» . Историю бесед с И.С . Исаковым рассказал сам Симонов в предисловии к письмам адмирала , переданным им в ЦГАОР Армянской ССР . Стоит ее воспроизвести здесь : «В апреле 1962 года , как об этом свидетель ствует письмо Ивана Степановича (Исакова — Л.Л. ), он прочитал опубликованные в газете первые главы романа «Солдатами не рождаются» , и хотя прочитал их с интересом , но одновременно выразил некоторые претензии . «Как жаль , что Иван Алексеевич многого не знал , как жаль , что Иван Алексеевич не мог одновременно говорить о некоторых , как бы прослаивающих и человечных чертах» . В сущности , эти слова в письме были адресованы не одному из героев романа , а , конечно же , автору : Ивану Степановичу хотелось , чтобы автор, продолжая работать над своим романом , знал больше , чем знает . Он хотел этого и осуществил свое желание . Вскоре после этого письма , едва-едва успев почувствовать себя немного лучше , Иван Степанович пригласил меня приехать к нему в Барвиху . Повторив и разви в те мысли , которые он высказал мне в письме , он сказал , что считает своим долгом поделиться со мной теми впечатлениями , которые сложились у него в результате многих встреч со Сталиным , происходивших в разные годы. «Все мы люди — смертны , но я ; как видите , ближе к этому , чем Вы , и мне хотелось бы , не откладывая , рассказать Вам то , что я считаю важным , о Сталине . Думаю , что и Вам пригодится , когда Вы будете дальше работать над своим романом или романами . Не знаю , когда я напишу об этом сам и напишу ли вообще, а у Вас это будет записано и , значит , цело . И это важно» . После этого предисловия Иван Степанович перешел к делу и стал рассказывать о своих встречах со Сталиным . Разговор продолжался несколько часов , и мне самому пришлось наконец прервать этот разговор, потому что я почувствовал , что мой собеседник находится в опасном для него состоянии крайнего утомления . Мы договорились о новой встрече , и я , вернувшись домой , на следующий день продиктовал все рассказанное мне Иваном Степановичем на диктофон . Диктовал , к ак обычно в этих случаях , от первого лица , стремясь передать все точно так , как оно сохранилось в памяти. Следующая , назначенная на ближайшие дни встреча с Иваном Степановичем не состоялась из-за состояния его здоровья , а потом из-за моего и его отъезда . М ы снова вернулись к теме этого разговора только в сентябре 1962 года . Уже не помню , где происходила эта вторая встреча , не то снова в Барвихе , не то дома у Ивана Степановича , но после нее так же , как в первый раз , я продиктовал на диктофон , главным образо м от первого лица , содержание нашего разговора». Я привел эту цитату еще и потому , что она раскрывает , как Симоновым делались записи бесед , раскрывает его «технологию» , обеспечивавшую высокий уровень точности. Остается сказать , что точка зрения Симонова , до бросовестно воспроизводящего рассказанное ему , вовсе не всегда совпадает с точкой зрения его собеседников , да и вообще и беседы , записанные Симоновым , и «Глазами человека моего поколения» , как и полагается воспоминаниям , субъективны . Было бы неосмотритель н о видеть в них некий исторический приговор , это только свидетельские показания , хотя и очень важные . Симонов отдавал себе в этом ясный отчет и хотел , чтобы так понимали его читатели . Среди записей , сделанных им в больнице в последние дни жизни , есть и так а я : «Может быть , назвать книгу «В меру моего разумения»» . Он хотел подчеркнуть , что на абсолютную истину не претендует , что написанное и записанное им — лишь свидетельства современника . Но это свидетельства уникальные , огромной исторической ценности . Сегод н я они для постижения прошлого нужны как воздух . Одна из главных задач , стоящих перед нами , без решения которой мы не сможем двинуться вперед в осмыслении истории, — ликвидировать создавшийся в последние десятилетия острый дефицит точных фактов и правдивых, достоверных свидетельств. Составившие эту книгу рукописи , находившиеся в архиве К.М . Симонова , который хранится в его семье , к печати автором не были подготовлены . Продиктовав первую часть книги , Симонов , к сожалению , даже не успел или уже не смог ее вычи тать и выправить . В книге сохранены даты диктовок , чтобы таким образом напоминать читателям , что писателю не удалось завершить работу над текстом . При подготовке рукописи к печати были исправлены явные ошибки и оговорки , неверно понятые при перепечатке с д иктофона на бумагу слова и фразы. Ведь сколько у нас загублено замыслов , столкнувшихся с суровым социальным заказом ! В судьбе Симонова это сказалось большой мерой : все-таки «любимец» власти , молодой человек , сделавший головокружительную литературную и лит ературно-командную карьеру , лауреат 6 (!) Сталинских премий. Надо было иметь твердость , чтобы потом через все это переступить , переоценить в себе и вокруг… Вячеслав Кондратьев Здесь Константин Михайлович подтвердил в моих глазах свою репутацию историк а , исследователя . Ведь каждая его запись , сделанная по следам встреч с вождем после войны, — бесценнейший документ , на который никто больше не рискнул. А его позднейший , 1979 года , комментарий к стенограммам тогдашним — это уже акт серьезнейшей внутренней интеллектуальной работы . Работы казнящей , самоочищающей. Академик А . М . Самсонов Война и Константин Симонов теперь неразрывны в памяти людей — наверное , так будет и для будущих историков нашего времени. Народный артист СССР М . А . Ульянов. Очень важ но для нас и то , что все Ваши всенародно известные и безоговорочно любимые творческие труды , касаясь почти всех важнейших событий войны , преподносятся читателю наиболее капитально , а главное — строго правдиво и обоснованно , без каких-либо попыток в угоду в сяким веяниям послевоенных лет и сегодняшнего дня отойти от порою суровой правды истории , на что , к сожалению , многие из писателей , и особенно нашего брата , мемуаристов , по разным причинам идут так охотно. Маршал Советского Союза А . М . Василевский. Глаз ами человека моего поколения Размышления о И.В . Сталине 23 февраля 1979 года Прежде всего следует сказать , что рукопись , к работе над которой я сегодня приступаю , в ее полном виде не предназначается мною для печати , во всяком случае , в ближайшем обозримо м будущем . В полном виде я намерен сдать ее на государственное архивное хранение с долей надежды на то , что и такого рода частные свидетельства и размышления одного из людей моего поколения смогут когда-нибудь представить известный интерес для будущих ист о риков нашего времени . Что же касается тех или иных частей этой будущей рукописи , то я заранее не исключаю того , что у меня может появиться и желание , и возможность самому успеть увидеть их опубликованными. В прошлом году минуло четверть века со дня смерти Сталина , а между тем мне трудно вспомнить за все эти теперь уже почти двадцать шесть лет сколько-нибудь длительный отрезок времени , когда проблема оценки личности и деятельности Сталина , его места в истории страны и в психологии нескольких людских поколен и й так или иначе не занимала бы меня — или непосредственно , впрямую , в ходе собственной литературной работы , или косвенно в переписке с читателями , в разговорах с самыми разными людьми на самые разные темы , не так , так эдак приводивших нас к упоминаниям Ст а лина и к спорам о нем. Из сказанного следует , что Сталин — личность такого масштаба , от которой просто-напросто невозможно избавиться никакими фигурами умолчания ни в истории нашего общества , ни в воспоминаниях о собственной своей жизни , которая пусть беск онечно малая , но все-таки частица жизни этого общества. Я буду писать о Сталине как человек своего поколения . Поколения людей , которым к тому времени , когда Сталин на XVI съезде партии ясно и непоколебимо определился для любого из нас как первое лицо в стр ане , в партии и в мировом коммунистическом движении , было пятнадцать лет ; когда Сталин умер , нам было тридцать восемь . В этом году , когда ему было бы сто , нам станет шестьдесят четыре. Говоря о своем поколении , я говорю о людях , доживших до этих шестидесят и четырех лет : репрессии тридцать шестого — тридцать восьмого годов сделали в нашем поколении намного меньше необратимых вычерков из жизни , чем в поколениях , предшествовавших нам ; зато война вычеркивала нас через одного , если не еще чаще. Поэтому оговорка первая : говоря как человек своего поколения , я имею в виду ту меньшую часть его , которая пережила Сталина , и не могу иметь в виду ту большую часть своего поколения , которая и выросла и погибла при Сталине , погибла если и не с его именем на устах , как это ч асто говорится в читательских письмах , которые я получаю , то , во всяком случае , в подавляющем большинстве с однозначной и некритической оценкой его действий , какими бы они ни были . И многое из того , о чем мне предстоит писать , они бы с порога не приняли — и за год , и за день , и за час до своей смерти. Оговорка вторая : в своем поколении 1915 года рождения я принадлежу к очень неширокому , а точнее , наверное , даже к весьма узкому кругу людей , которых обстоятельства их служебной и общественной деятельности неск олько раз довольно близко сводили со Сталиным . Я с двумя своими ныне покойными товарищами по работе на протяжении нескольких часов был на приеме у Сталина в связи с делами Союза писателей ; один раз говорил с ним по телефону по вопросу , касавшемуся лично м о ей литературной работы ; несколько раз присутствовал на заседаниях Политбюро , посвященных присуждению Сталинских премий и продолжавшихся каждый раз несколько часов . В этих обсуждениях участвовали и писатели , в том числе и я . Я слышал не только последнее вы с тупление Сталина на XIX съезде партии , но и его , очевидно , самое последнее выступление на пленуме ЦК после этого съезда . Довелось мне потом много часов провести в Колонном зале , близко видя и мертвого Сталина в гробу , и людей , проходивших мимо этого гроба. В результате этого у меня отчасти были записаны , отчасти остались в памяти некоторые непосредственные впечатления , игравшие и продолжающие играть свою роль в моем восприятии личности и деятельности этого человека. Оговорка третья . Как журналист и литерато р , на протяжении сорока лет , неизменно , почти без исключений работавший над темою войны , прежде всего Великой Отечественной , я по ходу своей работы постоянно соприкасался с теми или иными сторонами вопроса о роли Сталина в Великой Отечественной войне , о п р ичинах наших поражений и источниках наших побед , о мере внезапности войны и о мере нашей готовности или неготовности к ней. Работа над трилогией «Живые и мертвые» , а затем над комментариями к моим дневникам военных лет подвела меня к теме : Сталин и война — в упор , вплотную . Я не считал себя вправе писать во втором романе трилогии «Солдатами не рождаются» глав , связанных с прямым появлением Сталина , без того , чтобы составить себе возможно более ясное представление и о восприятии Сталина , и об отношении к не м у — прежде всего именно как к человеку , до войны занимавшемуся военными вопросами , а в ходе войны ставшему Верховным главнокомандующим, — со стороны людей , сведущих в военном деле , знающих , чем была Великая Отечественная война , игравших в ней видную роль и в силу этого неоднократно или многократно имевших дело со Сталиным. В течение нескольких лет работы над романом «Солдатами не рождаются» я разговаривал на эти темы со сведущими военными людьми , записывал после этих разговоров их воспоминания , их высказыва ния , а также в дополнение к этому иногда и собственные , возникавшие у меня соображения, — разумеется , четко отделяя одно от другого . Я продолжал заниматься этим и в дальнейшем , уже закончив роман «Солдатами не рождаются» и работая на протяжении десяти лет с некоторыми перерывами над комментариями к своим дневникам «Разные дни войны» . И многие причины , и многие следствия происходивших в годы войны событий были связаны с личностью Сталина , с характером его руководства войною . Для того чтобы прийти к собствен н ым выводам по целому ряду вопросов , которые я затрагивал в комментариях к дневникам , мне было необходимо , насколько я только мог , широко познакомиться с теми мнениями , которые сложились по этим вопросам у военных людей . Это были , разумеется , люди разных п о колений , что я считаю необходимым оговорить , но выводы из всего услышанного и сопоставленного делаю я сам , человек своего поколения , само собой разумеется , всецело берущий собственные выводы на собственную ответственность. И , наконец , оговорка четвертая . С колько бы я ни получал читательских писем за последние двадцать лет со времени начала публикации трилогии «Живые и мертвые» и по сей день от читателей многих моих книг о войне , если не каждое третье , то по крайней мере каждое четвертое письмо так или инач е , в том или ином повороте касалось темы : Сталин и война . На многие письма я отвечал , с одними соглашался , с другими спорил , но так или иначе я двадцать лет имел дело с непрекращающимся потоком информации о том , как самые разные люди — разных общественных п оложений , поколений , профессий — смотрят на эту тему : Сталин и война . В данном случае поводом для их высказываний были мои книги , но они были только поводом , а не причиной для размышлений . Причиной для размышлений была реальная история нашего общества пер е д войной , во время войны и после нее . И этот двадцатилетний , непрекращающийся поток информации все на ту же самую тему оказывал и продолжает оказывать влияние на меня , было бы странно , если бы это было иначе — и это найдет свое отражение в рукописи , к кот о рой я приступаю . По всем этим причинам , которые отмечены в моих четырех оговорках , содержание рукописи может оказаться , с одной стороны , уже , а с другой стороны , наоборот , шире ее названия «Глазами человека моего поколения». * * * Обращаясь к давнему про шлому , к своей юности и молодости , труднее всего совладать с соблазном привязать свои нынешние мысли к тогдашним , оказаться в результате прозорливее , чувствительнее к ударам времени , критичнее к происходящему — короче говоря , умнее , чем ты был на самом де л е . Всеми силами постараюсь избежать этого соблазна . Чуркой в те молодые годы я , очевидно , не был , но вспомнить какие-нибудь свои заслуживающие внимания размышления о Сталине в те годы не могу . Политических разговоров , которые велись в семье в моем присутс т вии , почти не помню . Глухо помню в тот период , когда мой отчим был преподавателем тактики в Рязанской пехотной школе , оттенок недовольства деятельностью Троцкого в качестве наркомвоенмора . Помню , что в нашей семье он не нравился . Допускаю , что это было св я зано с его отношением к служившим в Красной Армии военспецам , к числу которых принадлежал и мой отчим . Помню , что приход Фрунзе на место Троцкого был встречен хорошо , помню , как были огорчены потом его смертью . Замена его Ворошиловым была воспринята с нек о торым удивлением и недовольством, — видимо , среди таких людей , как мой отчим , существовало мнение , что на опустевшее после смерти Фрунзе место наркомвоенмора следовало назначить более значительного и более военного , чем Ворошилов , человека . Кто имелся в в и ду — не знаю , но оттенок такой в домашних разговорах существовал. Впечатление от смерти Ленина в семье было очень сильное , глубокое и горестное . Может быть , оно еще было усилено и тем обстоятельством , что в тот год мы были в Москве , отчим проходил переподг отовку на высших педагогических курсах и в качестве курсанта этого военного учебного заведения стоял в караулах во время похорон Ленина . Помню , что в семье были слезы . Ощущения того , что на смену Ленину пришел Сталин , ни у меня , тогдашнего мальчишки , ни в нашей семье не было . Троцкого не любили , о борьбе с его сторонниками-троцкистами слышали и знали , тем более что борьба эта происходила и в армии , отзвуки ее наиболее непосредственно доходили до отчима . К троцкистам относились отрицательно , а к борьбе с ни м и как к чему-то само собой разумеющемуся . Но представления о Сталине как о главном борце с троцкизмом , сколько помню , тогда не возникало . Где-то до двадцать восьмого , даже до двадцать девятого года имена Рыкова , Сталина , Бухарина , Калинина , Чичерина , Луна ч арского существовали как-то в одном ряду . В предыдущие годы так же примерно звучали имена Зиновьева , Каменева , позже они исчезли из обихода . Понимание того , что Сталин во главе всего , что происходит , сложилось где-то между началом коллективизации , первой п ятилетки и XVI съездом партии , который застал меня в седьмом классе школы , как тогда говорилось , в седьмой группе. С той жестокой действительностью , которая много лет спустя была определена формулой «годы необоснованных массовых репрессий» , я столкнулся оч ень рано , в двенадцатилетнем возрасте , в 1927 году , когда этих массовых репрессий еще не было . Мы с матерью и моею двоюродной сестрой гостили под Кременчугом в селе Потоки у жившей там двоюродной сестры моего отчима , фамилия ее была Каменская , звал я ее т е тя Женя , отчества не помню . Тетя Женя была человеком добрым и деятельным , вполне практичным и в то же время , как показала ее дальнейшая судьба , благородным . Она жила там , в Потоках , в своем небольшом домике вместе с безнадежно больным мужем Евгением Никол а евичем Лебедевым . Он был уволенным еще до первой мировой войны в отставку генерал-лейтенантом царской армии и уже много лет лежал неподвижно с парализованными ногами , а тетя Женя ходила за ним. Она была уже немолода , но все-таки на много лет моложе его , и, очевидно , некогда в том , что она согласилась быть при нем , парализованном , в качестве не столько жены , сколько сиделки , имели место свои практические соображения . Но когда все переменилось , перевернулось , она не бросила бедного старика и продолжала нести свой крест . Старик , кажется , был из числа офицеров либерального толка , неподвижность свою переносил мужественно и с достоинством , на судьбу не жаловался и на Советскую власть не ворчал . Был хорошо образован , и мне , двенадцатилетнему мальчишке , было интере с но слушать его , о чем бы он ни брался рассказывать . Я это хорошо помню , хотя , о чем он рассказывал , в памяти не сохранилось. И вот однажды я , мама и моя двоюродная сестра отправились в лес за грибами , как водится , минут через пятнадцать выяснилось , что дом а что-то забыли — не то какой-то мамин платок или кофточку , не то еще что-то , и , разумеется , как самого младшего за этим погнали обратно меня . Я постучал к тете Жене , но мне открыла не она , а какой-то незнакомый человек , пропустивший меня в комнату и закр ы вший за мной дверь . В комнате был еще другой человек — в тот момент , когда я вошел , он , приподняв матрас , на котором неподвижно лежали парализованные ноги старика , заглядывал куда-то между этим верхним матрасиком и пружинным матрасом — не то чего-то искал, не то хотел что-то там поправить — этого я не разобрал , только понял , что что-то случилось , и случилось необычное . Уже поняв это , я все-таки по инерции спросил у стоявшей тут же , около кровати , тети Жени про ту вещь , которую забыла мама , где она , и сказа л , что мне нужно ее взять и бежать обратно , но прежде чем она успела ответить , человек , который впустил меня в дом , показал мне на стул и сказал : «Ты посиди , мальчик , посиди и подожди» . Я ответил что-то вроде того , что меня же будет ждать мама . «А будет жд а ть мама , она придет за тобой сюда . Посиди», — он показал мне на стул не грубо , но властно , так , что я понял , что надо сесть , и послушался его . А еще несколькими минутами позже понял все , что происходило , потому что старик Лебедев , остановившийся на полусл о ве , когда я вошел (а я еще через дверь слышал , что он что-то громко говорит ), поняв теперь , что меня оставили здесь , продолжал , не обращая внимания на мое присутствие , договаривать то , что он начал . Двое людей в штатском , пришедшие производить у него обыс к , хотя и предъявили ему свои документы , но ордера на производство обыска не предъявили , и он ругательски ругал их за самоуправство , грозил , что будет жаловаться , стыдил , горячился , и тетя Женя , кажется , довольно равнодушная к обыску , больше всего боялась, что у него от волнения будет удар , и успокаивала его , как могла , но из этого ничего не выходило . Люди , пришедшие с обыском , продолжали делать свое дело , пересматривали одну за другой , лист за листом книжки , стоявшие на этажерке , лежавшие на столе , загляды в али под клеенки , под вышивки , лежавшие на полочках . Старик , прислонившись к стене , полулежа на кровати , продолжал ругать их , а я сидел на стуле и смотрел на все это. Через час ко мне присоединилась моя двоюродная сестра , которую послала обеспокоенная моим отсутствием мама . Ее посадили на другой стул . Потом появилась мама , ее посадили на третий . Обыск в конце концов закончился , и , ровным счетом ничего так и не взяв с собой , производившие его люди ушли . Вели они себя сдержанно , не отругивались , может быть , п о тому , что имели дело со старым и парализованным человеком , но все , вместе взятое , осталось в памяти как что-то долгое и тягостное . Кто его знает , может быть , это была чья-то , как мы теперь говорим , самодеятельность . Евгений Николаевич , как он и обещал , на п исал и послал жалобу , но возымела ли она результат , я не слышал . Правда , в последующие годы его больше никто не беспокоил , и он через несколько лет умер там , в Потоках , о чем мы узнали из письма , потому что сами больше там не бывали. Я записал случившееся таким , каким оно осталось в детской памяти , думаю , без преувеличений , В памяти это осталось не как встреча с чем-то ужасным , или трагическим , или потрясшим меня . В душе было не потрясение , а сильное удивление : я вдруг столкнулся с чем-то , казалось бы , сов е ршенно не сочетавшимся с той жизнью , какой жила наша семья… Годом позже в Саратов , где к этому времени служил мой отчим в школе переподготовки командиров запаса , до нас дошло известие , что сослан в Соловки один из дальних родственников отчима , из тех , что называют седьмая вода на киселе , муж сестры его шурина или что-то в этом роде , я всегда в таких случаях путаюсь . Отчим еще с мировой войны не любил и , пожалуй , даже презирал этого своего дальнего родственника . Будучи сам боевым офицером , пять раз раненным, отравленным газами и много раз награжденным за личную храбрость , отчим не мог простить , что тот — тоже офицер — ухитрился так и не попасть на фронт и всю войну прослужить где-то по провиантской части , и называл его за это «мучным кирасиром» . «Мучной кира с ир» был , в представлениях нашей семьи во всяком случае , довольно заядлым антисоветчиком , но , насколько я помню разговоры того времени , попал в Соловки он не только и не столько за это , сколько за участие в каких-то валютных делах вкупе с другими , более за м етными лицами , посаженными по одному делу с ним . К происшедшему , как это ему было свойственно , отчим отнесся однозначно и бескомпромиссно . Жене сосланного посочувствовал как женщине , а о самом пострадавшем отозвался как о человеке , который получил то , что ему причиталось . Сказано это было другими словами , но смысл был именно таков. Была в разгаре первая пятилетка , у нас в школе были кружки по изучению обоих вариантов — и основного и оптимального — пятилетнего плана : я увлекался этим куда больше , чем школьны ми предметами . Недалеко от Саратова , на Волге , гремело строительство Сталинградского тракторного , в самом Саратове строили комбайновый завод и одновременно с этим быстро построили для нужд Сталинградского тракторного маленький завод тракторных деталей — в с е это , вместе взятое , сыграло свою роль в том , что , вопреки мнению отчима , через которое переступить мне было не так-то просто , и при нейтралитете матери я после седьмой группы школы вместе с половиной своих одноклассников пошел в ФЗУ. Принимали нас по тог дашней системе ЦИТа — Центрального института труда, — мы выполнили какие-то тесты , и по результатам этих тестов определялась наша будущая специальность . Мне выпало быть токарем , и с осени тридцатого года я начал учиться во 2-м механическом ФЗУ на токаря , а несколькими месяцами позже начал проходить практику как ученик токаря на расположенном тут же по соседству с ФЗУ небольшом заводе «Универсаль» , изготовлявшем американские патроны для токарных станков . Одни ребята работали вместе со мной , другие — на друг и х заводах , на «Двигателе Революции» вЂ” котельном заводе , на заводе тракторных деталей . Специальность токаря давалась мне с трудом , руки у меня оказались отнюдь не золотые . Некоторая дополнительная сложность заключалась еще и в том , что большую часть нашего курса ФЗУ составляли воспитанники детских домов , а нас , как называли нас — домашних , было сравнительно немного . Успевать лучше их в теоретических дисциплинах не было доблестью , а вот отставать от них на производстве для меня как для «домашнего» мальчика з н ачило попасть в число презираемых белоручек , а я этого не хотел и поэтому старался как мог. Курс ФЗУ был тогда двухлетний , и весною тридцать первого года передо мной стояла уже довольно близкая перспектива — перейти на второй год обучения и начать получать зарплату уже не по первому , а по второму разряду , почти вдвое больше . Это было существенно для бюджета нашей семьи , жившей , как говорится , впритирку , без единой лишней копейки . Стремление не оплошать на производственной практике и получить второй разряд б ыло связано и с затянувшимся взаимонепониманием с отчимом . Он считал — так я думаю , хотя не говорил с ним на эту тему, — что , женившись на моей матери , тем самым взял на себя обязательство довести до конца мое образование , чтоб я кончил девятилетку , кончи л вуз и стал инженером . Он хотел этого и только этого , отчасти , может , еще и потому , что сам в свое время , окончив реальное училище , надеялся после него получить высшее техническое образование , но это у него не получилось , и он , совершенно не думавший рань ш е о военной профессии , из-за отсутствия денег на дальнейшее образование оказался в юнкерском училище . В общем , почти весь тот год , что я учился в ФЗУ , ничего , кроме «здравствуй» и «прощай» , я от него не слышал . Он не мог мириться ни с моим непослушанием , н и с моим решением . При том , что он затаенно любил меня , а я так же затаенно любил его. Мы жили в казенном военном доме в двух смежных комнатах , в квартире с общей кухней , где жили еще в двух комнатах двое соседей с женами , тоже военные . Однажды вечером , не очень поздно — но мы уже легли спать , свет в доме уже не горел , мы все , сколько помню себя , рано ложились спать , в десять часов, — к нам в дверь постучали . Мать была нездорова , болела , лежала с небольшой температурой . Отчим открыл дверь ; услышав голоса , п роснулся и я . Я спал за шкафами в первой , проходной , комнате . Мне никогда не приходило в голову , что это может быть у нас , но это было у нас дома, — происходил обыск . Я зажег свет , вскочил босиком с постели и увидел троих незнакомых мне людей и отчима — н а спех , но одетого . Он , как уже потом сказала мне мать , не открывал дверь до тех пор , пока не оделся , так и сказал : «Пока не оденусь — не открою» . И оделся — сапоги , бриджи , гимнастерка с ремнем, — оделся так , как ходил всегда . Тоже потом уже сказала мне ма т ь — в дверь долго стучали , не желая ждать , пока отчим одевается , но я , очевидно , не сразу проснулся , спал крепким мальчишеским сном . Когда я вскочил , то увидел , что отчим , надев очки и вооружившись вдобавок лупой, — после отравления газами у него было пло х о со зрением и он часто добавлял к очкам еще лупу, — стоял и читал бумажку — ордер на обыск . Прочел — и отдал . Он был спокоен . Мать тоже . Надев халат , она стояла в дверях в соседнюю комнату. — А ты ложись, — сказал отчим строго , как он обычно говорил с мат ерью. — Тебе тут нечего делать . Ты больна — и лежи. Но мать так и не легла , только села на стул и так просидела много часов. Обыск длился очень долго , вели его аккуратно , так тщательно , что смотрели все подряд в обеих комнатах , даже мои тетрадки ФЗУ по тех нологии металлов , школьные тетрадки , оставшиеся от седьмого класса , и бесконечные мамины письма — она любила много писать и любила , чтоб ей много писали все родные и знакомые . По-моему — но не поручусь за память, — это было где-то в апреле , светлело не та к еще рано , а когда кончился обыск , было совсем светло , значит , он продолжался по крайней мере часов шесть , если не больше. Когда обыск кончился и люди , которые производили его , забрав пачку бумаг и писем и , кажется — хотя , может быть , я и ошибаюсь, — соста вив какой-то список взятого , собрались уходить , мне показалось , что уже все кончилось, — один из них вынул из кармана бумагу и предъявил ее отцу . Теперь это был уже ордер не на обыск , а на арест . В тот момент я этого не подумал , но потом понял , что , значи т , арест предполагался с самого начала , независимо от результатов обыска . На мать было тяжело смотреть , хотя она была женщина с сильным характером , видимо , сказалось то , что она была больна , просидела всю эту ночь на стуле с температурой , ее всю трясло . От ч им был спокоен . Прочитав — опять-таки с лупой — бумажку , которую ему предъявили , вынув для этого из кармана гимнастерки лупу , удостоверившись в том , что это действительно ордер на арест , он коротко поцеловал мать , сказал ей , что вернется , как только выясн и тся , что произошло недоразумение . Молча , но крепко пожал мне руку и ушел вместе с арестовавшими его людьми. А мы с матерью остались . Ее продолжало трясти , она не любила выражения слабости ни в себе , ни в других и стыдилась того , что ее трясет и что она не может ничего с собой поделать . Потом легла в кровать и , посмотрев на часы , сказала : «Ты сам согрей себе там кашу и чай , тебе скоро надо идти , а то опоздаешь в ФЗУ» . Я сказал , что не пойду , останусь с нею . Она сказала , что я должен пойти , она быстрее приде т в себя , если останется одна , а мне нужно идти и нужно там , в ФЗУ , сразу же сказать о том , что произошло у нас дома, — иначе это будет трусостью с моей стороны , если я не скажу. Недоразумение не выяснилось — ни в этот день , ни через неделю , ни через месяц. Я сказал о том , что произошло у меня дома , в ФЗУ и продолжал учиться и работать . Ко мне продолжали относиться так же , как относились , как будто ничего не произошло , только о заявлении в комсомол , о котором я как раз в те дни договорился и собирался подат ь , сказали , чтоб я подождал с этим , пока не освободят моего отчима . Сказали , как я сейчас понимаю , деликатно , тогда мне казалось , что именно так только и могли сказать . Я ни минуты не сомневался , что это недоразумение и что мой отчим вернется , хотя знал , ч т о после процесса промпартии у нас в Саратове было арестовано какое-то количество людей из числа старой интеллигенции и вообще так называемых «бывших» , в том числе , помнится , еще один бывший офицер той же военной школы , где служил отчим . Но это для меня не связывалось одно с другим : кого-то другого могли арестовать , кто-то другой мог быть в чем-то виноват так же , как те люди из промпартии , а с моим отчимом этого быть не могло , с ним могло быть только недоразумение. Если в ФЗУ , где я учился , к тому , что произ ошло в нашей семье , отнеслись спокойно и по-доброму , то в военной школе , где преподавал и был на самом хорошем счету отчим , все произошло наоборот . Думаю , что при всей суровости и даже жестокости того и последующего времени в данном случае , как и во многи х других , все-таки , наверное , многое или хотя бы что-то зависело и от людей , которым приходилось непосредственно решать такие вопросы . Командир и комиссар школы распорядились немедленно выселить семью арестованного комбата А.Г . Иванишева из занимаемого ею к азенного помещения . На второй день , когда я пришел из ФЗУ , мать сказала , что ей показали подписанную ими бумажку о том , чтобы она к следующему дню освободила квартиру . Она хотела ехать к ним , порывалась, — соседи отговорили . Может быть , и не отговорили бы, но она еще продолжала болеть . Это сыграло свою роль. На следующее утро явился , не помню уж , командир или младший командир с красноармейцами . Вещей из своих двух комнат мы никуда не забирали , и нам было сказано , что или мы их заберем , или их без нас вынесу т , а комнаты опечатают . Помогли соседи : то , что можно было перенести к ним , перенесли к ним , что-то поставили по стенам в прихожей , то , что не влезло в прихожую , мешало ходить там , очевидно , оставалось выносить во двор . Мать махнула рукой и сказала , чтоб в ыносили во двор . Вещей у нас , по счастью , было немного : обеденный стол , несколько ломберных стульев , две этажерки для книг , два шкафа для одежды , кровать и так называемый гинтер , на котором спал я, — офицерский складной сундучок времен первой мировой войн ы , соединявший в себе и маленький сундук , и узкую раскладную койку . Шкафы и обеденный стол вытащили на улицу , остальное как-то разместилось в передней и у соседей , которые приютили нас , пока мы не найдем какой-нибудь комнаты , где могли бы дальше жить. Мать осталась лежать у соседей , а я пошел искать комнату , снабженный добрыми советами соседок . Пошел на так называемые Саратовские горы через Глебычев овраг в верхнюю часть города , на окраину его , тогда выглядевшую как взбиравшаяся в гору деревня . Там , по свед е ниям соседок , вдовы — хозяйки этих домиков — иногда сдавали комнаты . Да я и сам тоже знал это , потому что , когда учился в школе и у нас был бригадный метод , при котором мы помогали друг другу готовить уроки , ходил туда , на горы , помогать готовить уроки ко м у-то из нашей бригады — девочке , родители которой снимали комнату вот в таком частном доме . Мне повезло : походив там по улице , я через какой-нибудь час или два нашел хозяйку , которая была готова сдать нам одну из двух комнат своего домика , даже довольно б о льшую , в которой могли поместиться наши немногочисленные вещи . Мы переночевали эту ночь у соседей , а утром опять-таки кто-то из соседей достал грузовик и помог нам погрузить на него вещи — большего сделать не мог , ему надо было идти на службу . У матери вс е еще была температура , я упросил ее остаться еще до следующего дня у соседей , обещав , что я все сделаю сам. Так и поступили . Правда , мне не повезло , потому что в этот день пошел дождь , дорога раскисла . Там , где стояло наше нынешнее жилье , дорога поднималас ь круто в гору и начиная с какого-то места была уже немощеной , грузовик забуксовал и дальше ехать не мог . Шофер помог выгрузить вещи на землю и уехал , посочувствовав мне . У него вышло то казенное время , которое ему дали для этой поездки , и он ничего не мо г сделать сверх того , что сделал . А я постепенно перетащил на себе на один квартал вверх весь наш скарб . Как ни странно , доволок на спине и пустые платяные шкафы . Было мне тогда , весной 31-го года , пятнадцать с половиной лет , был я худой и отнюдь не богаты р ского сложения малый , но самому себе на удивленье оказался довольно жилистым и вещи перетащил , хотя и запомнил этот день надолго , пожалуй , на всю жизнь . Запомнил без злобы , даже с некоторым самодовольством , что вот справился с тем , с чем не приходилось сп р авляться , и так , как не ожидал сам от себя . Обида была , но больше за мать . Она потом сколько ни вспоминала эту историю , никогда не могла простить выселения тем людям , от которых оно зависело . Наверное , поэтому из-за ее обиды так с юности и помню фамилии о б оих этих людей , забыв сотни других имен и фамилий . Но называть их здесь не хочу . Судьба одного из них спустя шесть лет , в тридцать седьмом году , завершилась трагически , о чем я узнал еще на двадцать лет позже . Судьбы другого не знаю и не хочу брать греха н а душу. Если мне не изменяет память , почти все то лето я работал . В ФЗУ продолжались и занятия , и практика на заводе , каникул , как в школе , не было , был только недолгий отпуск . Помнится , после этого отпуска мне присвоили второй разряд , и я стал получать не семнадцать , как вначале , а не то тридцать два , не то тридцать четыре рубля , что было нам тогда с матерью очень кстати. Тюрьма , в которой сидел отчим , была на одной из улиц где-то недалеко от центра города , свиданий с ним не давали , потому что он находился под следствием , но передачи принимали — два раза в неделю . Обычно передачи носила мать , но иногда носил и я . Как все это происходило , совершенно не запомнилось , видимо , потому , что все было просто и без проволочек , которые , наверное , запомнились бы. Мать, поправившись , сразу и вполне взяла себя в руки и договорилась об устройстве с первого сентября на преподавательскую работу , преподавать не то французский , не то немецкий язык — она владела обоими . До этого год или два она по настоянию отчима не работала, у него на этот счет были свои , достаточно домостроевские взгляды . И хотя при одном его заработке мы жили в обрез , он предпочитал это : зарабатывать на жизнь считал всецело своей обязанностью , обязанностью матери — готовить , содержать в порядке дом и воспит ы вать сына , а моей — учиться. Хотя мать и договорилась об устройстве на работу , это не значило , что она перестала верить в скорое возвращение отчима . Во всяком случае , вслух никаких сомнений на этот счет она не высказывала , наоборот , уверенно говорила , что, если он вернется до того , как она начнет работать , она все равно на работу поступит , на этот раз он ее не отговорит . А если он вернется после того , как она уже начнет работать , то работы не бросит , как бы он на нее за это ни сердился . Короче , его возвращ е ние она под сомнение не ставила , хотя , может быть , оттенок излишней уверенности и отсутствие всяких сомнений предназначались для меня , но кажется , она и на самом деле в глубине души не сомневалась , что раньше или позже недоразумение , как она продолжала вс е это называть , непременно выяснится. Помню вечер , кажется , в самом конце августа . Лето кончалось , но было очень жарко и душно . После того как я пришел с работы и мы поужинали , мать сказала , чтоб я вынес коврик во двор под дерево около нашего домика , мы пос идим там , а то в комнате чересчур душно. Я сделал , как она велела , мы сидели во дворе и о чем-то разговаривали , как вдруг калитка открылась и во двор вошел отчим — такой же , как всегда , обычный — в фуражке , в форме , со шпалами на петлицах и с наганом на бо ку . Он обнял и поцеловал вскочившую ему навстречу мать , поцеловал меня , что бывало очень редко . Я не сразу понял , что было в нем непривычным , вроде все , абсолютно все было как всегда . Потом сообразил : у него было зимнее , белое , а не летнее , бурое от загар а после постоянных выездов на занятия в поле , лицо. Не помню , какие разговоры были в тот вечер , сразу после его возвращения , и какие потом . Твердо запомнилось только два разговора , точнее две темы , потому что подробностей , конечно , не помню . Узнав о том , ка к нас в срочном порядке вышвырнули из казенной квартиры , отчим глубоко оскорбился за мать и сказал о начальнике и комиссаре школы , что они поступили по-свински . Когда он говорил о ком-то или кому-то , что тот поступил по-свински , это было выражением его са м ого крайнего возмущения . Слов этих обратно он никогда не брал , о сказанном не жалел , наоборот , если приходилось возвращаться в воспоминаниях , даже спустя много лет , к чьему-то возмутившему его поступку , жестко , в тех же самых выражениях повторял свою оцен к у . Так это бывало и раньше , и так это было и потом — всю его жизнь. О том , как он провел в тюрьме четыре месяца , в подробностях , во всяком случае при мне , не рассказывал . Может быть , что-нибудь и говорил без меня , отвечая на вопросы матери , а при мне не го ворил . При мне рассказал только о допросах , сказав , что все выдвинутые против него нелепые , как он выразился , обвинения были одно за другим полностью сняты . Рассказал , что , вызывая его на допросы , очевидно , не всегда понимали , с кем имеют дело , и считали, что если в течение десятка часов не будут давать ему спать при очень ярком свете , от которого у него начинали болеть глаза , то в конце концов добьются от него той дурацкой лжи о себе и о других , которую , по так и оставшимся для него непонятным причинам , з а чем-то хотели от него услышать . Но , разумеется , не дождались , заключил он. Думаю , что , не рассказывая при мне ничего другого , это — о допросах — он рассказал при мне намеренно , в воспитательных целях , о которых он ни при каких случаях не забывал , считая их своим главным долгом по отношению к пасынку , ответственность за воспитание которого он взял на себя с четырех лет . Со мной в детстве , хотя и не слишком часто , случалось , что я лгал матери и ему . Он этого никогда не прощал и навсегда запоминал каждый тако й случай . Очевидно , он и сейчас , даже когда речь шла о достаточно драматических для него обстоятельствах , не пренебрег возможностью преподать мне урок , что лгать не следует ни в коем случае , ни при каких обстоятельствах , как бы к этому ни вынуждали. На след ующий день или через день после возвращения он явился к начальнику школы , не знаю , какой там произошел разговор , но в том , что отчим высказал начальнику школы , в соответствующих выражениях свою оскорбленность за то , как обошлись с матерью , нисколько не со м неваюсь . Тогда меня не посвящали в эти подробности , единственное , что я слышал от отчима насчет начальника школы , что с этим человеком или в подчинении у этого человека он далее служить не будет . Других подробностей я не знаю , очевидно , как я сейчас поним а ю , была медицинская комиссия , а за ней — демобилизация из армии . Чисто медицинских оснований для этого было достаточно и раньше , учитывая и последствия ранения , и состояние зрения . Допускаю , что были и другие причины — может быть , столкновение с начальник о м школы . Во всяком случае , отчим принял решение — а решения его всегда были безапелляционными — оставить Саратов , переезжать в Москву . Жить временно у его родной сестры на Петровке — она обещала для этого временно перегородить свою комнату — и идти препод а вать на военную кафедру в одном из московских вузов . Отчим об этом говорил с абсолютной уверенностью , так что остается предполагать , что последние аттестации перед демобилизацией открывали полную возможность для такой работы , а то , что произошло в предшес т вующие месяцы этой весны и лета , было положено считать не бывшим, — очевидно , так. Примерно через месяц после этого мы перебрались в Москву , я поступил доучиваться на второй курс ФЗУ точной механики имени Мандельштама , а отчим приступил к работе преподават елем военной кафедры Индустриального института имени Карла Либкнехта на Разгуляе — почему-то всегда вспоминаю об этом , когда езжу в находящееся теперь неподалеку , за два квартала , издательство «Художественная литература». Спрашиваю сейчас себя : наложило ли какой-то след все происшедшее тогда , тем летом , в Саратове на мое общее восприятие жизни если угодно , на психологию пятнадцати-шестнадцатилетнего подростка ? И да , и нет ! Самое главное , с отчимом все в конце концов получилось так , как оно должно было быть. Он — мерило ясности и честности для меня с первых детских лет — таким мерилом и остался , и люди , которые с ним имели дело , убедились в этом , то есть что-то самое главное оказалось правильным . И в трудные для нас месяцы почти все люди , с которыми мы сталк и вались и имели дело , отнеслись к нам хорошо — и это все тоже оказалось правильным , таким , каким мы и могли ожидать . Рассказ отчима о допросах , кончившихся для него благополучно , потому что он был человеком очень сильным , цельным , оставил в душе осадок как о го-то неблагополучия , ощущения , что с другим человеком в этих обстоятельствах могло выйти по-другому , другой человек мог не выдержать того , что выдержал он . Эта тревожная нота осталась в памяти , наверное , отчетливей и существенней , чем тот некрасивый пост у пок начальства , который отчим коротко назвал «свинским поведением». А кроме всего другого , пришло еще ощущение некоторого , может быть , неосознанного возмужания , я оказался на что-то способным в критических обстоятельствах , хотя бы на то переселение , которо е я совершил отчасти на собственном горбу . Отчим не хвалил меня за это , вообще не любил хвалить меня , но я , хотя он по-прежнему был недоволен тем , что я учусь и собираюсь продолжать учиться в ФЗУ , почувствовал , что он стал спокойнее относиться к этому . Ви д имо , после того , как я провел с матерью четыре месяца без него , отчим признал мое право на самостоятельность решений , и это смягчило его недовольство моим выбором жизненного пути , хотя недовольство все равно осталось , еще долго оставалось . В общем , происш е дшее немножко поглубже ткнуло меня носом в жизнь , и это было жестокое , но благо , если говорить о духовном развитии начинающего жизнь человека. Таким же жестоким благом были для меня месяц или полтора , которые я два года спустя провел в больнице в Москве на Собачьей площадке , в больнице , превращенной в изолятор для больных брюшняком . Брюшняк этот — так запомнилось мне с тех времен — был занесен в Москву как одно из последствий голода 33-го года на Украине . В Москву тянулись спасавшиеся от голода люди , приез ж али , скапливались на вокзалах — это было одной из причин эпидемии брюшняка, — так я об этом слышал тогда в больнице. Я лежал в палате для тяжелых , пятеро из нас умерли , трое выжили . В первые дни один из потом умерших рассказывал об этом голоде в полубреду, рассказывал горячечно , но понятно . Он был из подобранных на вокзале . Конечно , и в Саратове я жил не в безвоздушном пространстве , в городе не было и того , и другого , и третьего , к карточкам была уже привычка нескольких лет . Еда в той заводской столовой , г д е мы обедали , учась в ФЗУ , была странно запомнившейся : в тот год , когда не было многого другого , хорошо уродилась на Нижней Волге соя , которую там вдруг стали культивировать , и мы ели каждый день эту сою — и в виде супов , и в виде котлет , и в виде киселей. Но с прямым рассказом о том , что такое голод , с прямым видением его последствий я столкнулся лишь тогда , в 33-м году , в больнице , жизнь сунула меня носом в это только там . И это запомнилось и тоже было какою-то жестокою частицей возмужания. Возвращаясь в воспоминаниях к саратовским годам — к тридцатому , к тридцать первому, — вспоминаю какие-то подробности , говорящие мне сейчас о том , что в воздухе витало разное . Запомнилась какая-то частушка того года : «Ой , калина-калина , шесть условий Сталина , остальные — Рыкова и Петра Великого» . Я ее петь — не пел , но слышать — слышал . Значит , кто-то ее пел , как-то она переносилась . Было в воздухе такое , было и другое . Помню кем-то , кажется , в ФЗУ показанную мне бумажку вроде листовочки, — трудно сейчас сообразить , прос т о ли это было рисовано от руки , или переведено в нескольких экземплярах через копирку , или сделано на гектографе, — но ощущение какой-то размноженности этого листочка осталось , во всяком случае . На листке этом было нарисовано что-то вроде речки с высокими берегами . На одном стоят Троцкий , Зиновьев и Каменев , на другом — Сталин , Енукидзе и не то Микоян , не то Орджоникидзе — в общем , кто-то из кавказцев . Под этим текст : «И заспорили славяне , кому править на Руси» . Впрочем , может быть , я и ошибаюсь , может , эт о т листок показывали мне не в ФЗУ , а еще раньше , в школе . Но было тогда и такое , тоже существовало в воздухе . Но запомнилось как смешное , а не как вошедшее в душу или заставившее задуматься. Не знаю , как другие , а от меня в те годы такое отскакивало . Я был забронирован от этого мыслями о Красной Армии , которая в грядущих боях будет «всех сильнее» , страстной любовью к ней , въевшейся с детских лет , и мыслями о пятилетке , открывавшей такое будущее , без которого жить дальше нельзя , надо сделать все , что написан о в пятилетнем плане . Мысли о Красной Армии и о пятилетке связывались воедино капиталистическим окружением : если мы не построим всего , что решили , значит , будем беззащитны , погибнем , не сможем воевать , если на нас нападут, — это было совершенно несомненным. И , может быть , поэтому когда я слышал о борьбе с правым уклоном , кончившейся в тогдашнем моем представлении заменой Рыкова Молотовым , то казалось ясным , что с правым уклоном приходится бороться , потому что они против быстрой индустриализации , а если мы б ы стро не индустриализируемся , то нас сомнут и нечем будет защищаться, — это самое главное . Хотя в разговорах , которые я слышал , проскальзывали и ноты симпатии к Рыкову , к Бухарину , в особенности к последнему , как к людям , которые хотели , чтобы в стране пол е гче жилось , чтоб было побольше всего , как к радетелям за сытость человека , но это были только ноты , только какие-то отзвуки чужих мнений . Правота Сталина , который стоял за быструю индустриализацию страны и добивался ее , во имя этого спорил с другими и док а зывал их неправоту, — его правота была для меня вне сомнений и в четырнадцать , и в пятнадцать , и в шестнадцать лет. Не знаю , как для других моих сверстников , для меня 1934 год почти до самого его конца остался в памяти как год самых светлых надежд моей юно сти . Чувствовалось , что страна перешагнула через какие-то трудности , при всей напряженности продолжавшейся работы стало легче жить — и духовно , и материально . Я ощущал себя причастным к этой жизни , потому что у меня было ощущение , что я работал почти всю п ятилетку , ведь ФЗУ вЂ” это были и занятия , и четыре часа ежедневной работы . Потом , окончив ФЗУ , я одно время работал на авиационном заводе , а после него токарем в механической мастерской тогдашней кинофабрики «Межрабпомфильм» . Это была маленькая мастерская, восемь человек , один токарный станок , находившийся в моем распоряжении , разнообразная и поэтому интересная работа . Кроме того , я за год до этого начал всерьез писать стихи , очень плохие , но мною воспринимавшиеся уже как нечто серьезное , связанное со всей м оей будущей жизнью. Среди других стихов я под влиянием прошлогодних поездок писателей по Беломорско-Балтийскому каналу и вышедших после этого очерков , книг и пьес написал неумелую поэму «Беломорканал» вЂ” о перековке уголовного элемента . Несколько кусочков и з этой поэмы у меня после того , как я ее долго носил в литконсультацию , взяли для сборника молодых , выпускавшегося этой консультацией в Гослитиздате . Вдобавок в свой очередной отпуск я получил командировку и некоторое количество денег от массового сектора работы с начинающими авторами , существовавшего в Гослитиздате , и поехал по этой командировке в качестве молодого рабочего автора — а у меня действительно уже был трехлетний рабочий стаж — на Беломорканал для того , чтобы посмотреть самому то , что там проис х одило , и , может быть , наново написать свою поэму , из которой сколько-нибудь удачными — я уже и сам понимал это — получились только отдельные кусочки. И строительство Беломорканала и строительство канала Москва — Волга , начавшееся сразу же после окончания п ервого строительства , были тогда в общем и в моем тоже восприятии не только строительством , но и гуманною школою перековки людей из плохих в хороших , из уголовников в строителей пятилеток . И через газетные статьи , и через ту книгу , которую создали писател и после большой коллективной поездки в 33-м году по только что построенному каналу , проходила главным образом как раз эта тема — перековки уголовников . О людях , сидевших за всякого рода бытовые преступления , писалось гораздо меньше , хотя их было много , но о ни как-то мало интересовали и журналистов , и писателей . Сравнительно мало писалось и о работавших на строительстве бывших кулаках , высланных из разных мест страны на канал , хотя их там тоже было много , не меньше , чем уголовников , а , наверное , больше . Чуть побольше — эта тема не обходилась — писали о бывших вредителях , которые занимали различные инженерные посты на стройке . По уделяемому им вниманию они занимали второе место после уголовников . Но как бы то ни было , все это подавалось как нечто — в масштабах общества — весьма оптимистическое , как сдвиги в сознании людей , как возможность забвения прошлого , перехода на новые пути . Старые грехи прощались , за трудовые подвиги сокращали сроки и досрочно освобождали , и даже в иных случаях недавних заключенных награ ж дали орденами . Таков был общий настрой происходящего , так все это подавалось , и я ехал на Беломорканал смотреть , не как сидят люди в лагерях , а на то , как они перековываются на строительстве . Звучит наивно , но так оно и было. Строительство канала уже было закончено , во всяком случае его первая очередь , достраивались различные дополнительные объекты — на них работали еще десятки тысяч людей . Достраивались дороги , разрастались подсобные хозяйства , убирались следы строительства , благоустраивалась местность . Я попал на канал именно в это время и большую часть месяца , который у меня был , провел на одном из лагерных пунктов , где работали главным образом люди , так или иначе причастные в прошлом к уголовщине . Меня пристроил на дополнительную койку в своей отгорожен н ой от общего барака каморке начальник КВЧ вЂ” культурно-воспитательной части — лагерного пункта , москвич , заключенный , так же , как и все другие на этом лагерном пункте . Не знаю , какая у него была статья , скорее всего политическая , 58-я , наверное , антисоветс к ая агитация, — статья , по которой в то время попадали в лагеря люди , причастные или считающиеся причастными к троцкистской и вообще левой оппозиции . Про статью я его не спрашивал , что он заключенный , понял не сразу , потому что он вел себя как опытный парт и йный агитатор . Был это симпатичный тридцатилетний человек , судя по всему , имевший большое и благотворное влияние на тот уголовный и полууголовный элемент , который составлял рабочий класс этого лагпункта. Мною особенно никто не интересовался , мне было без м алого девятнадцать лет , по виду я мало чем отличался от других находившихся там людей — разве что был одним из самых молодых . Когда же случайно узнавали , что я молодой рабочий автор и пишу стихи , то относились ко мне сочувственно и даже отчасти покровител ь ственно — мол , давай , давай , напиши о нас, — сроки у людей там были небольшие , работали они добросовестно , делая их еще короче , надеясь на скорое освобождение . Допускаю , что я был поглощен своим , поэмой , стихами , вообще был еще , как говорится , молод и глу п , но из этой странной , на нынешний взгляд , лагерной командировки я вернулся без ощущения тяжести на душе . Наоборот , с готовностью писать заново поэму о перековке людей трудом , с ощущением , что я пусть недолго , но своими глазами видел , как это реально прои с ходит , и с верою в то , что , наверное , так оно и должно быть, — какой же другой путь , кроме работы , которая списывает с человека его прошлые грехи , может существовать в таком обществе , как наше ? С вредителями из инженерной элиты мне сталкиваться самому не д оводилось , но я знал от одной из знакомых нашей семьи , что человек , за которого она несколько лет назад вышла замуж , в прошлом военный инженер и по стечению обстоятельств при Временном правительстве чуть ли не последний комендант Зимнего дворца , будучи ар е стован по 58-й статье и получив по ней не то восемь , не то десять лет , проработав два или три года на Беломорканале главным инженером одного из узлов канала и блестяще выполнив свои инженерные задачи , был освобожден и теперь как вольнонаемный поехал главн ы м инженером на какой-то еще больший строительный узел канала Москва — Волга . Такого рода сведениями были дополнены мои личные впечатления от поездки. То , что происходило на XVII съезде партии , как будто свидетельствовало о правильности моих юношеских радуж ных взглядов : бывшие оппозиционеры каялись , признавали свои ошибки , им предоставляли возможность для этого , публиковали их заявления , прощали , принимали обратно в партию — в общем , верили людям , и это создавало атмосферу и единства , и общей целеустремленн о сти , и веры в будущее страны и свершение всех намеченных планов. Тому , в чьей памяти не остался декабрь 34-го года , наверное , даже трудно представить себе , какой страшной силы и неожиданности ударом было убийство Кирова . Во всей атмосфере жизни что-то рухн уло , сломалось , произошло нечто зловещее . И это ощущение возникло сразу , хотя люди , подобные мне , даже не допускали в мыслях всего , что могло последовать и что последовало затем . Было что-то зловещее и страшное и в самом убийстве , и в том , что оно произош л о в Смольном , и в том , что туда сорвался и поехал из Москвы Сталин , и в том , как обо всем этом писали , и как хоронили Кирова , и какое значение все это приобрело. Я не представлял себе тогда реального места Кирова в партии , знал , что он член Политбюро , и то лько . Он для меня не стоял в ряду таких имен , как имена Калинина , Ворошилова или Молотова . Но когда его убили , это имя — Киров — вдруг стало для меня , как и для других , какой-то чертой , до которой было одно , а после стало другое . Словно в воздухе повисло ч то-то такое , что должно было разразиться , чем — неизвестно , но чем-то разразиться . Мы в силу возраста и опыта своего не были и не могли быть пророками , не могли предвидеть будущее , но факт остается фактом : с убийством Кирова в сознание нашего поколения во ш ел элемент чего-то трагического . Это трагическое не только произошло , но оно еще и нависло где-то в будущем . Думаю , что я не пишу сейчас неправды ; думаю , что это , может быть , тогда бы по-другому сформулированное ощущение было , и если говорить о моем покол е нии тогдашних девятнадцатилетних , было не только у меня. А два или три месяца спустя вдруг началась совершенно непонятная для меня тогда , не до конца понятная по своей специфической направленности даже и сейчас высылка из Ленинграда всякого рода «бывших» , в том числе таких «бывших» , которые , собственно говоря , никакими «бывшими» никогда и не были , а просто-напросто носили аристократические и дворянские фамилии. 27 февраля 1979 года То , что произошло с так называемыми «бывшими» в Ленинграде , коснулось и на шей семьи : там жили почти все мои родственники со стороны матери — три ее родные сестры , два моих двоюродных брата и двоюродная сестра. Мать была самой младшей в семье . Ее самая старшая сестра , старше ее на пятнадцать лет , Людмила Леонидовна , была замужем за артиллерийским полковником , происходившим из семьи обрусевших немцев , за Максимилианом Генриховичем Тидеманом . Помню по детским годам , как старшая тетка , склонная к юмору , в послереволюционные годы посмеивалась над своей немецкой фамилией , которую иног д а запросто переделывали из Тидеман — в Тидеман , в Ты-деман или в Ты-демон , и говорила про свое семейство : «Мы Ты-демоны» , или просто : «Мы демоны» . Юмора она не теряла до конца жизни (умерла она уже за восемьдесят лет , живя в Москве ), но жизнь ей выпала не л егкая : у мужа ее , командовавшего артиллерийским полком , на фронте обострился давний туберкулез , и он умер в шестнадцатом году , в разгар войны . Полк , с которым он уходил на фронт , стоял до этого не то в Рязани , не то под Рязанью , и тетка с тремя детьми ост а лась там , в Рязани . И это , вероятно , во многом определило и мою собственную жизнь , потому что мать , оставшись одна , после того как мой родной отец пропал без вести на фронте , тут же переехала из Петрограда в Рязань , где жила тетка . Тетка потом вместе со с в оими детьми вернулась в Ленинград , где жили остальные сестры , а мать так и осталась в Рязани , выйдя замуж за моего отчима. К 35-му году , о котором идет речь , уже не было в живых ни бабки моей , умершей в 1922 году , ни деда , который умер еще раньше , в 1911 г оду, — в Ленинграде жили три сестры матери . Людмила Леонидовна , имевшая педагогическое образование и работавшая на Петроградской стороне в здании , если мне не изменяет память , бывшего училища правоведения , где помещалась школа-интернат для дефективных дет е й ; там же , при этом интернате , она и жила. В предыдущие годы , приезжая в Ленинград , я часто бывал у нее . У нее , как я говорил , было трое детей . Двоюродный брат Андрей был старше меня на три года , двоюродная сестра Маруся — на восемь , а старший двоюродный б рат Леонид — на десять лет . К 35-му году все они были самостоятельные люди : Маруся работала учительницей , Андрей начинал как архитектор , работал в ленинградском Гипрогоре — Государственном институте проектирования городов , а Леонид , человек блестящих спос о бностей , химик , был начальником одного из главных цехов на заводе «Красный треугольник». Жили в Ленинграде еще две мои тетки — на двенадцать и на тринадцать лет старше матери — Софья Леонидовна и Дарья Леонидовна . Тетя Долли (в противоположность матери и о стальным , вполне демократически настроенным теткам она любила , чтобы ее звали не Дарья , а , как это было принято в таких семьях до революции , Долли ) была старой девой и притом еще калекою : когда-то в детстве от испуга у нее отнялась одна сторона тела , было искривлено плечо , на ноге она носила ортопедический ботинок и сильно хромала . Все это в семейных анналах было записано как вина моего деда — человека , в гневе бывавшего невоздержанным и в приступе такого гнева вогнавшего в паралич чем-то взбесившую его де в очку . Не знаю уж , как это было на самом деле , но примерно так , не очень ясно , рассказывала мне об этом мать , не оправдывая деда , которого сама она очень любила — может быть , и потому , что к ней , к самой младшей , моложе других на двенадцать лет , он относил с я совсем по-другому , чем к старшим, — любила , но не оправдывала , а говорила все это в объяснение характера тети Долли — желчного и язвительного . Советскую власть тетя Долли не любила , не скрывала этого и спорила об этом с сестрами . Она была догматически р е лигиозна , по-моему , не столько из собственной веры в бога , сколько в пику и назло родственникам и окружающим ; была религиозна не только догматически , но даже агрессивно . Она приезжала к нам в Рязань , когда мне было лет двенадцать , и богословские споры с н е й окончательно выбили из меня веру в бога , и главным следствием ее религиозных поучений было то , что я перестал ходить в церковь , впрочем , одновременно с родителями . Процесс расставания с верой в бога происходил в семье параллельно у всех троих — у матери, отчима и у меня . В общем , тетя Долли была человеком несчастным , озлобленным и вопреки своей вере в бога скептическим. Насколько я помню , в последние годы своей жизни в Ленинграде она вообще постриглась в монахини . Монастырей тогда не было , но были какие-т о потайные религиозные общины вот таких одиноких монашек , общавшихся друг с другом. Приезжая в Ленинград вдвоем ли с матерью , или один — бывало и так, — я в те юношеские годы должен был обязательно хотя бы один раз зайти к тете Долли . Шел я туда е неохотой , но это считалось обязательным еще и потому , что именно тетя Долли до последнего дня жила вместе с умиравшей бабушкой и оставалась жить именно в той комнате , в которой та умерла . К тете Долли я заходил один раз или два — после приезда и перед отъездом , п о обязанности . В дружной и насмешливой семье Тидеманов бывал с удовольствием , но больше всего времени проводил и обычно жил у третьей своей тетки Софьи Леонидовны на Суворовском проспекте ; у нее была там большая светлая комната , много книг , и я спал у нее з а книжными шкафами , отгораживавшими кушетку от ее стародевичьей узкой кровати. Людмила Леонидовна и моя мать были очень красивы в молодости и остались по-своему красивы и в старости , у тетки Долли было лицо калеки , но при этом сохранившее следы тонкой , как иногда об этом говорят , породистой красоты , а Софья Леонидовна , которой в тридцать пятом году было пятьдесят восемь лет , была пожилая , курносая , круглолицая , веселая и бесконечно обаятельная русская женщина с крепкими , прочными руками , ногами , широкими п л ечами , с доброй улыбкой , веселым смехом и открытой душою — не просто открытой , а распахнутой навстречу людям . Глядя на нее , так и казалось , что она должна была быть матерью многих детей и бабкой многих внуков , но неизвестно как и почему она в молодости не вышла замуж — об этом никогда не говорили ни с ней , ни о ней за глаза . Должно быть , ее внешность очень уж выбивалась из круга представлений о привлекательности , существовавших в том обществе , в котором она росла в юности , а приданого за нею в семье деда , ч еловека с княжеским титулом , но всю жизнь служившего и щепетильного , дать не могли . Так это мне представлялось , когда думал о судьбе этой своей любимой тетки . Но в те годы , что я ее помню — а хорошо помню я ее , когда ей начало идти к пятидесяти, — несчаст н ой она себя ни с какой стороны не чувствовала , наоборот , была самым веселым , жизнерадостным человеком среди своих сестер . Получив педагогическое образование , занялась библиотечным делом и долгие годы заведовала библиотекой где-то там у себя на Суворовском проспекте , неподалеку от дома . Увлекалась всякими нововведениями и вообще жила и дышала этим , общалась с читателями , советовала , составляла круг чтения , увлеченно рассказывала об этом — вообще очень любила людей , читавших книжки и ценивших книжки . Отчасти за это любила и меня . Самые последние годы , перед высылкой из Ленинграда , она перешла — не знаю уж по какой причине — работать в библиотеку Института растениеводства , работала там в институте у Вавилова на Невском и даже рассказывала мне о нем что-то инте р есное , но что , я не запомнил. Когда у нее бывали отпуска , обычно приезжала гостить к нам . Если у нас не хватало денег на то , чтоб я поехал в Ленинград , добавляла на дорогу в одну сторону , чтоб я все-таки смог приехать и пожить у нее . Она , видимо , как-то уд овлетворяла свои неосуществленные материнские чувства в отношении к своей племяннице и племянникам , последние годы в особенности ко мне . Может , потому , что она была ближе с матерью , чем с другими сестрами , а может , потому , что я был самый младший из всех е е племянников и дольше всех оставался для нее ребенком. В тридцать четвертом году я ее не видел , последний раз видел в тридцать третьем , когда приезжал в Ленинград , жил у нее и именно там , у нее в комнате , сочинил первые , казавшиеся мне серьезными стихи — сонеты о Ленинграде , написанные под влиянием книжки сонетов Жозе Мария Эредиа , вышедшей у нас в переводах Глушкова-Олерона и почему-то произведшей на меня сильное впечатление. И вот зимой тридцать пятого года мы узнали из писем , полученных уже не из Ленинг рада , а из Оренбурга , что все — за одним исключением — наши родные , жившие в Ленинграде , высланы в Оренбургскую область или край — не помню , как тогда это называлось . Выслали и тайную монашку , не любившую Советскую власть тетю Долли ; выслали любившую Сове т скую власть , начиная с семнадцатого года преданно помогавшую ей на своей скромной библиотечной работе тетю Соню ; выслали и крутую и властную , бестрепетно и преданно работавшую с дефективными детьми тетю Люлю ; выслали молодую советскую учительницу , мою дво ю родную сестру Марусю ; начинающего одаренного архитектора Андрея . Оставили в Ленинграде только старшего сына Людмилы Леонидовны — Леонида Максимилиановича. Старший сын старшей из сестер , он по традиции был назван Леонидом в честь деда , а уж немецкое отчеств о ему досталось от отца . Его отстоял завод «Красный треугольник» : кто-то на заводе , а может быть , и не только на заводе встал на дыбы , заявил , что такого блестящего специалиста , как он , завод терять не может , и мой самый старший двоюродный брат Леонид — п р и своем княжеском происхождении по матери и немецкой фамилии и отчестве по отцу — остался работать у себя на «Красном треугольнике» в Ленинграде . В начале войны Леонид пошел в ленинградское ополчение , как командир запаса был назначен командиром роты . Поги б в бою от смертельной раны в живот . Его младший брат Андрей работал в Оренбургской области , куда его выслали , по своей специальности , хотя не помню , сразу ли это произошло , но потом было именно так, — в сорок первом году попал в армию и всю войну прошел с о лдатом без единой царапины . Их мать , Людмилу Леонидовну , вместе с моей старшей двоюродной сестрой Марусей и ее дочкой Наташей , которая уехала вместе с ней в ссылку ребенком , в разгар войны мне , к тому времени ставшему довольно известным писателем и военны м корреспондентом , удалось после восьми лет высылки перетащить в Москву , где в 1955 году Людмила Леонидовна еще успела встретить свое восьмидесятилетие в кругу оставшихся в живых своих родичей. А две другие мои тетки погибли там , куда их выслали , погибли не сразу , а в конце тридцать седьмого — в тридцать восьмом году , когда их , живших там в ссылке , кому-то понадобилось еще и посадить в тюрьму , где обе они умерли . Не знаю , могу только догадаться , как это вышло, — может быть , одна из сестер , не питавшая нежно с ти к Советской власти , что-то кому-то сказала , а вторую забрали потому , что она ее сестра, — не знаю , может быть , так , а может быть , и не так. Но это все было потом . А тогда , в тридцать пятом году , мать , узнав из писем , что сестры высланы так же , как и мно гие другие уже старые люди , которых она с юных лет знала по Петербургу , опечаленно сидя вечером со мной и с отчимом , вдруг сказала , хорошо помню это : «Если бы я тогда , как Люля , вернулась из Рязани в Петроград , конечно , я сейчас была бы вместе с ними». Я п омню , как меня поразило тогда то , как она это сказала . Сказала с каким-то ощущением своей вины за то , что она не с ними , что ее миновала та чаша , которая не миновала их , ее сестер . Потом спросила отчима : «Может быть , и отсюда нас будут высылать ?» — сказал а «нас» не как о семье , а имея в виду себя , свое происхождение и свою девичью фамилию Оболенская. — Ну что же , будут высылать — поедем ! — сказал отчим , сразу отсекая то , что отторженно от него подумала мать о самой себе. Когда мать что-то еще добавила на ту же тему , рассердился и стал , как это с ним бывало , сразу резок , почти груб , сказал что-то вроде того , что довольно болтать языком , придумывать то , чего пока нет . Если о чем-нибудь надо думать , то надо будет думать о том , чем мы сможем помогать им . Людмил е Леонидовне помогать — это дело ее сына , а вот Софье и Дарье Леонидовне придется помогать нам , больше некому , и надо подумать , чем мы сможем помогать , в каком размере , как это можно будет сделать и когда. Помню этот разговор , но не помню своего собственног о душевного состояния . Знаю , что я не мог быть к этому равнодушен , хотя бы потому , что одну из трех теток очень любил . Когда узнал , что ее там , в ссылке , посадили , а потом от нее перестали приходить всякие известия , и через кого-то нам сообщили , что она у м ерла неизвестно где и как , без подробностей , помню , что у меня было очень сильное и очень острое чувство несправедливости совершенного с нею , больше всего с нею . Это чувство застряло в душе и — не боюсь этого сказать — осталось навсегда в памяти как главн а я несправедливость , совершенная государственной властью , Советской властью по отношению лично ко мне , несправедливость горькая из-за своей непоправимости , потому что , будь тетя Соня жива , первой из всех людей , кому мне довелось помогать , когда я смог что- т о сделать и чем-то помочь , была бы именно она , мне не пришло бы в голову помогать никому , прежде чем я не помог бы ей . Все так . И в то же время не могу вспомнить , что же я думал тогда , как рассуждал , как объяснял для себя происшедшее . Лес рубят — щепки ле т ят , так , что ли ? Может быть , было отчасти что-то похожее на это самоуспокоение , сейчас кажущееся гораздо более циническим , чем оно ощущалось тогда , когда революция , переворот всей жизни общества был еще не так далеко , на памяти , и когда без этого выражени я вообще редко обходилось в разговорах на разные такого рода драматические темы. Отчим был последователен . Разговаривать на эти темы он не желал , а помогать считал нашим общим долгом. Помню , как туда в тридцать пятом — тридцать шестом годах , уже не помню , в самый ли Оренбург или в какой-то из городов Оренбургской области стали посылаться вещи , посылки и деньги. Как раз тридцать пятый год был последним годом , когда я хорошо по тому времени зарабатывал . Я поступил в Вечерний рабочий литературный университет , с озданный по инициативе Горького , по вечерам занимался , а днем работал в тот год на кинофабрике «Техфильм» . Работа была сдельная , мы оборудовали лихтваген . Заработок , который я получал , позволял не только вносить свою долю в общий семейный котел , но выделя т ь еще и какие-то деньги для посылки теткам вместе с теми деньгами , которые могли наскрести отец и мать . Так было до следующего года , когда я перешел на дневное отделение , работу оставил , печататься по-настоящему еще не начал , дела мои в материальном отнош е нии стали намного хуже , и свою лепту в помощь теткам я вносил уже и меньше , и реже — когда что-то вдруг печатал и получал за это деньги. Не могу утверждать с точностью , по-моему , мать ездила навещать теток два раза — ив тридцать шестом , и в тридцать седьмо м годах , но может быть , память меня подводит , и это было только один раз . Тогда , если так , то скорее это было , пожалуй , уже в тридцать седьмом году . Во всяком случае , сама эта поездка была уже после нескольких происходивших в Москве процессов , после того к ак уже началось то , что потом было названо «необоснованными массовыми репрессиями» . Поездка эта воспринималась драматически отчимом , мною , очевидно , в глубине души и самой матерью , но она твердо решила поехать , увидеть сестер . В ответ на доводы отчима , ко т орый боялся за нее и говорил , что , может быть , правильнее продолжать делать то , что мы делаем, — писать , помогать , как можем , материально, — чем ехать с перспективой в дальнейшем лишиться этой возможности помогать , она сказала , что все-таки она поедет , по т ому что если не поедет , то перестанет быть самой собой , что она не может не поехать . Вот пишу это и не могу точно вспомнить , один или два раза она ездила . Если два , то первая поездка была в начале тридцать шестого года , когда общая атмосфера еще не стала т акой , какой она стала впоследствии , и к этой поездке не относились те драматические разговоры , которые я вспоминаю. Помню , как мать вернулась из этой поездки тридцать седьмого года — измученная , печальная , усталая от дороги и жизни там , где она была , но пр и этом не потеряв надежд на будущее . Видимо , ей казалось , может быть , именно потому , что сестры ее жили очень плохо и тяжело , что уже ничего худшего , чем случилось с ними , случиться не может . Но будущее показало , что может случиться и худшее . И случилось э то , как я уже сказал , потом , позже , в разгар всего того , что было закручено в тридцать шестом году и раскрутилось с такой страшной силой в конце тридцать седьмого * Я помню только свои чувства , связанные с происшедшим с тетками , а никаких действий , поступк о в не помню , очевидно , никакие поступки и действия были в то время или невозможны , или казались невозможными , а точнее , и казались и на самом деле были невозможными и поэтому просто-напросто не очень-то приходили в голову , мне , во всяком случае. Что еще доб авить связанного с атмосферой тех лет и с моим восприятием этой атмосферы , а может , точнее сказать , с отсутствием нормального , с нашей нынешней точки зрения , ее восприятия ? Скажу только о том , что было как-то связано с моим собственным непосредственным жи з ненным опытом , если это можно назвать опытом для того времени. Среди молодых , начинающих литераторов , к которым примыкала и среда Литературного института , были аресты , из них несколько запомнившихся , в особенности арест Смелякова , которого я чуть-чуть знал , больше через Долматовского , чем напрямую . Было арестовано и несколько студентов в нашем Литературном институте . На старшем курсе считавшийся немножко странным и чуть-чуть юродствующим , но едва ли не самым способным , Александр Шевцов , затем Поделков . На н ашем — один парень , который не запомнился ничем — ни стихами , ни поведением своим в институте , не запомнился мне и фамилией , дальнейшей судьбы его так и не знаю , может быть , она впоследствии оказалась и не самой худшей из судеб , но , во всяком случае , не л и тературной . Был арестован и поэт с нашего курса Валентин Португалов , поклонник Багрицкого , ездивший к нему , еще когда тот жил в Кунцеве , совсем мальчик, — изящный , тонкий , красивый юноша , писавший тогда довольно вычурные , не нравившиеся мне стихи . С ним я встретился только двадцать с лишним лет спустя , когда он приехал в Москву с Колымы , где сначала отбыл срок , а потом остался работать , собирал там фольклор , переводил , писал , приехал в Москву с книгой стихов — очень крепкий на вид , квадратный , бывалый чело в ек с кирпичным северным загаром . Он выпустил книгу стихов — мужественных , северных и по теме , и по звуку своему , и работал потом на Высших литературных курсах . Хотя на вид был очень крепок , умер рано , лет в пятьдесят . Видимо , все-таки прожитая жизнь сдела л а свое дело , хотя он никогда ни на что не жаловался в разговорах . Как-то однажды , когда мы с ним сидели , занимались подготовкой к печати его книги , вдруг назвал мне продолжавшего здравствовать человека , в свое время своим заявлением на его счет посодейств о вавшего его отъезду на Колыму . Сказал об этом человеке с полупрезрением , с полупониманием , что , наверное , тому действительно померещилось что-то неподходящее в том , что говорил он , Португалов , во время их разговоров между собою с глазу на глаз . Хотя ничег о особенного Португалов не говорил , и все это не стоило выеденного яйца и не заслуживало того , чтобы писать куда-то . А тот посчитал , что заслуживало , и написал . Мог не писать . Однако написал . Допускаю даже , что полагал , что делает доброе дело , что это его о бязанность. Как ни странно может это показаться , но сейчас , оглядываясь на те годы , я не помню , чтобы у меня возникало хотя бы подобие мыслей , что кто-то в том институте , где я учился , мог написать про кого-то — про меня или про другого — заявление . Вот не приходило тогда в голову это , да и все тут . И спустя семь или восемь лет , в разгар войны , я , уже бывалый и опытный человек сравнительно с тем временем , о котором пишу сейчас , оглушенно слушал ничем , никакими обстоятельствами и внешними причинами не вызва н ную , просто вырвавшуюся из души отчаянную исповедь одного из бывших студентов Литинститута , у которого в те годы , оказывается , был посажен отец , чего я не знал , и которого «сговорили» сообщать о наших настроениях и разговорах . Он был предельно искренним с о мной , когда исповедовался , ничто не вынуждало на эту исповедь , просто в разгар войны у меня дома , куда он пришел , ему стало нестерпимо стыдно за какой-то кусок жизни , вот за этот , и он , говоря , конечно , правду — убежден в этом ! — говорил мне , что он , нав е рное , просто что-то бы сделал с собой , если бы из-за того , что он записывал , сообщал , кто-то пострадал , но , к его счастью , никто не пострадал , может быть , потому , что он ничего особенного не записывал и не мог записывать , но сам этот факт в его жизни для н его остается ужасным . Но этот разговор был во время войны , а разговор с Португаловым уже после смерти Сталина , а тогда , в тридцать пятом и в тридцать шестом годах , мне не приходило в голову , что кого-то из нас могут сговаривать писать про то , о чем мы гов о рим друг другу , и про наши настроения . Не приходило в голову , да и все. Впервые жизнь меня с чем-то похожим столкнула и заставила думать об этом позже , летом тридцать седьмого года. Летом тридцать седьмого года Владимир Петрович Ставский — в то время секре тарь Союза , уделявший довольно значительное внимание нашему Литературному институту , поддержал идею нескольких прозаиков — наших студентов Льва Шапиро , Всеволода Саблина и Зиновия Фазина поехать по местам событий гражданской войны на Северном Кавказе и на п исать коллективную документальную книжку о Серго Орджоникидзе . Мои товарищи привлекли к этому делу и меня — уж не помню , то ли потому , что я хотел попробовать свои силы в прозе , то ли полагая , что в такой книжке могут оказаться уместными и стихи об Орджон и кидзе , и , по их мнению , я мог их написать, — в общем , я вошел в эту тройку четвертым. Ставский не только одобрял идею , но и помогал нам , сводил нас даже на московскую квартиру к тогдашнему секретарю — не то Северо-Кавказского , не то Ростовского обкома — Ев докимову , с которым вместе участвовал когда-то в гражданской войне . Мы несколько часов просидели у этого хмурого , мрачноватого человека , как мне казалось , думавшего о чем-то другом , далеком , не то угрюмого , не то подавленного чем-то , но при этом откликаяс ь на воспоминания Ставского , тоже вспоминавшего какие-то интересные для нас подробности того времени. Все было решено , и мы должны были уже ехать , когда вдруг меня после занятий вызвали к Ставскому , сказали , чтоб я немедленно шел к нему в Союз писателей . Чл еном Союза я тогда еще не был , был просто студентом , автором нескольких циклов стихов в журналах и одной поэмы. — Ну , рассказывай , что ты там за несоветские разговоры ведешь в Литинституте . Собираешься ехать писать об Орджоникидзе , а в разговорах восхваляе шь белогвардейщину, — примерно так начал Ставский , а я буквально онемел от неожиданности , потому что никаких несоветских разговоров ни с кем не вел , никакой белогвардейщины не восхвалял и вообще не понимал , что произошло. — Вот я имею такие сведения о тебе, — сказал Ставский, — давай выкладывай правду — это единственный способ разговора , который у тебя со мной возможен. Но хотя я был совершенно огорошен этим началом , на самом деле единственный способ говорить правду значил начисто отрицать то , о чем меня сп рашивал Ставский , то , что ему кто-то наговорил про меня , причем мне даже в голову не приходило , кто. Разговор продолжался минут десять , может быть , пятнадцать и кончился тем , что я так и не признал того , чего не мог признать , не рассказал того , чего не мог рассказать , потому что этого не было , а Ставский рассердился и сказал , что раз так , то те трое поедут , а ты не поедешь . Нечего тебе писать об Орджоникидзе , раз ты не хочешь даже здесь со мной начистоту разговаривать . Пропагандирует , понимаешь , контрревол ю ционные стихи , а собирается ехать по следам Орджоникидзе . Это он сказал уже под конец вслед мне. Я вышел от него подавленный всем этим , чтобы в следующий раз увидеть его в Монголии , на Халхин-Голе , через два года , в роли человека , который впервые в моей жи зни вывез меня , как говорится , под огонь или , во всяком случае , в зону огня и несколько дней там , на передовой , обращался со мной , как грубоватая , но заботливая нянька. Но это все было потом , а в тот день было именно так , как я вспоминаю , хотя , может быть, я вспоминаю и не совсем те слова , которые были сказаны , слова на самом деле были , может быть , немного другие , мягче или грубее . Гораздо точнее вспоминается душевное состояние . Оно было тяжелым , очень тяжелым , а в голове крутилась последняя фраза Ставског о , наводившая на какую-то , еще не пойманную мною мысль , фраза о том , что я хвалю контрреволюционных поэтов . Вдруг я вспомнил — меня осенило — вспомнил два или три разговора , совсем недавние , в последние вечера с нашим новым руководителем семинара , недавно п ришедшим и разговаривавшим по душам то с одним , то с другим из нас , очевидно , знакомясь с нами , так мы это понимали. Я в то время увлекался Киплингом , напечатал в «Молодой гвардии» несколько своих переводов из Киплинга , считалось , что удавшихся мне . И вдру г я вспомнил , что последний , кажется , второй по счету разговор с этим нашим руководителем семинара где-то на скамейке , в скверике перед домом Герцена , начался со стихов Киплинга , с того , почему они мне нравятся . Мне они нравились своим мужественным стилем, своей солдатской строгостью , отточенностью и ясно выраженным мужским началом , мужским и солдатским . Когда я сказал , за что и почему мне нравится Киплинг , он стал меня спрашивать : а как я отношусь к Гумилеву . К Гумилеву я относился довольно равнодушно , из акмеистов любил Мандельштама . У Гумилева мне нравилось несколько стихотворений , а вообще его стихи казались мне по сравнению с Киплингом более эстетизированными , менее солдатскими и менее мужественными . В общем , Киплинг заслонил для меня Гумилева , хотя , к а залось бы , по моим вкусам поэтика Гумилева должна была бы мне нравиться . Дальше , после этого разговора о Гумилеве («Ну , это напрасно , что вам не нравится , не привлек вас к себе Гумилев , хотя он и контрреволюционер , но поэт , и как поэт он вам не может не н р авиться» ), началось чтение стихов Гумилева , которые мой собеседник помнил наизусть . Что-то я знал , что-то я не знал , что-то мне понравилось , что-то я вспомнил из того , что мне нравилось и раньше — «Заблудившийся трамвай» , «Леопард» , еще что-то , уже не пом н ю что, — и я сказал о том , что мне , конечно , нравятся эти стихи Гумилева , но я больше все-таки люблю Киплинга. Вот примерно и весь разговор , который мог вызвать ту , последнюю фразу Ставского , брошенную мне вдогонку . Никакого другого разговора ни с кем друг им не было . Просто-напросто не было . Значит , этот человек , новый руководитель семинара , совершил подлость , сказал не то , что было на самом деле . Ведь он сам пристал ко мне с Гумилевым , сам говорил мне , что он , хотя и контрреволюционер , но хороший поэт , са м читал мне его стихи , сам меня вызвал на то , чтобы я сказал , что , да , у Гумилева есть , конечно , хорошие стихи , хотя я все-таки больше люблю Киплинга. Зачем же он все это рассказал Ставскому совсем не так , как это было на самом деле ? Он , сам втянувший меня в этот разговор , рассказал о нем так , что Ставский вызвал меня , требовал , чтобы я признался в каких-то несоветских разговорах , и в результате не поверил мне и исключил меня из поездки с товарищами на Северный Кавказ , куда я так хотел ехать . Зачем ему это п онадобилось ? Выслужиться , что ли , он хотел , показать , какой он бдительный , или ему еще зачем-то понадобилось наговорить на меня , но почему , я ему ничего плохого не сделал , он ко мне как будто бы хорошо относился. У нас после этого было , к счастью , всего од но семинарское занятие , но я не мог себя заставить смотреть на этого человека , мне было тяжело его видеть . Я поспешил поскорее уйти , чтобы он не успел заговорить со мной . Потом я , думая об этой , хорошо и надолго запомнившейся мне истории , видел в ней пров о кацию , при помощи которой он , очевидно , укреплял или хотел укрепить свое собственное положение , в чем-то несчастный , очевидно , или в чем-то запутавшийся человек , вдобавок ко всему еще и тяжело больной , еле передвигавшийся . Больше я его не видел . Когда мы в ернулись к занятиям осенью , он исчез , был арестован и , наверное , умер где-то там . Я никогда больше не слыхал ни от кого его фамилии. Вот так странно год от года чему-то учила , а в чем-то запутывала нам мозги жизнь. Мы уже давно мыкались по разным снимаемым нашей семьей комнатам , снимали мы их у тех , кто уезжал куда-то работать по броне . В квартире сестры отчима и ее родственников , где мы жили первую зиму после переезда в Москву , был арестован брат ее мужа . Снова арестован , первый раз его арестовывали еще в тридцатом году , раньше , чем отчима , и через несколько месяцев так же , как и отчима , освободили , но он был довольно крупный военный , по званию комкор , первый советский атташе в Турции , профессор военной академии и однокашник Тухачевского по пажескому корпу с у — кажется , так. В двадцатые годы , когда мы иногда наезжали в Москву на неделю или на полторы и примащивались на это время у тетки — других возможностей не было, — я видел пришедшего в гости к Ивану Александровичу (ее деверя звали Иван Александрович ) высо кого и красивого Тухачевского. Тогда Ивана Александровича выпустили , но в армию он не вернулся , вел в каком-то высшем учебном заведении уже как штатский человек курс экономической географии . Человек он был весьма образованный . Вдруг его во второй раз посад или . Было это до начала процесса над Тухачевским , Уборевичем и другими или после , я не помню , но примерно в это время . Мать огорчилась , говорила , что не может быть , чтоб Иван Александрович был в чем-то виноват , отчим угрюмо молчал , не желая вообще разгова р ивать на эти темы , а я , что думал я ? Так же , как большинство , наверное , людей , во всяком случае , большинство молодых людей моего поколения , я думал тогда , что процесс над Тухачевским и другими военными , наверное , правильный процесс . Кому же могло понадобит ься без вины осудить и расстрелять таких людей , как они , как маршалы Егоров и Тухачевский , заместитель наркома , начальник Генерального штаба, — о других я имел меньше представления , чем о них , но они в моем юношеском сознании были цветом нашей армии , ее к о мандного состава , кто бы их арестовал и кто бы их приговорил к расстрелу , если бы они были не виноваты ? Конечно же , не приходилось сомневаться в том , что это был какой-то страшный заговор против Советской власти . Сомневаться просто не приходило в голову , п отому что альтернативы не было — я говорю о том времени : или они виноваты , или это невозможно понять . Я считал , что они , наверное , виноваты , наверное , виноват и Иван Александрович , тогда , раньше , не был виноват и его выпустили , а теперь , когда не выпустил и , значит , не выпустили потому , что он виноват . Отчима же тогда выпустили , раз он был ни в чем не виноват . Сейчас он работает на своей военной кафедре в институте , ничего с ним не происходит. Впрочем , об этом было немножко страшно думать , страшно было прибл ижаться к этой теме , потому что с кем-то , где-то все чаще и чаще происходило то , что с Иваном Александровичем , но это были только отзвуки , это были люди , которых я не знал , о которых не имел представления. Вот так смутно — кое-что подробно , кое-что с прова лами — вспоминается мне это время , которое , наверное , если быть честным , нельзя простить не только Сталину , но и никому , в том числе и самому себе . Не то что ты сделал что-то плохое сам , пусть ты ничего плохого не сделал , во всяком случае , на первый взгля д , но плохо было уже то , что ты к этому привык . Для тебя , двадцатидвухлетнего-двадцатитрехлетнего человека , в тридцать седьмом — тридцать восьмом годах то , что происходило , и то , что кажется сейчас неимоверным и чудовищным , постепенно как бы входило в неку ю норму , становилось почти привычным . Ты жил среди всего этого , как глухой , словно ты не слышал , что вокруг все время стреляют , убивают , вокруг исчезают люди . Как будто это могло быть объяснимо , хотя это было необъяснимым . Наверное , разбираясь в тогдашних п редставлениях людей моего поколения , вернее , пробуя в них разобраться , и прежде всего , конечно , в своих собственных представлениях , надо провести какие-то грани между в одних случаях полною верою в правильность происходившего , а в других — полуверою , инст и нктивными сомнениями — большими и меньшими. В военный процесс я верил , ничего другого , кроме того , что так оно и было в действительности , представить себе не мог . Публичные процессы вызывали чувство некоторой оторопи — от той готовности все рассказать о се бе и все признать , которая переходила из показания в показание . Вроде бы странно и сомневаться в том , что говорят о себе эти люди, — все это , в общем , выстраивалось в казавшуюся по тем временам довольно стройной и последовательной картину . И в то же время почему же все-таки все они признавались , все считали себя виноватыми , никто не отрицал своей вины , или , наоборот , никто не настаивал на том , что он считал себя вправе поступать так , как он поступал ? К одним людям — таким , как Зиновьев, — у меня , например , было чувство какой-то давней неприязни , может быть , это шло от моих ленинградских впечатлений и разговоров , потому что в Ленинграде он оставил о себе особенно плохую память . К Бухарину , в какой-то мере к Рыкову было , наоборот , какое-то застарелое чувство п риязни , в особенности к первому из них . Я помнил его заключительное слово после обсуждения доклада о поэзии на 1-м съезде писателей , Мы , будущие студенты Литинститута , получили входные билеты на хоры , каждый на какое-то заседание . Я получил на это . Сначал а на Бухарина наскакивали наши поэты , и мне это нравилось ; говорили хлестко , смело , задиристо — это было мне по душе . Но когда выступил с ответным словом Бухарин , он тоже говорил хлестко , смело и задиристо , и мне это тоже было по-человечески по душе , мне п о нравилось , как он заключал прения после доклада . Он был редактором «Известий» в бытность мою в Литинституте , он печатал там стихи некоторых литинститутских поэтов . Два раза печатал и мои стихи . Его самого я не видел , ходил в отдел литературы и искусства. О дин раз должен был увидеть — Бухарин прочитал какие-то новые , отданные мною в «Известия» стихи , заинтересовался ими , хотел со мной поговорить , и мне назначили час встречи , которая , конечно же , меня очень интересовала . Так как я перед этим условился с мате р ью , что приду к ней именно в этот час , то я забежал к ней заранее и оставил ей записочку . Но встреча не состоялась , Бухарин был чем-то занят или куда-то уехал , я его так больше и не видел . А эту свою записку я увидел у матери в сорок четвертом году , когда она вернулась из Молотова , куда увозила с собой часть моего юношеского литературного архива и все , что я ей писал когда бы то ни было . Я как-то зашел к ней , и она , перебирая мои старые письма , сказала вдруг : «Вот тут одна записочка , я хотела с тобой посов е товаться . Я ее берегла , но может быть , это не нужно». Записочка была самая простая , записка начинающего поэта , студента , который должен был увидеться с редактором большой газеты , заинтересовавшейся его стихами . Но в свете того , что потом произошло с Бухари ным , записка выглядела страшновато . Тогда у матери , в сорок четвертом году , я даже вздрогнул , когда прочитал ее и подумал , что она вот так с тридцать пятого или с начала тридцать шестого года и лежала у матери , ездила с ней в Молотов . Я писал в записке , п о мню ее наизусть : «Милая мамочка , я не приду , меня вызывают ровно на пять часов к Николаю Ивановичу Бухарину . Зачем — пока не могу тебе сказать , пока это секрет , скажу потом . Сын» . Вот и вся записка . Секрет же состоял в том , что я еще не говорил матери , чт о отдал в «Известия» новые стихи и их вроде бы собираются напечатать , как и два раза до этого . Хотел сделать ей сюрприз. Записку эту я тогда , в сорок четвертом году , конечно , порвал . Я , к тому времени уже обстрелянный , побывавший на двух войнах — сначала на маленькой , потом на большой — человек , подполковник , награжденный орденом боевого Красного Знамени , военный корреспондент , писатель , написавший «Жди меня» , «Русские люди» и «Дни и ночи» , получивший две Сталинские премии, — задним числом с ужасом думал : н у , а случись такие обстоятельства , что еще тогда , в тридцать шестом , тридцать седьмом , тридцать восьмом годах , кто-то бы заглянул в материнский архив и увидел эту записку, — пойди объясни по тому времени , что это у тебя за секреты насчет Бухарина . В те вре м ена это могло бы кончиться плохо не только для печатавшего в «Известиях» свои стихи студента Литинститута , но и для его родителей . Да и не только тогда , но и в сорок четвертом году , когда происходил мой разговор с матерью , когда я порвал эту записку , сунь в нее нос какой-нибудь худой человек — хорошего тоже было бы мало . Я ничего не сказал матери , только покачал головой . Она в ответ тоже ничего не сказала , только пожала плечами , как бы говоря , что , наверное , она виновата , но привычка оставлять все целым , в с е , что я ей написал , для нее была сильнее всяких других мыслей или опасений. Однако то , что я говорил только что о Зиновьеве , Бухарине , Рыкове , относится к каким-то очень индивидуальным оттенкам восприятия людей . Главные же сомнения стали возникать просто- напросто от массовости происходящего . Хотя надо учитывать , что это сейчас мы , вспоминая то время , говорим о массовых незаконных репрессиях , когда чем дальше , тем больше все происходило не в судах , а просто решалось где-то , в каких-то тройках , о которых кт о -то и откуда-то слышал , и люди исчезали . И конечно , я с моим кругозором , с тем , что я знал , с тем , кого знал, — я имел представление , может быть , о том , как исчезал один человек из очень , очень многих сотен , а про других я ничего не знал , так же , как друг и е не знали про других . Но даже при этом условии ощущение массовости происходящего возникало , возникало чувство , что все это быть не может правильным , происходят какие-то ошибки . Об этом иногда говорили между собой . Потом , когда Ежов стал из наркомвнудела н аркомом водного транспорта , а затем и вовсе исчез , справедливость этих сомнений подтвердилась как бы в общегосударственном масштабе . Народное словечко «ежовщина» возникло не после XX съезда , как кажется иногда , наверное , людям других , куда более молодых п о колений , оно возникло где-то между исчезновением Ежова и началом войны , возникло , когда часть исчезнувших стала возвращаться , возникло словно само собой , как из земли , и его не особенно боялись произносить и вслух , насколько мне помнится . Я думаю сейчас , ч то Сталин при той информации , которой он располагал , знал распространенность и обиходность этого слова , и за употребление его не было приказано взыскивать . Очевидно , так . Очевидно , Сталина с какого-то момента устраивало , чтобы все происшедшее в предыдущие годы связывалось поначалу с Ягодой , а потом главным образом с его преемником Ежовым . Его устраивало , что все это прикреплялось к слову «ежовщина». Кстати говоря , вспоминая то время , нельзя обойти наших тогдашних представлений — издали , конечно , понаслышке — о Берии . Назначение Берии выглядело так , как будто Сталин призвал к исполнению суровых , связанных с такой должностью обязанностей человека из Грузии , которого он знал , которому он , очевидно , доверял и который должен был там , где не поздно , поправить сде л анное Ежовым . Надо ведь помнить , что те , кто был выпущен между концом тридцать восьмого года и началом войны , были выпущены при Берии . Таких людей было много , я не знаю , каково процентное отношение в других сферах , но в «История Великой Отечественной войн ы » записано , что именно в эти годы , то есть при Берии , было выпущено более четверти военных , арестованных при Ежове . Так что почва для слухов о том , что Берия , восстанавливая справедливость , стремился поправить то , что наделано Ежовым , была . Почва была дов о льно основательная , и , наверное , большинству из нас , мне , во всяком случае , и во сне бы не приснилась тогда будущая деятельность Берии . Что он делал в Грузии до приезда в Москву в период «ежовщины» , об этом я , например , в сколько-нибудь близких к действит е льности масштабах не имел ни малейшего представления. Итак , в нашем сознании Сталин исправлял ошибки , совершенные до этого Ежовым и другими , всеми теми , кто наломал дров . Для исправления этих ошибок назначен был Берия . Когда уже при нем , при Берии , в тридц ать девятом году были арестованы и исчезли Мейерхольд и Бабель , то скажу честно , несмотря на масштаб этих имен в литературе и в театре и на то потрясение , которое произвели эти внезапные — уже в это время — аресты , внезапные и , в общем , в этой среде уже е д иничные , именно потому , что они были единичные , и потому , что это было уже при Берии , который исправлял ошибки , совершенные при Ежове, — было острое недоумение : может быть , в самом деле вот эти люди , посаженные уже в тридцать девятом году , в чем-то винова т ы ? Вот другие , посаженные раньше , при Ежове , многие из них , наверное , были не виноваты , неизвестно , как все это было , но эти , которых при Ежове никто не трогал , а когда стали поправлять происшедшее , их вдруг арестовали , может , к этому были действительные п ричины ? Не знаю , как у других , у меня такие мысли были в то время , и я не вижу причин забывать о том , что они были . Это было бы упрощением сложности духовной обстановки того времени. В конце лета тридцать восьмого года я стал членом Союза писателей . В этом году вышли сразу две , если не три , мои первые книжки , и вообще я почувствовал себя профессиональным литератором . Естественно , что к этому времени я больше знал , чем раньше , о том , что происходило в кругу литераторов , в том числе о событиях драматических. Самым драматическим для меня лично из этих событий был совершенно неожиданный и как-то не лезший ни в какие ворота арест и исчезновение Михаила Кольцова . Он был арестован в самом конце тридцать восьмого года , когда арестов в писательском кругу уже не прои с ходило , арестован после выступления в большой писательской аудитории , где его восторженно встречали . Прямо оттуда , как я уже потом узнал , он уехал в «Правду» , членом редколлегии которой он был , и там его арестовали — чуть ли не в кабинете Мехлиса. Мы все ч итали «Испанский дневник» Кольцова . Читали с гораздо большим интересом , чем что бы то ни было , кем бы то ни было написанное об Испании , в том числе даже чем корреспонденции Эренбурга . Об «Испанском дневнике» написали Фадеев и Алексей Толстой . Вторая книга готовилась к публикации в «Новом мире» , была уже чуть ли не верстка ее , ее с нетерпением ждали . Кольцов был для нас в какой-то мере символом всего того , что советские люди делали в Испании . О том , что очень многие из наших военных , бывших в Испании , оказа л ись потом арестованными — некоторые вышли на волю , а некоторые погибли, — я узнал значительно позже , а о Кольцове мы узнали тогда сразу же . Слух об этом , о его исчезновении распространился мгновенно . Ни понять этого , ни поверить в это — в то , что он в чем- то виноват , было невозможно или почти невозможно . И в общем , в это не поверили , надо сказать это так же без преувеличений , как я без преуменьшений говорил о других случаях , когда верили , и легко верили. Очень характерно , что с самого начала Великой Отечест венной войны пошли слухи , что то на одном фронте , то на другом фронте , в том числе и на Карельском фронте , видели Кольцова , который освобожден , вернулся из лагерей и находится в действующей армии . Находились свидетели этого , вернее , якобы свидетели , котор ы е кому-то говорили об этом , а кто-то говорил об этом еще кому-то , и эти слухи снова и снова возникали , доходили до нас , до меня , например , на протяжении первых двух лет войны . У этих слухов была своя основа : возвращение в действующую армию ряда военных лю д ей , которые затем отличались на фронте , о них было глухо известно , что они исчезли в предвоенные годы , о возвращении их в армию до войны не знали , а во время войны их имена появились сначала в списках награжденных , позже в приказах . Слухи о появлении на ф р онте Кольцова отличались особым упорством , связанным с особой симпатией к нему , к его личности , к его роли в испанских событиях , и к его «Испанскому дневнику» , и к невозможности поверить в то , что этот человек в чем-то виноват. В сорок девятом году , когда мы ездили с первой делегацией деятелей советской культуры в Китай , Фадеев руководителем делегации , а я его заместителем , как-то поздно вечером в Пекине в гостинице Фадеев в минуту откровенности — а надо сказать , что на такие темы , как эта , он редко говори л , очень редко , со мной , пожалуй , только трижды — он после того , как я , не помню , по какому поводу , заговорил о Кольцове и о том , что так до сих пор и не верится , что с ним могло произойти то , что произошло , сказал мне , что он , Фадеев , тогда же , через неде л ю или две после ареста Кольцова , написал короткую записку Сталину о том , что многие писатели , коммунисты и беспартийные , не могут поверить в виновность Кольцова и сам он , Фадеев , тоже не может в это поверить , считает нужным сообщить об этом широко распрос т раненном впечатлении от происшедшего в литературных кругах Сталину и просит принять его. Через некоторое время Сталин принял Фадеева. — Значит , вы не верите в то , что Кольцов виноват ? — спросил его Сталин. Фадеев сказал , что ему не верится в это , не хочетс я в это верить. — А я , думаете , верил , мне , думаете , хотелось верить ? Не хотелось , но пришлось поверить. После этих слов Сталин вызвал Поскребышева и приказал дать Фадееву почитать то , что для него отложено. — Пойдите , почитайте , потом зайдете ко мне , скаж ете о своем впечатлении, — так сказал ему Сталин , так это у меня осталось в памяти из разговора с Фадеевым. Фадеев пошел вместе с Поскребышевым в другую комнату , сел за стол , перед ним положили две папки показаний Кольцова. Показания , по словам Фадеева , бы ли ужасные , с признаниями в связи с троцкистами , с поумовцами. — И вообще чего там только не было написано, — горько махнул рукой Фадеев , видимо , как я понял , не желая касаться каких-то персональных подробностей. — Читал и не верил своим глазам . Когда посм отрел все это , меня еще раз вызвали к Сталину , и он спросил меня : — Ну как , теперь приходится верить ? — Приходится, — сказал Фадеев. — Если будут спрашивать люди , которым нужно дать ответ , можете сказать им о том , что вы знаете сами, — заключил Сталин и с этим отпустил Фадеева. Этот мой разговор с Фадеевым происходил в сорок девятом году , за три с лишним года до смерти Сталина . Разговор свой со Сталиным Фадеев не комментировал , но рассказывал об этом с горечью , которую как хочешь , так и понимай , При одном н аправлении твоих собственных мыслей это могло ощущаться как горечь оттого , что пришлось удостовериться в виновности такого человека , как Кольцов , а при другом — могло восприняться как горечь от безвыходности тогдашнего положения самого Фадеева , в глубине д уши все-таки , видимо , не верившего в вину Кольцова и не питавшего доверия или , во всяком случае , полного доверия к тем папкам , которые он прочитал . Что-то в его интонации , когда он говорил слова : «Чего там только не было написано», — толкало именно на эту мысль , что он все-таки где-то в глубине души не верит в вину Кольцова , но сказать это даже через одиннадцать лет не может , во всяком случае , впрямую , потому что Кольцов — это ведь уже не «ежовщина» . Ежов уже бесследно убран , это уже не Ежов , а сам Сталин. Почему я так долго говорю обо всем этом , самом тяжелом , трудно объяснимом и трудно переносимом даже в воспоминаниях , когда обращаюсь к годам своей юности ? Ведь было тогда много и всякого другого , совершенно не похожего на все это , далекого от этого . Вот и м енно ! В этом , очевидно , все дело , хотя многие страницы , написанные мною до сих пор , как бы входят в противоречие с началом этой рукописи , заявкой на рассказ или , вернее , на попытку анализа отношения человека , или людей моего поколения , к Сталину , не могу о бойтись без этих страниц , ибо отсюда , с этого пункта , и начинаются противоречия внутренней оценки Сталина . Противоречия , где-то заложенные еще тогда , приглушенные , задавленные в себе в результате где-то трусости , где-то упорного переубеждения самого себя, где-то насилия над собой , где-то желания не касаться того , чего ты не хочешь касаться даже в мыслях . И все же первые корни двойственного отношения к Сталину — там , в тридцатых годах . Осознанные , неосознанные , полуосознанные , но все-таки где-то в душе прои з раставшие . А в полный рост эти противоречия не пошли , не дали ростков тогда не потому , что , как теперь часто говорят , мы ведь тогда этого не знали , это мы потом , после XX съезда , все узнали . Многое , конечно , узнали только после XX съезда , это верно . Но от н юдь не все . Было и такое , о чем можно было и следовало думать до XX съезда , и оснований для этого было достаточно . Решимости не хватало куда больше , чем оснований. Дело не в том , что ровно ничего не знали , а в том дело , что , ощущая и в какой-то мере зная о том , дурном , что делается и только потом , не полностью и запоздало исправляется , а иногда и не исправляется вообще , гораздо больше знали о хорошем . Я сознательно употребляю эти общие слова — «дурное» и «хорошее» , потому что в другие не вместишь то , что п о д этим подразумевалось в то время. Что же хорошее было связано для нас , для меня в частности , с именем Сталина в те годы ? А очень многое , почти все , хотя бы потому , что к тому времени уже почти все в нашем представлении шло от него и покрывалось его именем . Проводимой им неуклонно генеральной линией на индустриализацию страны объяснялось все , что происходило в этой сфере . А происходило , конечно , много удивительных вещей . Страна менялась на глазах . Когда что-то не выходило — значит , этому кто-то мешал . Снач а ла мешали вредители , промпартия , потом , как выяснилось на процессах , мешали левые и правые оппозиционеры . Но , сметая все с пути индустриализации , Сталин проводил ее железной рукой . Он мало говорил , много делал , много встречался по делам с людьми , редко да в ал интервью , редко выступал и достиг того , что каждое его слово взвешивалось и ценилось не только у нас , но и во всем мире . Говорил он ясно , просто , последовательно : мысли , которые хотел вдолбить в головы , вдалбливал прочно и , в нашем представлении , никог д а не обещал того , что не делал впоследствии. Мы были предвоенным поколением , мы знали , что нам предстоит война . Сначала она рисовалась как война вообще с капиталистическим миром — в какой форме , в форме какой коалиции , трудно было предсказать ; нам угрожали даже непосредственные соседи — Польша , Румыния , Малая Антанта — это было до прихода Гитлера к власти , а на Дальнем Востоке — Япония . Мы знали , что находимся в капиталистическом окружении , так и было на самом деле , а постепенно , с оккупацией Японией Маньч ж урии , с приходом к власти Гитлера , с созданием антикоминтерновского пакта , оси будущее проявилось еще более отчетливо . Очевидно , придется воевать с Японией и Германией , может быть , присоединившейся к ним Италией . Враждебной нам оставалась и Польша , хотя б ы ло непонятно , как она может оказаться на стороне Германии , и тем не менее она осталась враждебной нам вопреки логике. На КВЖД твердой рукой был дан отпор китайским милитаристам . Мы этому сочувствовали еще мальчишками . На Хасане произошло столкновение с япо нцами , в котором мы не отступили . Тогда ходили слухи , что там поначалу все было не так хорошо , как об этом писали , но тем не менее мы там не отступили . Потом был Халхин-Гол , где уже мне довелось быть самому и многое видеть своими глазами . Некоторые разоча р ования были , что-то не совпадало с тем , чего я ожидал , в частности , японцы сначала били нас в воздухе , пока не появились наши новые самолеты , а главное , наши летчики с опытом боев в Испании , в Китае ; поначалу не очень удачно действовала пехота , были случа и паники — этого я не застал , но об этом слышал . Однако танки наши там , на Халхин-Голе , оказались на высоте , в итоге на высоте оказалась и авиация , и , хотя осталось внутреннее ощущение , что наша пехота воевала там не лучше японской , в общем , в масштабах вс е го халхин-гольского конфликта японцы были разбиты наголову . Это было неопровержимым фактом , а за этим стояло многое из того , что делал Сталин для армии . То , что он занимался армией , вооружением ее , снабжением , отдавал ей много времени и сил , придавал ей д о лжное значение , готовил страну к борьбе , вооруженной борьбе в трудных условиях , было для нас несомненно . Поэтому в итоге , несмотря на некоторые неприятные для нашего сознания неожиданности , мы высоко ценили его деятельность в этом направлении. Вдобавок мы в Монголии выполнили свой интернациональный долг : договор , подписанный нами с монголами , был выполнен , мы обещали им помочь и помогли полною мерою . Это вызывало чувство удовлетворения . По нашим тогдашним представлениям , Сталин как руководитель нашей стран ы , ее вождь сделал все , что мог , все , что было практически возможно . Мы были убеждены , что если бы не комитет по невмешательству , если бы не блокада Испании , потворство вмешательству в ее дела немецких и итальянских военных контингентов , широкий ввоз из Ге р мании и Италии артиллерии , танков , авиации , республика справилась бы с фашизмом . Мы , со своей стороны , были людьми с чистой совестью , мы сделали все , что могли . А персонифицируя все это , мы жили с ощущением , что Сталин сделал все , что мог , для спасения Ис п анской республики , для эвакуации испанских детей и сирот — в общем , с его именем было связано представление о неукоснительном исполнении нашего интернационального долга. К этому кругу «хорошего» , связанного в нашей жизни с тогдашними представлениями о Стал ине , относилась еще и Арктика — спасение экипажа «Челюскина» , высадка на Северном полюсе Папанина с товарищами , перелеты Чкалова и Громова . За организацией всего этого , за всеми этими смелыми предприятиями в нашем ощущении стоял Сталин , к нему приезжали , е му докладывали об этом . А связанные с этим торжества приобретали характер всенародный , и это сближало всех нас , за редким исключением , с в общем-то далекой , отъединенной фигурой Сталина . Мы не представляли себе возможности , самой возможности обвинений , вы д винутых впоследствии против Сталина в связи со смертью Кирова . Я их потом вместе со многими другими людьми слышал своими ушами с трибуны как подозрения почти несомненные , хотя впоследствии несомненность их , насколько я знаю , никому доказать так и не удало с ь . Этого всего мы себе не представляли даже как возможность . Но как Сталин шел за гробом Кирова — знали . Мы не знали того , что в действительности произошло в семье Сталина , не знали трагического поворота отношений его с женой , до нас не доходили слухи о н е м как о виновнике ее смерти , но мы знали , что он шел за ее гробом , и сочувствовали его потере. В своих выступлениях Сталин был безапелляционен , но прост . С людьми — это мы иногда видели в кинохронике — держался просто . Одевался просто , одинаково . В нем не чувствовалось ничего показного , никаких внешних претензий на величие или избранность . И это соответствовало нашим представлениям о том , каким должен быть человек , стоящий во главе партии . В итоге Сталин был все это вкупе : все эти ощущения , все эти реальны е и дорисованные нами положительные черты руководителя партии и государства. Очень было трудно при этом удержаться от соблазна перевалить на кого-то другого ответственность за плохое . В этом смысле Сталин был особенно последователен . Перегибы с массовой кол лективизацией повлекли за собой статью «Головокружение от успехов» , а «Головокружение от успехов» не только расширяло число виноватых , не только переводило все случившееся на совершенно иной уровень причинности , чем это можно было себе представить по масш т абам случившегося , но и подталкивало людей вроде меня , далеких от понимания всех происходивших в деревне процессов , всей их сложности , к однозначному и полезному для авторитета Сталина решению : именно на том уровне , о котором он писал , и происходили эти о ш ибки . И если бы он не остановил , не спас от дальнейших ошибок , то они нарастали бы . Он выступал для нас в роли спасителя от ошибок , так же , как впоследствии он выступал в этой же роли , когда Ежова сменил Берия . Ежов исчез , а Сталин , как об этом доходили с л ухи до таких людей , как я , слухи отдаленные , неясные , где-то , кажется , на пленуме ЦК , очень жестко критиковал людей , которые были виноваты в перегибах , для обозначения которых так кстати появилось это слово «ежовщина» . До такой степени кстати , что пустить его в оборот впору бы самому Сталину . Хотя , конечно , это было не так , и скорей всего это обозначение тех двух или трех лет , которые сами по себе составили короткую , но страшную эпоху , родилось сразу у многих людей и распространилось , как огонь по сухой тр а ве , благодаря своей безотказной точности и простоте , соответствующей предыдущему , бывшему в ходу словесному обозначению , связанному с Ежовым, — «ежовые рукавицы» . Об этих рукавицах писали , их рисовали , и довольно часто. Сейчас мне думается , когда я вспомин аю то время , что раздувание популярности Ежова , его «ежовых рукавиц» , его «железного» наркомства , наверное , нисколько не придерживалось , наоборот , скорее , поощрялось Сталиным в предвидении будущего , ибо , конечно , он знал , что должен когда-то наступить кон е ц тому процессу чистки , которая ему как политику и человеку , беспощадно жестокому , казалась , очевидно , неизбежной ; раз так , то для этого последующего периода наготове имелся и вполне естественный первый ответчик. Но все это я думаю сейчас . Тогда не думал , даже не представлял себе , что когда-нибудь смогу это думать. Пакт с немцами , приезд Риббентропа в Москву и все , с этим связанное , поначалу не внесли сколько-нибудь заметной трещины в мое представление о Сталине , хотя само это событие психологически , особен но после всего , что произошло в Испании , после открытой схватки с фашизмом , которая была там , тряхануло меня так же , как и моих сверстников, — многих , наверное , довольно сильно . Что-то тут невозможно было понять чувствами . Может быть , умом — да , а чувства м и — нет . Что-то перевернулось и в окружающем нас мире , и в нас самих . Вроде бы мы стали кем-то не тем , чем были ; вроде бы нам надо было продолжать жить с другим самоощущением после этого пакта. Это первое ощущение и самоощущение , наверное , было бы для меня более резким , если бы в дни , когда все это происходило , я не оказался на Халхин-Голе в разгар нашего наступления и окружения японских войск . И дело не только в том , что душевные силы , интересы поглощало происходившее непосредственно там — это ведь было д л я меня как для начинающего военного корреспондента боевое крещение , связанное и с многократным видом смерти , достаточно ужасными картинами ее , и с моментами личной опасности . Но , кроме всего этого , было еще такое чувство — я потом о нем писал , стараясь то ч но выразить его , здесь хочу это повторить, — что вместе с этим пактом там , где-то далеко , отодвинулась опасность удара в спину . Обычное ощущение при жизни в Москве в эти годы , когда все нарастало ощущение предстоящей войны с фашистской Германией — мы как б ы находились лицом к ней , она была перед нами , а Япония , маньчжурская граница , на которой беспрерывно происходили конфликты , Монголия , в которую японцы вторгались , вторглись в тридцать девятом году вовсе не в первый раз — до этого было несколько предыдущи х проб, — все это там , за спиной . Нож в спину был там , угроза такого удара исходила от японцев . Когда мы были там , на Халхин-Голе , когда там шла война , эта возможность удара в спину ножом связывалась с Германией , этот удар ожидался с запада , уже это было у нас за спиной . И вот вдруг наступила странная , неожиданная , оглушающая своею новизной эра предстоящего относительного спокойствия : был заключен пакт о ненападении — с кем ? — с фашистской Германией. Когда началась война немцев с Польшей , все мое сочувствие так же , как и сочувствие моих товарищей по редакции военной газеты , где мы вместе работали , было на стороне поляков , потому что сильнейший напал на слабейшего и потому что пакт о ненападении пактом , а кто же из нас хотел победы фашистской Германии в начав ш ейся европейской войне , тем более легкой победы ? Быстрота , с которой немцы ворвались и шли по Польше , огорошивала и тревожила. Семнадцатого сентября тридцать девятого года заявление о вступлении наших войск в Западную Украину и Белоруссию в связи с развало м Польши как государства застало меня тоже еще на Халхин-Голе . За сутки до этого было , по-моему , самое крупное воздушное сражение над монгольской степью . В воздухе было несколько сотен самолетов . Впоследствии , в пятидесятом году , при встречах с Георгием К о нстантиновичем Жуковым я , сам немножко стесняясь тогда того , что сейчас скажу , все-таки сказал ему правду , что после этих воздушных боев над Халхин-Голом я ни разу не видел в годы Великой Отечественной войны , чтоб в воздушном бою у меня над головой участв о вало столько самолетов . А он усмехнулся и неожиданно для меня ответил : «А ты думаешь , я видел ? И я не видел». Я вспомнил об этом к тому , что , хотя мы окружили , разбили , в общем , разгромили , это не будет преувеличением сказать , японцев на монгольской террит ории , но что будет дальше и начнется ли большая война с Японией , было неизвестно , как мне тогда казалось , можно было ждать и этого . А то , что там , в Европе , наши войска вступают в Западную Украину и Белоруссию , мною , например , было встречено с чувством бе з оговорочной радости . Надо представить себе атмосферу всех предыдущих лет , советско-польскую войну 1920 года , последующие десятилетия напряженных отношений с Польшей , осадничество , переселение польского кулачества в так называемые восточные коресы , попытки колонизации украинского и в особенности белорусского населения , белогвардейские банды , действовавшие с территории Польши в двадцатые годы , изучение польского языка среди военных как языка одного из наиболее возможных противников , процессы белорусских комм у нистов . В общем , если вспомнить всю эту атмосферу , то почему же мне было тогда не радоваться тому , что мы идем освобождать Западную Украину и Западную Белоруссию ? Идем к той линии национального размежевания , которую когда-то , в двадцатом году , считал спра в едливой , с точки зрения этнической , даже такой недруг нашей страны , как лорд Керзон , и о которой вспоминали как о линии Керзона , но от которой нам пришлось отступить тогда и пойти на мир , отдававший Польше в руки Западную Украину и Белоруссию , из-за военн ы х поражений , за которыми стояли безграничное истощение сил в годы мировой и гражданской войны , разруха , неприконченный Врангель , предстоящие Кронштадт и антоновщина, — в общем , двадцатый год . То , что происходило , казалось мне справедливым , и я этому сочув с твовал . Сочувствовал , находясь еще на Халхин-Голе и попав неделей позже , обмундированный по-прежнему в военную форму , с Халхин-Гола в уже освобожденную Западную Белоруссию . Я ездил по ней накануне выборов в народное собрание , видел своими глазами народ , д е йствительно освобожденный от ненавистного ему владычества , слышал разговоры , присутствовал в первый день на заседании народного собрания . Я был молод и неопытен , но все-таки в том , как и чему хлопают люди в зале , и почему они встают , и какие у них при это м лица , кажется мне , разбирался и тогда . Для меня не было вопроса : в Западной Белоруссии , где я оказался , белорусское население — а его было огромное большинство — было радо нашему приходу , хотело его . И , разумеется , из головы не выходила еще и мысль , не ч у ждая тогда многим : ну а если бы мы не сделали своего заявления , не договорились о демаркационной линии с немцами , не дошли бы до нее , если бы не было всего этого , очевидно , связанного так или иначе — о чем приходилось догадываться — с договором о ненападе н ии , то кто бы вступал в эти города и села , кто бы занял всю эту Западную Белоруссию , кто бы подошел на шестьдесят километров к Минску , почти к самому Минску ? Немцы . Нет , тогда никаких вопросов такого свойства для меня не было , в моих глазах Сталин был пра в , что сделал это . А то , что практически ни Англия , ни Франция , объявив войну немцам , так и не пришли полякам на помощь , подтверждало для меня то , что писалось о бесплодности и неискренности с их стороны тех военных переговоров о договоре , который мог бы у д ержать Германию от войны. Вдобавок было на очень свежей памяти все давнее : и Мюнхен , и наша готовность вместе с Францией , если она тоже это сделает , оказать помощь Чехословакии , и оккупация немцами Чехословакии, — все это было на памяти и все это подтвержд ало , что Сталин прав . Хотя все вроде было так , а все-таки что-то было и не так , какой-то червяк грыз и сосал душу . За этим стояло не до конца осознанное ощущение — очевидно , так , именно ощущение , а не концепция, — что мы из-за договора о ненападении в чем- то из кого-то одного стали кем-то другим . С точки зрения государства , самоощущения себя как человека этого государства , все вроде было правильно . С точки зрения самоощущения себя как человека той страны , которая была надеждой всего мира , вернее , не всего м ира , а всех наших единомышленников в мире , главной надеждой в борьбе с мировым фашизмом — мы говорили тогда о мировом фашизме , он был для нас не только немецким, — было что-то не то . В этом прежнем самоощущении было что-то утрачено . Я это чувствовал и зна л , что это чувствуют другие. Возвращаясь в мыслях к тому времени , к тогдашним психологическим ощущениям человека , в общем , сознательно поддерживавшего Сталина , а в то же время бессознательно что-то не принимавшего во всем этом, — думаю сейчас о самом Сталин е . Как быть в этих обстоятельствах , когда , с одной стороны , Франция и Англия не хотели заключать к чему-то обязывающего не только нас , но и их серьезного военного договора , а с другой стороны , фашистская Германия предлагала пакт о ненападении и готова был а при этом в случае войны с Польшей не переступать линии Керзона , не доходить до наших границ , а , наоборот , дать нам дойти до этой линии , некогда предполагавшейся как справедливая граница между нами и Польшей ? Сталин решал , как быть . Решал сам . Он мог совет оваться , спрашивать мнения , запрашивать данные — не знаю этих обстоятельств и не вхожу в них, — знаю одно : он к этому времени обеспечил себе такое положение в партии и в государстве , что если он твердо решал нечто , то на прямое сопротивление ему рассчитыв а ть не приходилось , отстаивать свою правоту ему было не перед кем , он заведомо был прав , раз он принимал решение . Так вот , я задаюсь теперь вопросом — психологическим, — было ли у него внутреннее противодействие этому решению , было ли у него , хотя бы части ч но , ощущение того , что где-то в глубине души чувствовали мы : с этим решением мы становимся в чем-то другими , чем были ? 2 марта 1979 года Когда я задумываюсь над этим сейчас , мне начинает казаться , что такого рода ощущения у него могли быть . У меня нет ни каких сомнений в том , что конечный этап отношений с гитлеровской Германией он представлял себе как схватку не на жизнь , а на смерть , схватку , которая должна была принести нам победу . И в чем-то он смотрел на пакт о ненападении так же , как и наши , как их т о гда между собой называли мы — «заклятые друзья» — немецкие фашисты : это был шаг по пути к той будущей схватке , в которой не будет среднего выхода , будет или — или , в которой мы обязаны победить. Мне почему-то кажется , что он мог вспоминать период борьбы за заключение Брестского мира , период , в который Ленин должен был вести жесточайшую борьбу внутри партии для того , чтобы доказать свою правоту и заключить этот мир . Сталин в этом не нуждался , он успел поставить себя в такое положение , когда собирать голоса в поддержку своего решения ему не приходилось, — в этом была разница . Но может быть , от этого и чувство собственной ответственности было еще тяжелее . Решения , принимаемые при общем молчании или при равнозначном этому общему молчанию механическом одобрении, куда тяжелее , чем могут показаться с первого взгляда . В конце концов , если вдуматься , окончательные решения , принимаемые одним за всех, — самое трудное и самое страшное . Военные это знают лучше всего . Правда , у них это бывает вызвано прямой и объективной н еобходимостью самих условий войны . Сталин создал для себя подобную необходимость сам , шел к ней долгим и кровавым путем . И все же , говоря все это , я думаю : а не ставил ли он себя тогда , перед заключением пакта , мысленно на место Ленина в период Брестского мира ? Своих умозрительных предполагаемых оппонентов — на место Бухарина и левых коммунистов или на место Троцкого ? Не поддерживал ли он своей решимости мыслью , что этот похабный пакт — он вполне мог мысленно так называть его , особенно если вспоминал Ленин а при этом, — ничем не хуже похабного Брестского мира, — что этот похабный пакт в сложившейся международной обстановке не менее необходим , чем похабный Брестский мир , хотя связан с идеологическими утратами , но утраты эти потом , когда в конце концов все кон ч ится победой над фашизмом , нашей победой , а не чьей-либо еще, — эти утраты окажутся обратимыми , а сейчас этот пакт даст ту передышку , которая необходима для решения будущих задач . Наивно , конечно , пробовать думать за такого человека , как Сталин , представл я ть себе ход его мыслей — эти домыслы , разумеется , ни на чем ином , кроме интуитивной уверенности , не основаны , и все же не могу отказаться от мысли , что в них есть своя логика. Если говорить о собственной жизни , то с моей стороны будет правильно именно здес ь пропустить семь лет , переброситься из августа и сентября тридцать девятого года в август и сентябрь сорок шестого , в послевоенное время . Все те проблемы , связанные с личностью Сталина , которые вставали передо мной и другими людьми моего поколения в перв ы й период войны , на протяжении ее и после нее , и сразу , и спустя много лет , и до , и после XX съезда партии, — все это и составит в конце концов основное содержание , главную часть этой рукописи и будет связано не только с личными ощущениями того времени , но гораздо более с последующими размышлениями , связанными с работой над моими послевоенными книгами , над дневником писателя «Разные дни войны» , и со всеми теми многочисленными беседами , которые я вел с многими людьми , каждый из которых по-своему и несравненн о ближе , чем я , сталкивался в своей жизни с темою «Сталин и война» , «Сталин и подготовка к войне» , «Сталин и начало войны» . Это , собственно , и есть главный предмет и моего изучения , и моих размышлений . Он и будет главным содержанием рукописи. Для того чтобы перейти к этому , мне кажется необходимым еще одно преддверие , кроме того первого преддверия , которое составил рассказ о моих юношеских представлениях о Сталине и обо всем , связанном с ним. Таким вторым преддверием будут некоторые , не слишком многочисленны е , но все-таки имевшиеся в моей жизни впечатления о личном общении со Сталиным , о Сталине вблизи , увиденном собственными глазами в буквальном смысле этого слова . Все эти личные впечатления связаны не с войной , а с литературой , хотя случалось , что и Сталин у , и нам как его собеседникам в том или ином случае приходила в связи с литературой на память война . Об этом я тоже расскажу. Прежде чем перейти к этой части своих воспоминаний и связанных с ними мыслей , несколько слов о моей предвоенной жизни и предвоенных ощущениях между осенью тридцать девятого года и июнем сорок первого . Я , может , еще буду возвращаться к этой поре в связи с главной темой своей рукописи , а здесь хочу сказать именно о себе самом в то время. В Белостоке — не то в первый , не то во второй ден ь заседаний народного собрания — я чуть было не повалился без сознания от внезапно вспыхнувшей высокой температуры — за сорок . Уже плохо соображавшего , меня доставил в госпиталь Евгений Долматовский и трогательно заботился обо мне , пока мог , пока сам нахо д ился в Белостоке . Госпиталь был на базе польского госпиталя , какой-то в моих смутных воспоминаниях наполовину наш , наполовину иностранный . Тогда , в тридцать девятом году , я во второй раз чуть не умер — такое сильное крупозное воспаление легких у меня было, температура сорок держалась недели три , если не больше . Через какое-то время , добившись командировки в «Красной звезде» , до меня добралась мать , другая б , наверное , в той обстановке не добралась , но у нее был такой характер , что в подобных обстоятельства х она могла и стены прошибить . Когда я начал поправляться , температура наконец спала , оставалась только страшная слабость , мать добилась , чтоб меня отправили долечиваться в Москву . Из Белостока до Минска мы летели с ней на санитарном самолете , по-моему , на Р -5, а от Минска ехали поездом . В Москве мне сначала резали руку , потому что на ней вздулась огромная флегмона после уколов камфары и кофеина , наверное , занесли какую-то инфекцию . Потом я еще лежал дома , приходил в себя , а затем еще с ватными ногами переб р ался на отдых в дом творчества в Переделкине, — был там тогда маленький домик , впоследствии сгоревший. Я рассказываю обо всем этом еще к тому , что происходившее в тот период установление Советской власти в республиках Прибалтики прошло как-то совершенно ми мо меня и мимо моего сознания . Попал я в те края только после войны , в сорок седьмом году , и думал о том , как это все было там тогда , в тридцать девятом , уже задним числом , встречаясь с Вилисом Тенисовичем Лацисом , кое-что рассказывавшим мне о сложностях т ого времени с присущей ему строгой сдержанностью , прямотой и органической нелюбовью к смягчению острых углов истории. Психологически мимо меня прошло и начало финской войны . Скажу правду , было больше чувство неловкости перед уехавшими прямо оттуда , из дома творчества , где мы вместе жили , на эту войну товарищами — Горбатовым , Долматовским , Хацревиным , чем собственное желание оказаться на этой войне . Отвлекаясь от всего — от государственных задач , стратегии , необходимости предвидеть всю опасность ситуации , к о торая может сложиться в случае войны с немцами, — отвлекаясь от всего этого , было нечто , мешавшее душевно стремиться на эту войну Советского Союза с Финляндией так , как я стремился , даже рвался попасть на Халхин-Гол в разгар событий , которые могли перерас т и в войну с Японией . Стратегия — стратегией , мысли о государственной необходимости и о будущей опасности ситуации не были чужды , как мне помнится , мне , во всяком случае , я стремился понять правильность происходящего или , точнее , его необходимость , а все-т а ки где-то в душе война с Японией была чем-то одним , а война с Финляндией — чем-то совсем другим. В январе сорокового года были созданы двухмесячные курсы при академии Фрунзе по подготовке военных корреспондентов . Я был еще не совсем здоров , но на курсы эти пошел . Война с Финляндией к этому времени уже оказалась не такой , какой , очевидно , многие поначалу ее себе представляли , в какой-то мере , наверное , и я , хотя к тому времени у меня , может быть , от отцовского воспитания плюс опыт Халхин-Гола уже укрепилось довольно стойкое противодействие шапкозакидательским настроениям и шапкозакидательским разговорам — они мне в ту пору претили , это я говорю , не преувеличивая . В чем-то я был еще наивен , в этом , пожалуй , уже нет . Финская война затягивалась , и молчаливо пре д полагалось , что , окончив в середине марта двухмесячные курсы , на которых мы много и усердно занимались основами тактики и топографии и учились владеть оружием , мы поедем как военные корреспонденты на фронт . Очевидно , на смену тем , кто поехал раньше , в том числе заменяя тех , кто уже погиб там к тому времени . На Халхин-Голе всех , как говорится , бог миловал , а здесь , на финской , трое писателей , работавших военными корреспондентами , погибли . На эту войну меня , как я уже говорил , не тянуло , но после Халхин-Гола я внутренне ощущал себя уже военным или , во всяком случае , причастным к армии человеком , и если бы мир не был подписан как раз в день окончания нами курсов , конечно , оказался бы и на этой войне . Но она кончилась , кончилась в итоге удовлетворением именно т е х государственных требований , которые были предъявлены Финляндии с самого начала , в этом смысле могла , казалось бы , считаться успешной , но внутренне все мы пребывали все-таки в состоянии пережитого страной позора, — с подобной прямотой об этом не говорило с ь вслух , но во многих разговорах такое отношение к происшедшему подразумевалось . Оказалось , что мы на многое не способны , многого не умеем , многое делаем очень и очень плохо . Слухи о том , что на сложившееся в армии положение вещей обращено самое пристальн о е внимание Сталина , что вообще делаются какие-то выводы из происшедшего , доходили и до таких людей , как я . А потом подтверждением этого стало снятие с поста наркома Ворошилова , назначение Тимошенко и очень быстро дошедшие слухи о крутом повороте в обучени и армии , в характере ее подготовки к войне. За этим последовало лето сорокового года , захват немцами Норвегии , Дании , Бельгии , Голландии , Дюнкерк , разгром и капитуляция Франции — все эти события просто не умещались сразу в сознании . Хотя французы и англичан е не помогли Польше , хотя война в Европе была названа «странной» , но того финала этой «странной» войны , который произошел , я думаю , у нас не ожидали ровно в такой же степени — а кто знает , может быть , даже и в большей, — чем там , на Западе , где все это сл у чилось. То , что мы когда-нибудь будем воевать с фашистской Германией , для меня не составляло ни малейших сомнений . Начиная с тридцать третьего года , с пожара рейхстага , процесса Димитрова , люди моего поколения жили с ощущением неизбежности столкновения с ф ашизмом . Испания еще более укрепила это ощущение , а пакт с немцами не разрушил его . Может быть , для кого-то и разрушил — не знаю . Для меня и для моих товарищей в тогдашней молодой литературе — нет , не разрушил . Просто казалось , что это будет довольно дале к о от нас , что до этого будет долго идти война между Германией , Францией и Англией , и уже где-то потом , в финале , столкнемся с фашизмом мы . Такой ход нашим размышлениям придал пакт . В этом сначала было нечто успокоительное . Финская война , со всеми обнаружи в шимися на ней нашими военными слабостями , заставила задним числом думать о пакте как о большем благе для нас , чем это мне казалось вначале . Тревожно было представить себе после финской войны и всего , на ней обнаружившегося , что мы — вот такие , какими мы о к азались на финской войне в тридцать девятом году, — не заключили бы пакта , а столкнулись бы один на один с немцами. Естественно , что случившееся во Франции только обострило это чувство , и обострило многократно . То , что впереди война — рано или поздно, — мы знали и раньше . Теперь почувствовали , что она будет не рано или поздно , а вот-вот. На курсы военных корреспондентов при Военно-политической академии , занятия на которых начались осенью сорокового года , а закончились в середине июня сорок первого года , ког да нам , вернувшимся из лагерей , присвоили воинские звания , я пошел с твердой уверенностью , что впереди у нас очень близкая война . В дальнейшем никакие перипетии отношений с немцами успокоения в мою душу не вносили — говорю о себе и говорю так , как оно был о со мной . Сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года , которое , как потом много об этом говорили , кого-то демобилизовало , а чью-то бдительность усыпило , на меня , наоборот , произвело странное , тревожное впечатление — акции , имеющей сразу несколько смыслов , в том ч и сле и весьма грозный смысл для нас . А после вторжения немцев в Югославию у меня было ощущение войны , надвинувшейся совершенно вплотную . Я знал не больше других , никакими дополнительными сведениями я не располагал , но просто чувствовал , что иначе оно , наве р ное , не может быть теперь , после того , что случилось с Югославией. Пьесу «Парень из нашего города» , хотя она была о Монголии и о разгроме японцев , я абсолютно сознательно закончил тем , что ее герои уходят в бой . Кончил не апофеозом , который был на самом де ле на Халхин-Голе , а тем моментом , когда самые ожесточенные бои еще продолжались и многое было впереди . Об этом же я говорил при обсуждении моей пьесы за несколько недель до войны , говорил о том , что при всех своих недостатках пьеса написана так , а не ина ч е , потому что не нынче-завтра нас ждет война . И когда война началась , в то утро ощущение потрясенности тем , что она действительно началась , у меня было , разумеется , как и у всех , но ощущение неожиданности происшедшего отсутствовало . Да , конечно , началась в незапно, — а как еще иначе ее могли начать немцы , которые именно так и действовали во всех других случаях прежде , именно так начали и в этот раз . Почему они , собственно говоря , могли начать как-то по-другому ? С такими мыслями и ощущениями , которые отнюдь н е значили еще , что я ожидал того трагического поворота событий в первые же дни войны , какой произошел , этого я , разумеется , никак не ожидал , не отличаясь от подавляющего большинства других людей, — я поехал через два дня после начала войны на Западный фро н т в качестве военного корреспондента армейской газеты. Все , что было потом на войне , присутствует в моей книге «Разные дни войны» , и то , что я еще буду писать на тему «Сталин и война» , не что иное , как , по сути дела , дополнительный комментарий к этой книге , связанный с дополнительным и многолетним изучением и обдумыванием этой проблемы. Сейчас , как я уже сказал в начале этой части своей рукописи , мне остается перешагнуть через всю войну , прямо в сорок шестой год. После конца войны я вернулся в Москву не сра зу , уже где-то в июне , близко к Параду Победы . Потом дважды ездил в Чехословакию , а вернувшись из второй поездки , узнал , что есть решение послать меня в составе группы журналистов в Японию с тем , чтоб мы , прикомандировавшись там к штабу Макартура , познако м ились с обстановкой , а впоследствии освещали имевший состояться в Японии процесс над японскими военными преступниками ! Поездка , судя по всему , предполагалась долгая , и ехать не очень-то хотелось . Срок отъезда не был назначен , так же , как не был назначен , н асколько я понимал тогда и понимаю сейчас , срок начала процесса , который мы обязаны были освещать . Группа наша состояла из Агапова , Горбатова , Кудреватых и меня , но в решении о нашей поездке не было записано , кто из нас должен возглавлять эту группу. Я жда л , когда состоится премьера моей пьесы «Под каштанами Праги» , появление которой мне казалось тогда важным — не только с личной , но и с политической точки зрения — и над которой я , вернувшись с войны , работал буквально как батрак — и пока ее писал , и когда ее репетировали . Спешить с поездкой в Японию очень не хотелось . Была такая усталость после войны , что даже не хотелось новых впечатлений , на которые я был очень жаден тогда. В общем , как-то так вышло , что , поскольку мы ехали все от разных газет (я — от «Кр асной звезды» , Горбатов — от «Правды» , Кудреватых и Агапов — от «Известий» ), среди нас не было ответственного за поездку , сроки были не обозначены , отъезд все оттягивался и оттягивался — то по просьбе одного , то по просьбе другого . В конце концов в ноябре месяце мы дооткладывали поездку до того , что это дошло до Сталина . Он был на юге в отпуску , за него оставался Молотов , и во время одного из его докладов по телефону Сталину тот вдруг спросил : «А как там писатели , уехали в Японию ?» Молотов сказал , что выяс н ит , и , выяснив , сообщил , что нет , писатели пока еще не уехали в Японию . «А почему не уехали ? — спросил Сталин. — Ведь решение Политбюро , если я не ошибаюсь , состоялось ? Может быть , они не согласны с ним и собираются апеллировать к съезду партии ?» Так я впе рвые в своей личной судьбе столкнулся с той манерой шутить , которая была свойственна Сталину . О шутке его были немедленно поставлены в известность редактора всех трех газет , и ровно через неделю — за меньший срок в то время невозможно было успеть обеспечи т ь намечавшуюся на полгода командировку достаточными запасами продуктов , а без продуктов в сложившейся тогда обстановке ехать в Японию было нельзя, — ровно через неделю мы сидели в прицепленном к поезду служебном вагоне и ехали во Владивосток. Возвращались домой мы тоже поездом , шедшим из Владивостока , тоже в прицепленном к нему служебном вагоне , через четыре месяца , в апреле сорок шестого года . С нами во время командировки была стенографистка , и мои записи по Японии , большую половину которых составляли зап и си бесед , как выяснилось впоследствии , составили тысячу двести страниц на машинке . Но сам прочесть эти свои записи я сумел только через несколько месяцев , потому что где-то под Читой , на одной из станций , в вагон принесли телеграмму , подписанную тогдашним начальником Управления агитации и пропаганды ЦК Александровым . В телеграмме сообщалось , что я включен в делегацию советских журналистов на ежегодный съезд американских редакторов и издателей в Вашингтоне , состоявшую из трех человек — Эренбурга , Галактионо в а и меня , и что мне следует пересесть с поезда — уже не помню сейчас , в Чите или в Иркутске, — на отправляющийся оттуда в Москву самолет , чтобы не опоздать к началу съезда . «Получение подтвердите», — говорилось в телеграмме . Я подтвердил получение прямо н а бланке телеграммы , которую забрал с собой принесший ее товарищ , которому , видимо , было заранее поручено все сделать , и вылезши , по-моему , все-таки в Чите , наскоро простившись с товарищами , попросив стенографистку в возможно более короткие сроки расшифров а ть мои японские записи , полетел в Москву на «Дугласе» , или , точнее , на ЛИ -2, которые мы делали во время войны по лицензии фирмы «Дуглас» . Не знаю , был ли это рейсовый или специальный самолет , но к тому времени , когда я приехал на аэродром , он уже стоял та м , и пассажиры , которым предстояло лететь на нем , ожидали посадки . Скорости были тогда не нынешние , и хотя летели мы безостановочно , только заправлялись и где-то по дороге сменили экипаж , все-таки это заняло около суток. Прилетел я в Москву на следующий ден ь в четыре часа дня , в редакции , куда я явился прямо с аэродрома , мне сказали , чтобы я звонил Лозовскому , который был тогда заместителем наркома иностранных дел — впрочем , это оговорка , потому что к тому времени наркомы уже стали министрами . От Лозовского, к которому я поехал , я узнал , что мне предстоит в шесть утра лететь в Берлин , а после того , как закончится разговор с ним , с Лозовским , предстоит идти к Молотову. С Лозовским разговор был о Японии , о наших впечатлениях и первых выводах , разговор довольно длинный и подробный , на него заранее было отведено два часа , потому что в конце этих двух часов Лозовский , посмотрев на часы , сказал : — А теперь вам пора идти к Вячеславу Михайловичу , у него вы узнаете все , что вам нужно знать о вашей предстоящей поездке. У Молотова я пробыл тоже довольно долго , дольше , чем думал . Знаком я с ним не был , если не считать того , что во второй половине войны два или три раза был на приемах , которые он как нарком иностранных дел давал в особняке наркомата на Гранатном переулке г л авным образом для наших союзников , но с участием некоторого количества представителей нашей литературы и искусства . Знакомство ограничивалось рукопожатиями и самое большее — двумя-тремя словами , сказанными при этом. Правда , в памяти сидела одна зарубка , св язанная с именем Молотова, — зарубка в сугубо личном плане . Как это мне рассказал тогдашний редактор «Красной звезды» Ортенберг , в сорок втором году меня собрались было послать на несколько месяцев корреспондентом «Красной звезды» в Соединенные Штаты . В с а ми ли Соединенные Штаты или в действующие войска Соединенных Штатов , поскольку я был корреспондентом именно «Красной звезды» , я так и не выяснил , могло быть и то , и другое , могло быть и то и другое вместе . О том , что меня намерены послать , Ортенбергу сказ а л по телефону Молотов . Ортенберг подтвердил , что как редактор считает мою кандидатуру подходящей . Но день или два спустя Молотов снова позвонил ему и сказал , что , видимо , посылать меня в Америку не будут , потому что есть сведения , что я пью . Ортенберг поп ы тался оспорить это , сказал , что хотя я и не трезвенник , но когда пью , ума не теряю , но Молотов остался при своем , я поехал не в Америку , а — не помню сейчас уже — не то на Карельский , не то на Брянский фронт , а вернувшись , узнал от Ортенберга о своем несо с тоявшемся путешествии в Америку . Ортенберг смеялся , говорил , что , пожалуй , это к лучшему , тем более что не только меня , но и вообще никого не послали , а для корреспондента «Красной звезды» здесь куда больше дела , чем там . У меня было двойственное чувство : не то чтобы я так уж расстроился , но , с одной стороны , среди других поездок на фронт было бы интересно съездить и к американцам , в особенности , если бы удалось посмотреть , как они воюют , у меня было большое молодое любопытство к этому ; с другой стороны , б ы ло досадно слышать о причине , по которой я не поехал . В своем самоощущении я твердо считал себя человеком , не способным пропить порученное ему дело — ни дома , ни за границей . А в общем , я отнесся к этому довольно равнодушно — нет так нет . Но мотивировку , п о которой не поехал в Америку , конечно , запомнил . В дальнейшей моей жизни я сталкивался с разными , правда , не слишком частыми , потому что ездил я много , мотивировками того , чтобы не посылать меня куда-то , куда первоначально намечалось . Один раз , весной пя т ьдесят третьего года , в связи с предстоящей поездкой в Стокгольм возникла даже такая мотивировка , как чрезмерное преклонение перед Сталиным , проявившееся в написанной наполовину мною передовой «Литературной газеты» . Но мотивировки , что меня лучше куда-то н е посылать , потому что я человек пьющий , не возникало ни до , ни после , поэтому , наверное , она особенно и запомнилась. К Молотову я относился с уважением , цельной личностью он мне кажется по сей день , при всем резком политическом неприятии многих его позици й . Уважение это было связано больше всего с тем , что Молотов на нашей взрослой памяти , примерно с тридцатого года , был человеком , наиболее близко стоявшим к Сталину , наиболее очевидно и весомо в наших глазах разделявшим со Сталиным его государственные обя з анности. В разное время как ближайшие сподвижники Сталина на нашей памяти возникали и другие люди — какое-то время таким человеком казался Ворошилов , какое-то время Каганович , какое-то время даже Ежов . Молотов при этом существовал неизменно как постоянная величина , пользовавшаяся — боюсь употребить эти громкие , слишком значительные слова , хотя в данном случае они близки к истине, — в нашей среде , в среде моего поколения , наиболее твердым и постоянным уважением и приоритетом . Так это было , во всяком случае, примерно до сорок восьмого года . К этому у меня лично добавлялось впечатление о его полете в Соединенные Штаты в сорок втором году , записанные мною рассказы летчика и штурмана об этом довольно тяжелом и опасном перелете , в котором Молотов сохранил неизмен н ое спокойствие и мужество , замеченное этими людьми и оцененное ими по достоинству в разговорах со мной . А мужество и спокойствие перед лицом опасности были чертами , пожалуй , наиболее уважаемыми мною в людях. Размышляя о Сталине , я , разумеется , еще не раз в ернусь к этой фигуре , но почему-то мне хочется сказать уже здесь , заглянув на семь лет вперед , что Молотов , с которым я впервые подробно разговаривал в сорок шестом году , в пятьдесят третьем , когда умер Сталин , был , по моему глубокому убеждению , единствен н ым из членов тогдашнего Политбюро , глубоко и искренне пережившим смерть Сталина . Этот твердокаменный человек был единственным , у кого слышались в голосе слезы , когда он говорил речь над гробом Сталина , хотя , казалось бы , именно у него было больше причин , ч ем у всех остальных , испытывать после ухода из жизни Сталина чувство облегчения , освобождения и возможности установления справедливости по отношению к нему самому , к Молотову . Вообще , это мне только сейчас пришло в голову , может быть , под впечатлением нед а внего чтения сочинений Робеспьера , что Молотов был чем-то похож на этого деятеля Великой французской революции — так же бескорыстен , неподкупен , прямолинеен и жесток. Молотов встретил меня с суховатой приветливостью , спросил , как я долетел , и сразу заговор ил о предстоящей поездке . Не хочу брать на себя греха , не помню , произносилось ли в этом разговоре Молотовым имя Сталина , но из того , что он говорил и как он это говорил , в безличной форме даже , ясно было , что Сталин осведомлен об этой поездке . Молотов го в орил , что поездке придается большое значение , что для нее предоставляются все возможности , что необходимо , считается необходимым использовать эти возможности широко , что смысл поездок не в том , чтоб принять участие в съезде редакторов и издателей , хотя и э то существенно , а в том , чтобы потом возможно дольше поездить по Соединенным Штатам , где мы , очевидно , станем гостями госдепартамента , при этом использовать все возможности для того , чтобы разъяснять всем людям , с которыми мы будем встречаться , а желатель н о , чтобы их было как можно больше , что мы не хотим войны , что слухи , распространяемые об обратном , нелепы и провокационны , что установление мира и все , что ведет к его укреплению , есть для нас аксиома , которую только клеветники могут подвергать сомнениям. Повторив , что мы , очевидно , будем гостями госдепартамента , Молотов добавил , что , хотя госдепартамент будет , наверное , соответствующим образом обеспечивать нашу поездку , мы должны иметь возможность сохранять полную независимость во всех отношениях , в том ч и сле и в материальном , для чего вынесено решение обеспечить нас не просто командировочными , а каждого из трех — достаточной суммой для того , чтобы в течение трех месяцев — а поездку желательно не сокращать по сравнению с этой наметкой — мы имели бы достато ч но средств на все расходы , включая гостиницы , разъезды , ответные частные приемы и оплату за свой счет переводчиков , которые нам могут понадобиться или помимо тех , которые будут предоставлены госдепартаментом , или после того , как мы перестанем быть гостями госдепартамента и останемся на какое-то время в Соединенных Штатах по собственной инициативе как частные лица и будем нести все расходы . Сумма , которую назвал Молотов , не комментируя ее , даже поразила меня в первый момент своей величиной, — она свидетельс т вовала о том , что полной независимости нашего положения и отсутствию всяких затруднений в материальных вопросах придано в данном случае действительно важное значение. В ходе разговора я — не знаю , какое лучше употребить выражение, — понял или почувствовал, что общая установка поездки , широта постановки вопроса , очевидно , исходят от Сталина . Молотов здесь говорит не только от себя , но и выполняя соответствующее поручение . Так я подумал тогда и имел основания убедиться в этом впоследствии , когда услышал из у с т Сталина , как одновременно и жестоко , и болезненно он относился ко всему тому , что в сумме вкладывал в понятие «низкопоклонство перед заграницей» . После выигранной войны , в разоренной голодной стране-победительнице это была его болевая точка. 3 марта 197 9 года Сказав мне , что Эренбург и Галактионов уже в Париже и послезавтра вылетают оттуда в Нью-Йорк , Молотов добавил : я должен , догнав их , лететь сразу вместе с ними . В решении этого не указано , сказал Молотов , но для вашего собственного сведения сообщаю, что руководителем делегации являетесь вы . Могут там , в США , возникнуть вопросы , серьезные вопросы , которых вы не сможете решить сами . В этих случаях через посольство и генконсульство для разрешения этих вопросов обращайтесь непосредственно к нам. Я думал, что это конец разговора , но не спешил подняться из-за стола , потому что с того момента , как Лозовский сказал , что я должен буду явиться к Молотову , у меня возникла идея — раз я оказался в Москве раньше своих товарищей и буду говорить с Молотовым , то непо с редственно ему рассказать об одном остром и болезненном вопросе , о котором просил нас рассказать в Москве кому следует наш представитель в Контрольном совете по Японии — генерал Деревянко . Но , оказывается , Молотов не собирался отпускать меня и стал сам ра с спрашивать меня о Японии . Вопросы , грубо говоря , были главным образом связаны с одной проблемой : мерой подлинной и мнимой демократизации и демилитаризации Японии , что преобладает в политике , проводимой в Японии штабом Макартура и вообще американцами . Как с этим обстоит по нашим впечатлениям ? Я рассказал то , о чем мы много между собой говорили , о той , говоря в общих словах , опять же двойственности впечатлений , которая у меня сложилась . Молотов слушал меня внимательно и благожелательно . Все это было так до т е х пор , пока я заговорил о том , что у меня есть поручение — рассказать Молотову об одном факте. — Чье ? Какое поручение ? — быстро спросил Молотов , и что-то в его лице мгновенно переменилось. Я сказал , что это поручение генерала Деревянко и что вопрос , о кото ром идет речь, — изменение характера , сроков и норм снабжения того маленького контингента , батальона войск , который прибыл в распоряжение нашего члена Контрольного совета, — требует неотложного решения , ибо та практика , которая существует , никуда не годит с я — не хочу здесь вдаваться в те подробности , которые я рассказал тогда Молотову , но говорил я об этом с горячностью , быть может , показавшейся излишней . Словом , я внес нечто личное в этот разговор , очевидно так. — Это не его дело — ставить такие вопросы че рез третьих лиц и заниматься частными ходатайствами, — жестко сказал Молотов о Деревянко , сказал со злобой . Я вдруг почувствовал какую-то непреодолимую грань между только что , пять минут назад сидевшим передо мной человеком и этим — ожесточенным и готовым к немедленному наказанию виновных в чем-то , не до конца понятом мною , но , видимо , абсолютно непоколебимо неприемлемом для него . На этой жесткой ноте разговор оборвался ; Молотов встал , пожелал мне успешного выполнения поручения и простился со мной. Через во семь часов после этого я был уже в самолете , летевшем в Берлин. Описание нашей поездки в Соединенные Штаты опущу . То , что я пишу , и так слишком часто превращается в автобиографию , хотя в какой-то мере это , очевидно , неизбежно . Постараюсь , как в других таки х случаях , и в связи с поездкой в Соединенные Штаты , в Канаду , а затем во Францию — все это слилось в одну поездку — коснуться только тех моментов , которые в моем сознании так или иначе связаны с главной темой этой рукописи , посвященной месту и роли Стали н а в нашей жизни , и прежде всего в жизни моего поколения — и при его жизни и после его смерти . Может быть , затем я найду более точную формулировку , но покуда остановлюсь на этой. Во время поездки на бесконечно сменявших друг друга митингах , обедах , собрания х различных обществ , на пресс-конференциях нам задавали самые разные вопросы . Не слишком часто откровенно злые , иногда трудные для нас , иронические , забавные — в том числе и такие , смысл которых был не в том , чтобы что-то действительно узнать , а чтобы пос м отреть , как мы выкрутимся из того сложного положения , в которое , как считалось и как оно иногда и действительно бывало , нас поставили. Началось это с того , что , встретив наше появление аплодисментами на уже начавшемся к нашему приезду заседании издателей и редакторов в Вашингтоне , буквально через несколько минут у русских коллег попросили разрешения задать им несколько интересовавших аудиторию вопросов . Первым из этих вопросов был такой : «Скажите , а возможно ли у вас , в Советском Союзе , чтобы после очередн ы х выборов господина Сталина сменил на посту главы правительства кто-нибудь другой , например господин Молотов ?» Я бы , тем более в ту минуту , наверное , не нашелся , что ответить . Эренбург нашелся . Чуть заметно кивнул мне , что отвечать будет он , усмехнулся и с казал : «Очевидно , у нас с вами разные политические взгляды на семейную жизнь : вы , как это свойственно ветреной молодости , каждые четыре года выбираете себе новую невесту , а мы , как люди зрелые и в годах , женаты всерьез и надолго» . Ответ вызвал хохот и апл о дисменты , американцы ценят находчивость , собственно , их и интересовало не то , что Эренбург ответит , а то , как он вывернется . Он сделал это с блеском . Дальнейшие вопросы мне не запомнились , видимо , в них не было ничего затруднительного для нас. У меня , когд а я был на западе Америки уже один , без Эренбурга , как-то спросили на пресс-конференции , читал ли я книгу Троцкого , в которой он излагает биографию Сталина ? Я ответил , что нет , не читал . Тогда спросили , хотел бы я ее прочесть , эту книгу ? Я сказал , что нет, не испытываю такого желания , потому что книги подобного сорта меня не интересуют . Тогда меня спросили , что я подразумеваю под «книгами такого сорта» . Я ответил , что это те неспортивные книги , в которых человек , получивший нокаут и проигравший матч на пер в енство , начинает подробно описывать , как именно он его проиграл , и жалуется на происшедшее с ним . Ответ удовлетворил аудиторию . Пожалуй , дело было не только в проявленной мною в данном случае известной доле находчивости , а в чем-то более существенном для а мериканцев в сорок шестом году. Сталин был для них фигурой достаточно далекой , достаточно загадочной , во многих отношениях неприемлемой , но в то же время для многих из них — я говорю о тех американцах , которых вообще в какой-либо мере интересовали проблемы , связанные с нами, — Сталин был человеком , в двадцатые годы пославшим в нокаут такого , куда более известного в те времена в Америке , чем он , политического лидера , как Троцкий , а в недавние годы нокаутировавшим и Гитлера . Разумеется , с помощью их , америка н цев , их ленд-лиза , их поставок оружия , их бомбардировок Германии , их вторжения в Европу , но тем не менее в нокаут Гитлера отправил все-таки Сталин , окончательно и бесповоротно загнав его в Берлин , в бункер имперской канцелярии , где Гитлер кончил самоубийс т вом. Американцы резвились , задавая нам подобные вопросы . Резвились , имея в виду нас , людей , которые связаны иными нормами политического поведения , чем они сами , и не могут себе позволить каких-нибудь вольностей в разговорах о своем политическом строе и сво их политических лидерах . Все эти подковырки относились и к нам , персонифицированному в нас троих следствию политических порядков , установленных Сталиным у нас на родине . Что же касалось первопричины , то есть самого Сталина , или дяди Джо , как его иногда та м именовали, — если на его счет иногда и шутили в нашем присутствии , то , сколько мне помнится , никогда не перешагивали за те пределы , когда шутка могла прозвучать как национальное оскорбление , нанесенное нам неприемлемыми для нас выражениями в адрес главы н ашего государства . Над чем-то подшучивали , реже иронизировали , сами слова «дядя Джо» были не столько фамильярностью , сколько свидетельством популярности Сталина , а вообще к нему относились очень серьезно , с долей благодарности за недавнее военное прошлое и с долей опаски за будущее , кто знает , что он может захотеть и на что он может пойти в будущем . Какую-то роль во всем этом , наверное , играло и то , что из засевшей в мозгах не только одних американцев «большой тройки» Рузвельт умер , Черчилль оказался не у в ласти , и только один Сталин был на своем посту. Думаю , что тогда , к лету сорок шестого года , несмотря на фултонскую речь Черчилля , несмотря на начавшуюся с этой речью холодную войну , популярность Сталина была максимальной — не только у нас , но и во всем ми ре , по сравнению с любым другим моментом истории , через десятилетия которой проходило его имя . Сорок четвертый , сорок пятый , сорок шестой год, — можно даже , пожалуй , считать с сорок третьего , с пленения Паулюса и Сталинградской катастрофы немецкой армии, — это был пик популярности Сталина , носившей , разумеется , разные характеры , разные оттенки , но являвшейся политической и общественной реальностью , с которой нигде и никто не мог не считаться. Печатая свои стихи после XX съезда и после того , как , встречаясь со многими военными людьми и работая над романом «Живые и мертвые» , я в чем-то самом главном определил для себя свое понимание Сталина и свое отношение к нему , я больше не включал в книги тех нескольких стихотворений , в которых шла речь о Сталине или упом и налось его имя . Я очень любил свои стихи «Речь моего друга Самеда Вургуна на обеде в Лондоне» . На мой взгляд , это были одни из лучших моих стихов , написанных за всю жизнь , но , зная уже о Сталине все , что я узнал после пятьдесят шестого года , я не мог чита т ь вслух конца этого стихотворения , где Сталин вставал как символ и образец интернационализма . Этот конец противоречил сложившимся у меня к этому времени представлениям о Сталине , а поправлять стихотворение , точнее , отсекать его конец считал безнравственны м и больше никогда его не печатал. В начале ноября сорок первого года на Рыбачьем полуострове я , еще не зная о предстоящем параде на Красной площади , написал стихи «Суровая годовщина» , начинавшиеся словами : «Товарищ Сталин , слышишь ли ты нас ? Ты должен слыш ать нас , мы это знаем» . Стихи эти целиком посвящены нашему тогдашнему отношению к Сталину и нашим , связанным с ним надеждам . Стихи были написаны очень далеко от Москвы , полного представления о том , что там , под Москвой , происходит , у меня не было, — в сти х отворении выразилась тревога и обостренность всех чувств . Я и сегодня не стыжусь этих стихов , не раскаиваюсь в том , что написал их тогда , потому что они абсолютно искренне выражали мои тогдашние чувства , но я их не печатаю больше , потому что то чувство к С талину , которое было в этих стихах , во мне раз и навсегда умерло . То значение , которое имел для нас Сталин в тот момент , когда писались эти стихи , мне не кажется преувеличенным в них , оно исторически верно . Но я уже не могу читать эти стихи с тем чувством, с которым я их писал , потому что я давно по-другому отношусь к Сталину . Вижу и великое , и страшное , что было в нем , понимаю на свой лад меру содеянного им — и необходимого , и ужасного , но ничего похожего на чувство любви к нему у меня не сохранилось . А в е дь такого рода порывы были у меня , так же как у других людей , и они были настолько искренними , что можно их осуждать , но не пристало в них каяться. В двух или трех других стихотворениях , написанных в разные годы , упоминалось имя Сталина , но стихи эти я не печатаю , так же как и десятки других своих старых стихов , потому что они не стоят того , чтобы их перепечатывать . Их мне нисколько не жаль , в противоположность стихам о Самеде Вургуне. Но одно стихотворение , где есть имя Сталина , я печатал и продолжаю печат ать точно в таком виде , в каком оно было написано . Все в нем сохранилось для меня так , как звучало и тогда , когда я писал это стихотворение , и тогда , когда происходило то , о чем оно написано . Я говорю о стихотворении «Митинг в Канаде» , открывавшем в сорок восьмом году мою книгу «Друзья и враги» . Напомню , что речь идет о зале , в первых рядах которого сидят люди , пришедшие , чтобы сорвать митинг : Почувствовав почти ожог, Шагнув , я начинаю речь. Ее начало — как прыжок В атаку , чтоб уже не лечь : «Россия , Сталин , Сталинград !» Три первые ряда молчат. Но где-то сзади легкий шум, И , прежде чем пришло на ум, Через молчащие ряды Вдруг , как обвал , как вал воды, Как сдвинувшаяся гора, Навстречу рушится «ура» ! Я написал в этих стихах о том , что в действительности было , и о том , как это было . Я могу и сегодня читать эти стихи , и не раз читал их , потому что выраженная в них подлинная часть истории , все то значение , которое слово «Сталин» имело для меня тогда рядом со словами «Сталинград» и «Россия» , остались и по сегодня ч астью моего ощущения войны . У меня теперь другое , чем было тогда , понимание всего хода войны , меры ее внезапности и масштаба ее неудач , масштаба ответственности Сталина за эти неудачи и так далее , и тому подобное , о чем уже приходилось и еще , наверное , пр и дется спорить много и долго со стремящимися пригладить все эти проблемы некоторыми историками Великой Отечественной войны . При этом , когда я вспоминаю войну и свое самоощущение на ней , я вспоминаю и эти собственные строчки , брошенные как вызов врагам и пр о тянутые как рука друзьям там , в Америке , в сорок шестом году : «Россия , Сталин , Сталинград !» И когда я произношу их мысленно и когда я их произношу вслух , у меня не першит ни в душе , ни в горле . Может , это сейчас кому-то не нравится , но это так , как я гово р ю. Кстати , если уже я повел об этом речь , хочется сказать , что люди , не читающие советскую литературу , в том числе статьи и очерки , написанные в годы жизни Сталина , склонны порой считать , что там были сплошные цитаты из Сталина , панегирики в его честь — к месту и не к месту . Но хочу заметить , что , во-первых , литература была большая и разная , люди писали по-разному , одни упоминали о Сталине некстати , другие — всуе , одни — чаще , другие — реже , и не из-за принципиально разного отношения к этой фигуре , а прост о в силу собственного такта , собственной порядочности , собственного представления о должном и излишнем , о чести и лести . Что до меня , то о стихах я уже сказал . Перечитывая же свои военные корреспонденции , я даже с некоторым удивлением — мне задним числом к а залось , что я упоминал имя Сталина чаще, — обнаружил , что за всю войну во всех очерках , корреспонденциях его имя возникает только три или четыре раза , и каждый раз к месту , если исходить из наших тогдашних взглядов на Сталина . А всуе — не грешен , не помин а л , так же как и в многочисленных своих статьях на политические и литературные темы цитировал его только тогда , когда казалось это необходимым , а не по соображениям — как бы чего не вышло , как же это — одна , вторая , третья , четвертая статья , и все без цита т ы из Сталина . Не помню ни того , чтобы самому приходилось мучиться над тем , как бы присобачить ни к селу , ни к городу такую цитату , не сталкивался и с такими требованиями редакторов . И у меня в данном случае нет ощущения своей особости , это вообще было не о чень принято в литературе. 4 марта 1979 года После Соединенных Штатов , Канады и вновь Соединенных Штатов я до возвращения домой еще около месяца пробыл во Франции , так что вся моя поездка , начиная с Японии , растянулась на девять месяцев. Во время пребыва ния в Париже , а потом и на юге Франции , я довольно много встречался с разными людьми из числа первой послереволюционной эмиграции . Правда , с наиболее оголтелыми представителями эмиграции мне не доводилось встречаться , для таких встреч не было ни причин , н и поводов — ни у них , ни у меня . Да и тогда , в сорок шестом году , фашиствующие эмигранты , поддерживавшие в годы оккупации Франции немцев , старались держаться подальше , залезали в углы и щели так , чтобы их было не слышно и не видно, — время не благоприятств о вало какой бы то ни было публичности с их стороны . Но остальную русскую эмиграцию , которая в своем большинстве занимала антинемецкие позиции , и если не просоветские , то , во всяком случае , прорусские, — мне пришлось наблюдать довольно широко . Наша победа н а д фашизмом произвела в этой среде сильнейшее впечатление , это впечатление продолжало сохраняться , многие эмигранты участвовали в Сопротивлении , многие хотели ехать домой , на родину . Встречаясь даже с людьми , стоявшими , в общем , на правом фланге этой эмигр а ции , не понимавшими нас , непримиримо относившимися к нашему строю и к нашему образу жизни , не желавшими принимать советское гражданство , отказывавшимися от такой возможности, — я мог убедиться , что уважение к сделанному нашей страной в годы войны было в т о т момент , пожалуй , почти всеобщим чувством. В свое время я довольно подробно писал о наиболее интересных из этих встреч — о встречах с Буниным , с Тэффи и Адамовичем . И сейчас , заново вспоминая об этих встречах в связи с той темой , о которой я пишу , перебир ая в памяти тогдашние разговоры , я не могу вспомнить ничего не только неуважительного , но сколько-нибудь двусмысленного , сказанного тогда такими людьми , как Бунин , в адрес Сталина . У Бунина , если попробовать коротко сформулировать мое ощущение его тогдашн е й позиции , несомненно , оставались счеты с советской властью , с советским строем , с советской литературой , счеты за прошлое , счеты , как впоследствии он подтвердил своими книгами , выпущенными в конце жизни , злые и непримиримые , но одновременно с этим в соро к шестом году Сталин был для него после победы над немцами национальным героем России , отстоявшим ее от немцев во всей её единости и неделимости . Допускаю , что после этого национального подвига , совершенного Сталиным , Бунин смотрел на будущее выжидательно : не последует ли там , в России , при несомненном для Бунина единовластии Сталина , неких реформ , сближающих нынешнее с прошлым, — чем черт не шутит ! Человеку , подряд более четверти века прожившему во Франции , как Бунин , размышления на тему о таком историческ о м примере , как Наполеон , могли быть отнюдь не чужды. Я упомянул о впечатлениях , связанных с моими встречами во Франции , потому что они тоже что-то косвенно значили в моем восприятии личности Сталина к тому времени , когда я вернулся домой . По-моему , я не ош ибаюсь , но почти сразу же после своего приезда из Франции домой я поехал на Смоленщину в избирательный округ , от которого я был заочно , находясь в то время в Японии , выбран депутатом Верховного Совета СССР . Почему именно от Смоленщины , не знал , быть может, из-за стихотворения «Ты помнишь , Алеша , дороги Смоленщины…» . Но зато знал другое , что округ этот один из самых тяжелых , один из тех , где война останавливалась не единожды и подолгу . Это были Ярцево , Дорогобуж , Духовщина , Издешково , Сафоново — места , знак о мые мне особенно по началу войны , ископанные окопами , избитые-перебитые бомбами и снарядами, — в общем , я ехал туда , в свой избирательный округ , с затаенной тревогою : что я увижу ? Увидел действительно много тяжелого , горького , почти нестерпимого по контра с ту со всем тем , что я видел в воевавшей , но при этом не разорявшейся , а богатевшей Америке. Этот засевший в душу контраст и страстное желание противопоставить духовные силы нашего общества , душевную красоту людей его , их духовную стойкость мощи и богатству Соединенных Штатов заставили меня еще там , во время поездки , думать о том , как же написать об этом , искать первые приступы к будущему , главному для меня как для писателя после войны делу — к повести «Дым отечества» . Это больше всего занимало мои мысли , и, может быть , поэтому я даже не помню в подробностях своей первой душевной реакции на доклад Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» и на все , развернувшееся в связи с этим и вокруг этого. Что контраст между уровнем жизни в Европе и у нас , контраст , с кот орым столкнулись миллионы воевавших людей , был нравственным и психологическим ударом , который не так легко было перенести нашим людям , несмотря на то , что они были победителями в этой войне, — я чувствовал , понимал . Еще до поездки в Америку не мог , по сов е сти , причислить себя к людям , недооценивавшим этой психологической опасности , меры этого нравственного испытания . Сразу же после войны , летом сорок пятого года , я старался совладать с этой общей для многих из нас психологической трудностью и , как умел , ис к ал из этой ситуации выхода . «Да , наши женщины сейчас ходят иногда бог знает в чем, — говорил один из героев пьесы «Под каштанами Праги» , Петров , в последний день войны. — Они ходят в штопаных и перештопанных чулках . Землячка , не морщься , это так . Многого н ет у нас и будет еще не так скоро , как бы нам этого хотелось . Видите ли , пани Божена , в Европе много говорят о военных лишениях . А ведь тут не всегда знают , что такое лишения . Настоящие . Нам , спасшим Европу , ни перед кем на свете нечего стыдиться ни штопа н ых чулок наших жен , ни того , что в тылу у нас иногда голодали в эту войну , ни того , что у нас жили целыми семьями в каморках . Да , это так . Но наша армия была вооружена , одета , сыта . Да , мы пока еще не так богаты , чтобы быть богатыми во всем . Да , мы не пос т роили особняков , мы построили заводы . И немцы прошли по улицам Парижа , но не прошли по улицам Москвы !» «Вы не должны любить Европу, — подавала Петрову реплику его собеседница чешка Божена. — Вас должны раздражать эти особняки , эти виллы , эти дома с железн ы ми крышами . Вы ведь отрицаете это ?» «Отрицать можно идеи , отрицать железную крышу нельзя . Коль она железная , так она железная», — отвечал ей Петров. В моем представлении тогда , после войны , не укладывалось , что такую данность , как железные крыши , можно отр ицать или замалчивать в стране , где несколько миллионов людей уже рассказали или расскажут многим миллионам других людей о том , что они , победители , увидели там , в Европе . Мне казалось , что выход из этого психологически нелегкого для победителей состояния заключается в откровенном признании нашей сравнительной бедности и вместе с тем в гордом сознании правильности избранного нами тяжелого пути многолетнего подтягивания поясов , пути , без которого , как я был убежден , мы бы не пришли к победе , не выстояли бы. Ну , и конечно , имелось в виду , что придется много лет работать не покладая рук . «Нет , не для отдыха родилось наше поколение…» — говорил в той же пьесе «Под каштанами Праги» тот же Петров . Предваряя это утверждение размышлением о том , что и после войны раб о тать придется отнюдь не в идиллической обстановке . «Господин Черчилль — я вчера по радио слышал — речь произнес , свои идеалы высказывал . Не должно быть , по его мнению , социализма на земле . Потому что это разврат и безобразие . А по моему мнению , должен быт ь на земле социализм , потому что это радость и счастье . Вот видишь , война кончилась , а взгляды на будущее-то у людей разные . Очень разные» . Так довольно неуклюже , как мне сейчас кажется , но достаточно ясно формулировал мои тогдашние собственные послевоенны е взгляды полковник Петров из пьесы «Под каштанами Праги». С этими взглядами я уехал в Японию , а оттуда перекочевал в Америку , Канаду и Францию . Какому-то принципиальному изменению эти взгляды не подверглись ни в Америке , ни во время поездки по разоренной д отла Смоленщине , только сила контраста увеличилась чуть ли не в геометрической прогрессии . Ощущение , что действительно не для отдыха мы родились , тоже усилилось , стало даже каким-то остервенелым . И ощущение психологической опасности сравнения поистине нес р авнимых тогда уровней жизни за первый послевоенный год , почти целиком проведенный за границей , конечно , не ослабело , а усилилось, — но все равно я оставался при убеждении , что правды на этот счет скрывать не надо , а попытки ее скрыть были бы и бесполезны и унизительны . С этими , отдававшими немалой горечью ощущениями и намерениями , связанными с работой над будущей повестью , я вернулся в Москву из поездки на Смоленщину , к избирателям . И сразу уткнулся в нашу литературную жизнь , в которой бушевали страсти , вы з ванные докладом Жданова и постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград». Я недавно перечел написанные мною осенью пятьдесят шестого года и направленные в ЦК мои мысли и соображения , связанные с этими постановлениями , и мне не хочется сейчас возвращат ься к этим , довольно последовательно изложенным критическим замечаниям , правильность которых и сегодня не вызывает у меня сомнений . Если же говорить о моих ощущениях сорок шестого года , попытавшись наиболее точно и достоверно их вспомнить , то главное ощущ е ние было такое : что-то делать действительно нужно было , но совсем не то , что было сделано . О чем-то сказать было необходимо , но совсем не так , как это было сказано . И не так , и в большинстве случаев не о том. Как я помню , и в конце войны , и сразу после нее , и в сорок шестом году довольно широким кругам интеллигенции , во всяком случае , художественной интеллигенции , которую я знал ближе , казалось , что должно произойти нечто , двигающее нас в сторону либерализации , что ли, — не знаю , как это выразить не нынешн и ми , а тогдашними словами, — послабления , большей простоты и легкости общения с интеллигенцией хотя бы тех стран , вместе с которыми мы воевали против общего противника . Кому-то казалось , что общение с иностранными корреспондентами , довольно широкое во врем я войны , будет непредосудительным и после войны , что будет много взаимных поездок , что будет много американских картин — и не тех трофейных , что привезены из Германии , а и новых, — в общем , существовала атмосфера некой идеологической радужности , в чем-то о ч ень не совпадавшая с тем тяжким материальным положением , в котором оказалась страна , особенно в сорок шестом году , после неурожая. Было и некое легкомыслие , и стремление подчеркнуть пиетет к тому , что ранее было недооценено с официальной точки зрения . Дума ю , кстати , что выбор прицела для удара по Ахматовой и Зощенко был связан не столько с ними самими , сколько с тем головокружительным , отчасти демонстративным триумфом , в обстановке которого протекали выступления Ахматовой в Москве , вечера , в которых она уч а ствовала , встречи с нею , и с тем подчеркнуто авторитетным положением , которое занял Зощенко после возвращения в Ленинград . Во всем этом присутствовала некая демонстративность , некая фронда , что ли , основанная и на неверной оценке обстановки , и на уверенно с ти в молчаливо предполагавшихся расширении возможного и сужении запретного после войны . Видимо , Сталин , имевший достаточную и притом присылаемую с разных направлений и перекрывавшую друг друга , проверявшую друг друга информацию , почувствовал в воздухе неч т о , потребовавшее , по его мнению , немедленного закручивания гаек и пресечения несостоятельных надежд на будущее. К Ленинграду Сталин и раньше , и тогда , и потом относился с долей подозрений , сохранившихся с двадцатых годов и предполагавших , очевидно , наличие там каких-то попыток создания духовной автономии . Цель была ясна , выполнение же было поспешным , беспощадно небрежным в выборе адресатов и в характере обвинений . В общем , если попытаться сформулировать мое тогдашнее ощущение от постановлений (я все время п ытаюсь и не могу до конца отделить тогдашнее от сегодняшнего ), особенно , конечно , меня волновало постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» , то об Ахматовой я , например , подумал тогда так : чего же мы , зачем ставим вопрос о возможности возвращения Бун и на или Тэффи, — а я с такой постановкой вопроса столкнулся во Франции, — если мы так , как в докладе Жданова , разговариваем — с кем ? — с Ахматовой , которая не уехала в эмиграцию , которая так выступала во время войны . Было ощущение грубости , неоправданной , т яжелой, — хотя к Зощенко военных лет я не питал того пиетета , который питал к Ахматовой , но то , как о нем говорилось , читать тоже было неприятно , неловко. В то же время в постановлении о ленинградских журналах не было , вернее , за ним , думаю , субъективно дл я Сталина не стояло призыва к лакировке , к облегченному изображению жизни , хотя многими оно воспринималось именно так . Почти одновременно , в этот же период , Сталин поддержал , собственно говоря , выдвинул вперед такие принципиально далекие от облегченного и з ображения жизни вещи , как «Спутники» Пановой или чуть позже «В окопах Сталинграда» Некрасова . Вслед за ними вскоре получили премию и трагическая «Звезда» Казакевича , изобиловавшая конфликтами «Кружилиха» Пановой . Нет , все это было не так просто и не так о д нозначно . Думается , исполнение , торопливое и какое-то , я бы сказал , озлобленное , во многом отличалось от замысла , в основном чисто политического , преследовавшего цель прочно взять в руки немножко выпущенную из рук интеллигенцию , пресечь в ней иллюзии , ука з ать ей на ее место в обществе и напомнить , что задачи , поставленные перед ней , будут формулироваться так же ясно и определенно , как они формулировались и раньше , до войны , во время которой задрали хвосты не только некоторые генералы , но и некоторые интелл и генты, — словом , что-то на тему о сверчке и шестке. До войны и первые три года войны я был членом Союза писателей , одним из относительно более известных поэтов младшего поколения , начинающим , а потом тоже пользовавшимся известностью драматургом , автором од ной из первых сколько-нибудь крупных прозаических вещей , написанных о войне в годы войны . В тридцать девятом году , в числе других , по-моему , ста семидесяти или около того писателей я был награжден орденом «Знак Почета» и , как тогда говорили , стал писателе м -орденоносцем . Это было первое широкое награждение писателей , и оно имело значение для награжденных . Я был награжден вместе с Долматовским и Алигер , хотя в нашем кругу и в нашем , в узком смысле этого слова , поколении были люди не менее способные , чем мы т р ое . Но выделили нас . Очевидно , это было определено литературными вкусами и симпатиями Александра Александровича Фадеева , который , если говорить в масштабах Союза писателей , думается мне , довольно полновластно готовил этот список награждений . Перед войной в ышла моя пьеса «Парень из нашего города» , которая очень широко пошла в годы войны и сделала мое имя намного более известным , чем до этого только по стихам . Потом была военная корреспондентская работа в «Красной звезде» , привлекавшая к себе довольно широко е внимание . Потом появились «Русские люди» , напечатанные в течение нескольких дней полосами в «Правде» . А незадолго до этого — читавшиеся тогда лирические стихи , напечатанные в журналах , и несколько стихотворений — «Жди меня» , «Ты помнишь , Алеша , дороги См о ленщины…» и «Убей его» , напечатанные в газетах и утвердившие мою известность как поэта . «Дни и ночи» были опубликованы в журнале «Знамя» , частично , кусками появлялись с продолжениями в «Красной звезде» и тоже добавили мне какую-то долю литературной популя р ности. В сорок втором году мне была присуждена Сталинская премия за пьесу «Парень из нашего города» , в сорок третьем — за пьесу «Русские люди» . В сорок шестом , когда я был в Японии , совершенно неожиданно для меня еще и за повесть «Дни и ночи» , которую никт о к премии — через два с лишним года после ее появления — не представлял , это произошло по инициативе Сталина. Почему я упоминаю все это ? Чтобы объяснить , что к концу лета сорок шестого года , когда после постановлений ЦК были предрешены перемены руководств а в Союзе писателей и предполагалось изменение самой структуры этого руководства , я , хотя и был из молодых да ранним , и оказался в роли — думаю , что не преувеличиваю , говоря это, — самого известного из писателей моего поколения , к деятельности Союза писат е лей практически не имел никакого отношения и оставался в этом смысле совершенно зеленым и неопытным человеком . В сорок четвертом году нескольких писателей-фронтовиков : Твардовского , Кожевникова , Горбатова , меня , кажется , еще кого-то — ввели , вернее , коопт и ровали , в состав Президиума Союза писателей . Я имел тогда разговоры на эти темы с работавшим вместе с Тихоновым , который был тогда председателем Союза , в качестве ответственного секретаря Союза Дмитрием Алексеевичем Поликарповым . Кажется , один раз , может б ыть , два — между поездками на фронт — присутствовал на не запомнившихся мне заседаниях Президиума . Вот и все . В остальном коллективом , в котором я работал , была до конца войны «Красная звезда» , хотя ко мне пришло самоощущение популярного писателя , имя кот о рого так или иначе в общем практически все знают . Но это самоощущение сочеталось с сохранившимся самоощущением журналиста , газетчика , причем газетчика — именно корреспондента , человека , не делающего газету — этого я толком не знал тогда, — а производящего материал для этой газеты , разъездного корреспондента . С таким двойным самоощущением я ездил в Японию и в Америку . И когда в конце августа или в сентябре сорок шестого года , после моего возвращения в Москву , нас всех , членов Президиума Союза писателей , соб р али у Жданова для обсуждения вопроса о том , как дальше работать Союзу , я был , повторяю , человеком совершенно зеленым в этом смысле. Первое из двух обсуждений было длительным , продолжалось несколько часов . Разные люди называли разные кандидатуры в состав се кретариата , который , как предполагалось , практически будет руководить работою Союза . И когда Борис Горбатов вдруг как одну из возможных кандидатур в руководители Союза предложил мою , в неумеренных выражениях расхвалив перед этим меня как организатора и гл а ву нашей писательской бригады в Японии , то все только улыбались этому предложению как весьма дружелюбному по отношению ко мне , но в то же время несерьезному . А я , когда кончилось заседание и мы двинулись домой , ругательски ругал Бориса , который после обще й реакции на его предложение , кажется , чувствовал себя немножко смущенным , но по своей привычке ворчливо отругивался , говоря , что он был секретарем не то МАПП , не то ВАПП не в тридцать лет , а в девятнадцать-двадцать , и делал эту работу так же плохо , как и в се остальные , ничуть не хуже. А через два или три дня нас собрали там же , у Жданова , и Жданов сказал , что о предыдущем обсуждении дел Союза писателей , которое происходило здесь , было рассказано товарищу Сталину , что состоялось решение поручить партийной гр уппе правления Союза писателей рекомендовать организацию секретариата Союза писателей в следующем составе : генеральный секретарь правления Союза писателей Фадеев , заместители генерального секретаря Симонов , Вишневский , Тихонов , секретари Леонов и Горбатов, причем Горбатов утверждается секретарем партгруппы правления. То , что Фадеев становился во главе Союза , неожиданностью не было . На предыдущем заседании он очень решительно отнекивался , говорил , что , только-только закончив «Молодую гвардию» , после многих л ет почувствовал вкус к действительной писательской работе и полушутя , полусерьезно просил его не губить . В общем , это было искренне , при властном характере Фадеева , при его политической хватке червь сомнения все-таки , наверное , у него где-то гнездился . Ка к писатель он не хотел руководить Союзом , это была правда , но как литературно-политический деятель искренне не видел , кто бы мог это делать вместо него . Это тоже было правдою — и не только субъективно , но для того времени и объективно . Так что Фадеев как г л ава Союза не был ни для кого из нас неожиданностью , сама формулировка «генеральный секретарь» , несомненно , не могла прийти в голову никому , кроме Сталина . Автором этой формулировки был он . Очевидно , он же , по каким-то своим соображениям , расставил не по а л фавиту , а по порядку заместительства трех заместителей генерального секретаря . Третьим из этих заместителей сделал Тихонова , подчеркнув этим свое уважительное отношение к нему , подчеркнув , что критика Союза в связи с постановлением о журналах «Звезда» и « Л енинград» , изменение структуры , ликвидация должности председателя Союза, — все это одно , а имя Тихонова и значение его фигуры в новом , заново складывающемся руководстве Союза — дело другое . Так мы , во всяком случае , тогда поняли , что это явно исходило от С талина , потому что разговоры на предыдущем заседании не предполагали мысли о том , что Тихонов окажется одним из руководителей вновь образованного секретариата Союза . Очевидно , и назначение Горбатова парторгом правления тоже шло от Сталина , допускаю , что о н не хотел , чтобы Фадеев с его авторитетом , с его положением члена ЦК , с его властным характером в качестве генерального секретаря обладал бы своей властью безапелляционно . Видимо , по его мысли , в Горбатове как секретаре партгруппы предполагалось некое кри т ическое начало . Это была инициатива Сталина , потому что обычно бывало , что руководитель организации , если он коммунист , созывал в случае необходимости партгруппу этой организации. Добавлю , что и рекомендация выбрать секретарями писателей из союзных республ ик — одного от республик Средней Азии , по одному от Украины , Белоруссии , от каждой из закавказских и прибалтийских республик — была тоже Сталина . В общем , все было решено за нас , и мы были расставлены по своим местам Сталиным , и расставлены , насколько я м о гу судить по первым годам работы Союза , довольно разумно . Так , всего еще неделю назад не думая ни о чем близко похожем , я оказался одним из руководителей Союза писателей , и это на многие годы определило и характер моей жизни , и некоторые особенности моей р аботы как литератора. Через неделю или полторы после того , как я вместе с другими приступил к работе в Союзе , меня назначили редактором «Нового мира» . В противоположность тому , что произошло с Союзом , это не было для меня полной неожиданностью : когда-то о том , чтобы я стал редактором журнала , разговоры со мной уже велись , я даже излагал в ЦК некоторые соображения насчет того , каким я себе представляю журнал . Тут у меня все-таки был , хотя и маленький и однобокий , но опыт : во второй половине войны я стал чле н ом редколлегии журнала «Знамя» , регулярно в редколлегии , разумеется , не работал , но в сорок четвертом — сорок пятом годах кое-что читал , когда это у меня получалось , и давал свои отзывы , главным образом и почти исключительно , о стихах . При всей моей неопы т ности журнал мне вести хотелось , я не очень ясно представлял , как это делается , но какие-то силы для этого в себе ощущал. Так в течение одного месяца я стал и первым заместителем Фадеева в Союзе , и редактором самого старого из выходивших в Москве послерево люционных толстых журналов . «Красная новь» , созданная раньше , чем «Новый мир» , прекратила свое существование еще в сорок третьем году , во время войны. За работу в журнале я взялся с увлечением . Заместителем ко мне согласился пойти мой товарищ по «Красной з везде» Кривицкий , человек с опытом , блестящими журналистскими способностями и трудно переносимым , но твердым характером . Из старой редколлегии остались в журнале Шолохов и Федин , из них первый продолжал числиться так же , как он числился прежде , не принима я никакого участия в работе журнала , а второй , наоборот , участвовал в работе журнала — не буду об этом распространяться , потому что уже писал в своих воспоминаниях о Федине . Не отказались войти в редколлегию журнала и такой блестящий человек , как Валентин К атаев , и умница и кладезь знаний Борис Николаевич Агапов , в которого я влюбился во время нашей поездки в Японию и с которым мы впоследствии , после того как он пришел в «Новый мир» , двенадцать лет работали бок о бок и в «Новом мире» , и в «Литературной газе т е» , и вновь в «Новом мире» . Самым молодым членом редколлегии , ровесником тридцатилетнего редактора , стал Александр Михайлович Борщаговский , переехавший для этого в Москву , талантливый киевский театральный и не только театральный критик , на плечи которого п ала обязанность организовать в журнале постоянный отдел братских литератур. Я говорю об этом потому , что все это в какой-то мере будет иметь отношение к дальнейшему , поскольку , обращаясь к главной теме своего повествования , мне не миновать некоторых подроб ностей собственной работы разных лет и в «Новом мире» , и в «Литературной газете». В девятой книжке «Нового мира» , подписанной предыдущим составом редколлегии , были опубликованы постановление ЦК и доклад Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» . Разумеется , я не имею в виду , что новая редколлегия во главе с новым редактором не перепечатала бы на страницах «Нового мира» постановление и доклад, — конечно , перепечатала бы , если бы это не было сделано раньше . Но так уж вышло , что девятый номер , где были опубли к ованы постановление ЦК и доклад Жданова , был последним аккордом в работе прежней редколлегии , им нечто завершилось , а мы начинали как бы с чистого листа . Перелистывая сейчас тот сдвоенный — десятый-одиннадцатый — номер «Нового мира» 1946 года , с которого м ы начали свою работу , думаю , что в те очень короткие сроки , которые у нас были , он был сделан неплохо и даже широко . Открывался он — что до этого если не никогда , то во всяком случае долгие годы не делалось в толстых журналах — не романом и не стихами , а о черком Бориса Галина «В Донбассе» . Были в нем стихи Наровчатова , Смелякова , Луконина , проза Паустовского , письмо в редакцию Эренбурга о внимании к памяти павших на войне , киноповесть Довженко «Жизнь в цвету» , по которой он потом поставил своего «Мичурина», и рассказ Андрея Платонова «Семья Иванова» («Возвращение» ). Публикация этих двух вещей была для того времени связана с известным риском : после жестокой проработки Довженко в сорок четвертом году за его киноповесть об Украине это была первая публикация ег о новой вещи , как всегда в таких случаях , не было недостатка в охотниках читать эту вещь через лупу . Что касается рассказа Платонова «Семья Иванова» , он очень нравился нам с Кривицким . Мы хотели напечатать Платонова , своего товарища по «Красной звезде» , в э том первом выпускаемом нами номере… 5 марта 1979 года Очень хотелось , получив в свои руки эту возможность , продолжить этим рассказом о возвращении с войны то , что писал Платонов в годы войны в «Красной звезде» и что как-то помогло ему обрести снова более или менее нормальное положение в литературе после сокрушительной критики тридцатых годов . Мы с Кривицким не предвидели беды . Ее предвидел только Агапов . Присоединившись к нашему доброму мнению о рассказе и добавив даже , что рассказ не только хороший , а п р евосходный , мудрый Агапов добавил : «В случае чего , будем считать , что я так же голосую за него , как и вы , но предупреждаю вас , что с этим рассказом у нас будет беда . Мне это подсказывает моя стариковская память. — Агапов , которому было тогда сорок семь ле т , любил несколько кокетливо , учитывая его мощную , казавшуюся навек несокрушимой фигуру , говорить о своих стариковских памяти , привычках и слабостях. — В свое время , если не изменяет эта стариковская память , «Красную новь» чуть было не закрыли из-за опубли к ованной в ней вещи Платонова , был неимоверный скандал , в связи с чем досталось Ермилову , еще больше , кажется , Фадееву , которого вызывали и мылили шею на самом верхнем полке». Что за Платонова мылил шею Фадееву именно Сталин , по интонации и по выражению лиц а Агапова сомневаться не приходилось. «В рассказе, — продолжал Агапов, — есть некоторые оттенки того особого , свойственного Платонову отношения к жизни и к людским поступкам , которое в былое время было очень не одобрено , о чем вас и предупреждаю , хотя расс каз , повторяю , прекрасный , и если быть беде , то будем считать , что я вас ни о чем не предупреждал». Не знаю почему , но мы с Кривицким как-то очень легко отнеслись к этому предупреждению . Внутренне рассказ для нас продолжал то , что много раз печаталось в «К расной звезде» , то же свое , платоновское , не вызывавшее ничьих нареканий, — нам верилось , что так будет и на этот раз . А вдобавок было у нас и еще одно соображение : как-то не принято , только что назначив нового редактора , утвердив новую редколлегию , начин а ть колотить их за что-нибудь по первому же выпущенному ими номеру . В таких случаях обычно для начала первые грехи было принято отпускать. Однако , увы , Агапов оказался прав . Едва успел выйти номер журнала , как Ермилов тиснул в «Литературной газете» погромну ю статью «Клеветнический рассказ А . Платонова» . В рассказе Платонова было всего четырнадцать журнальных страничек , а статья Ермилова была написана чуть ли не во всю длину рассказа , на целую газетную полосу . «Литературная газета» , по распределению обязанно с тей , была в Союзе писателей под прямым наблюдением Фадеева , Ермилов был его давним , с рапповских времен соратником , в те времена , в сорок шестом году , Другом , в иных случаях — без раскаяния употреблю это слово — подручным , и статья эта могла появиться тол ь ко как результат их коллективного мнения и решения . Статья была беспощадная , удар наносился человеку беззащитному и только-только ставшему на ноги . Эта история была для меня первой зарубкой в наших отношениях с Фадеевым , зарубкой , о которой я не забыл . Я в ысоко его ставил , знал ему цену , не безоговорочно , но любил его , но нескольких случаев не мог простить ему . Они у меня оставались в душе , как зазубрины , пока он был жив , остались и после того , как он решил уйти из жизни. Зачем он это сделал ? Почему ? Меня в олновало это . Ермилова я уже до этого устойчиво , прочно не любил и не уважал . Я не стал говорить с Фадеевым на эту тему , потому что , несмотря на всю свою неопытность , чувствовал , что разговору не выйдет или он будет неискренним . В чем дело ? Почему он так п оступил ? Мне казалось , что как опытный политик он не должен был бояться того , что вслед за уже появившимися постановлениями последует довесок именно по рассказу Платонова . Это было не в стиле Сталина , не похоже на него . Или Фадеев все-таки так помнил риск о ванное положение , в котором когда-то оказался из-за Платонова , что не хотел даже и доли риска , даже самой малейшей — потому что ведь не ему бы , случись что-нибудь , досталось в первую очередь . Или , как это было у него по отношению к некоторым людям , с кото р ыми он столкнулся в более молодые годы , с которыми имел разногласия , которых тогда не любил или которым тогда не доверял, — он держал в памяти Платонова как человека , причинившего лично ему , Фадееву , зло ? Как человека , которому вследствие этого ничего не с ледует прощать , ничего и никогда ? Я знал несколько человек в литературе , к которым он именно так относился — без пощады , без отпущения грехов . Не знаю , может быть , я ошибаюсь , но в моем представлении дело было именно так. А может быть , только вернувшись в Союз по инициативе Сталина , ему хотелось в эти первые месяцы показать себя на высоте задачи , одетого в броню твердости , непогрешимости и памятливости — политической памятливости , и пример этого был показан на Платонове ? Не знаю . Во всяком случае , убежден, что никакой инспирации сверху для этой статьи о Платонове не требовалось и ее не было . Сужу по тому , что она при ее разгромной силе не получила никакого дальнейшего отклика . Меня не возили мордой об стол , не устраивали дальнейшей проработки журнала в связ и с этой статьей Ермилова . Но обстановка тех месяцев не располагала к тому , чтобы пробовать куда-то жаловаться на эту статью . Рассказ Платонова был по настроениям того времени и по обстановке , сложившейся сразу после постановлений , в чем-то , конечно , уязви м . Можно было пройти мимо него , не вцепившись в него , но защищать его после того , как в него уже вцепились , да еще так громогласно , как это сделал Ермилов , имевший вдобавок пока что — повторяю , пока что — молчаливую поддержку Фадеева , было опасно, — не сто л ько даже для журнала и его редактора , сколько для автора . В общем , мы проглотили эту пилюлю : идти до конца , до самого верха , в этом случае не хватило духу и пороху. Вскоре после этого в двенадцатом номере ленинградского журнала «Звезда» я напечатал свою оч ень быстро написанную пьесу «Русский вопрос» . Мысли мои были заняты главным образом повестью , которая потом появилась под названием «Дым отечества» . К ней я готовился , писал первые заметки , но поездка в Америку требовала и публицистической отдачи . Эренбур г напечатал ряд статей , а у меня , кроме двух статей об американском театре , с публицистикой что-то не клеилось . Мне показалось , что рассказать о том , что я знал больше и лучше , ближе наблюдал — не столько даже в самой Америке , сколько перед этим в Японии, — о политических и нравственных проблемах , связанных с жизнью и деятельностью американской прессы , я смогу лучше в драматургической форме . Так я написал «Русский вопрос» — пьесу , действие которой было сосредоточено , в общем , вокруг проблемы , с которой была связана наша поездка в Соединенные Штаты, — хотят ли русские войны ? Мы им там доказывали это , как умели , доказывали и рассказывали , и это была истинная правда, — не хотят русские войны , не хотят , не могут хотеть . Говорить и доказывать это была главная наш а цель — и душевная , и пропагандистская , и какая угодно , полностью соответствовавшая истине . Основные же нападки на Советский Союз , которые в той или иной форме адресовались нам , приехавшим в Соединенные Штаты , были основаны на обратной точке зрения : русск и е коммунисты хотят завоевать свободный мир . И Америка должна понять всю меру этой опасности . Эта песня сейчас , когда я пишу , вспоминая об этом , кажется уже очень старой , тогда она была сравнительно новой , и мы ее искренне ненавидели , всеми фибрами души. Ит ак , вместо публицистики об Америке , которой от меня ждали в разных редакциях , я за три недели написал пьесу «Русский вопрос» и , как уже упомянул , напечатал ее в «Звезде» . Она была предназначена к постановке в одном театре — Ленинского комсомола , а пошла в пяти московских театрах — в Художественном , Малом , Вахтангова , Моссовета , Ленинского комсомола, — и в трех ленинградских — в Александринке , в Большом драматическом и в Театре комедии . Как выяснилось , Сталин , особенно внимательно следивший за журналом «Зве з да» после постановления ЦК вЂ” в этом журнале редактором стал по совместительству московский работник агитпропа ЦК профессор Еголин, — прочел пьесу , она ему показалась то ли хорошей , то ли полезной, — последнее для него как для политика , в чем я потом не ра з убеждался , играло , разумеется , первостепенную роль , а вкусовые впечатления только вторую, — и распорядился широко поставить «Русский вопрос» . Пьеса , наверное , и так пошла бы по стране широко , но , разумеется , в пяти московских театрах сразу ее бы никто не ставил. Уже не помню сейчас , что предшествовало чему — Сталинская премия за эту пьесу распоряжению о постановке ее в пяти театрах Москвы или постановка — премии . Но не в этом суть дела , а в том , насколько категоричным было указание . Когда я пришел в Комите т по делам искусств и попросил тогдашнего его председателя , чтобы — да простится мне это задним числом — пьесу не ставили хотя бы в пятом московском театре , в Вахтанговском, — о чем я узнал в последнюю очередь , он в ответ только развел руками , сказал , что это вопрос решенный , решенный не им , и не в его возможностях что-либо тут менять. Весной сорок седьмого года — уже состоялись премьеры «Русского вопроса» в Москве и Ленинграде — я узнал от ленинградских своих друзей , от Юрия Павловича Германа , с которым мы подружились на севере , в Мурманске и Полярном , в годы войны , что у Михаила Зощенко есть несколько десятков написанных им в годы войны , но не напечатанных партизанских рассказов . Рассказы эти Зощенко в свое время предполагал печатать , но потом вышло то , ч т о вышло , и они у него лежат недвижимо и бесперспективно . А рассказы по сути своей не могут вызвать никаких возражений , просто они не все одинаково интересны — одни интереснее , другие менее интересны , но с точки зрения достоверности того , что в этих расска з ах изложено , с точки зрения уважения автора к героям этих рассказов они безукоризненны . Дело не в самих рассказах , а в том , что их написал Зощенко , о котором сказано в докладе Жданова , что у него гнилая и растленная общественно-политическая и литературная физиономия , а в постановлении ЦК он назван пошляком и подонком . Но рассказы сами по себе можно напечатать и сделать этим первый шаг к тому , чтобы вывести Зощенко из того ужасающего положения , в котором он оказался, — и если бы ты вдруг взял и решился… Так и кончился этот разговор или примерно так . Я подумал , подумал и решился — сначала на то , чтобы вызвать Зощенко в Москву и прочесть его рассказы , а потом на то , чтобы отобрать около половины этих рассказов , которые мне показались лучшими , и , действуя уже н а свой страх и риск , без обсуждения на редколлегии , перепечатав эти рассказы вместе с коротеньким предисловием Зощенко , отправить их Жданову , находившемуся тогда в Москве и руководившему вопросами идеологии , с моим письмом о том , что я считаю возможным нап е чатать эти рассказы на страницах «Нового мира» , на что , в связи со всеми известными предшествующими событиями , прошу разрешения ЦК. Привез я эти рассказы со своим письмом и отдал из рук в руки помощнику Жданова — Александру Николаевичу Кузнецову , человеку, на мой взгляд , хорошему , доброжелательно относившемуся к писателям , в том числе и ко мне. Прошло какое-то время . Я стал звонить Кузнецову . «Нет , пока не прочтено» . Снова : «Нет , пока у Андрея Александровича не было времени прочесть» . «Да , напомнил , но пока не было времени прочесть». Наконец после очередного звонка Кузнецов доверительно сказал мне , что , насколько он понял , Андрей Александрович познакомился с рассказами , но сейчас , как ему кажется , времени для встречи со мной у Андрея Александровича нет , и он советует мне позвонить ему самому , но не раньше , чем недели через две. Я внял этому совету и стал ждать. Тем временем Фадеев , подготовив вместе с нами , другими секретарями , соответствующие материалы , послал письмо Сталину с просьбой принять руководителей Союза писателей по тем двум вопросам , которые ставились в письме. 6 марта 1979 года Главным из этих двух вопросов был вопрос об изменениях в авторском праве в связи со сложившимся после войны трудным материальным положением писателей . Вторым — вопрос о р еорганизации Союза писателей , о его новых штатах и ставках , в связи с гораздо большим объемом тех задач , которые перед ним теперь ставились. И вот , не то утром 13 мая , не то накануне , теперь уже не помню , Фадееву , Горбатову и мне было сообщено , что Сталин примет нас 13 мая в шесть часов вечера , чтоб мы явились к этому времени в Кремль. Далее мне предстоит привести запись продиктованного мною стенографистке на следующий день после этой встречи . Точно такие же записи , в тот же день или на следующий , я делал в последствии и в остальных случаях , когда нас вызывали к Сталину . Все , что было записано мною тогда непосредственно , я приведу полностью , так , как оно было записано . Но записывал я по ряду обстоятельств не все . Пропускал ряд вопросов , проблем , имен , которы е считал невозможным записывать тогда . Встречи эти мне запомнились очень хорошо , что , впрочем , не исключает каких-то мелких неточностей , но именно мелких , и это дает мне возможность делать сейчас вставки там , где я в свое время делал пропуски . Для того что б ы понять эту систему записи , надо мысленно окунуться в то время и представить себе , что не только , само собой разумеется , делать какие бы то ни было записи во время встреч со Сталиным было не принято и невозможно , и не приходило в голову , но и вряд ли счи т алось возможным делать записи такого рода и задним числом . В общем , я записывал то , что считал себя вправе записывать , и старался как можно крепче сохранить в памяти то , что считал себя не вправе записывать . По ходу дела я в каждом случае , вспоминая эти в с тречи , буду указывать , где приведен текст тогдашних записей и где мои нынешние дополнения к ним . Сами эти записи я буду приводить с небольшой правкой , не имеющей отношения к существу дела , а лишь к качеству изложения , потому что они делались так скоропали т ельно , что маленькая литературная правка просто необходима . От соблазна же казаться и другим , и себе самому умней и дальновидней , чем ты когда-то был , то есть от правки старых записей по существу , я себя предостерег уже давно , много лет назад , еще при нач а ле работы над военными дневниками , сдав в ЦГАЛИ на закрытое хранение подлинники всех моих старых дневниковых записей , в том числе и тех , о которых сейчас идет речь . Итак , запись , сделанная 14 мая 1947 года : «Тринадцатого мая Фадеев , Горбатов и я были вызва ны к шести часам вечера в Кремль к Сталину . Без пяти шесть мы собрались у него в приемной в очень теплый майский день , от накаленного солнцем окна в приемной было даже жарко . Посередине приемной стоял большой стол с разложенной на нем иностранной прессой — еженедельниками и газетами . Я так волновался , что пил воду. В три или четыре минуты седьмого в приемную вошел Поскребышев и пригласил нас . Мы прошли еще через одну комнату и открыли дверь в третью . Это был большой кабинет , отделанный светлым деревом , с дв умя дверями — той , в которую мы вошли , и второй дверью в самой глубине кабинета слева . Справа , тоже в глубине , вдали от двери стоял письменный стол , а слева вдоль стены еще один стол — довольно длинный , человек на двадцать — для заседаний. Во главе этого с тола , на дальнем конце его , сидел Сталин , рядом с ним Молотов , рядом с Молотовым Жданов . Они поднялись нам навстречу . Лицо у Сталина было серьезное , без улыбки . Он деловито протянул каждому из нас руку и пошел обратно к столу . Молотов приветливо поздорова л ся , поздравил нас с Фадеевым с приездом , очевидно , из Англии , откуда мы не так давно вернулись , пробыв там около месяца в составе нашей парламентской делегации. После этого мы все трое — Фадеев , Горбатов и я — сели рядом по одну сторону стола , Молотов и Жд анов сели напротив нас , но не совсем напротив , а чуть поодаль , ближе к сидевшему во главе стола Сталину. Все это , конечно , не столь существенно , но мне хочется запомнить эту встречу во всех подробностях. Перед Ждановым лежала докладная красная папка , а пер ед Сталиным — тонкая папка , которую он сразу открыл . В ней лежали наши письма по писательским делам . Он вслух прочел заголовок : «В Совет Министров СССР» — и добавил что-то , что я не до конца расслышал , что-то вроде того , что вот получили от вас письмо , да в айте поговорим. Разговор начался с вопроса о гонораре. — Вот вы ставите вопрос о пересмотре гонораров, — сказал Сталин. — Его уже рассматривали. — Да , но решили неправильно, — сказал Фадеев и стал объяснять , что в сложившихся при нынешней системе гонораров условиях писатели за свои хорошие книги , которые переиздаются и переиздаются , вскоре перестают что-либо получать . С этого Фадеев перешел к вопросу о несоответствии в оплате малых и массовых тиражей , за которые тоже платят совершенно недостаточно . В заклю ч ение Фадеев еще раз повторил , что вопрос о гонорарах был решен неверно. Выслушав его , Сталин сказал : — Мы положительно смотрим на пересмотр этого вопроса . Когда мы устанавливали эти гонорары , мы хотели избежать такого явления , при котором писатель напишет одно хорошее произведение , а потом живет на него и ничего не делает . А то написали по хорошему произведению , настроили себе дач и перестали работать . Нам денег не жалко, — добавил он , улыбнувшись, — но надо , чтобы этого не было . В литературе установить че т ыре категории оценок , разряды . Первая категория — за отличное произведение , вторая — за хорошее и третья и четвертая категории, — установить шкалу , как вы думаете ? Мы ответили , что это будет правильно. — Ну что ж, — сказал Сталин, — я думаю , что этот вопро с нельзя решать письмом или решением , а надо сначала поработать над ним , надо комиссию создать . Товарищ Жданов, — повернулся он к Жданову, — какое у вас предложение по составу комиссии ? — Я бы вошел в комиссию, — сказал Жданов . Сталин засмеялся , сказал : — Очень скромное с вашей стороны предложение . Все расхохотались. После этого Сталин сказал , что следовало бы включить в комиссию присутствующих здесь писателей. — Зверева , как министра финансов, — сказал Фадеев. — Ну что же, — сказал Сталин, — он человек опы тный . Если вы хотите, — Сталин подчеркнул слово «вы», — можно включить Зверева . И вот еще кого, — добавил он, — Мехлиса, — добавил и испытующе посмотрел на нас. — Только он всех вас там сразу же разгонит , а ? Все снова рассмеялись. — Он все же как-никак ста рый литератор, — сказал Жданов». Прервав свою тогдашнюю запись , забегу вперед и скажу , что , когда впоследствии дважды или трижды собиралась комиссия , созданная в тот день , то Мехлис обманул действительно существовавшие у нас на его счет опасения , связанные с хорошо известной нам жесткостью его характера . По всем гонорарным вопросам он поддержал предложения писателей , а когда финансисты выдвинули проект — начиная с такого-то уровня годового заработка , выше него — взимать с писателей пятьдесят один процент п о доходного налога, — Мехлис буквально вскипел : — Надо все-таки думать , прежде чем предлагать такие вещи . Вы что , хотите обложить литературу как частную торговлю ? Или собираетесь рассматривать отдельно взятого писателя как кустаря без мотора ? Вы что , собирае тесь бороться с писателями как с частным сектором , во имя какой-то другой формы организации литературы — писания книг не в одиночку , не у себя за столом ? Тирада Мехлиса на этой комиссии была из тех , что хорошо и надолго запоминаются . Этой желчной тирадой о н сразу обрушил всю ту налоговую надстройку , которую предлагалось возвести над литературой . Ни к литературе , ни к писателям , насколько я успел заметить , Мехлис пристрастия не питал , но он был политик и считал литературу частью идеологии , а писателей — сов е тскими служащими , а не кустарями-одиночками. Сделав это отступление или , вернее , чуть забежав в будущее , возвращаюсь к своей записи от 14 мая сорок седьмого года : «вЂ” Итак , кого же в комиссию ? — спросил Сталин . Жданов перечислил всех , кого намеревались вклю чить в комиссию. — Хорошо, — сказал Сталин. — Теперь второй вопрос : вы просите штат увеличить . Надо будет увеличить им штат. Жданов возразил , что предлагаемые Союзом писателей штаты все-таки раздуты . Сто двадцать два человека вместо семидесяти. — У них нов ый объем работы, — сказал Сталин, — надо увеличить штаты. Жданов повторил , что проектируемые Союзом штаты нужно все-таки срезать. — Нужно все-таки увеличить, — сказал Сталин. — Есть отрасли новые , где не только увеличивать приходится , но создавать штаты . А есть отрасли , где штаты разбухли , их нужно срезать . Надо увеличить им штаты. На этом вопрос о штатах закончился. Следующий вопрос касался писательских жилищных дел. Фадеев стал объяснять , как плохо складывается сейчас жилищное положение у писателей и как они нуждаются в этом смысле в помощи , тем более что жилье писателя — это , в сущности ; его рабочее место. Сталин внимательно выслушал все объяснения Фадеева и сказал , чтобы в комиссию включили председателя Моссовета и разобрались с этим вопросом . Потом , пом олчав , спросил : — Ну , у вас , кажется , все ? До этого момента наша встреча со Сталиным длилась так недолго , что мне вдруг стало страшно жаль : вот сейчас все это оборвется , кончится , да , собственно говоря , уже и кончилось. — Если у вас все , тогда у меня есть к вам вопрос . Какие темы сейчас разрабатывают писатели ? Фадеев ответил , что для писателей по-прежнему центральной темой остается война , а современная жизнь , в том числе производство , промышленность , пока находит еще куда меньше отражения в литературе , прич ем когда находит , то чаще всего у писателей-середнячков. — Правда, — сказал Фадеев, — мы посылали некоторых писателей в творческие командировки , послали около ста человек , но по большей части это тоже писатели-середняки. — А почему не едут крупные писатели ? — спросил Сталин. — Не хотят ? — Трудно их раскачать, — сказал Фадеев. — Не хотят ехать, — сказал Сталин. — А как вы считаете , есть смысл в таких командировках ? Мы ответили , что смысл в командировках есть . Доказывая это , Фадеев сослался на первые пятилетк и , на «Гидроцентраль» Шагинян , на «Время , вперед !» Катаева и на несколько других книг. — А вот Толстой не ездил в командировки, — сказал Сталин. Фадеев возразил , что Толстой писал как раз о той среде , в которой он жил , будучи в Ясной Поляне. — Я считал , чт о когда серьезный писатель серьезно работает , он сам поедет , если ему нужно, — сказал Сталин. — Как , Шолохов не ездит в командировки ? — Помолчав , спросил он. — Он все время в командировке, — сказал о Шолохове Фадеев. — И не хочет оттуда уезжать ? — спросил Сталин. — Нет, — сказал Фадеев, — не хочет переезжать в город. — Боится города, — сказал Сталин. Наступило молчание . Перед этим , рассказывая о командировках , Фадеев привел несколько примеров того , как трудно посылать в командировки крупных писателей . Среди других упомянул имя Катаева . Очевидно , вспомнив это , Сталин вдруг спросил : — А что Катаев , не хочет ездить ? Фадеев ответил , что Катаев работает сейчас над романом , который будет продолжением его книги «Белеет парус одинокий» , и что новая работа Катаева то же связана с Одессой , с коренной темой Катаева. — Так он над серьезной темой работает ? — спросил Сталин. — Над серьезной , над коренной для него, — подтвердили мы. Опять наступило молчание. — А вот есть такая тема , которая очень важна, — сказал Сталин, — ко торой нужно , чтобы заинтересовались писатели . Это тема нашего советского патриотизма . Если взять нашу среднюю интеллигенцию , научную интеллигенцию , профессоров , врачей, — сказал Сталин , строя фразы с той особенной , присущей ему интонацией , которую я так о т четливо запомнил , что , по-моему , мог бы буквально ее воспроизвести, — у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма . У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой . Все чувствуют себя еще несовершеннолетними , не стопроцентными , п ривыкли считать себя на положении вечных учеников . Это традиция отсталая , она идет от Петра . У Петра были хорошие мысли , но вскоре налезло слишком много немцев , это был период преклонения перед немцами . Посмотрите , как было трудно дышать , как было трудно р аботать Ломоносову , например . Сначала немцы , потом французы , было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг , лукаво прищурясь , чуть слышной скороговоркой прорифмовал : — засранцами, — усмехнулся и снова стал серьезным. 7 марта 1979 года — Пр остой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться , не станет ломать шапку , а вот у таких людей не хватает достоинства , патриотизма , понимания той роли , которую играет Россия . У военных тоже было такое преклонение . Сейчас стало меньше . Теперь нет , теперь они и хвосты задрали. Сталин остановился , усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал , как задрали хвосты военные . Потом спросил : — Почему мы хуже ? В чем дело ? В эту точку надо долбить много лет , лет десять эту тему надо вдалбливать . Бывает так : челове к делает великое дело и сам этого не понимает, — и он снова заговорил о профессоре , о котором уже упоминал. — Вот взять такого человека , не последний человек, — еще раз подчеркнуто повторил Сталин, — а перед каким-то подлецом-иностранцем , перед ученым , ко т орый на три головы ниже его , преклоняется , теряет свое достоинство . Так мне кажется . Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов. Сталин повернулся к Жданову. — Дайте документ. Жданов вынул из папки несколько скрепленных между собой л истков с печатным текстом . Сталин перелистал их , в документе было четыре или пять страниц . Перелистав его , Сталин поднялся из-за стола и , передав документ Фадееву , сказал : — Вот , возьмите и прочитайте сейчас вслух . Фадеев прочитал вслух . Это был документ , связанный как раз со всем тем , о чем только что говорил Сталин . Пока не могу изложить здесь его содержание…» Документ , содержание которого тогда , 14 мая 1947 года , я считал невозможным для себя излагать , был опубликованным затем в печати письмом о так назы ваемом деле Клюевой и Роскина. В предвоенные годы профессора Н . Г . Клюева и Г . И . Роскин создали противораковый препарат «КР» («круцин» , французский аналог «трипазон» ), вопрос о действенности которого до сих пор вызывает споры специалистов . По просьбе ав торов , рукопись их выходившей в Советском Союзе монографии «Биотерапия злокачественных опухолей» (Изд-во АМН СССР , М ., 1946) академик-секретарь АМН СССР В . В . Парии во время своего визита в США в 1946 г . в порядке научной информации передал американским и з дателям . Сталин , уверовавший в величайшую ценность «КР» , счел это выдачей важнейшей государственной тайны . В . В . Парии по обвинению в шпионаже был приговорен к 25 годам заключения . Н . Г . Клюева и Г . И . Роскин , а также снятый со своей должности министр здр а воохранения Г . А . Митерев предстали перед «судом чести» , по всей стране была проведена широкая кампания осуждения всех участников этой истории как космополитов . После XX съезда КПСС все они были полностью реабилитированы . (См . об этом : Я . Рапопорт . Дело « К Р» ; В . Бродский , В . Калинникова . Открытие состоялось . «Наука и жизнь» , 1988, № 1.) Появление этого письма в печати было началом той борьбы с самоуничижением , самоощущением не стопроцентности , с неоправданным преклонением перед заграничной культурой , о ко торой Сталин сказал , что в эту точку надо долбить много лет. Борьба эта очень быстро стала просто и коротко формулироваться как борьба с низкопоклонством перед заграницей и так же быстро приняла разнообразные уродливые формы , которыми почти всегда отличает ся идейная борьба , превращаемая в шумную политическую кампанию , с одной стороны , подхлестываемую , а с другой — приобретающую опасные элементы саморазвития . Многое из написанного и напечатанного тогда стыдно читать сейчас , в том числе и появившееся из-под т воего пера или за твоей редакторской подписью . Однако при всем том , что впоследствии столь уродливо развернулось в кампанию , отмеченную в некоторых своих проявлениях печатью варварства , а порой и прямой подлости , в самой идее необходимости борьбы с самоун и чижением , с самоощущением , не стопроцентности , с неоправданным преклонением перед чужим в сочетании с забвением собственного , здравое зерно тогда , весной сорок седьмого года , разумеется , было . Элементы всего этого реально существовали и проявлялись в обще с тве , возникшая духовная опасность не была выдумкой , и вопрос , очевидно , сводился не к тому , чтобы отказаться от духовной борьбы с подобными явлениями , в том числе и средствами литературы , а в том , как вести эту борьбу — пригодными для нее и соответствующи м и ее , по сути говоря , высоким общественным целям методами или методами грубыми и постыдными , запугивавшими , но не убеждавшими людей , то есть теми , которыми она чаще всего впоследствии и велась. Фадеев начал читать письмо , которое передал ему Сталин . Сталин до этого , в начале беседы , больше стоял , чем сидел , или делал несколько шагов взад и вперед позади его же стула или кресла . Когда Фадеев стал читать письмо , Сталин продолжал ходить , но уже не там , а делая несколько шагов взад и вперед вдоль стола с нашей стороны и поглядывая на нас . Прошло много лет , но я очень точно помню свое , не записанное тогда ощущение . Чтобы не сидеть спиной к ходившему Сталину , Фадеев инстинктивно полуобернулся к нему , продолжая читать письмо , и мы с Горбатовым тоже повернулись . Ст а лин ходил , слушал , как читает Фадеев , слушал очень внимательно , с серьезным и даже напряженным выражением лица . Он слушал , с какими интонациями Фадеев читает , он хотел знать , что чувствует Фадеев , читая это письмо , и что испытываем мы , слушая это чтение . П родолжая ходить , бросал на нас взгляды , следя за впечатлением , производимым на нас чтением. До этого с самого начала встречи я чувствовал себя по-другому , довольно свободно в той атмосфере , которая зависела от Сталина и которую он создал . А тут почувствова л себя напряженно и неуютно . Он так смотрел на нас и так слушал фадеевское чтение , что за этим была какая-то нота опасности — и не вообще , а в частности для нас , сидевших там . Делал пробу , проверял на нас — очевидно , на первых людях из этой категории , на о дном знаменитом и двух известных писателях, — какое впечатление производит на нас , интеллигентов , коммунистов , но при этом интеллигентов , то , что он продиктовал в этом письме о Клюевой и Роскине , тоже о двух интеллигентах . Продиктовал , может быть , или сам написал , вполне возможно . Во всяком случае , это письмо было продиктовано его волей — ничьей другой. Когда Фадеев дочитал письмо до конца , Сталин , убедившись в том , что прочитанное произвело на нас впечатление, — а действительно так и было, — видимо , счел л ишним или ненужным спрашивать наше мнение о прочитанном. Сейчас , много лет спустя , вспоминая ту минуту , я признателен ему за это. Как свидетельствует моя запись , сделанная 14 мая сорок седьмого года , когда письмо было прочитано , Сталин только повторил то , с чего начал : — Надо уничтожить дух самоуничижения, — и добавил : — Надо на эту тему написать произведение . Роман. Я сказал , что это скорее тема для пьесы. Прежде чем приводить дальше свою старую запись , прерву себя тогдашнего и добавлю , что слова эти выско чили из меня совершенно непроизвольно , просто как профессиональное соображение , которое действительно подсказывало , что тема , о которой шла речь , скорей для сцены , чем для книги . В тот момент я совершенно не думал о себе , не думал о том , что я сам драмату р г , я сидел в самой середине повести «Дым отечества» и не думал и не в состоянии был думать ни о чем другом , считая , что , доведя до конца эту работу , как писатель выполню самый прямой свой партийный долг . Может быть , именно из-за забвения всяких других воз м ожностей , кроме этой , у меня и выскочила эта проклятая фраза : «Скорей для пьесы» , поставившая впоследствии передо мной очень тяжелую для меня проблему , чего я в тот момент ни в малой степени не предвидел , тем более что Сталин , казалось , не обратил никаког о внимания на мою реплику . Вернусь к записи того дня : «вЂ” Надо противопоставить отношение к этому вопросу таких людей , как тут, — сказал Сталин , кивнув на лежащие на столе документы, — отношению простых бойцов , солдат , простых людей . Эта болезнь сидит , она п рививалась очень долго , со времен Петра , и сидит в людях до сих пор. — Бытие новое , а сознание старое, — сказал Жданов. — Сознание, — усмехнулся Сталин. — Оно всегда отстает . Поздно приходит сознание, — и снова вернулся к тому же , о чем говорил. — Надо над этой темой работать. Потом он перешел к вопросу , о котором я не могу здесь писать…» Здесь мне придется остановить себя на середине фразы , записанной тогда , и рассказать , что это за вопрос — совершенно неожиданный для всех нас троих . Разумеется , было бы ст ранно через столько лет претендовать на дословное изложение сказанного , но не записанного тогда , однако мне столько раз доводилось потом , особенно в пору моей работы редактором «Литературной газеты» , вспоминать об этом — по внутренней , а также по служебно й необходимости, — что от такого мысленного повторения происшедшего тогда разговора он застрял в памяти прочнее многого другого . В сущности , это был не столько разговор , сколько получасовой монолог Сталина , начавшийся со слов : «Мы здесь думаем», — Сталин в о обще , и как мне помнится , и как это было мной записано тогда , редко говорил «я» , предпочитал «мы». — Мы здесь думаем, — сказал он, — что Союз писателей мог бы начать выпускать совсем другую «Литературную газету» , чем он сейчас выпускает . Союз писателей мог бы выпускать своими силами такую «Литературную газету» , которая одновременно была бы не только литературной , а политической , большой , массовой газетой . Союз писателей мог бы выпускать такую газету , которая остро , более остро , чем другие газеты , ставила б ы вопросы международной жизни , а если понадобится , то и внутренней жизни . Все наши газеты — так или иначе официальные газеты , а «Литературная газет໠— газета Союза писателей , она может ставить вопросы неофициально , в том числе и такие , которые мы не можем или не хотим поставить официально . «Литературная газета» как неофициальная газета может быть в некоторых вопросах острее , левее нас , может расходиться в остроте постановки вопроса с официально выраженной точкой зрения . Вполне возможно , что мы иногда будем критиковать за это «Литературную газету» , но она не должна бояться этого , она , несмотря на критику , должна продолжать делать свое дело. Я очень хорошо помню , как Сталин ухмыльнулся при этих словах. — Вы должны понять , что мы не всегда можем официально выск азаться о том , о чем нам хотелось бы сказать , такие случаи бывают в политике , и «Литературная газета» должна нам помогать в этих случаях . И вообще , не должна слишком бояться , слишком оглядываться , не должна консультировать свои статьи по международным воп р осам с Министерством иностранных дел , Министерство иностранных дел не должно читать эти статьи . Министерство иностранных дел занимается своими делами , «Литературная газет໠— своими делами . Сколько у вас сейчас выпускают экземпляров газеты ? Фадеев ответил, что тираж газеты что-то около пятидесяти тысяч. — Надо сделать его в десять раз больше . Сколько вы раз в месяц выпускаете газету ? — Четыре раза , раз в неделю, — ответил Фадеев. — Надо будет новую «Литературную газету» выпускать два раза в неделю , чтобы ее читали не раз , а два раза в неделю , и в десять раз больше людей . Как ваше мнение , сможете вы в Союзе писателей выпускать такую газету ? Мы ответили , что , наверное , сможем. — А когда можете начать это делать ? Не помню , кто из нас , может быть , даже и я , вспо мнив о том , как я впопыхах принимал журнал , ответил , что выпуск такой , совершенно нового типа газеты потребует , наверное , нескольких месяцев подготовки и ее , очевидно , можно будет начать выпускать где-то с первого сентября , с начала осени. — Правильно, — с казал Сталин, — подготовка , конечно , нужна . Слишком торопиться не надо . А то , что вам будет надо для того , чтобы выпустить такую газету , вы должны попросить , а мы должны вам помочь . И мы еще подумаем , когда вы начнете выпускать газету и справитесь с этим, мы , может быть , предложим вам , чтобы вы создали при «Литературной газете» свое собственное , неофициальное телеграфное агентство для получения и распространения неофициальной информации. Таким примерно был этот монолог Сталина , занявший , как у меня было зап исано тогда , примерно полчаса. Текст , который я сейчас записал , при чтении вслух , наверное , уложился бы в десять минут , но я не думаю , что я тогда ошибся , написав «полчаса» . Сталин , как всегда , говорил очень неторопливо , иногда повторял сказанное , останавл ивался , молчал , думал , прохаживался . Видимо , вопрос был продуман им заранее , но какие-то подробности , повороты приходили в голову сейчас , по ходу разговора . Мне , например , показалось , что идея создания телеграфного агентства возникла вдруг и именно здесь п осле какой-то долгой паузы , во время которой он размышлял над этим , и он высказал ее с удовольствием , был доволен ею. Вообще мне показалось , что идея создания другой , новой «Литературной газеты» , дополнительная идея о создании неофициального телеграфного а гентства — нравилась ему самому . Он говорил об этом с удовольствием , ему нравилось , что эта идея нам нравится , чувствовалось , что он хочет внушить нам решимость смелей и свободней подходить ко всем вопросам , связанным с этой будущей газетой, Закончил свой разговор о «Литгазете» Сталин тем , что сказал , что , очевидно , нам для новой газеты придется подумать и о новых людях , о новых работниках , о новой редколлегии , быть может , и о новом редакторе , но обо всем этом предстоит подумать нам самим , это уж наше дело. Так — не по идее Союза писателей , как это чаще всего принято считать , а по идее Сталина — через несколько месяцев начала выходить совсем другая , чем раньше , «Литературная газета» , правда , без своего неофициального телеграфного агентства . АПН , начальная ид ея создания которого была высказана тогда , тринадцатого мая 1947 года , было создано через много лет после этого и уже после смерти Сталина. Вернусь к записи сорок седьмого года : «Когда вопрос с «Литературной газетой» был решен , Сталин спросил нас полуожида юще : — Ну , кажется , все вопросы ? Я сказал : — Товарищ Сталин , разрешите один вопрос ? — Пожалуйста , хоть два, — сказал Сталин. Я сказал , что вот уже полгода редактирую журнал и столкнулся при этом с большими трудностями в постановке общественных вопросов . На то , чтобы действительно делать журнал не только литературно-художественным , но и общественно-политическим , мне не хватает объема , потому что если мы , скажем , печатаем в номере повесть , то при объеме журнала в двенадцать листов и при желании дать читателю прочесть эту повесть всю сразу , мы можем напечатать на этих двенадцати листах только ее , несколько стихотворений , одну-две критические статьи и библиографию , из-за этого приходится отказываться от очерков , от интересных научных материалов , а хотелось бы д е лать журнал более широкого профиля. Я , начав говорить , запамятовал сказать , какой журнал я редактирую , и Жданов счел нужным меня представить как редактора «Нового мира». — Так, — сказал Сталин. — А не получится другая история , что на такой журнал у вас не хватит материала ? По тому , что я наблюдал , у редакторов имелась обратная тенденция — сдваивать номера . И «Знамя» , и «Октябрь» , и «Новый мир» — все сдваивали номера. Я ответил , что «Новый мир» в этом году у нас ни разу не сдвоен , что я не даю его сдваивать, что материал у меня есть и что , если представить себе среднего интеллигента в провинции , который не имеет возможности выписывать три-четыре журнала , получает один , то хотелось бы , чтобы он получал более энциклопедический журнал , чтобы чтение такого журна л а более всесторонне расширяло его культурный горизонт . К этому я добавил , что , начиная редактировать журнал , я прочел ряд номеров «Современника» и убедился в широте и многообразии тех вопросов , которые там ставились. Сталин сказал : — Это верно . Вот , наприм ер , журнал «Современный мир» , журнал «Мир божий» (Жданов сказал , что вначале «Мир божий» , а потом «Современный мир» ) ставили вопросы науки очень широко , и это , конечно , очень интересно для читателя . Правда , в то время не было таких журналов , как «Знание — сила» , как «Техника — молодежи» , и других научных журналов». Оторвавшись от своей тогдашней записи , скажу сейчас , что , когда Сталин после приведенного мною примера с «Современником» вдруг назвал не только «Современный мир» , но и «Мир божий» , я в первую сек унду подумал , не ослышался ли я , настолько странным мне показалось сочетание названия журнала «Мир божий» с тем , что именно его вспомнил Сталин в связи с «Современником» . Только на следующий день или через день , с помощью Ленинской библиотеки познакомивши с ь с комплектами журнала «Божий мир» , я вполне пришел в себя от первого чувства удивления . «Божий мир» , если я не ошибаюсь , сейчас вспоминая это , редактировал Богданович , один из наиболее левых и прогрессивных русских редакторов начала века . В журнале дейс т вительно были широко представлены научные темы , а с точки зрения общего направления журнал велся в духе легального марксизма , и название его «Мир божий» было просто удобной и облегчавшей ведение дела вывеской . Вот о каком журнале вспомнил Сталин , а вслед з а ним Жданов. Возвращаюсь к тогдашней записи : «вЂ” А вы будете обеспечены материалом , если мы вам увеличим объем ? — снова спросил Сталин. Я сказал , что мы не были свободны от ошибок и раньше , располагая двенадцатью листами на номер , случалось , что мы ошибали сь , что ошибки и промахи возможны и в будущем , но я думаю , что материала окажется достаточно , я приложу все силы к тому , чтобы делать полноценный журнал при восемнадцатилистном объеме . Я попросил , чтобы — удастся или не удастся сделать полноценный журнал т акого объема — попробовали на мне , и если я справлюсь с этим в течение второго полугодия сорок седьмого года , то можно поставить вопрос и о дальнейшем выходе журнала в таком объеме , а если не справлюсь , объем всегда можно сократить , вновь довести его до н ы нешнего. — Да, — сказал Сталин, — журнал стал лучше . Вот и «Звезда» печатает интересные статьи , часто интереснее , чем в «Большевике» , философские статьи , научные . «Звезда» и «Новый мир» стали заметно лучше . А все-таки не получится так , что у вас не будет м атериала ? — в третий раз настойчиво повторил Сталин. Я еще раз сказал , что приложу все усилия. — Ну , что же , надо дать , надо попробовать, — сказал Сталин. — Но если вам дать , то все другие журналы шум поднимут . Как с этим быть ? Я попросил , чтоб сначала поп робовали с нами , с «Новым миром» , а там уже будет видно на нашем опыте. Фадеев поддержал меня , сказав , что действительно до конца этого года стоит попробовать с одним журналом , а там будет видно. — Хорошо, — согласился Сталин. — Давайте . Давайте увеличим « Новый мир» . Сколько вам надо листов ? Я повторил то , что уже сказал, — восемнадцать. — Дадим семнадцать листов, — сказал Сталин. Я сказал , что поскольку в журнале будут созданы научный и международный отделы , то нам нужно будет увеличить и штаты . Мне нужны будут два заведующих отделами. Сталин улыбнулся : — Ну , это тоже дайте в комиссию. Жданов сказал , что у него есть мое ходатайство о ставках для работников журнала. — Нам не жалко денег, — сказал Сталин и еще раз повторил : — Нам не жалко денег. Я объяснил , ч то заведующий отделом у нас получает всего тысячу двести рублей (разумеется , тогдашними деньгами ). — Решить и этот вопрос на комиссии, — сказал Сталин и в третий раз повторил : — Нам не жалко денег. После этого Фадеев заговорил об одном писателе , который на ходился в особенно тяжелом материальном положении. — Надо ему помочь, — сказал Сталин и повторил : — Надо ему помочь . Дать денег . Только вы его возьмите и напечатайте , и заплатите . Зачем подачки давать ? Напечатайте — и заплатите. Жданов сказал , что он получ ил недавно от этого писателя прочувствованное письмо . Сталин усмехнулся. — Не верьте прочувствованным письмам , товарищ Жданов. Все засмеялись». «Потом , когда все будет в прошлом , это место я еще дополню» , так стоит у меня в моей тогдашней записи . Чем же я собирался ее дополнить , когда все будет в прошлом ? А вот чем . После того как Сталин отнесся положительно ко всем моим предложениям как редактора «Нового мира» , после этого вдобавок еще ответил Фадееву про того писателя , имя которого я тогда , видимо , из чу в ства такта опустил , а сейчас не могу вспомнить , «напечатайте и заплатите», — я вдруг решился на то , на что не решался до этого , хотя и держал в памяти , и сказал про Зощенко — про его «Партизанские рассказы» , основанные на записях рассказов самих партизан, — что я отобрал часть этих рассказов , хотел бы напечатать их в «Новом мире» и прошу на это разрешения. — А вы читали эти рассказы Зощенко ? — повернулся Сталин к Жданову. — Нет, — сказал Жданов, — не читал. — А вы читали ? — повернулся Сталин ко мне. — Я чит ал, — сказал я и объяснил , что всего рассказов у Зощенко около двадцати , но я отобрал из них только десять , которые считаю лучшими. — Значит , вы как редактор считаете , что это хорошие рассказы ? Что их можно печатать ? Я ответил , что да. — Ну , раз вы как ред актор считаете , что их надо печатать , печатайте . А мы , когда напечатаете , почитаем. Думаю сейчас , спустя много лет , что в последней фразе Сталина был какой-то оттенок присущего ему полускрытого , небезопасного , для собеседника юмора , но , конечно , поручиться за это не могу . Это мои нынешние догадки , тогда я этого не подумал , слишком я был взволнован — сначала тем , что решился сам заговорить о Зощенко , потом тем , что неожиданно для меня Жданов , который , по моему представлению , читал рассказы , сказал , что он и х не читал ; потом тем , что Сталин разрешил печатать эти рассказы. Все могло быть , конечно , и несколько иначе , чем я тогда подумал , надо допустить и такую возможность : хотя Жданов и читал эти рассказы , он не хотел говорить со мной о них , зная или предполагая , что вскоре должна состояться там , у Сталина , встреча с писателями , в том числе и со мной . Допускаю , что до этой встречи , когда Жданов получил от меня рассказы Зощенко , он мог предполагать , что я решусь заговорить о них , и , заранее прочитав их , обговорил тоже заранее этот вопрос со Сталиным и поэтому ответил , что он не читал эти рассказы , чтобы посмотреть , как я после этого выскажу свое собственное мнение там , у Сталина . Таков один ход моих нынешних размышлений в пользу Жданова . Но могло быть и иначе , мог л о и не быть никакого разговора , мог Сталин не поверить или не до конца поверить в то , что Жданов не читал эти рассказы , тогда скрытая ирония его последних слов относилась , видимо , не ко мне. Мне остается теперь привести конец своей записи сорок седьмого го да с единственным дополнением — восстанавливаю опущенную мной тогда при записи фамилию. Итак , окончание записи : «вЂ” Какое ваше мнение о Ванде Василевской как о писателе ? — спросил Сталин в конце разговора. — В ваших внутриписательских кругах ? Как они относя тся к ее последнему роману ? — Неважно, — ответил Фадеев. — Почему ? — спросил Сталин. — Считают , что он неважно написан. — А как вообще вы расцениваете в своих кругах ее как писателя ? — Как среднего писателя, — сказал Фадеев. — Как среднего писателя ? — пере спросил Сталин. — Да , как среднего писателя, — повторил Фадеев. Сталин посмотрел на него , помолчал , и мне показалось , что эта оценка как-то его огорчила . Но внешне он ничем это не выразил и ничего не возразил . Спросил нас , есть ли у нас еще какие-нибудь во просы . Мы ответили , что нет. — Ну , тогда все. Сталин встал . За ним встали Жданов и Молотов. — До свиданья, — Сталин сделал нам приветственный жест , который я впервые видел , когда много лет назад в первый раз проходил по Красной площади на демонстрации, — п олу отдание чести , полупомахивание. Сталин был вчера одет в серого цвета китель , в серые брюки навыпуск . Китель просторный , с хлястиком сзади . Лицо у Сталина сейчас довольно худощавое . Большую часть беседы он стоял или делал несколько шагов взад и вперед п еред столом . Курил кривую трубку . Впрочем , курил мало . Зажигал ее , затягивался один раз , потом через несколько минут опять зажигал , опять затягивался , и она снова гасла , но он почти все время держал ее в руке . Иногда он , подойдя к своему стулу , заложив за спинку большие пальцы , легонько барабанил по стулу остальными . Во время беседы он часто улыбался , но когда говорил о главной , занимавшей его теме — о патриотизме и о самоуничижении , лицо его было суровым и говорил он об этом с горечью в голосе , а два или т ри раза в его вообще-то спокойном голосе в каких-то интонациях прорывалось волнение». Этими словами кончается сделанная тогда , четырнадцатого мая сорок седьмого года , запись о первой в моей жизни встрече со Сталиным или , точнее , о первой встрече с ним , в к оторой мне довелось принимать участие . Продолжалась она , сколько я помню , что-то около трех часов . Возможно , и в записи , и в моих дополнениях к ней какие-то подробности остались упущенными из-за несовершенства памяти , но преднамеренно я ничего не пропусти л и , как мне кажется сейчас , ничего не забыл. 9 марта 1979 года Через несколько дней после нашей встречи со Сталиным мне позвонил помощник Жданова Кузнецов и сказал , что я могу заехать к нему и познакомиться с теми материалами , которые мне могут пригодить ся для работы. Когда я приехал к Кузнецову , он дал мне папку с разными бумагами и сказал , что знакомит меня с ними по поручению Андрея Александровича . Еще едучи туда , я смутно предполагал , о чем может идти речь , там я убедился , что догадка моя была правиль ной . Это были материалы , связанные все с тем же так называемым делом Клюевой и Роскина . Материалов было не очень много , я прочел их все за тридцать или сорок минут , пока сидел в кабинете у Кузнецова , и , поблагодарив , вернул ему их . Кажется , Кузнецов был ч у ть-чуть удивлен , как я быстро это прочел , и , когда я поднялся , спросил меня : — Значит , могу я сказать Андрею Александровичу , что вы познакомились с материалами ? Я ответил утвердительно и , поблагодарив , поехал домой. Материалы не произвели на меня особого в печатления просто-напросто потому , что они мало добавляли к тому ощущению не столько важности самой этой истории с Клюевой и Роскиным , сколько важности проблемы уничтожения духа самоуничижения , как выразился Сталин . Я был не настолько наивен , чтобы не пон и мать , какой смысл имело ознакомление с этими дополнительными документами, — очевидно , вырвавшееся у меня замечание , что это скорее тема для пьесы , чем для романа , внушило мысль , что я готов взяться за пьесу на эту тему . Но на самом деле я был нисколько не готов к этому , и такое понимание моего чисто профессионального замечания меня встревожило . Пьесу на эту тему в принципе , как мне казалось , я мог бы написать , но не сейчас , когда я сидел над повестью «Дым отечества» , которой я решал , как умел , проблемы про т ивопоставления подлинного советского патриотизма патриотизму поверхностному , квасному , связанному с самохвальством и неприятием всего чужого только потому , что оно чужое . Слова Сталина об уничтожении духа самоуничижения с особенной силой запали мне в душу именно потому , что о чем-то близком я писал в своей повести , писал о людях , гордых своей бедной , израненной , исстрадавшейся страной перед лицом всей послевоенной американской мощи и благополучия. Увлеченный этой работой , которую я делал вдобавок на лично п ережитом , выстраданном материале , я меньше всего хотел прерывать ее посередине и браться за пьесу на в чем-то близкую мне тему — о вреде и духовной нищете низкопоклонства , но на очень далеком и пока совершенно чужом для меня материале. Я понимал , что попал в двусмысленное положение , проклинал себя за свою неосторожную реплику , но успокаивал себя тем , что после повести могу взяться и за пьесу, — и в конце концов убедил себя , что все как-нибудь да обойдется . Прямого поручения я не получал , прямых обязательст в на себя не брал , и надо , зажмурив на все это глаза , писать повесть , пока не допишешь до конца , а там будет видно . Очевидно , решение было правильным и единственно возможным для меня как для писателя , и я не раскаивался в нем потом , хотя оно мне на поверку и довольно дорого обошлось. К концу того лета я дописал свой «Дым отечества» , в котором в первом , журнальном , его варианте оказалось больше одиннадцати печатных листов . О тех материалах , которые мне показывали , никто не напоминал , мне казалось , что все обо шлось и непосредственно на эту тему , связанную с делом Клюевой и Роскина , пьесу или что-то другое пишет кто-то другой , А там , где мне давали смотреть эти материалы , наоборот , как выяснилось впоследствии , считали , что я сижу и пишу именно эту пьесу. В сентя брьской книжке «Нового мира» были благополучно напечатаны десять рассказов Зощенко с его предисловием , а в ноябрьский номер была поставлена моя повесть . Самому мне она очень нравилась , пожалуй , ни до , ни после я не относился так увлеченно и так несамокрит и чно ни к одной своей вещи . Мне искренне казалось , что я , хотя и являюсь редактором «Нового мира» , вправе такую повесть напечатать на его страницах к такой дате , как тридцатилетие Советской власти. Может быть , по теме , по внутреннему субъективному , духовном у заряду , который был в повести , это было не так уж неверно , но при этом повесть в том виде , в каком она была тогда напечатана , была еще очень сырой , многословной , неотжатой . Все это я хорошо понял семь лет спустя , когда готовил повесть к отдельному издан и ю, — не меняя ни ее духа и направленности , ни ее сюжета , я без особого труда отжал из нее , как лишнюю воду , без малого четыре листа из одиннадцати . Но тогда , в сентябре сорок седьмого года , мне казалось , что я снес золотое яичко , и в какой-то мере в этом з аблуждении меня поддержали при обсуждении повести в Союзе Фадеев , Федин , Эренбург , которым при всей разности их вкусов пришелся по душе дух моей повести , и они , не обращая внимания на ее огрехи , все трое щедро похвалили меня за то главное , что в повести б ы ло. Что до меня , то я ходил , счастливый сделанным , мне казалось , что , показав высоту духа и нравственной силы людей , поднимающих из праха дотла разоренную войной , истерзанную Смоленщину , и противопоставив все это американскому самодовольству своим образом и уровнем жизни , я выполнил главный свой партийный долг , который внутренне числил за собой после долгой зарубежной поездки и сразу же впритык после нее поездки на Смоленщину . Не «Русский вопрос» , получивший к тому времени Сталинскую премию первой степени, но все-таки написанный не о нас , а об американцах , а именно «Дым отечества» , написанный о нас и о нашей , полной лишений , бедной и гордой жизни в первую послевоенную пору , был для меня исполнением моего главного долга . С этим сознанием я дожил до выхода жу р нала и до одного , отнюдь не прекрасного дня — сейчас не помню уж даты , для этого нужно перелистать подшивку газеты «Культура и жизнь» за сорок седьмой год, — когда в этой газете появилась статья о моем любимом «Дыме отечества» с заголовком «Вопреки правде жизни» , не обещавшим ничего хорошего. Историю этой статьи , очень злой и очень невразумительной , а местами просто не до конца понятной в самом элементарном смысле этого слова , впоследствии рассказал мне работавший в то время в ЦК , затем мой соратник по «Лит ературной газете» , ныне покойный Борис Сергеевич Рюриков . Моя повесть ему нравилась , и , когда Жданов , которому повесть тоже нравилась , спросил , кто готов быть автором статьи о «Дыме отечества» в органе агитпропа — директивной по своему духу и предназначен и ю газете «Культура и жизнь», — Рюриков вызвался написать статью , положительно оценивавшую мою повесть . И вызвался , и написал , и она уже стояла в полосе газеты , когда вдруг все перевернулось . Жданов вернулся от Сталина , статью Рюрикова сняли из номера , к Ж д анову был вызван другой автор , которому предстояло вместо этой написать другую статью , и он в пожарном порядке , выслушав соответствующие указания , написал в задержанный номер то самое , что я на следующий день , не веря своим глазам , прочел . Почему не веря с воим глазам ? Потому что я понял , что так же , как удар по «Молодой гвардии» Фадеева , который наносился в том же номере газеты , на том же листе , разгромная статья о «Дыме отечества» появилась только потому , что повесть резко не понравилась Сталину , Других о б ъяснений я не искал и правильно делал . А не верил я своим глазам потому , что был глубочайшим образом убежден в том , что эта повесть как раз то , что нужно сейчас людям , то , что укрепляет их веру в свои силы , их гордость своей страной в это тяжелое для нас в ремя после войны, — словом , то , что , как мне казалось , никак не может быть не по душе Сталину . А вот , оказывается , все наоборот. Я несколько раз читал и перечитывал статью , некоторые , так и оставшиеся для меня непонятными ее пассажи напоминали испорченный телефон . Мне вдруг пришло в голову , что рассерженный Сталин мог что-то недоброжелательное и злое говорить об этой повести, — а говорил он , особенно когда прохаживался , не очень заботясь о том , хорошо ли слышат его , это мы после беседы со Сталиным почувств о вали по собственной усталости от напряжения тех трех часов , в которые мы старались не пропустить ни одного сказанного им слова . Говорил , то приближаясь , то удаляясь , то громче , то тише , иногда оказываясь почти спиной к слушателям , начинал и заканчивал фра з у , не успев повернуться . Так вот я и представил себе , что он выражал свое неудовольствие в формулировках , часть которых расслышали , а часть нет . Он был очень недоволен , но чем именно , расслышали не все и не до конца , а переспрашивать его , очевидно , было н е принято. Жданов , приехав от Сталина и передавая автору статьи то , что говорил Сталин , видимо , сказал то , что он услышал , а услышал он , очевидно , не все . Ну , а дальнейший испорченный телефон был уже на совести автора статьи , который не мог упустить ничего из того , что ему сказали и что он записал , но и не мог это связать в нечто достаточно последовательное и стройное . С неделю я ходил и думал о том , что же не так в моей повести . Меня упрекали за то , что люди в ней только говорят , а ничего не делают . Вся по в есть рассказывала только о первом дне пребывания моего героя на родной земле , о первой его встрече с близкими , все остальное давалось в отрывочных воспоминаниях о войне и об Америке . Что он мог сделать за эти сутки дома ? Я очень старался понять , чем недов о лен Сталин . Я не злился ни на статью , ни на ее автора — это было все равно , что злиться на стул , о который ты ушибся , наткнувшись на него . Я был огорчен и хотел понять , что же я сделал не так . Почему от меня хотят чего-то другого , чем я сам хотел и мог сд е лать как коммунист , как человек , уверенный в своей правоте , и в то же время как человек , не могущий и не желающий внутренне поставить под сомнение правоту Сталина как высшего для меня авторитета в тех идейных и политических вопросах , о которых шла речь в п овести. Через неделю я попросил , чтоб меня принял Жданов , и , придя к нему , прямо сказал , что , не раз перечитав статью , в которой , очевидно , меня правильно критикуют , я все-таки не могу понять многих ее мест и не могу понять , почему повесть считается написа нной вопреки правде жизни , и , что еще важнее , не могу понять , что мне нужно сделать с ней при дальнейшей работе для того , чтобы она оказалась не вопреки правде жизни ? Я не скрывал ни своей растерянности , ни меры своего огорчения и непонимания. Жданов терпе ливо около часа пробовал объяснить мне , что не так в моей повести . Он не выходил при этом за пределы статьи , напечатанной в «Культуре и жизни» , и говорил о том же самом — умнее , тоньше и интеллигентней , чем это было написано . Но чем больше он мне объяснял, тем явственнее у меня возникало чувство , что он сам не знает , как мне объяснить то , что написано в статье ; что он , как и я , не понимает , ни почему моя повесть так плоха , как об этом написано , ни того , что с ней дальше делать . Мне доводилось до этого виде т ь Жданова и резким , и желчным , правда , не по отношению лично ко мне . На этот раз я шел к нему , вполне готовый к резкому разговору с его стороны . Но он , наоборот , был терпелив , доброжелателен и , как мне почудилось , внутренне не убежден в том , что мне говор и л , и поэтому чуть-чуть растерян . Тогда я не знал , что ему самому понравилась моя повесть и что он вынужден был говорить мне о ней то , что расходилось с его первоначальным собственным восприятием ее . Не знал , но что-то , удивившее меня , в этом разговоре ощу т ил. Я поблагодарил за беседу , ушел , так ничего нового для себя и не вынеся из нее , так и не поняв , что в ней не так и что мне с ней надо делать. Еще какое-то время я думал над переработкой повести , над тем , что же поправить в ней , сформулировал даже на слу чай разных , несомненно , предстоявших объяснений на этот счет какую-то более или менее связную , во всяком случае , более связную , чем в статье , цепь критических замечаний , над которыми мне предстоит думать , но на самом деле думать больше над этим не мог . Тв е рдо для себя решив и дав себе слово по крайней мере пять лет не заглядывать в повесть , не мучиться этим , написал в издательство , где она должна была выходить , что прошу расторгнуть со мной договор , так как печатать «Дым отечества» не буду. Через некоторое время после беседы со Ждановым меня пригласил к себе его помощник Кузнецов и спросил меня , как у меня обстоят дела с тою пьесою , с материалами для которой он меня ознакомил весной после нашей встречи с товарищем Сталиным . Нуждаюсь ли я еще в какой-нибудь п омощи , кроме той , которая мне была уже предоставлена , когда меня познакомили с материалами. До этого я был так оглушен всем , происшедшим с «Дымом отечества» и фадеевской «Молодой гвардией» вЂ” это тоже было тогда немалое потрясение, — что мне не приходило в голову ставить в связь напечатанный мною «Дым отечества» с не написанной мною пьесой . Только тут , сидя у Кузнецова , я понял , что , наверное , такая связь существует , что , помимо всего прочего , от меня вовсе не ждали этой повести , а ждали той пьесы , написани е которой числилось как бы за мною с того самого дня , когда мы были у Сталина . Настроение после «Дыма отечества» у меня было отвратительное , тяжелое, — хуже не бывает , а в таких случаях — я это уже знал за собой — меня привести в равновесие и поставить на н оги могло только одно — работа , чем немедленней , тем лучше . И я вдруг , ни минуты не размышляя , сказал Кузнецову , что пьесу я писать буду , что сажусь за нее в ближайшие дни и что помощь мне нужна , нужен серьезный консультант , крупный ученый , который мог бы ввести меня в курс некоторых микробиологических проблем , с которыми связано будет действие пьесы. Короче говоря , на следующий день я был у министра здравоохранения Ефима Ивановича Смирнова , еще через два дня встретился с академиком Здродовским , который и с тал моим консультантом при работе над пьесою «Чужая тень». Академик медицинских наук , профессор Павел Феликсович Здродовский был одним из крупнейших наших микробиологов старшего поколения . Среди его заслуг перед наукой и людьми была выработка вакцины проти в брюшного тифа , применение которой сыграло большую роль в годы Великой Отечественной войны , да и после нее . Здродовский , разумеется , не несет ни малейшей ответственности за сочиненную мною пьесу , за ее всецело авторскую , не имеющую к нему отношения конце п цию . Предмет , по которому я с ним консультировался , был совершенно иного рода . По замыслу , возникшему у меня , как только я стал думать о пьесе , главный герой ее , человек субъективно абсолютно честный , но при этом честолюбивый и склонный придавать немалое з начение паблисити своих научных достижений за границей , работает над микробиологической проблемой , которая как палка о двух концах : с одной стороны , должна привести к гуманнейшим результатам , которые он и имеет в виду , а с другой стороны , может быть испол ь зована в опасных и человеконенавистнических целях . И именно этого , давая данные о своем открытии за границу , он и не учитывает . Это ему просто не приходит в голову — возможность такого использования его открытия. Идея эта была целиком умозрительная , и роди лась она не от знания или понимания каких-либо проблем микробиологии , а просто от того , что я хотел написать пьесу не о негодяе или о предателе , а о субъективно честном человеке , который под влиянием всего того , что мы вкупе называли тогда низкопоклонство м перед заграницей , неожиданно ставит себя в положение потенциального предателя интересов своей страны . Так выглядела умозрительная концепция . Изложив ее Здродовскому , я стал допытываться у него , может ли в микробиологической науке , в какой-то ее отрасли , п рактически сложиться такой ход исследования проблемы , при котором она в разных аспектах решения может приносить и обнадеживающие человечество результаты , и результаты угрожающие. После нескольких дней размышлений и двух или трех разговоров Здродовский подс казал мне с чисто научной точки зрения ту , реально возможную основу , на которой я в принципе мог строить пьесу . Речь шла о двух этапах исследовательской работы над надежной вакциной для таких почти неизлечимых болезней , как , скажем , чума . На первом этапе и сследования выработка такой силы препарата , который концентрировал бы в себе всю мощь этой болезни , был бы , так сказать , производным ее в геометрической прогрессии . И только на следующем , втором этапе на основе этого убийственной силы препарата его обратн о е ослабление , тоже в геометрической прогрессии , в итоге доводимое до производства вакцины , предохраняющей от заболевания , скажем , чумою . Если отделить первую часть исследования от второй , методику создания пика воздействия препарата от методики ее последу ю щего ослабления и множественного превращения в запасы вакцины , то данные , полученные в результате этого первого этапа работы , в принципе могли быть использованы людьми , заботящимися не о создании вакцины , а о создании оружия бактериологической войны . Вот, собственно , и вся та теоретическая подоснова конфликта , который мог возникнуть в пьесе и который меня интересовал. Выяснив для себя эту чисто теоретическую сторону дела , я спустя еще несколько дней поехал в Саратов , в микробиологический институт , уже давно занимавшийся работой над созданием и совершенствованием вакцин против туляремии и чумы . Поехал уже не для того , чтобы обсуждать там проблемы , которые я собирался поставить в пьесе , а для того , чтобы хоть немножко представить себе тот мир людей , ту инстит у тскую научную обстановку , в которой должно было происходить действие задуманной мною пьесы . Учитывая ее тему , разумеется , я и не помышлял искать тут каких-нибудь прототипов или запасаться наблюдениями непосредственно для пьесы . Я просто хотел почувствоват ь атмосферу примерно такого научного учреждения , о котором должна была идти речь в пьесе. Поездка оказалась интересной , я встретился там , в институте , с некоторыми превосходными людьми , подлинные рассказы которых о своей порой носившей и опасные , и драматич еские черты работе могли бы стать основой для реальной пьесы о реальных людях нашей науки , а не для того дурного и печально для меня памятного сочинения , которым в итоге оказалась написанная мною в начале сорок восьмого года драма «Чужая тень». Писал я ее без дурных намерении , писал мучительно , насильственно , заставляя себя верить в необходимость того , что я делаю . А особенно мучился потому , что зерно правды , которое воистину присутствовало в словах Сталина о необходимости уничтожить в себе дух самоуничиже н ия , уже в полной мере присутствовало в написанной вольно , от души , может быть , в чем-то неумело , но с абсолютной искренностью и раскованностью повести «Дым отечества» . В «Чужую тень» это зерно правды было притащено мною искусственно , окружено искусственно созданными обстоятельствами и в итоге забито такими сорняками , что я сейчас только с большим насилием над собою заставил себя перечесть эту стыдную для меня как для писателя конъюнктурную пьесу , которую я не должен был тогда , несмотря ни на что , писать , ч т о бы ни было , не должен был . И в конце концов мог не написать , могло хватить характера воспротивиться этому самоизнасилованию . Сейчас , через тридцать с лишним лет , стыдно , что не хватило . За то , что в сорок первом году написал стихи «Товарищ Сталин , слыши ш ь ли ты нас ?» , нисколько не стыдно , потому что это был крик души , пусть крик души человека , в чем-то тогда зрячего , а в чем-то слепого , если говорить об адресате стихотворения , но все-таки крик души . А за «Чужую тень» стыдно . И нисколько не жаль себя за с в ои тогдашние самомучения , связанные с нею . Так мне и надо было. Чтоб уже не возвращаться к этой невеселой для меня теме «Чужой тени» , несколько забегая вперед , скажу тут о ее последующей трагикомической истории. Написав эту пьесу весной сорок восьмого года , я сделал то , что не делал никогда ни до , ни после этого . Не отдавая ее ни в печать , ни в театры , послал экземпляр пьесы Жданову и написал короткую записку помощнику Сталина Поскребышеву , что я закончил пьесу , о возможности написания которой шла речь в м а е прошлого года во время встречи писателей с товарищем Сталиным , и экземпляр ее направил Жданову. Поступил я именно так , вопреки своему обыкновению никуда ничего не посылать , потому что после своего разговора с Кузнецовым знал , что написание мною этой пьес ы воспринимается как выполнение взятого на себя поручения или задания — не знаю уж , как лучше сказать , что будет ближе к тогдашней моей мысленной терминологии, — и , стало быть , то , что я сделал , следует представить на прочтение туда , где мне поручили это с делать . Такова была логика этого поступка , расходившаяся с моей обычной логикой : написал — неси в редакцию . Куда же еще ? Пьеса была послана Жданову не то в апреле , не то в мае сорок восьмого года . Месяцев восемь о ней не было ни слуху , ни духу . Я не напоми нал о ней , не хотел , да и не считал возможным . Жданов заболел , потом умер . Я бросил думать о пьесе , обрубил все связанное с нею в памяти еще раньше , еще летом . Все время , оставшееся у меня свободным от работы в Союзе писателей и в «Новом мире» , занимался н овою книгой стихов «Друзья и враги» , которую писал с таким же или почти с таким же увлечением , как «Дым отечества» . Чем дальше , тем сильнее было ощущение , что я как бы перешагнул через эту пьесу . Шагнул прямо из «Дыма отечества» в книгу стихов , и бог с не й , с этой «Чужой тенью» . Но в один из январских дней сорок девятого года , когда я вечером сидел и работал в «Новом мире» , неожиданно вошел помощник редактора «Известий» вЂ” «Новый мир» тогда помещался во флигеле , примыкавшем к редакции «Известий», — и сказал, что к ним в редакцию звонил Поскребышев и передал , чтоб я сейчас же позвонил товарищу Сталину . Вот номер , по которому я должен позвонить . Я было взялся за телефон , но сообразив , что это номер вертушки , которой у меня в «Новом мире» не было , пошел в «Изве с тия» . Редактора «Известий» то ли не было в кабинете , то ли из деликатности он вышел — я оказался один на один с вертушкой . Я снял трубку и набрал номер — не помню уже сейчас , что сказал Сталин : «Сталин слушает» или «Слушаю» , что-то одно из двух . Я поздоро в ался и сказал , что это звонит Симонов. Дальнейший разговор с одним пропуском , который я дополню , я записал , вернувшись в редакцию «Нового мира». Записал , думаю , абсолютно точно . Вернее , это был не разговор , а просто то , что считал нужным сообщить мне Стали н , прочитавший «Чужую тень» . Вот она , эта запись : «Я прочел вашу пьесу «Чужая тень» . По моему мнению , пьеса хорошая , но есть один вопрос , который освещен неправильно и который надо решить и исправить . Трубников считает , что лаборатория — это его личная соб ственность . Это неверная точка зрения . Работники лаборатории считают , что по праву вложенного ими труда лаборатория является их собственностью . Это тоже неверная точка зрения . Лаборатория является собственностью народа и правительства . А у вас правительст в о не принимает в пьесе никакого участия , действуют только научные работники . А ведь вопрос идет о секрете большой государственной важности . Я думаю , что после того , как Макеев едет в Москву , после того , как карьерист Окунев кончает самоубийством , правител ь ство не может не вмешаться в этот вопрос , а оно у вас не вмешивается . Это неправильно . По-моему , в конце надо сделать так , чтобы Макеев , приехав из Москвы в лабораторию и разговаривая в присутствии всех с Трубниковым , сказал , что был у министра здравоохра н ения , что министр докладывал вопрос правительству и правительство обязало его , несмотря на все ошибки Трубникова , сохранить Трубникова в лаборатории и обязало передать Трубникову , что правительство , несмотря на все совершенное им , не сомневается в его пор я дочности и не сомневается в способности его довести до конца начатое им дело . Так , я думаю , вам нужно это исправить . Как это практически сделать , вы знаете сами . Когда исправите , то пьесу надо будет пустить». После этого , помнится , было не записанное мною «До свидания» , и разговор на этом кончился. Пропуск в начале этой записи сделан был мною тогда из соображений такта . С записью разговора все могло случиться , вдруг мне придется ее кому-то показать , хотя в принципе я этого не собирался делать , но все-таки м огло случиться . А Сталин в начале разговора , сказав , что он прочел мою пьесу , довольно раздраженно добавил : — Только вчера получил и прочел , полгода не сообщали , что она там у них лежит , и вообще… вЂ” тут он остановился , видимо , решив не продолжать эту тему, вернувшись к разговору о самой пьесе , записанному мною. Я подумал тогда и думаю так и сейчас , что Жданов или по каким-то причинам , ему ведомым , или по не ведомым мне сложившимся обстоятельствам, — а обстоятельства в последние месяцы жизни у него , кажется, были сложные — не говорил или не имел случая сказать Сталину о том , что получил на прочтение мою пьесу , или не считал нужным это делать . Надо полагать , что пьеса попала к Сталину после того , как ему доложили об оставшемся после смерти Жданова архиве и пр е дставили опись этого архива . И в тех словах , которые я слышал по телефону , присутствовало раздражение — не знаю , на покойного ли Жданова , может , и на Поскребышева , который знал о моей пьесе , но тоже не счел нужным сказать о том , что она была мною послана. Я привел эту незаписанную часть разговора , потому что в ней присутствуют тоже некоторые черточки для характеристики Сталина — ив его раздражении на то , что ему сразу не доложили о чем-то , к чему он когда-то имел прямое касательство , и в его словах : «Вчера получил и прочел» . Записав сразу содержание разговора и перечитав его два или три раза , я понял , что , во-первых , в нем изложено не просто мнение о пьесе , а почти текстуальная программа переделки ее финала , и , во-вторых , именно это , не откладывая в долгий я щик , мне предстоит сделать. Надо сказать , что при той жесткости постановки вопроса о низкопоклонстве и преклонении перед заграницей , которая тогда существовала , я сам бы не решился закончить пьесу тем , что предложил Сталин . Кончалась она у меня по-другому, гораздо хуже для героя пьесы профессора Трубникова , который , по своему честолюбию , соединенному с доверчивостью , чуть было не сделал достоянием тех , кому это вовсе не следовало знать , научный секрет государственной важности . Над ним в конце пьесы висел д а моклов меч , и оставалось неизвестным , чем все это для него кончится . Предложение Сталина , видимо , отражало какие-то складывавшиеся у него в тот момент настроения , говоря «правительство» , он в третьем лице разумел себя и таким образом выносил по отношению к Трубникову то мягкое и полное доверия решение , которого , казалось бы , трудно было ожидать от Сталина , тем более в связи с этой проблемой. Откровенно говоря , такой поворот в финале пьесы был мне по душе . Раз сам Сталин прощал Трубникова в пьесе за то , о че м он говорил , когда дело касалось реальной жизни , с такой нетерпимостью , я тем более готов был изменить к лучшему судьбу своего героя . Мне даже почудилось за этим предложением Сталина , за этим разговором с ним — 135- какое-то предстоящее смягчение крайност ей в том вопросе , который рассматривался в пьесе . Крайностей , которые чем дальше , тем больше беспокоили совесть многих людей нашего поколения , в том числе и мою совесть. Увы , почти в те же самые дни мы получили наглядное подтверждение , что это не так . Но о бо всем этом я расскажу позже , а сейчас о том трагикомическом аккорде , которым закончилась история с моей пьесой «Чужая тень». Я сделал в финале пьесы исходившие от Сталина поправки , которые , повторяю , были мне по душе , сделал их буквально за один день , пь есу успели напечатать в первом , январском номере журнала «Знамя» , после чего она была вместе с другими пьесами выдвинута , уже не помню кем — комиссией по драматургии или журналом — на Сталинскую премию . Этого , будучи в отлучке , я не знал и попал прямо на с екретариат Союза писателей , на котором предварительно , до начала заседания комитета по Сталинским премиям , обсуждались произведения , выдвинутые теми или другими литературными организациями на Сталинскую премию. Среди других выдвинутых вещей я увидел и назв ание своей пьесы . Не мое дело было что бы то ни было говорить на эту тему . В дальнейшем я иногда набирался решимости и писал , как это было , скажем , с романом «Товарищи по оружию» , что прошу снять роман с обсуждения . Но в данном случае при сложившихся обст о ятельствах я не мог говорить ни за свою пьесу , ни против нее , мне оставалось только молчать . А между тем некоторые из присутствовавших на секретариате моих коллег стали довольно резко выступать не столько против пьесы в целом , сколько против ее неправильн о го , слишком мягкого , слишком либерального , по чьему-то выражению , даже чуть ли не капитулянтского конца . Одни говорили , что Трубников непременно должен быть наказан на глазах у зрителя ; другие предлагали сделать так , как у меня и было вначале, — чтобы над ним в финале продолжал висеть дамоклов меч будущего возмездия . Но с тем , чтоб правительство его простило , выступавшие были решительно не согласны и считали , что такой конец пьесы никак не позволяет выдвигать ее на Сталинскую премию . Я сидел и молчал , чувс т вуя всю глупость и собственного , и чужого положения . О своем разговоре по телефону со Сталиным по поводу пьесы я никому до тех пор не говорил , считал для себя неловким ссылаться на это и даже не видел за собой такого права . В журнале и в театре , куда я пе р едал пьесу для постановки , я сказал только , что если возникнут какие-либо препятствия , то пусть обратятся по этому вопросу в ЦК и поступят соответственно тому , что там будет сказано . Но препятствий не возникло , и в ЦК никому обращаться не пришлось . Затруд н ительное положение возникло лишь в этот момент на секретариате . Затруднительное и даже , называя вещи своими именами , довольно глупое . Я сидел и молча слушал , как мои коллеги бичевали либерализм Сталина , проявившийся в финале моей пьесы . Очевидно , ждали мо и х возражений , но их не последовало . Удивленный моим молчанием , Фадеев даже спросил меня : «Ну , а что ты скажешь ?» Я сказал , что поскольку речь идет о моей пьесе , мне , наверное , ничего говорить не следует и я ничего говорить не буду. Тем дело и закончилось . На том этапе , который представлял собой секретариат Союза писателей , пьеса была отведена с обсуждения . Но впереди были другие этапы , и Фадееву предстояло этим заниматься еще и как председателю Комитета по Сталинским премиям . Было бы неправильным и некраси в ым с моей стороны не рассказать доверительно хотя бы ему одному , с глазу на глаз , о парадоксальности сложившейся ситуации . В тот же день , через несколько часов , поймав его одного , я это и сделал . Первой реакцией Фадеева был безудержный хохот , он долго и з а ливисто хохотал и сразу после этого , без малейшей паузы , стал совершенно серьезен. — Почему ты заранее не сказал , почему поставил нас всех в такое глупое положение ? Я довольно резонно ответил на это , что , во-первых , Сталин не поручал мне рассказывать об эт ом телефонном разговоре и о том , что финал пьесы переделан именно так , как он предложил , в нескольких репликах даже текстуально точно ; во-вторых , распространяться об этом и даже намекать на это мне казалось некрасивым с моей стороны и даже не очень прилич н ым ; а в третьих , откуда я мог заранее знать , что на секретариате в несколько голосов сразу так кинутся на этот финал . Я никак не ожидал этого , наоборот , он нравился мне самому , и мне казалось , что он понравится и другим. — Да , посадил ты нас в лужу, — снов а заливисто расхохотался Фадеев и снова , сразу став серьезным , сказал : — Другой раз ты должен хотя бы мне сразу говорить о таких вещах . А я , в свою очередь, — тебе. На этом и кончился наш тогдашний разговор с то хохотавшим , то злившимся на меня Фадеевым. В Москве «Чужую тень» поставил МХАТ , в Ленинграде — Большой драматический . Несмотря на все отрицательные стороны пьесы — ее грубую прямолинейность , ложную патетику , фальшивые ноты в рассуждениях о науке и низкопоклонстве в одних местах , ряд психологических натяжек в других , Ливанов и Болдуман силой своих незаурядных актерских дарований как-то вытащили свои роли , сыграли их , совершив почти невозможное . То же самое можно сказать и о Полицеймако в Большом драматическом театре. Пьесу и спектакли густо хвалили в печати , ей была присуждена Сталинская премия , но все это среди многих происходивших в том , сорок девятом году тяжелых событий было уже для меня как-то безрадостно или почти безрадостно. А теперь , закончив эту историю , вернусь примерно на год назад , к тридц ать первому марта 1948 года , когда происходила вторая , хотя и не полно , с пропусками , но все-таки записанная мною встреча со Сталиным . Но прежде чем привести свои записи , несколько слов еще об одном заседании , на котором я присутствовал . Было это заседани е в июне сорок седьмого года , через две недели после того , как Сталин принимал нас по литературным вопросам . Записи об этом заседании у меня , не осталось , очевидно , потому , что оно происходило вскоре после разговора Сталина с нами и ничего существенного к э тому разговору не добавило . Как я сейчас вспоминаю , о литературе на этом заседании почти не говорилось , во всяком случае , ничего из говорившегося не запомнилось . Заседание было более официальное , более многолюдное , пожалуй более короткое , чем все другие , н а которых я присутствовал . На этом заседании одновременно обсуждались и премии по науке и технике , и премии по литературе и искусству . Впоследствии они всегда обсуждались отдельно . Докладчиком от ЦК по литературе и искусству был Жданов , по науке и технике — Вознесенский. Одно из воспоминаний , связанных у меня с этим заседанием , как раз о Вознесенском . Это было бы неправдой , если б я сказал , что этот человек , которого я видел впервые , мне понравился , как говорится , лег на душу . Было другое : он запомнился мне не потому , что понравился , а потому , что чем-то удивил меня , видимо , тем , как резковато и вольно он говорил , с какой твердостью объяснял , отвечая на вопросы Сталина , разные изменения , по тем или иным причинам внесенные в первоначальные решения Комитета п о премиям в области науки и техники , как несколько раз настаивал на своей точке зрения — решительно и резковато . Словом , в том , как он себя вел там , был некий диссонанс с тональностями того , что произносилось другими, — и это мне запомнилось. Что же до лите ратуры и искусства , то запомнилась история , внешне вполне юмористическая , но , если можно так выразиться , обоюдно , с двух сторон оперенная некоторой циничностью . Обсуждался фильм «Адмирал Нахимов» . Когда Жданов как председатель комиссии доложил о присужден и и этому фильму первой премии и перечислил всех , кому предполагалось дать премию за фильм , Сталин спросил его , все ли по этому фильму . Допускаю , что спросил , уже заранее зная , что нет , не все , и заранее забавляясь тем , чему предстояло произойти. — Нет , не в се, — сказал Жданов. — Что ? — Вот есть письмо , товарищ Сталин. — От кого ? Жданов назвал имя очень известного и очень хорошего актера. — Что он пишет ? Он пишет , сказал Жданов , что будет политически не совсем правильно , если его не включат в число актеров , п ремированных по этому фильму , поскольку он играет роль турецкого паши , нашего главного противника , и если ему не дадут премии , то это может выглядеть как неправильная оценка роли нашего противника в фильме , искажение соотношения сил . Не поручусь за точнос т ь слов , но примерно так изложил это письмо Жданов. Сталин усмехнулся и , усмехаясь , спросил : — Хочет получить премию , товарищ Жданов ? — Хочет , товарищ Сталин. — Очень хочет ? — Очень хочет. — Очень просит ? — Очень просит. — Ну раз так хочет , так просит , надо дать человеку премию, — все еще продолжая усмехаться , сказал Сталин . И , став вдруг серьезным , добавил : — А вот тот актер , который играет матроса Кошку , не просил премии ? — Не просил , товарищ Сталин. — Но он тоже хорошо играет , только не просит . Ну человек не просит , а мы дадим и ему , как вы думаете ? За исключением изложения той просьбы , которую пересказал Жданов , в дальнейшем помню все слово в слово и готов поручиться за точность сказанного , но комментировать это охоты нет. Пожалуй , следует , поскольку я уп омянул здесь Вознесенского , как известно , погибшего два с лишним года спустя — ни за что ни про что по так называемому Ленинградскому делу , привести здесь одно связанное с Вознесенским воспоминание — не мое. Тридцатью годами позже того заседания , на которо м поведение Вознесенского привлекло мое внимание , один из тогдашних министров — Иван Владимирович Ковалев , с которым мы оказались в одной больнице между чахлыми , недавно посаженными деревцами , вспомнил , как , в качестве министра железнодорожного транспорта сопровождая Сталина в одну из его первых послевоенных поездок , по времени относившуюся примерно к тем же годам , о которых у меня шла речь , услышал от Сталина одобрительные слова о Вознесенском : — Вот Вознесенский , чем он отличается в положительную сторону от других заведующих, — как объяснил мне Ковалев , Сталин иногда так иронически «заведующими» называл членов Политбюро , курировавших деятельность нескольких подведомственных им министерств. — Другие заведующие , если у них есть между собой разногласия , стар а ются сначала согласовать между собой разногласия , а потом уже в согласованном виде довести до моего сведения . Даже если остаются не согласными друг с другом , все равно согласовывают на бумаге и приносят согласованное . А Вознесенский , если не согласен , не с оглашается согласовывать на бумаге . Входит ко мне с возражениями , с разногласиями . Они понимают , что я не могу все знать , и хотят сделать из меня факсимиле . Я не могу все знать . Я обращаю внимание на разногласия , на возражения , разбираюсь , почему они возн и кли , в чем дело . А они прячут это от меня . Проголосуют и спрячут , чтоб я поставил факсимиле . Хотят сделать из меня факсимиле . Вот почему я предпочитаю их согласованиям возражения Вознесенского. Так , по воспоминаниям Ковалева , говорил тогда , где-то за год и ли за два до того , как уничтожить его , Сталин о Вознесенском и о стиле работы Вознесенского , который ему , Сталину , тогда нравился. Слушать это спустя тридцать лет было страшновато. А сейчас о той встрече , которая записана первого апреля сорок восьмого года , на следующий день после того , как она произошла . Вот эта запись с некоторыми сделанными мною тогда же комментариями , а все дополнения , которые сейчас мне кажутся необходимыми , я сделаю после того , как приведу всю тогдашнюю запись со всеми тогдашними ком м ентариями. Вот она , эта запись : «Хочу по горячим следам записать основное , что говорилось по вопросам литературы в связи со вчерашним , 31 марта 1948 года , обсуждением Сталинских премий. К Сталину на этот раз был вызван Фадеев и редакторы толстых журналов — Панферов , Вишневский , я и Дру-зин . В ходе обсуждения выдвинутых на премии вещей Сталин заговорил о том , что количество премий — элемент формальный и если появилось достойных премии произведений больше , чем установлено премий , то можно число премий и увел и чить . Это и было тут же практически сделано , в том числе за счет введения не существовавших ранее премий третьей степени. Свою мысль о том , что формальные соображения не должны быть решающими , Сталин несколько раз повторил и потом , в ходе заседания , и вооб ще в том , как он вел обсуждение , совершенно ясно проявилась тенденция — расширить и круг обсуждавшихся произведений , и круг обсуждаемых авторов , и если окажется достаточное количество заслуживающих внимания вещей , то премировать их пошире . Думаю , что , нав е рное , в связи с расширением этого круга и были впервые на такое заседание вызваны редакторы всех толстых журналов. При обсуждении ряда вещей Сталин высказывал соображения , имеющие для нас общелитературное значение . Когда обсуждали «Бурю» Эренбурга , один из присутствовавших (докладывавший от комиссии ЦК по премиям в области литературы и искусства Д . Т . Шепилов ), объясняя , почему комиссия предложила изменить решение Комитета и дать роману премию не первой , а второй степени , стал говорить о недостатках «Бури», считая главным недостатком книги то , что французы изображены в ней лучше русских. Сталин возразил : — А разве это так ? Разве французы изображены в романе лучше русских ? Верно ли это ? Тут он остановился , ожидая , когда выскажутся другие присутствовавшие на з аседании . Мнения говоривших , расходясь друг с другом в других пунктах , в большинстве случаев совпали в том , что русские выведены в романе сильно и что , когда изображается заграница , Франция , то там показаны и любовь французских партизан и коммунистов к Со в етскому Союзу , показана и роль побед Советского Союза и в сознании этих людей , и в их работе , а также в образе Медведя показана активная роль русских советских людей , попавших в условия борьбы с фашистами в рядах французского Сопротивления . Подождав , пока все выскажутся , Сталин , в общем , поддержал эти соображения , сказав : — Нет , по-моему , тоже неверно было бы сказать , что французы изображены в романе Эренбурга сильнее русских, — потом , помолчав , задумчиво добавил : — Может быть , Эренбург лучше знает Францию, это может быть . У него есть , конечно , недостатки , он пишет неровно , иногда торопится , но «Буря» — большая вещь . А люди , что ж , люди у него показаны средние . Есть писатели , которые не показывают больших людей , показывают средних , рядовых людей . К таким пи с ателям принадлежит Эренбург, — Сталин снова помолчал и снова добавил : — У него хорошо показано в романе , как люди с недостатками , люди мелкие , порой даже дурные люди в ходе войны нашли себя , изменились , стали другими . И хорошо , что это показано». Далее в м оей записи стоит пробел и заголовок : «Несколько слов примечаний» . Привожу их , напоминая еще раз , что примечания тогдашние : «Это не было достаточно прямо сказано , но лично у меня было ощущение двух разных пониманий недостатков Эренбурга , которые выявились в этом разговоре . В речи того , кто первым говорил при обсуждении романа , получила свое отражение критика , уже прозвучавшая в нашей печати . Указывая на недостатки романа Эренбурга в изображении советских людей , она взяла крен в сторону эстетическую и мораль н о-психологическую . Говорилось о том , что эти люди показаны хуже , слабее французов , во-первых , с точки зрения того , как они показаны , и во-вторых , с точки зрения того , как изображены их душевные изгибы , психологические нюансы , тонкости и так далее . Именно с этой точки зрения критики пришли к выводу , что французы в романе Эренбурга показаны сильнее , а русские — слабее. Сталин (как я по крайней мере его понял ) подошел к этому вопросу с другой , главной стороны — что советские люди показаны в романе сильнее фран цузов в буквальном смысле этого слова . Они сильней , на их стороне сила строя , который стоит за ними , сила их морали , сила воли , сила убежденности , сила правды , сила их советского воспитания . Со всех этих точек зрения они в романе сильней французов . И несм о тря на все недостатки «Бури» , а эти недостатки абсолютно точно сформулированы простым замечанием : «Может быть , он лучше знает Францию» , сделанным с выделением слова «знает», — они , эти недостатки , не перевешивают положительного эффекта понятия «сильнее» в буквальном смысле этого слова». На этом заканчиваются мои тогдашние примечания и продолжается запись происходившего на заседании : «В связи с Эренбургом заговорив о писателях , изображающих рядовых людей , Сталин вспомнил Горького . Вспомнил его вообще и роман «Мать» в частности : — Вот «Мать» Горького . В ней не изображено ни одного крупного человека , все — рядовые люди. Еще более подробный разговор , чем о «Буре» , возник , когда стали обсуждать роман Веры Пановой «Кружилиха» . Фадеев , объясняя причины , по которым на Комитете по Сталинским премиям отвели этот первоначально выдвинутый на премию роман , стал говорить о присущем автору объективизме в изображении действующих лиц и о том , что этот объективизм подвергался критике в печати. Вишневский , защищая роман , долго говорил , что критика просто-напросто набросилась на эту вещь , только и делали , что ругали ее. — По-моему , и хвалили ! — возразил Сталин. — Я читал и положительные статьи. (Скажу в скобках , что по всем вопросам литературы , даже самым незначительным , Сталин п роявлял совершенно потрясшую меня осведомленность .) — Что это — плохо ? — возразив Вишневскому , спросил Сталин у Фадеева. — Объективистский подход ? Фадеев сказал , что объективистский подход , по его мнению , это безусловно плохо. — А скажите, — спросил Сталин, — вот «Городок Окуров» , как вы его оцениваете ? Фадеев сказал , что в «Городке Окурове» за всем происходящим там стоит Горький с его субъективными взглядами . И в общем-то ясно , кому он отдает свои симпатии и кому — свои антипатии… вЂ” Но, — добавил Фадеев, — мне лично кажется , что в этой вещи слишком многое изображено слишком черными красками и авторская тенденция Горького , его субъективный взгляд не везде достаточно прощупываются. Выслушав это , Сталин спросил : — Ну , а в «Деле Артамоновых» как ? На чьей сторон е там Горький ? Ясно вам ? Фадеев сказал , что ему ясно , на чьей стороне там Горький. Сталин немножко развел в стороны руки , усмехнулся и полуповторил , полуспросил , обращаясь и ко всем , и ни к кому в особенности : — Ясно ? — и перед тем , как вернуться к обсужде нию «Кружилихи» , сделал руками неопределенный насмешливый жест , который , как мне показалось , означал : «А мне , например , не так уж ясно , на чьей стороне Горький в «Деле Артамоновых»». Кто-то из присутствующих стал критиковать «Кружилиху» за то , как выведен в ней предзавкома Уздечкин. — Ну , что ж, — сказал Сталин. — Уздечкины у нас еще есть. Жданов подал реплику , что Уздечкин — один из тех , в ком особенно явен разлад между бытием и сознанием. — Один из многих и многих, — сказал Сталин. — Вот все критикуют Пан ову за то , что у людей в ее романе нет единства между личным и общественным , критикуют за этот конфликт . А разве это так просто в жизни решается , так просто сочетается ? Бывает , что и не сочетается, — Сталин помолчал и , ставя точку в споре о «Кружилихе» , с к азал про Панову : — Люди у нее показаны правдиво. Потом перешли к обсуждению других произведений . Вдруг в ходе этого обсуждения Сталин спросил : — А вот последние рассказы Полевого — как они , по вашему мнению ? Ему ответили на это , что рассказы Полевого непло хи , но значительно слабее , чем его же «Повесть о настоящем человеке». — Да , вот послушайте, — сказал Сталин, — что это такое ? Почему под этим рассказом стоит «литературная редактура Лукина» ? Редакция должна редактировать рукописи авторов… Это ее обязанност ь . Зачем специально ставить «литературная редактура Лукина» ? Панферов в ответ на это стал объяснять , что во всех изданиях книжного типа всегда ставится , кто редактор книги . А когда вещь печатается в журнале — кто именно ее редактировал, — обычно не ставитс я , а если при публикации указывается ее литературный редактор , то это имеет особый смысл , как форма благодарности за большую редакторскую работу. Сталин не согласился. — В каждом журнале есть редакция . Если у автора большие недостатки и если он молод , реда кция обязана помогать ему , обязана редактировать его произведения . Это и так ее обязанность, — жестко подчеркнул Сталин, — зачем же эти слова «литературная редактура» ? Вот , например , в третьем номере «Знамени» напечатано : «Записки Покрышкина при участии Д е нисова» . Тоже литературная редакция Денисова и благодарность за помощь Денисову ? Вишневский стал объяснять Сталину , как родилась эта книга , что Покрышкин хотел рассказать эпизоды из своей жизни , но что всю книгу от начала и до конца написал полковник Денис ов , и они вместе избрали наиболее деликатную форму : Покрышкин благодарит Денисова за помощь. — Если написал Денисов, — сказал Сталин, — так пусть и будет написано : Денисов о Покрышкине . А то так много писателей у нас появится. 10 марта 1979 года На эту т ему говорили еще довольно долго и подробно . А общий смысл того , к чему вел этот разговор Сталин , и смысл тех реплик , которые он подавал в ходе этого разговора , заключается , насколько я понимаю , в следующем . Редактура , даже самая большая и глубокая , есть д е ло редакции , дело общественное , за которое нет оснований требовать особой благодарности , почета и публичности . А что касается вещи , которую пишет один человек , а подписывает другой , и всяческих «спасательных» форм вроде «литературная редакция» или «литера т урная запись» , благодарность за помощь и прочее, — все это вызвало у Сталина категорические возражения . Это вопрос сложный , и нам , конечно , предстоит его продумать , ибо выходы из него безусловно есть — и такой , как соавторство , и такой , как честное предис л овие , описывающее метод работы . Наконец , возможна и такая форма , как «книга такого-то о таком-то , написанная по его собственным рассказам» , причем в этом случае предисловие может принадлежать или тому , кто писал книгу , или тому , кому принадлежит устный ра с сказ , положенный в ее основу. После разговора , связанного с рассказами Полевого , зашла речь о книге Василия Смирнова «Сыновья» . Фадеев характеризовал ее и объяснил , почему она была отведена на Комитете, — в связи с ее не особенно актуальной сейчас тематико й , изображением деревни начала этого века. Сталин сказал задумчиво : — Да , он хорошо пишет , способный человек, — потом помолчал и добавил полувопросительно , полуутвердительно : — Но нужна ли эта книга нам сейчас ?! Панферов заговорил о книгах Бабаевского и Се мушкина , настаивая на том , что их можно было бы включить в список премированных произведений , сделав исключение , премировав только первые , вышедшие части романов и таким образом поощрив молодых авторов. Сталин не согласился. — Молодой автор, — сказал он. — Что значит молодой автор ? Зачем такой аргумент ? Вопрос в том , какая книга — хорошая ли книга ? А что же — что молодой автор ? Эти его слова не были отрицательной оценкой названных Панферовым книг . Наоборот , об этих книгах он отозвался , в общем , положительно . А его замечание — что значит молодой автор ? — носило в данном случае принципиальный характер». Вот то , что было записано тогда , включая соображения , возникшие у меня после заседания и перед записью. А теперь несколько дополнений , связанных с тем заседани ем , которые я , по понятным причинам , не мог тогда записать , и некоторые мои нынешние воспоминания и размышления. Первое дополнение связано с тем , что Сталин имел обыкновение — я видел это на нескольких заседаниях , не только на том , о котором сейчас пишу, — брать с собой на заседание небольшую пачку книг и журналов . Она лежала слева от него под рукой , что там было , оставалось неизвестным до поры до времени , но пачка эта не только внушала присутствующим интерес , но и вызывала известную тревогу — что там могл о быть . А были там вышедшие книгами и напечатанные в журналах литературные произведения , не входившие ни в какие списки представленных на премию Комитетом . То , о чем шла , точнее , могла пойти речь на заседании в связи с представлениями Комитета по Сталински м премиям , Сталин , как правило , читал . Не могу утверждать , что он всегда читал все . Могу допустить , что он какие-то произведения и не читал , хотя это на моей памяти ни разу прямо не обнаружилось . Все , что во время заседания попадало в поле общего внимания, в том числе все , по поводу чего были расхождения в Союзе писателей , в Комитете , в комиссии ЦК, — давать , не давать премию , перенести с первой степени на вторую или наоборот, — все , что в какой-то мере было спорно и вызывало разногласия , он читал . И я всяк и й раз , присутствуя на этих заседаниях , убеждался в этом. Когда ему приходила в голову мысль премировать еще что-то сверх представленного , в таких случаях он не очень считался со статусом премий , мог выдвинуть книгу , вышедшую два года назад , как это в мое о тсутствие было с моими «Днями и ночами» , даже напечатанную четыре года назад , как это произошло в моем присутствии , в сорок восьмом году . В тот раз я сидел рядом с редактором «Звезды» Друзиным , сидел довольно далеко от Сталина , в конце стола . Уже прошла и поэзия , и проза , и драматургия , как вдруг Сталин , взяв из лежавшей слева от него пачки какой-то журнал , перегнутый пополам , очевидно , открытый на интересовавшей его странице , спросил присутствующих : — Кто читал пьесу «Вороний камень» , авторы Груздев и Четв ериков ? Все молчали , никто из нас пьесы «Вороний камень» не читал. — Она была напечатана в сорок четвертом году в журнале «Звезда», — сказал Сталин. — Я думаю , что это хорошая пьеса . В свое время на нее не обратили внимания , но я думаю , следует дать премию товарищам Груздеву и Четверикову за эту хорошую пьесу . Какие будут еще мнения ? По духу , который сопутствовал этим обсуждениям на Политбюро , вопрос Сталина : «Какие будут еще мнения ?» — предполагал , что иных мнений быть не может , но в данном случае их дейст вительно не предполагалось , поскольку стало ясно , что никто , кроме него самого , пьесу не читал . Последовала пауза . В это время Друзин , лихорадочно тряхнув меня за локоть , прошептал мне в ухо : — Что делать ? Она была напечатана у нас в «Звезде» , но Четверико в арестован , сидит . Как , сказать или промолчать ? — Конечно , сказать, — прошептал я в ответ Друзину , подумав про себя , что если Друзин скажет , то Сталин , наверное , освободит автора понравившейся ему пьесы . Чего ему стоит это сделать ? А если Друзин промолчит сейчас , ему дорого это обойдется потом — то , что он знал и не сказал. — Остается решить , какую премию дать за пьесу , какой степени ? — выдержав паузу , неторопливо сказал Сталин. — Я думаю… Тут Друзин , решившись , наконец решившись , выпалил почти с отчаянием , очень громко : — Он сидит , товарищ Сталин. — Кто сидит ? — не понял Сталин. — Один из двух авторов пьесы , Четвериков сидит , товарищ Сталин. Сталин помолчал , повертел в руках журнал , закрыл и положил его обратно , продолжая молчать . Мне показалось , что он не сколько секунд колебался — как поступить , и , решив это для себя совсем не так , как я надеялся , заглянул в список премий и сказал : — Переходим к литературной критике . За книгу «Глинка»… После критики перешли к кино , тут хорошо помню , как я испытал некую мст ительную радость , когда среди других фильмов была дана премия и фильму «Русский вопрос» , к которому я имел отношение только как автор первоисточника сценария — пьесы . Все остальное было сделано Михаилом Ильичом Роммом , он был не только режиссером , но и ав т ором сценария , для которого я написал всего несколько фраз , показавшихся Ромму необходимыми для последнего монолога героя пьесы Смита . Я получил премию за «Русский вопрос» годом раньше и , разумеется , в числе премированных на этот раз не фигурировал . А нек о торая мстительная радость возникла у меня вот почему . Еще в последние годы войны при руководителе кинематографии был создан независимый от него художественный совет . Туда входили различные известные деятели искусства , литературы , журналисты , философы , пре д седателем его был Леонид Федорович Ильичев , человек , уму и незаурядным способностям которого я отдавал должное , но при этом стойко и однообразно не любил его на всех тех постах , на которых он в разное время находился . Не любил за тот способ употребления с в оего ума и способностей , который он избирал в различных конфликтных ситуациях. Я не бывал на художественном совете чуть ли не с первого послевоенного лета — не то два , не то три года , и явился на него , когда обсуждался фильм «Русский вопрос» . Характер этог о обсуждения после долгого перерыва поразил меня и по сути , и по форме . По форме тон , который задавал председатель , был желчным и грубым , а по сути от Ромма требовали того , чего не было в пьесе «Русский вопрос» : отношения с Америкой за время , пока делалас ь картина , сильно обострились , ужесточились , и от Ромма хотели , чтобы эту новую ситуацию сильно ожесточившихся отношений он механически перенес в фильм , действие которого , как и пьесы , разворачивалось сразу же после окончания войны в той атмосфере , которая тогда существовала , а не в той , которая сложилась к сорок восьмому году . В сущности , от него требовали , чтобы он сделал другой фильм , этот к выпуску на экран не рекомендовали , причем все это еще сопровождалось грубыми высказываниями по адресу актеров и ак т рис — а надо добавить , главную роль в «Русском вопросе» играла жена Ромма , превосходная актриса Кузьмина, — что усугубляло и грубость высказываний. Я там , на этом художественном совете , не согласился ни с существом упреков , адресованных Ромму , ни с формой. А по поводу формы в заключение сказал , что не узнаю художественного совета . Видимо , за то время , что я не был на его заседаниях , здесь успели привыкнуть к грубости и даже к хамству , не украшающим наше собрание . Примерно так . Некоторые из моих коллег сочл и себя оскорбленными , на следующем собрании художественного совета постановили осудить мое непозволительное поведение. Вот почему присуждение Ромму за его фильм Сталинской премии первой степени было для меня связано с некоей долей мстительной личной радости или , если угодно , удовлетворения . А в принципиальном плане , что было , конечно , куда важнее , давало , как мне тогда показалось , некоторую почву для борьбы со сверхконъюнктурщиками , подчинившись которым нам пришлось бы в связи то с теми , то с другими общест в енными изменениями и веяниями чуть не каждый год заново черкать и дописывать раньше написанные вещи. Я вспомнил всю эту , в общем , не столь значительную историю , имевшую отношение ко мне и к Ромму , потому что она весьма характерна для тех , во многих отношен иях очень трудных ситуаций , когда отнюдь не всегда дело кончалось таким образом , как у нас с Роммом , порою как раз наоборот , к немалому , а порою просто-напросто стыдному ущербу для нашего искусства и нашей литературы. Обсуждение всех премий было уже законч ено , но Сталин , к концу обсуждения присевший за стол , не вставал из-за стола , похоже было , что он собирался сказать нам нечто , припасенное к концу встречи . Да мы в общем-то и ждали этого , потому что существовал один вопрос , оставленный без ответа . Список п ремий по поэзии открывался книгой Николая Семеновича Тихонова «Югославская тетрадь» , книгой , в которой было много хороших стихов . О «Югославской тетради» немало писали и вполне единодушно выдвигали ее на премию . Так вот эту премию как корова языком слизал а , обсуждение велось так , как будто никто этой книги не выдвигал , как будто она не существовала в природе . Это значило , что произошло что-то чрезвычайное . Но что ? Я и другие мои товарищи не задавали вопросов на этот счет , думая , что если в такой ситуации с п рашивать , то это должен сделать Фадеев , как старший среди нас , как член ЦК . Но Фадеев тоже до самого конца так и не задал этого вопроса про «Югославскую тетрадь» Тихонова — или не считал возможным задавать , или знал что-то , чего не знали мы , чем не счел н у жным или не счел себя вправе с нами делиться. Просидев несколько секунд в молчании , Сталин , обращаясь на этот раз не к нам , как он это делал обычно , а к сидевшим за столом членам Политбюро , сказал : — Я думаю , нам все-таки следует объяснить товарищам , почем у мы сняли с обсуждения вопрос о книге товарища Тихонова «Югославская тетрадь» . Я думаю , им надо это знать , и у них , и у товарища Тихонова не должно быть недоумений. В ответ на этот полувопрос , полуутверждение кто-то сказал , что да , конечно , надо объяснить . В общем , согласились со Сталиным. Должен в связи с этим заметить , что , как мне показалось , в тех случаях , когда какой-то вопрос заранее , без нашего присутствия , обговаривался Сталиным с кем-то из членов Политбюро или со всеми ними , Сталин не пренебрегал возможностью подчеркнуть нам , что он высказывает общее мнение , а не только свое . Другой вопрос , насколько это было намеренно и насколько естественно , что шло тут от привычки и давнего навыка , что от сиюминутного желания произвести определенное впечатление на тех представителей интеллигенции , которыми мы являлись для Сталина на этих заседаниях. — Дело в том, — сказал Сталин, — товарищ Тихонов тут ни при чем , у нас нет претензий к нему за его стихи , но мы не можем дать ему за них премию , потому что в последне е время Тито плохо себя ведет. Сталин встал и прошелся . Прошелся и повторил : — Плохо себя ведет . Очень плохо. Потом Сталин походил еще , не то подыскивая формулировку специально для нас , не то еще раз взвешивая , употребить ли ту , что у него была наготове : — Я бы сказал , враждебно себя ведет, — заключил Сталин и снова подошел к столу. — Товарища Тихонова мы не обидим и не забудем , мы дадим ему премию в следующем году за его новое произведение . Ну , а почему мы не могли сделать это сейчас , надо ему разъяснить, чтоб у него не возникло недоумения . Кто из вас это сделает ? Сделать это вызвался я . Примерно на этом и кончилось заседание . Никаких более подробных объяснений , связанных с Тито , Сталин давать не счел нужным. Задаю себе сейчас вопрос : почему я сам вызвался тогда идти к Тихонову и рассказывать ему о том , что произошло с его «Югославской тетрадью» ? Может быть , помимо дружбы с Тихоновым , желания по-дружески взять на себя этот нерадостный для него разговор , играло роль и то , что я , пожалуй , острее других моих т о варищей чувствовал какое-то назревшее неблагополучие в наших отношениях с Тито. Осенью сорок седьмого года как глава маленькой делегации , в которую входили один из секретарей ЦК комсомола Шелепин и заведующий московским парткабинетом , в прошлом секретарь п артийной организации Союза писателей Хвалебнова , я был в Югославии на конгрессе Народного фронта, — это был последний конгресс , на котором присутствовали в те годы представители Советского Союза . Когда мы прилетели в Белград , на аэродроме никого из нашего посольства не было , нас встречал один из членов тогдашнего Политбюро Югославии , председатель их Госплана Андрия Хебранг . Мы поехали прямо на конгресс , потому что мы , как почти всегда в те годы , опаздывали или прибывали к самому началу, — так и не заехав в посольство. На конгрессе Народного фронта мы сидели , как и все другие делегации , на сцене , в первом из нескольких косо спускавшихся вниз рядов . Председательствовавший на конгрессе Сретен Жуйович вел заседание сверху , из-за наших спин , а перед нами был зал, и в его широком центральном проходе на двух отдельно поставленных прямо перед сценой креслах на протяжении нескольких дней заседаний сидели Тито и Ранкович . Прямо перед нами , в нескольких метрах от нас , глаза в глаза. Я не видел Тито три года , с осени сор ок четвертого , и он , особенно рядом с одетым в пиджачную пару Ранковичем , показался мне каким-то холеным и броско нарядным . Некоторая барственная повадка была ему свойственна и тогда , в сорок четвертом году . За эти три года она стала куда заметней , так же, как и его забота о своей внешности и костюме. Было и что-то странное в этом сидении в креслах — вроде и со всеми , но отдельно от всех , вроде и демократично , но как-то афишировано . Особенно это меня поразило , зацепило мое внимание в первый день ; потом , в с ледующие дни — а конгресс продолжался три или четыре дня — я уже стал привыкать к этому , потому что Тито вместе с Ранковичем бывал на конгрессе каждый день. В посольстве нашем , куда мы приехали в первый вечер , была какая-то странная сумятица . Посол Лаврент ьев , которому Шелепин со свойственной ему прямотой высказал все , что думал о том , что нас не встретили и не позаботились проинформировать , и пообещал об этом безобразии рассказать в Москве , в ответ говорил что-то невнятное . Мол , ни о чем особенно информир о вать ему нас нет необходимости , о своих наблюдениях и выводах он информирует Москву , а нам предстоит сделать то же самое на основании наших наблюдений . Он явно не хотел входить с нами ни в какие подробности обстановки , предоставив нас самим себе. Из послед ующих впечатлений этой поездки в мою память запали два. Во-первых , прием у Тито в каком-то загородном или пригородном дворце . Прием этот происходил в самом дворце и — благо , погода была еще хорошая , стояла золотая осень — в парке и на открытой площадке око ло дворца . Тито был необыкновенно нарядно одет , в каком-то весьма шедшем ему мундире , с перстнями на пальцах . Он был гостеприимен и , я бы сказал , обаятелен , если бы это обаяние не было каким-то подчеркнутым , осознанным и умело эксплуатируемым . Он был раду ш ен со всеми , с нами тоже , и вообще в его обращении с нами не чувствовалось ничего , что бы говорило о грядущем изменении отношений . Но сам он был не таким , как в сорок четвертом году . Другим , чем в первый ноябрьский праздник в освобожденном Белграде . Там о н был первым среди своих товарищей , неоспоримо первым , а здесь была встреча вождя с народом , встреча , требовавшая если не кликов , то шепота восхищения. Сейчас , думая о том , что это мне напоминает , я вдруг вспомнил по ассоциации завершающую или одну из завер шающих сцен в фильме «Падение Берлина» . Сцену , которая была вставлена туда по предложению самого Сталина : Сталин , величественно сыгранный Геловани , нарядный , непохожий на себя самого , среди встречающих его на аэродроме в Берлине ликующих людей . Кто знает, почему Сталин при его уме и иронии заставил вкатить в фильм эту чудовищную по безвкусице сцену , кстати , не имевшую ничего общего ни с исторической действительностью , потому что ничего этого не было , ни с его личностью , ибо он был в этом фильме , в этой его сцене совершенно не похож на самого себя ? У меня есть только одно объяснение : Сталин считал , что главное лицо победившей страны — Верховный главнокомандующий ее армии , он должен остаться в памяти народа этакой выбитой на бронзе медалью , этаким помпезным п о бедителем , нисколько не похожим на него самого в жизни . Если это так , то за этим стояло высокомерие , презрение к простым людям , якобы неспособным понять его роль в истории без этой пышной и дешевой сцены апофеоза. Я вспомнил сейчас именно эту резавшую мне и тогда глаз сцену из фильма «Падение Берлина» по ассоциации с тем явлением Тито народу , которое мы наблюдали в Белграде с чувством внутренней неловкости и неодобрения. То , как вел себя Тито на этом приеме , не понравилось всем нам троим . А то , как вел себя Жуйович , провожавший нас на аэродром , встревожило нас , меня уж во всяком случае . Мы сидели и говорили с ним на аэродроме так долго , как только можно было , пили вино , снова говорили . Он был очень взволнован чем-то , ему явно не хотелось нас отпускать . Заде р живалась раза два посадка на самолет , может быть , даже был задержан на сколько-то минут и сам отлет . Было такое ощущение , как будто этот человек в последнюю минуту что-то хочет нам сказать или хотя бы что-то дать понять . Но что ? За этим чувствовалось како е -то не понятное еще нам неблагополучие. И Хебранг , встречавший нас , и Жуйович , провожавший нас , были людьми , о которых я потом слышал — сначала много хорошего , потом много плохого . Но так или иначе оба они впоследствии погибли там , в Югославии , в ходе того конфликта , который возник у Сталина с Тито . В сочетании с их драматическим финалом все это с большой остротой запечатлелось в моей памяти. 16 марта 1979 года Тогда , когда я ехал к Николаю Семеновичу Тихонову рассказывать ему о происшедшем на заседании , предстоящая трагедия еще только разворачивалась , но слова Сталина о Тито , хотя и были для меня в его устах абсолютной неожиданностью , все-таки упали на почву какого-то моего собственного недоумения и ощущения неблагополучия или , во всяком случае , не полно г о благополучия. Раз я уж затронул эту тему , надо в том , что касается лично меня , договорить все до конца , тем более что , как я уже убедился за то время , пока пишу этот черновик , тема «Сталин глазами человека моего поколения» во многих случаях почти неотдел има от темы , порой еще более внутренне трудной : «Ты сам своими собственными глазами много лет спустя». Как-то , дело было уже после заседания Коминформа и полного разрыва отношений с Тито , меня вызвали и , познакомив с рядом материалов ТАСС , связанных с выст уплениями Тито и с выступлениями председателя Союзной Скупщины Моше Пиаде , предложили мне откликнуться на эти выступления политическим памфлетом и добавили , что я должен рассматривать это как прямое поручение товарища Сталина. Что теперь сказать об этом вы шедшем из-под моего пера так называемом политическом памфлете . Мне стоило немалого труда заставить себя перечесть это сочинение , написанное с постыдной грубостью и , самое главное , ложное по своим предпосылкам и по своему материалу . Тогда меня вызвал по по в оду этой статьи Молотов . Усадив меня у себя в кабинете за стол для заседаний и сев рядом со мной , он показал мне мою статью , лист за листом , не передавая ее мне в руки . Оказывается , статью правил Сталин и поручил Молотову прежде , чем передать статью в печ а ть , познакомить меня , автора , с этой правкой . Не буду повторяться , я уже сказал то , что думаю сейчас об этой статье , она была хороша и без правки , но правка , и довольно значительная , еще больше усугубляла грубость статьи . Финальный абзац , целиком написанн ы й Сталиным , и название , им же придуманное , доводили эту грубость до геркулесовых столбов . Спросив для проформы , согласен ли я с той правкой , которая сделана в статье , Молотов , так и не дав мне в руки ни одной страницы , оставил ее у себя , простился со мной, а на следующий день я имел возможность прочесть ее именно в этом виде . Так выглядело все , связанное с этой статьей , не украсившей ни моего жизненного , ни моего журналистского пути. Если вспомнить наши тогдашние ощущения , то во мне , например , в связи с юго славскими делами , боролись разные чувства . Чему-то из писавшегося про Югославию в статьях и документах я верил , чему-то не верил ; на душе была тяжесть от всего происшедшего между нами и югославами . Было хорошо понятное мне сейчас стремление уверить себя в том , что югославское руководство больше , чем наше , виновато в том , что произошло . Но самое главное противоречие состояло в том , что я ведь помнил Югославию сорок четвертого года , помнил по тем временам не только Тито , а и других людей , многих и разных , в ч астности Кочу Поповича , с которым мы не один день и не одну ночь провели бок о бок в Южной Сербии и который стал затем начальником Генерального штаба , а после этого государственным секретарем и , стало быть , разделял политику и позицию Тито . А облик Кочи П о повича , все воспоминания о нем не могли связаться для меня с понятием предательства . И вообще все вместе не укладывалось в нечто единое . Вспоминая Югославию сорок четвертого года , я не мог мысленно совместить это с тем , что , если верить всему , что писалос ь и говорилось , происходило там теперь. Поездка в пятьдесят пятом году нашей правительственной делегации во главе с Хрущевым в Югославию , возрождение отношений и та откровенность , с которой при обсуждении итогов этой поездки на пленуме ЦК говорилось о мере нашей ответственности, — все это было мне не просто по душе , а снимало тот камень , который на ней лежал . Тогда же , в пятьдесят пятом году , готовясь к выступлению на московском городском партийном активе , я решил , что с моей стороны будет непорядочным умол ч ать о собственной доле ответственности . Повторяться на такие темы довольно мучительно , поэтому приведу здесь сказанное тогда : «Мне было , например , горько , что в годы разрыва с Югославией и я , как журналист , вложил свою лепту в тот хор , прямо скажем , брани по адресу руководителей Югославии , в тот хор , который не один год звучал со страниц наших газет . Я думаю о том , что , конечно , можно сейчас сослаться на ту чудовищную дезинформацию , которую преступно стремилась поставлять шайка Берии — Абакумова ; можно сос л аться на очень авторитетные документы , которые появились в результате ошибочного доверия к этой чудовищной дезинформации , но я вот сейчас спрашиваю себя не в порядке бития в грудь — это никому из нас не нужно, — а вот так , просто по-человечески : ну , безус л овно , можно было поверить в то , что кто-то в той же Югославии не оправдал доверия народа , оказался не тем , кем его считали , это бывает в истории , мы знаем . Но как все-таки можно было до конца поверить в то , что почти все буквально люди , которые в годы вой н ы руководили югославской компартией , были во главе правительства , командовали партизанскими бригадами , дивизиями и корпусами , что все они якобы оказались не теми , за кого их считал народ . Нельзя было в это верить , такая доверчивость не делает чести никому, так , говоря просто по-человечески , быть не могло и не было». Остается добавить , что и после пятьдесят пятого года в течение ряда лет я не находил в себе сил поехать в Югославию даже тогда , когда возникла прямая необходимость побывать в тех местах , где я б ыл во время своего пребывания у партизан . Мне было стыдно ехать , все из-за той же проклятой статьи . Многое из происходившего за последующее десятилетие там , в Югославии , не привлекало моих симпатий к личности Тито , скорее наоборот , он все чаще вспоминался мне в своем дворце при том явлении вождя народу , о котором я уже упоминал , и все реже вспоминался поющим вместе с командирами партизанских корпусов «Эй , комроты , даешь пулеметы !» в сорок четвертом году на празднике седьмого ноября . Все так , но та давнишня я статья моя про этого человека оставалась ложью , и мне продолжало быть стыдно за нее. Когда я наконец все-таки решился , придравшись к случаю — к какой-то международной туристической конференции , которая происходила в Сплите и на которую меня пригласили, — взял и поехал в Югославию , побывал не только в Сплите , но и в местах , знакомых мне по военному времени , при всем радушии и добром отношении всех югославов , с которыми я встречался , при их явно выраженном нежелании вспоминать тяжелые страницы прошлого , для меня оставался очень важным и болезненным вопрос : захочет ли теперь встретиться со мной Коча Попович ? Захочет ли он этого после той , несомненно читанной им в бытность не то начальником Генерального штаба , не то государственным секретарем моей статьи ? В то время , когда я приехал в Югославию , он был не то что не у дел , но занимал пост скорее весьма почетный , чем сопряженный с реальной властью . Я через третьих лиц сообщил ему , что хотел бы с ним встретиться , если у него есть на то желание . Он подтвердил , что г отов встретиться , назначил час и заехал за мной в гостиницу , чтобы , как выяснилось , вместе пойти пообедать в какой-то любимый рыбный ресторанчик . Был он все такой же легкий , худощавый , как раньше , очень похожий на себя самого , каким был двадцать с лишним л ет назад . В разговоре с этим человеком , который , по первому моему впечатлению , остался таким же , каким был , и к которому я продолжал чувствовать прежнюю симпатию , я не уклонился от тяготившего меня воспоминания о моей статье . Он задумался , помолчал , потом сказал , что время было очень плохое , что вы , конечно , были во многом виноваты . «Но и мы тоже были виноваты», — добавил он с грустью . Мне вообще показалось , что он был грустен . Было нечто в обстановке , сложившейся к тому времени в Югославии , тяготившее его, было что-то не то или не совсем то , о чем он мечтал в сорок четвертом году , когда мы ездили с ним на одном «джипе» , и , может быть , воспоминания об этом даже обострили его нынешнюю грусть. Мы довольно долго просидели вместе , потом он меня завез обратно в г остиницу , и мы расстались . Его все узнавали в лицо — на улице , в ресторане , в гостинице , но он вел себя , совершенно не замечая этого . Накинув плащ , он быстрой походкой вышел на улицу . Было что-то в этом человеке , во всей его худощавой легкости , во всем ег о спартанстве , в его одновременной скромности и резкости , в его смешанной с иронией грусти , никак не сочетавшееся с обликом другого человека , с обликом Тито . Наверное , облик того и другого был частью их человеческой сути . Это были два очень разных человека, и у меня тогда осталось ощущение , хотя на эту тему между нами не было сказано ни единого слова , что им , кажется , уже давно , уже не первый , далеко не первый год , в чем-то не по дороге. Однако хочу вернуться к своим размышлениям , связанным с тем заседанием Политбюро в сорок восьмом году . Хотя о нем сказано и так уже много , а все же что-то остается недосказанным . Во-первых , о присутствующих . Заседания эти — ив сорок восьмом , и в последующие годы , вплоть до пятьдесят второго , скажу обо всех сразу , в одном мес т е, — никогда не были многолюдными . Были там обычно члены Политбюро и начальник или заместитель начальника управления агитации и пропаганды ЦК , на заседаниях бывали министр кинематографии , председатель Комитета по делам искусств и трое-четверо писателей — с екретарей Союза . Однажды к ним добавились еще два редактора толстых журналов и редакторы , совмещавшие свои должности с секретарством в Союзе , как это было у нас с Вишневским . Вот и все . По-моему , бывал на этих заседаниях от композиторов еще и Тихон Хренни к ов . Чтобы хоть когда-нибудь были актеры или художники , или театральные и кинорежиссеры , я что-то не могу вспомнить . Словом , все это было очень немноголюдно . От этого и доверительная тональность — не столько заседаний , сколько разговоров с нами, — с которо й Сталин вел эти встречи . Члены Политбюро высказывались мало , особенно на литературные темы . Видимо , литература , особенно после смерти Жданова , воспринималась всецело как епархия самого Сталина , и только его. Иногда высказывались о живописи , о которой судил и по репродукциям , представленным Комитетом по делам искусств . Иногда о спектаклях , чаще о кино . Это , пожалуй , понятно : ощущения , что кто-нибудь , кроме Сталина , следит за литературой , у меня не было . Каждый , конечно , что-то читал , один — одно , другой — др у гое , а кино смотрели все вместе и зачастую не единожды . Должно быть , поэтому и возникал общий разговор на тему , премию какой степени дать той или иной кинокартине . И когда возникали разные мнения в этой единственной области , в кино , Сталин прибегал к голо с ованию : — Давайте проголосуем , кто за первую премию , кто за вторую. Сам он руки не поднимал , смотрел на поднятые руки и мысленно , очевидно , присоединял себя к тем или к другим , и говорил результат : — Значит , даем первую. Или : — Значит , даем вторую. Ничего похожего при обсуждении всех других сфер искусства на моей памяти не происходило . Когда дело касалось кино , Сталин больше общался с членами Политбюро , чем с нами , приглашенными , интересовался их мнением , а не нашим . Не могу припомнить , чтобы он во время э т их заседаний когда-нибудь спросил наше мнение о кинофильмах . С литературой же все было наоборот . Он ничьего мнения , кроме нашего , о произведениях литературы , на моей памяти , не спрашивал. Помню , как на последнем заседании , на котором я присутствовал, — оно происходило уже в пятьдесят втором году не в кабинете Сталина , а в небольшом зале заседаний со столиками-пюпитрами , когда мы пришли и стали садиться подальше , ожидая , что поближе к Сталину сядут вошедшие вместе с ним члены Политбюро, — он полушутя-полусе р ьезно сказал : — Давайте вы садитесь поближе , они-то тут каждый день бывают , а с вами мы редко видимся (или : вы редкие гости здесь — что-то в этом духе было сказано ). Но я тогда не понимал до конца того значения , которое придавал Сталин этим встречам , проис ходившим раз в год . Только уже после его смерти , узнав , как редко в последние годы он принимал людей , его по много месяцев не видели даже и некоторые члены Политбюро ; все общение его с миром происходило преимущественно через посредство нескольких людей , н и каких сколько-нибудь широких встреч не бывало, — только тогда я задним числом сообразил , что в последние годы жизни Сталин , приглашая нас к себе , на эти заседания , и проводя их неторопливо щ я бы сказал , весьма терпимо к высказыванию и повторению разных м н ений, — он как бы раз в год пробовал прощупать пульс интеллигенции через нас самих и через разговор с нами о тех книгах , которые пишутся и издаются . С этим был связан , по-моему , не только характер обсуждений , но и манера поведения Сталина . Мне много раз д о водилось читать и слышать о том , как он бывал жесток , груб с людьми , в том числе с теми военными людьми , с которыми он повседневно работал и на которых опирался в годы войны . Так вот , такого Сталина я на этих заседаниях ни разу не видел . С нами он ни разу не был груб — это не значит , что другие люди рассказывали о нем неправду , смешно было бы так думать , люди рассказывали о нем правду , и их рассказы заслуживают полного доверия , а просто раз в год , кладя руку на пульс интеллигенции в нашем лице , он считал н у жным создавать у нас последовательно именно такое представление о себе , какое он хотел создать . В этом представлении о нем грубости не было места. Перечитывая сейчас свою запись сорок восьмого года , обратил внимание на одну фразу Сталина , на которую раньше , перечитывая эту запись не раз , не обращал внимания . Подумал о том , какая позиция стояла за его фразой : «Нужна ли эта книга нам сейчас ?» — сказанной Сталиным о хорошо написанной , по его же собственному мнению , книге Василия Смирнова о русской деревне нач а ла века ? Что значила эта фраза , лишившая премии хорошо написанную , по мнению самого Сталина , книгу ? То , что Сталин был прежде всего политик , а потом уже ценитель художественных достоинств литературы ? Разумеется , и это . Но не только это . Говоря о Сталине к а к о политике , в связи с этим конкретным примером стоит , как мне кажется , подумать о его в высшей степени утилитарном подходе к истории. 17 марта 1979 года Добавлю , что в принципе утилитарное отношение к истории в некоторых случаях сочеталось у Сталина с личным отношением к тем или иным историческим личностям , в действиях которых он таким образом получал дополнительную опору в истории . Я еще вернусь к этому , сначала же хочу сказать об историческом утилитаризме Сталина шире , как об общей концепции , включав ш ей в себя и личный момент. Начну с того , что Сталин никогда не высказывался против увлечения исторической тематикой вообще и никогда не призывал писателей к непременному изображению современности как самого главного и неотложного для них дела . Таких высказ ываний у него я не помню. Но , анализируя книги , которые он в разные годы поддерживал , вижу существовавшую у него концепцию современного звучания произведения , концепцию , в конечном счете связанную с ответом на вопрос : «Нужна ли эта книга нам сейчас ?» Да ил и нет ? Если начать не с литературы , а с истории , то для меня несомненно , что замечания Сталина , Жданова и Кирова к конспектам учебников новой истории и истории СССР , появившиеся в январе тридцать шестого года , отнюдь не были свидетельством вдруг возникшей у Сталина симпатии к царям и иным государственным деятелям царской России . Покровский отвергался , а на его место ставился учебник истории Шестакова не потому , что вдруг возникли сомнения в тех или иных классовых категориях истории России , а потому , что по т ребовалось подчеркнуть силу и значение национального чувства в истории и тем самым в современности , в этом и был корень вопроса . Сила национально-исторических традиций , в особенности военных , была подчеркнута в интересах современной задачи . Задача эта , гл а вная в то время , требовала мобилизовать все , в том числе и традиционные , национальные , патриотические чувства , для борьбы с германским нацизмом , его претензиями на восточное пространство и с его теориями о расовой неполноценности славянства. Если говорить о литературе , то Сталин за те годы , когда существовали Сталинские премии , делавшие более очевидными его оценки , поддержал или сам выдвинул на премии целый ряд произведений исторических . А если говорить о кино , то даже составил программу — о каких историче с ких событиях и о каких исторических личностях следует сделать фильмы. И всякий раз — и за произведениями , получившими премии , и за идеями о создании прозведений о чем-то или о ком-то , произведений , которые впоследствии были обречены , как правило , на премию , стояли сугубо современные политические задачи . В свое время Сталин сначала поддержал «Чапаева» , а вслед за тем выдвинул идею фильма о Щорсе . И Чапаев , и Щорс были подлинными героями гражданской войны , но при этом с точки зрения общих масштабов были , кон е чно , фигурами второго плана . И поддержка Сталиным фильма «Чапаев» , и его идея фильма о Щорсе пришлись на ту пору , когда фигуры первого плана , занимавшие высокие посты в современной армии , такие , как Егоров , как Тухачевский или Уборевич , бывшие командующие Юго-Западным , Западным , Дальневосточным фронтами , были предназначены к исчезновению из истории гражданской войны — не просто к исчезновению из жизни , а к исчезновению из истории . Троцкий был прямым политическим врагом , и не о нем и его сторонниках в данно м случае речь , но , разумеется , не случайно , что по идее Сталина делался фильм о Щорсе , а не о таких , как и Щорс , уже ушедших в небытие , но куда более крупных , притом политически никак не запятнанных фигурах , как , скажем , Фрунзе или Гусев. С выходом «Щорса» кино обогатилось еще одной хорошей картиной , в целом хорошей , а местами потрясающей , но одновременно с этим закрепилась важная тогда для Сталина концепция истории гражданской войны , современная схема : Ленин — Сталин — Щорс — Чапаев — Лазо . После великого « Чапаева» братья Васильевы делают очень хорошую картину «Волочаевские дни» , Закрепляющую все ту же концепцию , при которой из поля зрения исчезают фигуры людей , руководивших борьбой на Дальнем Востоке , Уборевича и Постышева. В первом списке Сталинских премий , опубликованном уже в войну , в самый разгар ее , в сорок втором году , фигурировали рядом два исторических романа : «Чингисхан» Яна и «Дмитрий Донской» Бородина . Повествование о событиях , отдаленных от сорок второго года семью с лишним и без малого шестью в е ками , видимо , по соображениям Сталина , имело сугубо современное значение . Роман «Чингисхан» предупреждал о том , что происходит с народами , не сумевшими сопротивляться нашествию , покоренными победителем . Роман «Дмитрий Донской» рассказывал о начале конца т а тарского ига , о том , как можно побеждать тех , кто считал себя до этого непобедимыми . Эти романы были для Сталина современными , потому что история в них и предупреждала о том , что горе побежденным , и учила побеждать , да притом вдобавок на материале одного и з самых всенародно известных событий русской истории. Эти исторические романы , вышедшие перед войной , были премированы сразу же , в сорок втором . Но в сороковом или в сорок первом году вышел еще один исторический роман , который по его выходе был читан Стали ным , но премирован через несколько лет . Этот очень интересный факт подтверждает утилитарность сталинского взгляда на исторические произведения . Я говорю о романе Степанова «Порт-Артур» , который был премирован не раньше , не позже , а в 1946 году , после того как Япония была разбита , поставленная Сталиным задача — рассчитаться за 1905 год и , в частности , вернуть себе Порт-Артур — была выполнена . В сорок втором или в сорок третьем году Сталин мог вполне сказать об этой нравившейся ему книге : нужна ли она нам се й час ? Нужно ли было , особенно до начала сорок третьего года , до капитуляции Паулюса в Сталинграде , напоминание о падении Порт-Артура . А в сорок шестом Сталин счел , что эта книга нужна как нечто крайне современное , напоминавшее о том , как царь , царская Росс и я потеряли сорок лет назад то , что Сталин и возглавляемая им страна вернули себе сейчас ; напоминавшее о том , что и тогда были офицеры и солдаты , воевавшие столь же мужественно , как советские офицеры и солдаты в эту войну , но находившиеся под другим команд о ванием , под другим руководством , неспособным добиться победы. Быть может , я несколько огрубляю и упрощаю , но в сути написанного мною сейчас я уверен. Из довольно большого потока исторических сочинений Сталин выделял то , что , по его мнению , служило интереса м современности . История падения ныне возвращенного Порт-Артура служила современности , а история русской деревни — примерно в те же самые годы начала века, — по его представлениям , интересам современности не служила , и на вопрос : «Нужна ли эта книга нам с е йчас ?» — Сталин отвечал отрицательно. Думаю , что премия Костылеву за роман об Иване IV, присужденная в первые послевоенные годы , тоже была связана с мыслью о современном звучании этого романа , о перекличке времен . Иван IV вчерне завершил двухвековое объеди нение Руси вокруг Москвы . Видимо , у Сталина именно в те годы могло быть схожее представление о собственной роли в истории России — и на западе , и на востоке было возвращено все , ранее отнятое , и все , ранее отданное , и вдобавок была решена и задача целых с т олетий о соединении Восточной и Западной Украины , включая даже Буковину и Закарпатье. Фигура Ивана Грозного была важна для Сталина как отражение личной для него темы — борьбы с внутренними противниками , с боярским своеволием , борьбы , соединенной со стремле нием к централизации власти . Здесь был элемент исторического самооправдания , вернее , не столько самооправдания , сколько самоутверждения . Кто знает , как это было в глубинах его души , но внешне это выглядело в исторической теме Ивана Грозного не столько сам о оправданием за происшедшее в современности , сколько утверждением своего права и исторической необходимости для себя сделать то же , что в свое время сделал Грозный. Надо сказать , что если в оценке событий войны в речи Сталина перед участниками Парада Победы прозвучала нота самокритического отношения к событиям первого периода войны , то по отношению к тридцать седьмому — тридцать восьмому году самооборонительной позиции , как я понимаю , он никогда не занимал . Те , кого не тронули , должны были быть благодарны е м у за то , что остались целы , те , кто вернулся и был оправдан , должны были быть благодарны ему за то , что они вернулись и оправданы ; а те , что не вернулись , так и оставались до конца его жизни в виноватых. То , что сделанный козлом отпущения Ежов был покаран, никогда и нигде публично не фигурировало , об этом никогда и нигде не писалось . Официально это не было признано именно потому , что он был не чем иным , как козлом отпущения . Хотя , казалось бы , фигура Ивана Грозного требовала к себе по всем своим историческ и м особенностям диалектического подхода , Сталин в данном случае был далек от диалектики . Для него Грозный был безоговорочно прав , и этой правотою его и удовлетворяла , может быть , гениальная в своих художественных частностях и находках , но исторически безнр а вственная первая серия эйзенштейновского «Ивана Грозного» . Со второй серией , делавшейся после войны , Эйзенштейна постигла катастрофа . Сталин не принял этого фильма . Почему ? Тут были и еще могут быть разные объяснения , в той или иной мере справедливые. Мне же кажется весьма существенным то , что сама история царствования Грозного сопротивлялась продолжению этой картины . После первых , еще до опричнины , внешнеполитических успехов , прежде всего взятия Казани , Грозный терпит в военных походах неудачу за неудачей. Если какую-то фигуру в русской истории можно связывать с борьбой России за выход к морю , то не Грозного , а Петра , не того , кто неудачно пытался , а того , кто достиг своей цели . Грозный закончил свои дни в обстановке военных поражений и резкого ослабления в оенной мощи России . Мне думается , что сначала Сталин в восприятии этой фигуры обошелся без диалектики . Если не ошибаюсь , сценарий , охватывавший собою не только первую серию , а и дальнейшее , заканчивался одним из победоносных эпизодов в первой половине лив о нской войны , выходом к морю и гибелью в бою Малюты Скуратова , народная память о коем связывала его имя , ставшее нарицательным в смысле жестокости , с чем угодно , но только не с военными подвигами . Фильм кончался в тот момент , когда его можно было кончить ч е м-то наподобие апофеоза . Дальнейшее царствование Грозного , ставшее прологом к последующим бедствиям России , включая Смутное время , в фильм не влезало , отбрасывалось и оставалось за бортом . Так это проектировалось перед войной . Думаю , что в первой серии , в сущности , уже было исчерпано то , что по аналогии укрепляло позиции Сталина , подтверждало его правоту в борьбе с тем , условно говоря , боярством , которое он искоренял. Первая серия вышла на экран в конце войны , а вторая делалась уже после нее , и военные успе хи , которые венчали в конце второй серии обрубленную на этом месте биографию Грозного , после Великой Отечественной войны могли показаться очень уж мизерными , а тема борьбы с боярством исчерпанной в первой серии . По-моему , вторая серия попала к Сталину в т а кое время , когда интерес его к аналогиям с Грозным ослабел , это стало не очень актуальным для него — может быть , временно . Но фильм попал к нему именно в такой момент , и какие-то , раздражившие Сталина частности или эпизоды фильма , которые в других случаях не обрубали судьбу картин , а только вели к обязательным переделкам , в данном случае при утрате прежнего острого интереса к самой теме обернулись для судьбы фильма трагическим образом. Думаю , что , рассуждая так , я в принципе не слишком далек от политической сути происшедшего . В наибольшей степени Сталин был склонен программировать именно кино . И как вид искусства , более государственный , чем другие , то есть требовавший с самого начала работы государственного разрешения на нее и государственных затрат , и пото м у еще , что он в своих представлениях об искусстве относился к режиссерам не как к самостоятельным художникам , а как к толкователям , осуществителям написанного . Я никогда не забуду , как Столпер мне в лицах рассказывал историю резко не понравившегося Сталин у в сороковом году , перед войной , фильма «Закон жизни» , который они делали вдвоем с режиссером Ивановым по сценарию Авде-енко . Весь огонь резкой , можно сказать , почти беспощадной критики был обрушен Сталиным на автора сценария , на Авдеенко , а Столпер и Ива н ов как бы при сем присутствовали . И когда кто-то на этом разгроме обратил внимание Сталина на двух сидевших тут же режиссеров : дескать , что же делать с ними , надо , мол , покарать и их , а не только одного Авдеенко , Сталин не поддержал этого . Небрежно покрут и л пальцем в воздухе , показывая , как крутится в аппарате лента , и сказал : «А что они ? Они только крутили то , что он им написал» . И , сказав это , возвратился к разговору об Авдеенко. Разумеется , я не свожу к этому случаю представления Сталина о режиссуре вооб ще . Он любил кино , много смотрел его , сам давал задания некоторым из режиссеров , в числе которых были Чиаурели , Довженко , Эйзенштейн , причем последние два писали сценарии для своих фильмов и сами , без чужой помощи . Конечно , он смотрел на создание фильмов ш ире , чем это проявилось в разговоре с молодым Столпером и Ивановым , но какой-то оттенок подобного свойства в его суждениях о видах и родах искусства все же был . Во всяком случае , он ничего так не программировал — последовательно и планомерно, — как будущи е кинофильмы , и программа эта была связана с современными политическими задачами , хотя фильмы , которые он программировал , были почти всегда , если не всегда , историческими . Он не фантазировал на темы о том , как и каким надо изображать современного человека. Он брал готовую фигуру в истории , которая могла быть утилитарно полезна с точки зрения современной политической ситуации и современной идейной борьбы . Это можно проследить по выдвинутым им для кино фигурам : Александр Невский , Суворов , Кутузов , Ушаков , Нах и мов . Причем показательно , что в разгар войны при учреждении орденов Суворова , Кутузова , Ушакова и Нахимова как орденов полководческих на первое место были поставлены не те , кто больше остался в народной памяти — Кутузов и Нахимов , а те , кто вел войну и од е рживал блистательные победы на рубежах и за рубежами России . И если Суворов и Кутузов были в смысле популярности фигурами примерно равновеликими , то в другом случае , с Нахимовым или Ушаковым , всенародно известной фигурой был , конечно , Нахимов , а не Ушаков. Но с Ушаковым была связана мысль о выходе в Средиземное море , о победах там , о наступательных действиях флота , и полагаю , что именно по этой причине ему при решении вопроса о том , какой из морских флотоводческих орденов будет высшим , была отдана пальма п е рвенства перед Нахимовым , всего-навсего защищавшим Севастополь. Разумеется , все это могло быть и так , и иначе , но , мне кажется , все же не случайно , что у Сталина получилось именно так : полководческие ордена , введенные после победы под Сталинградом , были им енно в такой последовательности : Суворов , Кутузов , Ушаков и Нахимов. О Глинке — не без связи с восстановлением на сцене «Ивана Сусанин໠— было поставлено один за другим два фильма . Программа борьбы с низкопоклонством предопределила создание целого ряда фи льмов , утверждавших наш приоритет в той или иной сфере : полевая хирургия — Пирогов , радио — Попов , Мичурин — биология , Павлов — физиология . Я далек от мысли , что работа над этими фильмами была для их создателей вынужденной, — по большей части эти фильмы д е лались с увлечением . Но во всем этом , вместе взятом , в последовательности , с которой эти фильмы делались , и в требованиях , которые к ним предъявлялись , несомненно , присутствовало исходившее непосредственно от Сталина волевое начало , связанное с его утилит а рным отношением к истории , в том числе и к истории культуры и искусства , с поддержкой того и только того в истории , что могло послужить прямым интересам современности. В сорок девятом году на заседании Политбюро по присуждению Сталинских премий я не был , н аходился в это время в зарубежной поездке . Следующее обсуждение Сталинских премий , на котором я присутствовал , происходило шестого марта пятидесятого года . Между записанным , уже приведенным и прокомментированным мною в этой рукописи обсуждением премий в с о рок восьмом году и этим , пятидесятого года , прошло около двух лет . Многое изменилось и ужесточилось . Произошло много арестов , в том числе и в среде литераторов . Возникло и приобрело страшный оттенок «Ленинградское дело» , связанное с целой цепью арестов и с мещений с должностей . Борьба с низкопоклонством , о котором шла речь в сорок седьмом году , приобрела новые и тягчайшие формы . Рубежом в этом смысле оказалась напечатанная в «Правде» редакционная статья «Об одной антипатриотической группе театральных критик о в» . Статья эта имела тяжелейшие последствия для литературы , а инициатива ее появления в «Правде» принадлежала непосредственно Сталину. Я не могу в данный момент входить в то , что происходило в литературе в конце сорок восьмого и на протяжении сорок девятог о года . Изложение всего этого должно включать целый ряд моих старых записей , которых у меня сейчас нет перед собой , и , чтоб два раза не возвращаться к одному и тому же , будем считать , что между написанным в этой рукописи раньше и тем , к чему я перехожу се й час , пропущено по крайней мере несколько десятков страниц , которые мне предстоит восполнить . Оговорив это , перехожу в пятидесятый год. * * * За несколько дней до заседания Политбюро по присуждению Сталинских премий , происходившего шестого марта пятидесят ого года , я стал редактором «Литературной газеты» , сменив на этой должности Ермилова . Уходить из «Нового мира» или желать для себя этого ухода у меня не было ровно никаких причин . Причины для того , чтобы перебросить меня с «Нового мира» на «Литгазету» , бы л и у Александра Александровича Фадеева , и причины для него , очевидно , достаточно веские , если говорить о том литературном политиканстве , которое иногда , как лихорадка , судорожно овладевало Фадеевым , вопреки всему тому главному , здоровому и честному по отно ш ению к литературе , что составляло его истинную сущность . В истории с критиками-антипатриотами , начало которой , не предвидя ужаснувших его потом последствий , положил он сам , Фадеев , я был человеком , с самого начала не разделявшим фадеевского ожесточения пр о тив этих критиков . Из Софронова , оценив его недюжинную энергию , но не разобравшись нисколько в сути этого человека , Фадеев сделал поначалу послушного подручного , при первой же возможности превратившегося во вполне самостоятельного литературного палача. Пос ле всей этой истории , которой хочешь не хочешь придется коснуться более подробно , Фадеев , с одной стороны , не хотел иметь дела с Софроновым как с ответственным секретарем Союза , своим главным практическим помощником . А тут вдобавок еще Владимир Владимиров и ч Ермилов стал проявлять излишнюю самостоятельность и публично и неблагодарно кусать столько лет во всех перипетиях поддерживавшую его руку. В итоге Фадееву с великим трудом удалось уговорить впоследствии многократно жалевшего об этом Алексея Александрович а Суркова уйти из полюбившегося ему журнала «Огонек» в первые заместители к Фадееву , Софронова спровадить в «Огонек» , Ермилова снять с газеты и перекантовать на творческую работу , а меня , оставив одним из своих заместителей , рокировать в редакторы «Литера т урной газеты» , на что я не сразу согласился . В том , что я согласился на это , большую роль сыграл Твардовский . Фадееву , который очень любил Твардовского как поэта , ценил его строгость , самостоятельность суждений , внутренне даже сверялся с ними , давно искре н не хотелось поближе втянуть Твардовского в какую-то большую общественно-литературную работу . Именно Фадеев уговорил Твардовского , если возникнет такой вариант , согласиться пойти редактировать «Новый мир» вместо меня . И решительный разговор по поводу «Лите р атурной газеты» произошел у нас втроем — с Фадеевым и Твардовским . Мне было жалко оставлять «Новый мир» , и я не знал , на кого его оставить . Но после уговоров Фадеева Твардовский вдруг неожиданно для меня сказал , что , если я соглашусь тянуть на себе такой в оз , как «Литературная газета» , он , если предложат , не откажется и возьмется за мой гуж в «Новом мире» . Дело решил этот разговор и плюс к нему , пожалуй , мое молодое самоуверенное стремление к неизведанному . Редактором газеты я еще никогда не был , в том , ка к Ермилов вел газету , мне далеко не все нравилось , и мне казалось , что если я пойду туда , многое переделаю в ней по-своему и к лучшему . Так , в итоге за несколько дней до заседания , о котором пойдет речь , я стал редактором «Литературной газеты» и уже подпис а л три ее номера. Записи за шестое марта , поначалу лаконичные , связаны с отдельными короткими замечаниями Сталина , чаще всего ироническими или с оттенком иронии. «По поводу выдвинутого на премию батального полотна под названием «Курская дуга» Сталин заметил : «Никакой дуги тут нет . Если не будет написано , что это Курская дуга , никто этого не узнает» . При обсуждении вопроса , можно ли присуждать премию исполнителям и режиссеру за спектакль , сделанный по пьесе не получающего премию драматурга , Сталин выразил со м нение : «Как же так ? Без драмы спектакль — не может этого быть». 23 марта 1979 года Затем возник вопрос о премиях артистам цирка . Кто-то сослался на то , что это зрелище любит народ . И тут же последовало замечание Сталина : — Ну и что , народ смотрит и балаг ан . Что ж , и балаган тоже включить в искусство ? Нет , я не возражаю по поводу цирка , над этим следует подумать . В данном случае я возражаю только против вашего довода насчет народа. Вслед за этим разговор перешел на то , следует или не следует премировать пе рвые книги произведений , авторам которых предстоит написать еще вторые , а может быть , и третьи книги. — Ну что же , он хитро поступил, — сказал Сталин об одном из писателей. — У него на самом-то деле тоже первая часть , но он не стал называть ее первой часть ю романа , а назвал романом . А другой человек поступил честно : у него первая часть романа — он так и назвал ее первой частью романа . Так почему же , спрашивается , ему не дать премии ? После этого рассматривался вопрос о премировании романа Константина Седых « Даурия». — Я читал критику романа Седых, — сказал Сталин, — и , по-моему , она во многом неверная . Говорят про него , что там плохо показана роль партии , а по-моему , роль партии у Седых показана хорошо . Центральная фигура Улыбина прекрасно показана , отличная фигура . Упрекают Седых за то , что у него Лазо не показан . Но Лазо туда позже приехал , поэтому он и мало показан . Но там , где он показан , он показан хорошо . Седых критикует в романе казачество , показывает его расслоение . Но душа движения — комиссар — у нег о как раз человек из казачества . Есть в романе недостатки : растянутая вещь . Есть места очень растянутые . Есть места , где просто-напросто нехудожественно рассказано . Вот тут говорили , что Седых переделывает свой роман , вставляет в него новые публицистически е места . А я бы не советовал ему исправлять роман , вставлять в него публицистику , этим можно только испортить роман. После романа Седых обсуждалась повесть Веры Пановой «Ясный берег». — Из женщин Панова самая способная, — сказал Сталин. — я всегда поддержив аю ее как самую способную . Она хорошо пишет . Но если оценивать эту новую ее вещь , то она слабее предыдущих . Пять лет назад за такую вещь , как эта , можно было дать и большую премию , чем сейчас , а сейчас нельзя . У Пановой немного странная манера подготовки к тому , чтобы написать произведение . Вот она взяла один колхоз и тщательно его изучила . А это неверно . Надо иначе изучать . Надо изучать несколько колхозов , много колхозов , потом обобщить . Взять вместе и обобщить . И потом уже изобразить . А то , как она посту п ает , это неверно по манере изучения. После Пановой дошла очередь до обсуждения романа Коптяевой «Иван Иванович» . Сталин счел нужным вступиться за этот роман : — Вот тут нам говорят , что в романе неверные отношения между Иваном Ивановичем и его женой . Но вед ь что получается там у нее в романе ? Получается так , как бывает в жизни . Он большой человек , у него своя большая работа . Он ей говорит : «Мне некогда» . Он относится к ней не как к человеку и товарищу , а только как к украшению жизни . А ей встречается другой человек , который задевает эту слабую струнку , это слабое место , и она идет туда , к нему , к этому человеку . Так бывает и в жизни , так и у нас , больших людей , бывает . И это верно изображено в романе . И быт Якутии хорошо , правдиво описан . Всё говорят о треуг о льниках , что тут в романе много треугольников . Ну и что же ? Так бывает». Здесь мне придется оторваться от своих записей , чтобы сказать несколько слов о Фадееве . Как мне помнится , заседание это происходило уже не в кабинете Сталина , а в небольшом зале засед аний . В сущности , это был не зал , а довольно большая комната , в которой стояло несколько рядов кресел с пюпитрами , перед ними небольшой стол для председательствующего , слева от него (если смотреть от нас ) маленькая трибунка для выступающих . Не помню , чтоб ы когда-нибудь в другой раз кто-то пользовался этой трибункой , выступал с нее . Но на этот раз Сталин пригласил Фадеева как докладчика от Комитета по Сталинским премиям на эту трибунку . Фадеев докладывал , стоя за нею . Продолжая еще в это время работу над пе р еделками и новыми главами второго варианта «Молодой гвардии» , Фадеев , как мне помнится , одновременно с этим начал собирать материалы для своего , впоследствии так и оставшегося ненаписанным романа «Черная металлургия» . Он ездил на Урал , его срочно накануне этого заседания вытащили из поездки , он полдня летел оттуда в Москву , там , в Магнитогорске , он , как выражался на этот счет Твардовский , похоже , основательно , водил медведя , плюс к этому минимум времени на то , чтобы прийти в себя , час или два на подготовку к докладу — и вот он здесь , на заседании Политбюро , перед Сталиным , за этой шаткой , не по росту ему , трибункой . Он стоит за ней , прихватил ее как-то неловко руками , перед ним — листы доклада или заметок к докладу , пиджак на нем какой-то коротковатый , куцы й , тесный ; лицо кирпично-бурое , а голос в диапазоне его физического состояния — от хрипотцы до дисканта , прорывающегося сквозь эту хрипотцу недавней опохмелки. Сталин , сидящий за столом , как мне кажется , все это прекрасно видит , понимает , да наверняка к том у же и знает все , как оно есть , и наблюдает за Фадеевым со смешанным чувством любопытства (как-то он выйдет из этого положения ) и некоторого даже любования Фадеевым (смотри-ка , оказывается , выходит из положения , да еще как выходит ). Стоять там , за этой тр и бункой , под наблюдающим взглядом Сталина Фадееву было , наверное , физически тошно и нравственно мучительно , но он , как он умел это делать , собрал в кулак всю свою волю , сделал доклад по всем правилам , сказал все , что собирался сказать , и даже ввязался в сп о р со Сталиным по поводу романа Коптяевой , который ему , Фадееву , решительно не нравился. Что говорил по поводу романа Коптяевой Сталин , у меня записано , но в диалоге с Фадеевым все это выглядело несколько иначе . Сталин перечислял достоинства романа , главным образом упирая на то , что так бывает в жизни . Фадеев , не споря с ним , гнул свое , говоря , что , конечно , так бывает , но это все плохо написано . И треугольники бывают , но тут он плохо написан , этот треугольник . И быт Якутии верно дан , правдиво , но и это тож е с художественной стороны написано плохо , худо написано. — И все-таки я считаю , что премию роману надо дать, — сказал в заключение Сталин , относившийся к возражениям Фадеева терпеливо и с долей любопытства. Услышав это , Фадеев впервые , кажется , за все врем я оторвал от трибунки свои вцепившиеся в нее руки , беспомощно развел ими в стороны и упрямо , не желая согласиться с тем , что роману Коптяевой надо дать премию , сказал : «А это уж ваша воля» . И немножко подержав свои , беспомощно и удивленно раскинутые руки в воздухе , опять вцепился ими в трибунку. Вспоминая об этом сейчас , ловлю себя на том , что мог бы перепутать день и год , в который это было , да и не помнил , пока не взглянул в своих святцах на даты происходившего , а то мне даже казалось , что это было на два года позже , в последний раз , когда присуждались там , на Политбюро , Сталинские премии . Но то , как говорил Фадеев , как он держался за эту трибунку , как ни за что не хотел соглашаться со Сталиным по поводу книги Коптяевой , а вернее , по поводу значения худож е ственного качества литературы и так и не согласился , а развел руками, — все это стоит у меня по сей день перед глазами и сидит в ушах , существует и в лицах , и в голосах. А теперь снова вернусь к своим записям , к двум наиболее подробным , сделанным мною в св язи с этой встречей шестого марта пятидесятого года . Обе эти записи связаны с вещами принципиально важными и выходящими за пределы оценки самих произведений , о которых шла речь. Первая из этих записей связана с романом Эммануила Казакевича «Весна на Одере» , которому была присуждена в тот год Сталинская премия второй степени. «вЂ” В романе есть недостатки, — сказал Сталин , заключая обсуждение «Весны на Одере». — Не все там верно изображено : показан Рокоссовский , показан Конев , но главным фронтом там , на Одере, командовал Жуков . У Жукова есть недостатки , некоторые его свойства не любили на фронте , но надо сказать , что он воевал лучше Конева и не хуже Рокоссовского . Вот эта сторона в романе товарища Казакевича неверная . Есть в романе член Военного совета Сизокры л ов , который делает там то , что должен делать командующий , заменяет его по всем вопросам . И получается пропуск , нет Жукова , как будто его и не было . Это неправильно . А роман «Весна на Одере» талантливый . Казакевич писать может и пишет хорошо . Как же тут ре ш ать вопрос ? Давать или не давать ему премию ? Если решить этот вопрос положительно , то надо сказать товарищу Казакевичу , чтобы он потом это учел и исправил , неправильно так делать . Во всяком случае так пропускать , как он пропустил, — значит делать неправил ь но». На этом стоит точка в моей записи разговора по поводу романа Казакевича . После этих размышлений Сталина премия за роман Казакевичу все-таки была дана . А на следующий день я встретился с ним самим в фадеевском кабинете в Союзе писателей . Почему именно на меня выпала эта обязанность говорить с Казакевичем , в точности вспомнить не могу . Остается предположить , что Фадеев , которому и по службе и по дружбе куда больше с руки , чем мне , было говорить с Казакевичем , на следующий день по каким-то причинам отсут с твовал , а поручение Сталина — разговор с Казакевичем по поводу «Весны на Одере» был именно поручением — не принято было откладывать исполнением. Я встретился с Казакевичем и рассказал ему от слова до слова все , как было . Он был в бешенстве и в досаде — и н а других , и на самого себя , и , взад и вперед расхаживая по фадеевскому кабинету , скрипел зубами , охал и матерился , вспоминая редакционную работу над своей «Весной на Одере» , как на него жали , как не только заставляли убрать фамилию Жукова , но и саму должн о сть командующего фронтом . «Конечно, — с досадой говорил он, — Сталин правильно почувствовал , совершенно правильно . Половину того , что делает Сизокрылов , делал у меня командующий фронтом , а потом меня просто вынудили все это передать Сизокрылову . Как я сог л асился , как поддался ? А как было не поддаться — никто бы не напечатал , даже и думать не желали о том , чтобы напечатать до тех пор , пока я это не переделаю . А как теперь переделывать обратно ? Как вставлять командующего фронтом , когда роман уже вышел в журн а ле , уже вышел двумя изданиями , уже переведен на другие языки , как я могу теперь его исправлять , заменять одного другим ?» Казакевичем владели хорошо мне понятные смешанные чувства . Разумеется , он был рад , что все-таки роман его получил премию , но ощущение т ого тупика , в который его загнали , из которого теперь неизвестно как вылезать даже с помощью Сталина , угнетало его. Последнее , записанное мною со всей возможной точностью высказывание Сталина на этом заседании пятидесятого года было хотя и привязанным непо средственно к пьесе Бориса Лавренева «Голос Америки» , но имело заведомо программное значение и могло иметь далеко идущие последствия во всей нашей критике и литературоведении , во всяком случае , вызвать изменения ее терминологии . Последствий этих не произо ш ло . Почему , сказать не берусь , скорее всего потому , что в эти годы Сталин , как я не раз впоследствии слышал об этом , нередко забывал собственные предложения и не возвращался к выдвинутым им идеям . Ему , разумеется , никто об этом не напоминал , и они уходили в песок . Иногда это бывало к лучшему , а иногда , быть может , и к худшему . В данном случае , по-моему , к худшему . При всех обстоятельствах мне остается привести дословно свою запись , сделанную в тот день , а потом уже рассказать обо всем последующем. «вЂ” Ну что же , что его критикуют, — сказал Сталин о Лавреневе. — А вы помните его старую пьесу «Разлом» ? Хорошая была пьеса . А теперь вот его берут и критикуют всё с той же позиции , что он недостаточно партийный , что он беспартийный . Правильно ли критикуют ? Неправи л ьно . Все время используют цитату : «Долой литераторов беспартийных» . А смысла ее не понимают . Когда это сказал Ленин ? Он сказал это , когда мы были в оппозиции , когда нам нужно было привлечь к себе людей . Когда люди были — одни там , другие тут . Когда людей л овили к себе эсеры и меньшевики . Ленин хотел сказать , что литература — это вещь общественная . Мы искали людей , мы их привлекали к себе . Мы , когда мы были в оппозиции , выступали против беспартийности , объявляли войну беспартийности , создавая свой лагерь . А придя к власти , мы уже отвечаем за все общество , за блок коммунистов и беспартийных, — этого нельзя забывать . Мы , когда находились в оппозиции , были против преувеличения роли национальной культуры . Мы были против , когда этими словами о национальной культу р е прикрывались кадеты и всякие там иже с ними , когда они пользовались этими словами . А сейчас мы за национальную культуру . Надо понимать две разные позиции : когда мы были в оппозиции и когда находимся у власти . Вот тут этот был — как его ? — Авербах , да . С н ачала он был необходим , а потом стал проклятьем литературы. Недавно выступал и писал в журнале Велик . Кто это ? Этот тоже пользуется словами «Долой литераторов беспартийных» . Неверно пользуется . Рапповец нашего времени . Новорапповская теория . Хотят , чтобы в се герои были положительные , чтобы все стали идеалами . Но это же глупо , просто глупо . Ну , а Гоголь ? Ну , а Толстой ? Где у них положительные или целиком положительные герои ? Что же , надо махнуть рукой и на Гоголя , и на Толстого ? Это и есть новорапповская то ч ка зрения в литературе . Берут цитаты и сами не знают , зачем берут их . Берут писателя и едят его : почему ты беспартийный ? Почему ты беспартийный ? А что , разве Бубеннов был партийным , когда он написал первую часть своей «Белой березы» ? Нет . Потом вступил в п артию . А спросите этого критика , как он сам-то понимает партийность ? Э-эх !» 25 марта 1979 года На этом кончается сделанная мною тогда запись слов Сталина. Записывая их , я счел необходимым там же , вслед за этой записью , изложить свое понимание сути того , о чем шел разговор . Вот что я написал тогда : «Насколько я уловил смысл разговора , он шел о каком-то более правильном объединении сил литературы ; об отношении к ней как к общему хозяйству , позиции хозяев этой литературы , хозяев всего ее общественного богат с тва и , в конечном счете , хозяев всего общества . Было подчеркнуто , что цитатами пользуются неверно , вне времени и пространства , не сообразуясь с обстановкой , очень ограниченно подходят к лозунгу партийности литературы , понимая его неправильно , не по сущест в у . При этом требуют изображения не реальной жизни , а каких-то идеальных и сверхположительных героев , и всем этим , вместе взятым , отрывают от литературы беспартийных писателей». Что добавить теперь к записанному мною тогда ? Через несколько дней после этого заседания Фадеев собрал маленькое совещание , в котором участвовал и я , но главным образом на совещании этом были не писатели , а критики-коммунисты по его персональному подбору . Придав тому , что сказал Сталин по поводу понимания термина партийности в литер а туре и по поводу появившихся в критике новорапповских тенденций , еще большее значение , чем я , в силу своего политического опыта , вдобавок , наверное , и в силу того , что Сталин употребил этот термин «новорапповская критика» , вспомнив при этом Авербаха и , ст а ло быть , вообще РАПП , в числе вождей которого некогда был сам Фадеев, — Фадеев оценил существенность сказанного и решил принять свои меры , а именно коллективно подготовить представление в ЦК , а в дальнейшем для печати недлинную статью , по первой его мысли, сделанную в виде ответов на вопросы . В статье объяснялся бы вред бездумного и неконкретного применения лозунга «Долой литераторов беспартийных» , предлагалась иная критическая терминология , при которой принцип партийности литературы включался в более широ к ое понятие идейности литературы . Тем самым исключалась бы возможность нанесения напрасных обид беспартийным писателям , употребление по делу и не по делу , кстати и некстати слов «партийность литературы» . Я участвовал тогда в обсуждении этого вопроса , был в с ецело на стороне Фадеева , поддерживал сделанные им первоначальные предложения , потому что мне казалось , что Фадеев правильно понял самую суть высказываний Сталина на этот счет и причины , вызвавшие эти высказывания , и потому что термин — идейность литерату р ы — мне самому казался более правильным и справедливым по отношению ко всей нашей литературе , включавшей и партийных , и беспартийных писателей. Добавлю , что именно так мне кажется и по сей день , хотя история с составлением этого теоретического документа , п ротянувшись некоторое время , ушла в песок . Каким образом ушла в песок — не знаю . Напоминал ли об этом Фадеев или не напоминал — тоже не знаю . Скорей всего , однажды высказавшись по этому поводу , Сталин посчитал это достаточным и сам больше об этом не вспом и нал . Напоминать же ему о том , о чем он или забыл , или не считал нужным вновь повторять , никто не брался . Наверное , для опасения напоминать Сталину о том , к чему Сталин по собственной инициативе не возвращался , у людей , близко имевших с ним дело , были осно в ания . Должно быть , это было связано с той или иной долей риска , что подтверждалось немалым предыдущим опытом. На заседании , когда присуждались Сталинские премии за 1950 год , я не был : лежал с высокой температурой . Если мне не изменяет память , с очередным в оспалением легких . Но в середине марта 1952 года , когда последний раз присуждались Сталинские премии , я на этом заседании присутствовал . Не могу назвать точно дату , когда оно происходило, — она оказалась у меня не записанной . Но обычно сообщение о присужд е нии премий публиковалось двумя , самое большее тремя днями позже заседания , я держу сейчас перед собой «Литературную газету» за пятнадцатое марта 1952 года и думаю , что недалек от истины , говоря , что заседание это было где-то в середине марта. Заседание это отличалось от всех предыдущих тем , что Сталин не стал сам вести его , а с самого начала передал председательство Маленкову , который , надо сказать , чувствовал себя не в своей тарелке . Он сидел за председательским столом , остальные — неподалеку от него . Бли ж айший к этому председательскому столу в кресле с пюпитром , таком , как и для всех остальных участников заседания , сидел Сталин . Впрочем , сидел он мало , больше прохаживался взад и вперед по тому ряду , в котором сидел , взглядывал на присутствующих , высказыва я сь и задавая вопросы . Председательствование же Маленкова практически сводилось к тому , что он называл те или другие обсуждавшиеся вещи в том порядке , в каком они стояли по разделам проекта постановления. Я приведу свои тогдашние записи не в той последовате льности , в которой они у меня сохранились , а в той , в которой мне сейчас хочется их прокомментировать , идя от более частного к более общему и существенному. «При обсуждении произведений , выдвинутых на премию третьей степени , впервые на моей памяти выяснило сь , что Сталин не все эти книги читал . Когда зашла речь о премировании романа Турсуна «Учитель» и повести Баялинова «На берегах Иссык-Куля» , Сталин вдруг спросил : — За что даете им премию ? За то , что это хорошие книги , или за то , что это представители наци ональных республик ? Такая постановка вопроса заставила несколько замяться тех , кто докладывал об этих вещах . Сразу же заметив эту заминку , Сталин сказал : — Вы лишаете людей перспективы . Они же решат , что это хорошо . А людям надо иметь перспективу . Если вы будете давать премии из жалости , то вы убьете этим творчество . Им надо еще работать , а они уже решат , что это хорошо . Раз это заслужило премию , то куда же дальше им стремиться ? Воспитать умение работать можно только строгостью , только при помощи строгости в оценках можно создать перспективу. Когда после этого речь зашла о повести Янки Брыля «В Заболотье светает» , которую хвалили и говорили , что повесть хорошая , Сталин недоверчиво спросил : — А почему хорошая ? Что , там все крестьяне хорошие ? Все колхозы перед овые ? Никто ни с кем не спорит ? Все в полном согласии ? Классовой борьбы нет ? Все вообще хорошо , поэтому и повесть хорошая . Да ? А как художественно-то , хорошая это книга ? И только когда ему горячо подтвердили , что книга Янки Брыля действительно хорошая с ху дожественной точки зрения книга , он согласился с ее выдвижением на премию , отведя при этом предыдущие вещи , о которых шел разговор». А теперь , оторвавшись от записей , скажу о своих нынешних мыслях по этому поводу . Было некое противоречие в том , как Сталин сам же расширял круг присуждаемых премий , относясь к этому с неким циничным добродушием , терпимостью . Достаточно вспомнить : «Очень хочет . Очень просит» , и все с этим связанное . По его собственной инициативе возникли все эти премии третьей степени , расшири в шие сразу вдвое , если не больше , круг премированных каждый год вещей . И он же сам , причем главным образом это относилось к литературе , вдруг начинал проявлять требовательность , отводил слабые вещи , говорил о необходимости высокого художественного качества, вдавался в подробности — что вышло , что не вышло у автора , высказывался в том духе , что избыток публицистичности может испортить книгу , что надо держаться поближе к жизни , что литература не создается из одних положительных , идеальных героев , и так далее и тому подобное. Чем объяснить это противоречие в его суждениях и даже в поступках ? Сменой настроений и душевных состояний ? Вряд ли только этим . Думаю , как это ни странно звучит , что в Сталине было некое сходство с Фадеевым — в оценках литературы . Прежде вс его он действительно любил литературу , считал ее самым важным среди других искусств , самым решающим и в конечном итоге определяющим все или почти все остальное . Он любил читать и любил говорить о прочитанном с полным знанием предмета . Он помнил книги в по д робностях . Где-то у него была — для меня это несомненно — некая собственная художественная жилка , может быть , шедшая от юношеского занятия поэзией , от пристрастия к ней , хотя в общем-то он рассматривал присуждение премий как политик , как дело прежде всего политическое , и многочисленные его высказывания , которые я слышал , подтверждают это . В то же время некоторые из этих книг он любил как читатель , а другие нет . Вкус его отнюдь не был безошибочен . Но у него был свой вкус . Не буду строить домыслов насчет тог о , насколько он любил Маяковского или Пастернака , или насколько серьезным художником считал Булгакова . Есть известные основания считать : и в том , и в другом , и в третьем случае вкус не изменял ему . В других случаях изменял . Резкая , нервная манера письма , п о лная преувеличений , гиперболических подробностей , свойственная , скажем , Василевской , была ему по душе . Он любил эту писательницу и огорчался , когда она кому-то не нравилась . В то же время ему нравились вещи совершенно другого рода : книги Казакевича , «В ок о пах Сталинграда» Некрасова. Наверное , у него внутри происходила невидимая для постороннего глаза борьба между личными , внутренними оценками книг и оценками их политического , сиюминутного значения , оценками , которых он нисколько не стеснялся и не таил их . Д ля него , например , тогда , в пятьдесят втором году , не составляло проблемы дать одновременно премии первой степени по прозе роману Степана Злобина «Степан Разин» , который ему очень нравился именно как художественное произведение , и роману Вилиса Лациса «К н овому берегу» , который ему совсем не нравился как художественное произведение , но который он считал настолько важным , что определил ему именно премию первой степени . Так он и высказался о романе Лациса на том заседании , о котором идет речь : «Этот роман им е ет художественные недостатки , он ниже романа Василевской , но он будет иметь большое значение для Прибалтики и , кроме того , для заграницы». В итоге трилогия Василевской , которую он как читатель любил , но которая , по его мнению , в тот момент не имела максима льного политического значения , получила вторую премию , а роман Лациса «К новому берегу» , который был , как он полагал , ниже романа Василевской , получил первую премию. Усомнившись на этот раз в количестве книг , заслуживающих премию третьей степени , Сталин ту т же предложил — совершенно неожиданно для всех присутствующих — дать премию Дмитрию Еремину за его роман «Гроза над Римом» и привел следующие мотивы : «У нас писатели пишут все об одном и том же , все об одном и том же . Очень редко берутся за новое , неизве с тное . У всех одни и те же темы . А вот человек взял и написал о незнакомой нам жизни . Я прочел и узнал , кто он такой . Оказывается , он сценарист , был там , в Италии , недолгое время , написал о положении в Италии , о назревании там революционной ситуации . Есть н едостатки , есть , может быть , и промахи , но роман будет с интересом прочтен читателями . Он сыграет полезную роль». 26 марта 1979 года После этой совершенно неожиданной для меня оценки романа «Гроза над Римом» , который никто не предполагал премировать , был о довольно трудно поднять руку и говорить на эту тему , тем более что Сталин высказался достаточно определенно. Автор романа , Дмитрий Иванович Еремин , был мой добрый знакомый по Литинституту и по сценарной студии . Беда была только в том , что роман его был о чень уж слаб и беспомощен . Впрочем , одно это , по правде говоря , не заставило бы меня поднять руку . За тем спором , в который вступил со Сталиным Фадеев по поводу романа Коптяевой «Иван Иванович» , было тогда его принципиальное неприятие художественных досто и нств литературы этого рода , и он не мог или не хотел переломить себя и назвать хорошим то , что считал плохим . В данном случае — с романом Еремина — у меня такого чувства не было , да и , наверное , у меня духу не хватило бы , как у Фадеева , после высказывания Сталина вступать с ним в препирательства о художественных достоинствах романа Еремина . Но было тут одно привходящее обстоятельство : буквально за день или за два до этого в «Литературную газету» пришло письмо не то одного , не то двух специалистов по Италии, в котором было выписано несколько страниц всякого рода ошибок , неточностей , нелепостей , свидетельствовавших о полном незнании автором романа «Гроза над Римом» того материала , на котором он писал свою книгу . Это письмо и заставило меня поднять руку . Мне к а залось , что о нем я был обязан сказать. Когда я сказал об этом письме и о его содержании , Маленков немедленно спросил меня : «А где оно ? С вами ?» За этим вопросом было молчаливое предположение , что сейчас я выну это письмо из кармана и положу на стол . Но у меня , разумеется , не было его с собой , потому что появление романа «Гроза над Римом» в числе произведений , которым предполагалось присудить Сталинскую премию , было для меня полной неожиданностью . Я сказал , что письма у меня с собой нет , но я могу его , есл и потребуется , предоставить завтра. — Когда ставите здесь такие вопросы , надо иметь при себе все материалы, — сказал Маленков. Я сел на свое место , а «Грозе над Римом» была присуждена Сталинская премия третьей степени. Чтобы уже не возвращаться к этой теме, не оставившей никакого следа в моих тогдашних записях , добавлю , что мне после закончившегося неудачей , выступления , как выяснилось , предстояло еще одно испытание . В самом конце заседания , когда прошлись уже , казалось , по всем премиям , Сталин потрогал леж а вшую перед ним пачку книг и журналов , чаще всего , как я уже успел заметить , там лежали номера журнала «Звезда» , потому что он по-прежнему неотрывно следил за этим ленинградским журналом , а через него и за Ленинградом , и сказал : — Вот тут напечатана неплоха я повесть известного нашего подводника Иосселиани в переводе с грузинского Кремлева . Не стоило бы нам дать премию этой вещи ? Какие будут мнения ? Мнения были положительные. «Надо дать» , «Надо , надо» , «Хорошая книга». — Примерно такие реплики я услышал из пе рвых рядов , где сидели члены Политбюро. И тут я снова поднял руку . На этот раз я нисколько не колебался и считал себя просто-напросто не вправе промолчать . Я знал эту историю с книгой «Записки подводника» , книгою действительно неплохой , написанной литерато ром Ильей Кремлевым по рассказам подводника Иосселиани . К тому времени , когда была написана эта книга , возникло уже в литературе несколько историй не слишком красивого свойства , когда соавторы — авторы воспоминаний и авторы их литературного текста — препи р ались между собой относительно гонораров . Причем так называемые литературные обработчики обычно в итоге терпели в этих препирательствах поражения : при первом издании они и авторы делили между собой гонорар так , как было договорено , а при последующих в ряд е случаев автора литературной записи просто-напросто лишали его части гонорара . По букве авторского права в последующих изданиях это можно было сделать . Очевидно , опасаясь этого , Кремлев и придумал форму перевода с грузинского на русский , с таким обозначен и ем и появилась повесть Иосселиани в «Звезде» , хотя на самом деле перевода не было и быть не могло , потому что Иосселиани (по национальности сван , а по обстоятельствам жизни с малых лет воспитанник русского детского дома ) грузинского языка вообще не знал . Г оворил только по-русски , и переводить его с грузинского было физически невозможно . Но после того как повесть в журнале имела успех и хорошие отзывы , была издана отдельной книгой , Кремлев в мыслях о возможности присуждения ей в будущем Сталинской премии за с тавил не слишком разбиравшегося в литературных делах Иосселиани подписать с ним , с Кремлевым , договор , что в случае присуждения книге Сталинской премии они эту Сталинскую премию разделят пополам . Договор до того времени , насколько мне известно , беспрецеде н тный в литературном быту . Через какое-то время после этого у Иосселиани и Кремлева возникло очередное сомнение во взаимной добропорядочности , и Иосселиани , проявивший во время войны незаурядное мужество , а тут запутавшийся в литературных джунглях , пришел к о мне в «Литературную газету» и , изложив свои опасения , в частности , рассказал и об этом превентивном договоре насчет Сталинской премии . Такого мне еще слышать не приходилось , и я сначала ушам своим не поверил , и это , должно быть , отразилось на моем лице. Тогда Иосселиани сказал , что он сейчас сядет и напишет все как есть и пусть это лежит у меня как доказательство . У меня не было оснований возражать против этого , Иосселиани написал все , что рассказал мне , и я положил эту бумагу в сейф. Прошло с месяц , Илья Кремлев , очевидно , прослышав о недружественных акциях со стороны Иосселиани , тоже явился в «Литературную газету» с довольно кляузным письмом , в котором излагались разные прегрешения его соавтора Иосселиани . Я и это письмо положил в сейф вместе с первым . Ч то проблема со Сталинской премией , уже договорно поделенной соавторами , на самом деле когда-нибудь возникнет , мне в голову не приходило . Но как редактору газеты , уже столкнувшемуся с несколькими подобными , хотя и не столь вопиющими историями , мне казалось, что эти материалы в числе других помогут нам приготовить статью о ненормальном положении в этой сфере литературной деятельности и выдвинуть предложения о том , как ввести это дело в строгие рамки , чтоб больше не позорить ни литераторов , ни бывалых людей. Т ак вот , услышав возгласы : «Надо дать» ; «Надо , надо» ; «Хорошая книга», — я поднялся и попросил слова . Мне его дали . Я сказал , что книга в самом деле интересная , но давать ей Сталинскую премию нельзя , хотя бы потому , что публикация этой книги началась с обм а на : это не перевод с грузинского , сделанный Кремлевым , а литературная запись , переводом с грузинского это сочинение не может быть , потому что Иосселиани грузинского языка не знает. Хорошо помню , как , грузно поворотясь ко мне со скрипнувшего под ним кресла, Берия резко оборвал меня : — Как так не знает ? Как так — Иосселиани не знает грузинского языка ? Он знает грузинский язык. — Нет, — сказал я, — он не знает грузинского языка . Это знают моряки , его сослуживцы , да и он сам этого не скрывает , в письме в «Литер атурную газету» поминает об этом. — Где у вас это письмо ? Имеется у вас это письмо ? — Имеется в «Литературной газете», — сказал я . Как мне показалось , Берия хотел сказать что-то еще , но в этот момент Сталин спросил : — Так . Какие теперь будут мнения , давать или не давать за эту книгу премию ? — Он сказал это спокойно , возможно , даже решив пренебречь не столь уж существенной , с его точки зрения , историей с переводом , которого не было. — Товарищ Сталин, — сказал я. — Вы должны знать , что Кремлев заранее подписа л с Иосселиани бумагу о том , что если они получат Сталинскую премию , то поделят ее пополам . Мне кажется , что когда так делают , то нельзя давать премию. — А где у вас доказательства , что это так ? — опять повернулся ко мне Берия. — Имеете ли вы их или так пр осто болтаете ? — На этот раз он был еще более груб и агрессивен. Я не успел ответить на этот вопрос , потому что вдруг установилась тишина . Очевидно , за криком Берии я не расслышал начала фразы , сказанной Сталиным , и в тишине услышал только ее конец. — Сним ем этот вопрос, — сказал он. На лице его было брезгливо-недовольное выражение. Активное вмешательство Берии в это дело встревожило меня : здесь могла таиться опасность , и опасность серьезная . Кто знает , что он мог сделать ? Мы не знали тогда о Берии того , чт о узнали потом , но то , что он человек достаточно страшный , некоторое представление уже имели и , как говорится , носили это представление при себе . Поэтому , как только кончилось заседание Политбюро , я немедленно рванулся в «Литгазету» , по дороге думая о том, что все может случиться : пока продолжалось заседание , пока я сюда еду , кто-то мог явиться без меня , открыть сейф , и к моему приезду в нем могло уже не оказаться тех бумаг , на которые я ссылался . Что тогда ? Однако все было на месте , бумаги лежали там . Я з а брал их и , не теряя времени , поехал к своему старому другу , стенографистке Музе Николаевне Кузько , дождался у нее , пока она перепечатает мне две копии с обоих писем , одну из них отвез обратно и положил в сейф в «Литгазете» , вторую положил к себе в карман, а подлинник завез в Союз писателей и положил в сейф там . Наверное , действия мои были наивными . Впрочем , в них была своя логика : я понимал , что со мной в той ситуации при благожелательном отношении ко мне Сталина Берия вряд ли что-нибудь сделает , а вот с п и сьмами могло случиться что угодно , о них надо было думать . Так мне во всяком случае тогда казалось. На следующее утро я приехал в Союз с самого утра и правильно сделал : в девять с минутами мне позвонили по вертушке , но не от Берии , а из секретариата Булган ина , бывшего тогда министром вооруженных сил , и спросили меня , могу ли я сейчас предоставить те документы , связанные с книгой «Записки подводника» , о которых я вчера упоминал . Я сказал , что да , что можно прислать за ними . Пригласив заведующую нашей канцел я рией Союза писателей , вынул из кармана копии , вынул из своего сейфа в Союзе подлинники , дал ей сличить то и другое , после чего на копиях были поставлены соответствующие надписи и печати . Едва это было сделано , как из Министерства вооруженных сил явился фе л ьдъегерь забирать материал. Сейчас я пишу обо всем этом с некоторым сомнением и даже усмешкой над самим собой , над той мелочностью , которая отчетливо видится с большого расстояния во времени . Сейчас все это отдает даже чем-то смехотворным , но тогда мне был о вовсе не до смеху , и , рассказывая о том времени , наверное , я все-таки прав , когда не миную вещи и такого рода. Возвращаюсь к записям : «После того как были отведены некоторые другие книги , один из присутствовавших на заседании внес предложение дополнить с писок премированных произведений романом Ольги Зив «Горячий час» . Как выяснилось , Сталин читал этот не выдвинутый ранее на премию роман . В ответ на предложение дать роману премию он сказал , что роман интересный , но у нас почему-то в романах почти никогда н е описывается быт рабочих . Плохо описан быт рабочих . Во всех романах нет быта , только одно соревнование , а быт рабочих не описан , повторил Сталин . Исключение составляет книга Кочетова «Журбины» , там есть жизнь и быт рабочих . Но эта книга — единственное ис к лючение , когда рассказано , как человек живет , что он получает , какие у него культурные интересы , какая у него жизнь , какой у него быт . А у Зив нет этого быта рабочих , а раз нет быта , значит , нет рабочих . Хотя книга написана хорошо , написана с большим знан и ем дела». Отклонив книгу , Сталин еще несколько минут продолжал говорить о том , как мало у нас занимаются жизнью и бытом людей и какой это большой недостаток нашей литературы. А весь разговор в тот день начался с обсуждения романа Степана Злобина «Степан Ра зин» . Я хочу выделить эту запись и особо рассказать о том , как происходило это обсуждение , потому что оно произвело на меня сильное и вместе с тем гнетущее впечатление. Сначала — запись : «вЂ” Злобин хорошо вскрыл разницу между крестьянской и казачьей основой движения Разина, — сказал Сталин. — Злобин это вскрыл впервые в литературе и сделал это хорошо . Вообще , из трех движений — Разина , Пугачева и Болотникова — только одно движение Болотникова было собственно крестьянской революцией . А движение Разина и движ е ние Пугачева были движениями с сильным казачьим оттенком . И Разин , и Пугачев лишь терпели союз с крестьянами , лишь мирились с ним , они не понимали всей силы , всей мощи крестьянского движения». Вот вся тогдашняя запись. 27 марта 1979 года Хорошо помню , чт о Сталин , сказав о политической стороне романа и его исторической правдивости , перешел к его художественным достоинствам и несколько минут хвалил роман Злобина в таких выражениях , которые он не часто употреблял . Он называл роман очень талантливым , говорил, что автор талантливый человек и что он написал выдающееся историческое сочинение . Судя по всему , что говорил Сталин о романе , ему очень нравилось , как он был написан Злобиным. Казалось бы , на этом все должно было и закончиться , но в тот момент , когда я та к же , как и все другие , посчитал , что обсуждение переходит к следующему произведению , что со Злобиным все ясно и кончено, — уже не помню кто, — может быть , это был председательствовавший на Политбюро Маленков, — перелистнув какую-то папку , сказал : — Товари щ Сталин , тут вот проверяли и сообщают : во время пребывания в плену , в немецком концлагере , Злобин плохо себя вел , к нему есть серьезные претензии. Это было как гром среди ясного неба , такого я еще не слышал ни на одном заседании , хотя понимал , конечно , чт о , готовя материалы для присуждения Сталинских премий , кто-то по долгу своей службы представлял соответствующие сведения в существовавшие где-то досье на авторов . Но об этом никогда , ни разу до сих пор не говорилось , а если что-то и обсуждалось , связанное с этим , то , очевидно , где-то в другое время и без нас , грешных. Услышав сказанное , Сталин остановился — он в это время ходил — и долго молчал . Потом пошел между рядами мимо нас — один раз вперед и назад , другой раз вперед и назад , третий — и только тогда , прервав молчание , вдруг задал негромкий , но в полной тишине прозвучавший достаточно громко вопрос , адресованный не нам , а самому себе. — Простить… — прошел дальше , развернулся и , опять приостановившись , докончил : — …или не простить ? И опять пошел . Не знаю , сколько это заняло времени , может быть и совсем немного , но от возникшего напряжения все это казалось нестерпимо долгим. — Простить или не простить ? — снова повторил Сталин , теперь уже не разделяя двух половинок фразы. Опять пошел , опять вернулся . Опять с той же самой интонацией повторил : — Простить или не простить ? Два или три раза прошелся взад и вперед и , отвечая сам себе , сказал : — Простить. Так на наших глазах , при нас , впервые Сталиным единолично решалась судьба человека , которого мы знали , книгу кото рого читали . Я знал Злобина меньше , чем другие , к книге его был равнодушен , к нему самому не питал ни симпатии , ни антипатии , но само это ощущение , что вот тут , на твоих глазах , решается судьба человека — быть или не быть ему , потому что «простить или не п ростить» произносилось с такой интонацией , за которой стояла , как мне тогда казалось , с одной стороны , Сталинская премия , а с другой — лагерь , а может быть , и смерть . Во всем этом было нечто угнетающе-страшное , тягостное — и это не последующее мое ощущени е , а тогдашнее. Если ж говорить о последующем , то , в сущности , речь шла не о том , чтобы простить или не простить человека , виноватого перед страной , но написавшего выдающуюся книгу , посвященную истории этой страны . Злобин , как это было доказано впоследствии , был не только ни в чем не виноват перед своей страной , но , наоборот , проявил в лагере незаурядное мужество , играл важную роль в советском лагерном подполье . Таким образом , на наших глазах шла речь не о том , чтобы простить или не простить виноватого , а о том , поверить или не поверить клевете на ни в чем не повинного , клевете , соответствующим образом оформленной в духе того времени со всеми необходимыми атрибутами мнимой неопровержимости. Думая об этом сейчас , задним числом , видишь сцену , на которой Сталин играет свою роль верховного судьи , обладающего безапелляционным правом и казнить , и миловать , еще более тягостной , чем она представилась моим глазам тогда . Но вдобавок ко всему вот ведь еще какое неожиданное соображение возникает . Здравый смысл задним чис л ом подсказывает мне , что вряд ли в этом единственном случае могло вдруг неожиданно всплыть со Злобиным то , что не всплывало ни в каких других случаях , то , что , очевидно , обсуждалось всегда заранее . Рассказанная мною история с Четвериковым не опровергает э т ого — там речь шла о журнале , который вдруг прочел и вспомнил Сталин и неожиданно для всех назвал фамилии авторов пьесы , один из которых оказался сидящим в лагере . Такое вполне могло быть , ибо никто не знал заранее , что Сталин назовет эту пьесу . А с лично с тью Злобина , с его романом , который возглавлял весь список Сталинских премий , был предложен на премию первой степени , такого не могло быть. Сейчас я почти убежден в том , что Сталин заранее , еще до заседания , и прекрасно знал о том досье , которое в соответс твующем месте заготовили на Злобина , и уже принял решение , не посчитавшись с этим досье , дать Злобину за «Степана Разина» премию первой степени , даже не снизив премии до второй или третьей — так и оставив ее первой . Если так , то , стало быть , сцена — «прос т ить или не простить» — была сыграна для нас , присутствовавших при этом представителей интеллигенции . Чтобы мы знали , как это бывает , кто окончательно решает такие вопросы . Кто , несмотря на прегрешения человека , принимает решение простить его и дать ему пр е мию . За кем остается право на эту высшую справедливость , даже перед лицом вины человека . Какие-то другие люди помнят только о вине и считают , что нельзя простить , а Сталин считает , что вину можно простить , если этот же человек сделал нечто выдающееся. С до стоверностью утверждать , что все это было именно так , не смею , но почти убежден , что догадка моя справедлива и что способность в некоторых обстоятельствах быть большим , а может быть , даже великим актером была присуща Сталину и составляла неотъемлемую част ь его политического дарования . Что это так , меня укрепляет еще одна подробность той же самой последней встречи пятьдесят второго года . Сейчас мне кажется , что на этой встрече Сталин дважды сыграл перед нами , как перед специально предназначенной для этого а у диторией, — в первом случае это было с романом Злобина , а во втором — с романом Мальцева «Югославская трагедия». Сначала текст записи — такой , каким он у меня сохранился : «Когда начали обсуждать роман Ореста Мальцева «Югославская трагедия» , Сталин задал во прос : — Почему Мальцев , а в скобках стоит Ровинский ? В чем дело ? До каких пор это будет продолжаться ? В прошлом году уже говорили на эту тему , запретили представлять на премию , указывая двойные фамилии . Зачем это делается ? Зачем пишется двойная фамилия ? Ес ли человек избрал себе литературный псевдоним — это его право , не будем уже говорить ни о чем другом , просто об элементарном приличии . Человек имеет право писать под тем псевдонимом , который он себе избрал . Но , видимо , кому-то приятно подчеркнуть , что у э т ого человека двойная фамилия , подчеркнуть , что это еврей . Зачем это подчеркивать ? Зачем это делать ? Зачем насаждать антисемитизм ? Кому это надо ? Человека надо писать под той фамилией , под которой он себя пишет сам . Человек хочет иметь псевдоним . Он себя о щ ущает так , как это для него самого естественно . Зачем же его тянуть , тащить назад ?» Вот и вся запись по этому поводу . Добавлю , что Сталин говорил очень сердито , раздраженно , даже , я бы сказал , с оттенком непримиримости к происшедшему , хотя как раз в данном случае он попал пальцем в небо. 30 марта 1979 года Дело в том , что автор романа «Югославская трагедия» Орест Михайлович Мальцев , вслед за фамилией которого стояло так раздражившее Сталина — Ровинский , на самом деле по происхождению был русский , уроженец деревни Скародная Курской области , а еврейскую фамилию Ровинский , кстати , совпадавшую с фамилией тогдашнего редактора «Известий» , поставил вслед за собственным звучным именем Орест на своей предыдущей книжке рассказов , называвшейся тоже достаточно звучно «Венгерская рапсодия» . Причины всего этого мне были неведомы , но , хочешь не хочешь , пришлось подняться и сказать , что в данном случае при постановке в скобках фамилии Ровинский антисемитизм места не имел . Задаю себе сейчас вопрос : почему именно меня тогда потянуло подняться и дать эту справку ? Скорее всего потому , что примерно за год до этого на страницах «Литературной газеты» и «Комсомольской правды» происходила не прошедшая ни мимо внимания читателей , ни мимо внимания писателей дискуссия о псевдонимах ме ж ду Бубенновым , Шолоховым и мною . Самый болезненный характер этот вопрос приобрел в сорок девятом году , во время печально памятной кампании против критиков-космополитов , когда находились люди , стремившиеся как можно чаще , вслед за давно и привычно уже звуч а щим в литературе псевдонимом непременно поставить действительную еврейскую фамилию автора. За некоторые вещи из происходивших тогда на мне лежит горькая доля моей личной ответственности , о которой я и говорил , и писал потом в печати и о которой скажу еще и в этих записках , когда буду писать главу о сорок девятом годе . Но антисемитом я , разумеется , не был , и когда я выступал и писал в те мрачные времена , скобок вслед за псевдонимами не ставил . Хорошо помню , как больно , прямо по сердцу , меня хлестнуло возмущ е нное письмо , присланное мне писательницей Фридой Абрамовной Вигдоровой , человеком чистым и строгим , которого я уважал . В этом письме она возмущалась : как же я мог , как я позволил себе в одном из своих выступлений поставить эти проклятые скобки вслед за пс е вдонимами . На самом деле я был тут ни при чем , просто , излагая мое без того достаточно дурное выступление на каком-то обсуждении , составитель отчета сам понаставлял скобки всюду , где ему это вздумалось. Прошло некоторое время , острота этого вопроса , к счас тью , как будто бы уменьшилась , кое-какие из самых очевидных перехлестов и несправедливостей хоть и со скрипом , но были исправлены , когда в феврале пятьдесят первого года «Комсомольская правда» , не знаю уж по чьей инициативе и под чьим давлением , вдруг выл е зла со статьей Михаила Бубеннова «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы ?» . Видимо , кому-то понадобилось , готовя почву к чему-то новому в том же духе , что и кампания против критиков-космополитов , пустить такого рода пробный шар . В статье присутствовала и з вестная доля мимикрии , но антисемитские уши торчали из нее достаточно явно. Мы в «Литературной газете» решили не оставить эту статью безнаказанной , и я коротко ответил на нее . Тогда против нас была двинута тяжелая артиллерия . Каким образом и кто организова л , что ответную , поддерживавшую Бубеннова статью в «Комсомольской правде» подписал Шолохов, — я так и не знаю . Моей первой реакцией было , когда я прочитал ее , позвонить ему и спросить его , человека , с которым до тех пор у нас не бывало никаких личных стол к новений : «Миша , неужели ты сам это писал ?» Это был глупый порыв , потому что на такого рода вопрос , хочешь не хочешь , человеку отвечать приходится только утвердительно , но я как-то и до сих пор не до конца верю в его авторство. Однако ничего не поделаешь , п ришлось отвечать еще раз , на этот раз Шолохову . На моем ответе дискуссия и кончилась . Очевидно , пробный шар , инспирированный кем-то в «Комсомолке» , был выпущен преждевременно , и попытка разоблачения псевдонимов , их искоренения не была поддержана теми или т ем , от кого ждали этой поддержки. Пожалуй , поставив здесь звездочки , я прерву свое повествование и приведу как примечание к нему текст той дискуссии о псевдонимах , которая занимала немногим больше десятка страниц на машинке , но при этом , как мне кажется , и мела известное отношение и к тому высказыванию Сталина насчет скобок , которое я уже привел , и к некоторым из наиболее мрачных событий , развернувшихся в последние месяцы жизни Сталина. «Комсомольская правда» , 27 февраля 1951 г . Михаил Бубеннов НУЖНЫ ЛИ СЕЙ ЧАС ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПСЕВДОНИМЫ ? Употребление псевдонимов , то есть вымышленных имен , как явление общественного порядка имеет довольно большую историю . В царской России это явление вызывалось главным образом условиями общественного строя , основанного на насилии и унижении . Очень многие революционеры , общественные деятели , писатели и журналисты демократического направления , боровшиеся против царизма , зачастую работавшие в подполье , были вынуждены самой жизнью , всей обстановкой своей деятельности скрываться за пс е вдонимами и кличками . У некоторых писателей и деятелей искусства псевдонимы служили или маскировкой от «светского» общества , пренебрегавшего их «недостойной» деятельностью , или выражением их идейной сущности и политической направленности , или несли в себе своеобразный протест против существовавшего строя , а иногда — и мечту о будущем . Наконец , псевдонимами были вынуждены пользоваться представители угнетенных национальностей , которые нередко могли выступать только на русском языке и поэтому брали для себя р у сские имена и фамилии. После социалистической революции , установившей новый общественный строй в нашей стране , положение резко изменилось . Основные причины , побуждавшие ранее скрываться за псевдонимами , были уничтожены . Конечно , вполне естественно и вполне оправдано , что некоторые товарищи , долгие годы пользовавшиеся псевдонимами , и после победы социалистической революции продолжали ими пользоваться , но это только потому , что их псевдонимы давно стали фамилиями , известными широким слоям народа . Но не было н и одного случая , чтобы какой-нибудь партийный или государственный деятель , вступивший на общественную арену после революции , заменил свою фамилию псевдонимом . Не было и нет ! Псевдонимами , как правило , и то в отдельных случаях , некоторое время пользовались только селькоры , но это и понятно — они боролись за дело социализма в условиях ожесточенной классовой борьбы . И только работники литературы оказались ярыми приверженцами старой традиции. Социализм , построенный в нашей стране , окончательно устранил все прич ины , побуждавшие людей брать псевдонимы . Любая общественная культурная деятельность , направленная на построение коммунизма , получает в нашей стране всяческое поощрение . Люди , занимающиеся такой деятельностью , старающиеся с помощью большевистской критики д в инуть вперед общее дело , находятся у нас в большом почете . Им ничто не мешает выступать открыто , не прячась от общества за псевдонимы . Наоборот , наше общество хочет знать настоящие , подлинные имена таких людей и овевает их большой славой. Несмотря на все э то , некоторые литераторы с поразительной настойчивостью , достойной лучшего применения , поддерживают старую , давно отжившую традицию . Причем многие из этих литераторов — молодые люди , только начинающие свою литературную деятельность. Приведем примеры. Молод ой и способный русский писатель Ференчук вдруг ни с того ни с сего выбрал псевдоним Ференс . Зачем это ? Чем фамилия Ференчук хуже псевдонима Ференс ? Марийский поэт А . И . Бикмурзин взял псевдоним Анатолий Бик . В чем же дело ? Первая треть фамилии поэту нравит ся , а две остальные — нет ? Удмуртский писатель И . Т . Дядюков решил стать Иваном Кудо . Почему же ему не нравится его настоящая фамилия ? Белорусская поэтесса Ю . Каган выбрала псевдоним Эди Огнецвет . А какая необходимость заставила ее сделать это ? Украинский поэт Е . Бондаренко , видимо , глядя на других , не вытерпел и хотя только две буквы , но все же изменил в своей фамилии и теперь подписывается псевдонимом Бандуренко. Чувашский поэт Н . Васянка подписывается Шаланка , молодой московский поэт Лидес стал Л . Лиходе евым , С . Файнберг — С . Северцевым , Н . Рамбах — Н . Гребневым. Любители псевдонимов всегда пытаются подыскать оправдание своей странной склонности. Одни говорят : «Я не могу подписывать своей фамилией , у меня много однофамильцев» . Однако всем нам известно , чт о в русской литературе трое Толстых , и их всех знают и не путают ! Другой восклицает : «Помилуйте , но я беру псевдоним только потому , что моя фамилия трудно произносится и плохо запоминается читателями» . Однако всем понятно : создавай хорошие произведения — и читатели запомнят твое имя ! (Конечно , у нас еще встречаются неблагозвучные и даже оскорбительные фамилии — когда-то бары давали их своим рабам . Такие фамилии просто надо менять в установленном порядке .) Словом , оправданий много. Но всем , кто не уважает св ои фамилии , мне хочется привести здесь строки известного стихотворения Сергея Смирнова «Всем товарищам Смирновым» . С гордостью рассказав о том , как много у него однофамильцев по всей стране , Сергей Смирнов пишет далее , что из газет он узнал о своем однофа м ильце — разоблаченном враге народа : Я замышлял, Не утаю, Из-за него , из-за прохвоста Менять фамилию свою. Но здесь С . Смирнов вспомнил о всех своих родных и однофамильцах , о труженике деде своем , который оставил по себе светлые воспоминания… Случись так ая перемена. И было б ясно до конца, Что это явная измена Отцу и родичам отца. Нет ! Всеми силами своими Клянусь на будущие дни Хранить фамилию Во имя Моей родни и неродни ! Во имя вас, Собратьев новых, Хранящих Родину , как дом, Во имя армии Смирновых, Живущ их Правильным трудом ! Как видно , у поэта Сергея Смирнова , не в пример многим упомянутым и не упомянутым в этой статье , были очень серьезные основания взять себе не только псевдоним , но даже сменить фамилию . Однако он не сделал этого — таким сильным оказал ось у него чувство гордости за свой род , издавна носящий фамилию Смирновых ! Почему мы ставим вопрос о том , нужны ли сейчас литературные псевдонимы ? Не только потому , что эта литературная традиция , как и многие подобные ей , отжила свой век . В советских усло виях она иногда наносит нам даже серьезный вред . Нередко за псевдонимами прячутся люди , которые антиобщественно смотрят на литературное дело и не хотят , чтобы народ знал их подлинные имена . Не секрет , что псевдонимами очень охотно пользовались космополиты в литературе . Не секрет , что и сейчас для отдельных окололитературных типов и халтурщиков псевдонимы служат средством маскировки и помогают им заниматься всевозможными злоупотреблениями и махинациями в печати . Они зачастую выступают одновременно под разны м и псевдонимами или часто меняют их , всячески запутывая свои грязные следы . Есть случаи , когда такие темные личности в одной газете хвалят какое-нибудь произведение , а в другой через неделю охаивают его. Кстати , несколько слов о роли редакций газет и журнал ов в этом деле . Нередко редакции смотрят сквозь пальцы на то , как некоторые литераторы и журналисты прячутся за псевдонимами , а иногда и сами потакают им в этом своеобразном хамелеонстве . Напишет какой-нибудь журналист маленькую заметку , скажем , о начале у борки хлебов в колхозе и под ней обязательно ставит свой псевдоним , а редакторы считают , что так и должно быть . А зря так считают ! Нам кажется , что настало время навсегда покончить с псевдонимами . Любое имя советского литератора , честно работающего в литер атуре , считается в нашей стране красивым и с большим уважением произносится нашим многонациональным народом . Несомненно , что борьба с псевдонимами имеет весьма важное значение в повышении личной ответственности каждого , кто работает на литературном поприщ е. «Литературная газета» , 6 марта 1951 г. ОБ ОДНОЙ ЗАМЕТКЕ В советском авторском праве узаконено , что «только автор вправе решить , будет ли произведение опубликовано под действительным именем автора , под псевдонимом или анонимно» (БСЭ , изд . 2-е , т . 1, с . 2 81). Однако ныне решение этого вопроса , ранее решавшегося каждым литератором самостоятельно , взял на себя единолично писатель Михаил Бубеннов и , решив его один за всех , положил считать отныне литературные псевдонимы «своеобразным хамелеонством» , с которым «настало время навсегда покончить». В своей заметке «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы ?» («Комсомольская правда» , № 47) Михаил Бубеннов привел список ряда молодых литераторов , литературные псевдонимы которых пришлись ему , Бубеннову , не по вкусу. На м ой взгляд , было бы разумней , если бы Бубеннов обратился со своими соображениями к этим товарищам лично и порознь , а не в печати и чохом , так как вопрос о том , нравится или не нравится ему литературный псевдоним того или иного товарища, — вопрос личный , а н е общественный. Однако если Михаил Бубеннов решил начать публикацию списков писателей , имеющих литературные псевдонимы , то непонятно , почему он в первом же таком списке обошел ряд видных наших писателей , избравших себе такие , например , литературные имена , как : Полевой , Погодин , Мальцев , Яшин , Самед Вургун , Остап Вишня , Галин , Айбек , Крапива , Ян , Максим Танк , М . Ильин , Киачели , бр . Тур , Медынский , Иван Ле , Баширов ? Мне лично кажется , что Бубеннов сознательно назвал псевдонимы нескольких молодых литераторов и обошел этот (а он мог бы быть расширен ) список псевдонимов известных писателей , ибо , приведи Бубеннов его , сразу бы стала во сто крат наглядней (явная , впрочем , и сейчас ) нелепость бесцеремонного и развязного обвинения в «хамелеонстве» , по существу , брош е нного в его заметке всем литераторам , по тем или иным причинам (касающимся только их самих и больше никого ) избравшим себе литературные псевдонимы. Мне остается добавить , что аргументы , приводимые Бубенновым против литературных псевдонимов , в большинстве с мехотворны . «Наше общество, — пишет Бубеннов, — хочет знать настоящие , подлинные имена таких людей и овевает их большой славой» . Непонятно , почему наше общество хочет знать и овевать славой фамилию Кампов и почему оно не должно овевать славой литературное имя Борис Полевой ? «Всем понятно, — пишет Михаил Бубеннов, — создавай хорошие произведения и читатель запомнит твое имя» . Непонятно , почему читатели должны обязательно запомнить фамилию Рогалин и что им мешает запомнить литературное имя Борис Галин ? Говоря о неблагозвучных фамилиях , Бубеннов пишет , что «такие фамилии просто надо менять в установленном порядке» . Во-первых , благозвучие фамилий — дело вкуса , а во-вторых , непонятно , зачем , скажем , драматургу Погодину , фамилия которого по паспорту Стукалов , вдр у г менять эту фамилию в установленном порядке , когда он , не спросясь у Бубеннова , ограничился тем , что избрал себе псевдоним «Погодин» , и это положение более двадцати лет вполне устраивает читателей и зрителей . «Любители псевдонимов, — пишет Бубеннов, — вс е гда пытаются подыскать оправдание своей странной склонности» . Непонятно , о каких оправданиях говорит здесь Бубеннов , ибо никто и ни в чем вовсе и не собирается перед ним оправдываться. А если уж кому и надо теперь подыскивать оправдания , то разве только са мому Михаилу Бубеннову , напечатавшему неверную по существу и крикливую по форме заметку , в которой есть оттенок зазнайского стремления поучать всех и вся , не дав себе труда разобраться самому в существе вопроса . Жаль , когда такой оттенок появляется у моло д ого , талантливого писателя. Что же касается вопроса о халтурщиках , который Бубеннов попутно затронул в своей заметке , то и тут , вопреки мнению Бубеннова , литературные псевдонимы ни при чем . Халтурность той или иной проникшей в печать статьи или заметки опр еделяется не тем , как она подписана — псевдонимом или фамилией, — а тем , как она написана , и появляются халтурные статьи и заметки не в результате существования псевдонимов , а в результате нетребовательности редакций. Константин СИМОНОВ (Кирилл Михайлович Симонов ) «Комсомольская правда» , 8 марта 1951 г . Михаил Шолохов С ОПУЩЕННЫМ ЗАБРАЛОМ… Внимательно прочитав в «Комсомольской правде» статью М . Бубеннова «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы ?» и , как ответ на эту статью , заметку К . Симонова в «Литератур ной газете» вЂ” «Об одной заметке» , по совести говоря , удивлен непонятной запальчивостью , которую проявил Симонов , полемизируя с Бубенновым , и необоснованностью доводов , приведенных Симоновым , яростно отстаивающим существование в литературе псевдонимов. Подв одя «юридический базис» под свои доводы в защиту псевдонимов , Симонов начинает со ссылки на советское авторское право , в котором сказано , что «только автор вправе решить , будет ли произведение опубликовано под действительным именем автора , под псевдонимом или анонимно» . Но Симонов не упоминает о том , что авторское право узаконено было двадцать пять лет назад , что оно устарело и едва ли стоит его канонизировать . Примером «дряхлости» авторского права , появившегося на свет в 1925 году , служит хотя бы тот факт, что ни одного анонимного произведения за истекшие четверть века в нашей литературе не появилось , да и едва ли могло появиться по причинам вполне понятным. Некоей загадочностью веет от полемического задора и критической прыти К . Симонова . Иначе чем же объя снить хотя бы то обстоятельство , что Симонов сознательно путает карты , утверждая , будто вопрос о псевдонимах — личное дело , а не общественное ? Нет , это вопрос общественной значимости , а будь он личным делом , не стоило бы редактору «Литературной газеты» Си м онову печатать в этой газете заметку «Об одной заметке» , достаточно было бы телефонного разговора между Симоновым и Бубенновым. Симонов пишет : «…Михаил Бубеннов привел список ряда молодых литераторов , литературные псевдонимы которых пришлись ему , Бубеннову , не по вкусу» . Но дело вовсе не во вкусовых ощущениях и не в том , что кому нравится и что не нравится . Разговор идет не о сливочном мороженом , а о литературе , о литературном быте, — стало быть , глагол «нравиться» в данном споре неуместен и в аргументации Симонова позиций его отнюдь не укрепляет. С неоправданной резкостью обвиняя Бубеннова в бесцеремонности , крикливости , зазнайстве , развязности , нелепости и прочем , Симонов не видит всех этих качеств в своей собственной заметке , а качества эти прут у него из каждой строки и достаточно дурно пахнут . К примеру , чего стоит такой «разумный» , по мнению Симонова , совет : «…На мой взгляд , было бы разумней , если бы Бубеннов обратился со своими соображениями к этим товарищам (т. е . к тем , кто носит литературные псевдо н имы. — М . Ш .) лично и порознь , а не в печати и чохом…» Кому-кому , а Симонову должно быть известно , что так много у нас литераторов , имеющих литературные псевдонимы , что Бубеннов , пожалуй , дожил бы до седин , если бы отважился на то , чтобы каждому «лично и п орознь» высказывать свои соображения о псевдонимах. Желая сознательно увести читателя подальше от существа вопроса , Симонов как бы обвиняет Бубеннова в том , что тот не приводит в своем списке известных писателей , носящих псевдонимы . Но в статье Бубеннова р ечь идет не о тех , кто издавна избрал себе ту или иную вымышленную фамилию и под этой фамилией широко известен советскому читателю , не посягает Бубеннов на изничтожение их псевдонимов . Речь идет о том , что молодежи наших дней , вступающей на литературное п о прище , не нужна эта отжившая свой век «традиция» . И думается мне , что правильно ставит вопрос Бубеннов , когда говорит о том , что не к лицу молодым литераторам стыдиться даже неблагозвучных фамилий своих отцов и праотцов и взамен их подыскивать себе надума н ные звонкие фамилии. В конце концов , правильно сказано в статье Бубеннова и о том , что известное наличие свежеиспеченных обладателей псевдонимов порождает в литературной среде безответственность и безнаказанность . Окололитературные деляги и «жучки» , легко меняющие в год по пять псевдонимов и с такой же поразительной легкостью , в случае неудачи , меняющие профессию литератора на профессию скорняка или часовых дел мастера , наносят литературе огромный вред , развращая нашу здоровую молодежь , широким потоком вли в ающуюся в русло могучей советской литературы. Никого Бубеннов не поучает и не хочет поучать . Сам заголовок его статьи целиком снимает обвинение , которое пытается приписать ему Симонов . А что касается зазнайства и кичливости , то желающие могут с успехом нау читься этому у Симонова . Чего стоит одна его фраза в конце заметки , адресованная Бубеннову : «Жаль , когда такой оттенок появляется у молодого , талантливого писателя» . Этакое барски-пренебрежительное 1 и покровительственное похлопывание по плечу ! Любопытно б ы ло бы знать , когда же и от кого получил Симонов паспорт на маститость и бессмертие ? И стоит ли ему раньше времени записываться в литературные «старички» ? Кого защищает Симонов ? Что он защищает ? Сразу и не поймешь… Спорить надо , честно и прямо глядя противн ику в глаза . Но Симонов косит глазами . Он опустил забрало и наглухо затянул на подбородке ремни . Потому и невнятна его речь , потому и не найдет она сочувственного отклика среди читателей. «Литературная газета» , 10 марта 1951 г. ЕЩЕ ОБ ОДНОЙ ЗАМЕТКЕ Писате ль Михаил Шолохов в «Комсомольской правде» (№ 55) выступил в защиту заметки Михаила Бубеннова «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы ?» («Комсомольская правда , № 47), подвергнутой с моей стороны критике в «Литературной газете» (№ 27). Несколько кратких за мечаний по этому поводу. Первое . Дискутировать в газетах о правомерности или неправомерности литературных псевдонимов , по-моему , нет нужды , ибо избирать или не избирать себе литературное имя — это личное дело писателя . Подчеркнуть именно это обстоятельство и было целью моего краткого ответа Бубеннову. Второе . Шолохов спрашивает : «Кого защищает Симонов ? Что он защищает ? Сразу и не поймешь…» Я думаю , что это понятно , но , уважая имя Шолохова , могу объяснить еще раз . Я выступил в защиту писателей , пожелавших из брать себе литературные имена , от облыжных обвинений в хамелеонстве . Шолохов пишет , что Бубеннов говорит лишь о «молодежи наших дней , вступающей на литературное поприще» , и не «посягает на изничтожение псевдонимов» известных писателей . Шолохов невниматель н о прочел Бубеннова . Бубеннов связывает все вообще литературные псевдонимы с попытками «прятаться от общества» и с «своеобразным хамелеонством» . Он пишет , что «настало время навсегда покончить с псевдонимами» . На мой же взгляд , и маститый Погодин , избравши й себе литературное имя двадцать лет назад , и молодой Мальцев , избравший его пять лет назад , одинаково не заслуживают нелепых попреков в хамелеонстве. Третье . Считаю неверным и оскорбительным для нашей литературы соединение и в заметке Бубеннова и в заметке Шолохова вопроса о литературных псевдонимах писателей с вопросом о борьбе с «отдельными халтурщиками» , «окололитературными делягами и жучками». Четвертое . Шолохов видит «барское пренебрежение» в моей фразе , адресованной Бубеннову : «Жаль , когда такой оттен ок появляется у молодого , талантливого писателя» . Остаюсь при убеждении , что Бубеннов талантлив и как писатель молод . Не видя в том ничего обидного , причисляю себя вместе с Бубенновым к молодым писателям , которым предстоит еще учиться многому и у многих , в том числе и у такого мастера литературы , как Михаил Шолохов . Не хотел бы учиться у Шолохова только одному — той грубости , тем странным попыткам ошельмовать другого писателя , которые обнаружились в этой его вдруг написанной по частному поводу заметке посл е пяти лет его полного молчания при обсуждении всех самых насущных проблем литературы . Мое глубокое уважение к таланту Шолохова таково , что , признаюсь , я в первую минуту усомнился в его подписи под этой неверной по существу и оскорбительно грубой по форме з аметкой . Мне глубоко жаль , что эта подпись там стоит. Наконец , последнее . Я убежден , что вся поднятая Бубенновым мнимая проблема литературных псевдонимов высосана из пальца в поисках дешевой сенсационности и не представляет серьезного интереса для широкого читателя . Именно поэтому я стремился быть кратким в обеих своих заметках и не намерен больше ни слова писать на эту тему , даже если «Комсомольская правда» вновь пожелает предоставить свои страницы для недостойных нападок по моему адресу. К . Симонов Раздр аженная тирада Сталина против двойных фамилий : «Зачем это подчеркивать ? Зачем это делать ? Зачем насаждать антисемитизм ? Кому это надо ?» — на меня лично произвела сильное впечатление . По разным поводам я сталкивался в разговорах с людьми разных поколений с мнением , что Сталин не любит или , во всяком случае , недолюбливает евреев ; сталкивался и с попытками объяснить это многими причинами , начиная с его отношения к Бунду и кончая приведением списка его основных политических противников , с которыми он в разное в ремя покончил разными способами , списка , во главе которого стояли Троцкий , Зиновьев , Каменев и многие другие сторонники Троцкого и левые оппозиционеры . Это звучало , с одной стороны , вроде бы убедительно , а с другой — нет , потому что во главе правой оппози ц ии , с которой Сталин так же беспощадно расправился , были как на подбор люди с русскими фамилиями и с русским происхождением . С третьей же стороны , Каганович в нашем представлении большой период времени числился ближайшим соратником Сталина и чуть ли не та к и назывался , до самого конца оставался членом Политбюро ; Мехлис был долгие годы помощником Сталина , в годы войны , несмотря на керченский провал , за который можно было не сносить головы , оставался членом Военного совета разных фронтов , а потом стал минист р ом государственного контроля ; Литвинов полтора десятилетия фактически , а потом и официально руководил Наркоматом иностранных дел . В кинематографии , где с самого начала ее у нас так сложилось , что среди самых крупных ее дарований большинство составляли люд и еврейского происхождения , в самые жестокие годы — тридцать седьмой и тридцать восьмой — было затронуто репрессиями людей куда меньше , чем в любой другой сфере искусства. Правда , что-то смещалось и начинало происходить в последние годы , после войны . Внезап ная гибель Михоэлса , которая сразу же тогда вызвала чувство недоверия к ее официальной версии ; исчезновение московского еврейского театра ; послевоенные аресты среди писавших на еврейском языке писателей ; появление вслед за псевдонимами скобок , в которых с о общались фамилии ; подбор людей , попавших в статью «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» , по тому же признаку ; различного рода попущения действующим в этом направлении доброхотам , иногда делавшим или пытавшимся делать на антисемитизме с о бственную карьеру, — все это , однако , не складывалось в нечто планомерное и идущее от Сталина . Мне , например , в его антисемитизм верить не хотелось : это не совпадало с моими представлениями о нем , со всем тем , что я читал у него , и вообще казалось чем-то н елепым , несовместимым с личностью человека , оказавшегося во главе мирового коммунистического движения. А все-таки чувствовалось , что происходит нечто ненормальное , после войны что-то переменилось в этом смысле . Проблемы ассимиляции или неассимиляции евреев , которые просто-напросто не существовали в нашем юношеском быту , в школе , в институте до войны , эти проблемы начали существовать . Евреи стали делиться на тех , кто считает свою постепенную ассимиляцию в социалистическом обществе закономерной , и на тех , кт о не считает этого и сопротивляется ей . В этих послевоенных катаклизмах , кроме нагло проявлявшегося антисемитизма , появился и скрытый , но упорный ответный еврейский национализм , который иногда в некоторых разговорах квалифицировался как своего рода национа л изм в области подбора кадров, — все это наличествовало и в жизни , и в сознании. Но при том отношении к Сталину , которое у подобных мне людей продолжало в те годы оставаться почти некритическим , мы в разговорах между собою не раз возвращались к тому , кто же закоперщик этих все новых и новых проявлений антисемитизма . Кто тут играет первую скрипку , от кого это идет , распространяется ? Кто , используя те или иные неблагоприятные для евреев настроения и высказывания Сталина , существование которых мы допускали , ст р емится все это гиперболизировать и утилизировать ? Разные люди строили разные предположения , подразумевая при этом то одного , то другого , то третьего , то сразу нескольких членов тогдашнего Политбюро. И вот , высказываясь по поводу книги Ореста Мальцева и дво йных фамилий , сам Сталин , может быть , к чьему-то неудовольствию , но к радости большинства из нас , недвусмысленно заявил , что если есть люди , которые уже второй год не желают принимать к исполнению , казалось бы , ясно выраженное им , Сталиным , отрицательное о тношение к этим двойным фамилиям , к этому насаждению антисемитизма , то сам он , Сталин , не только далек от того , чтоб поддерживать нечто похожее , но счел нужным при нас с полной ясностью высказаться на этот счет и поставить все точки над « i» , объяснив , что это идет не от него , что он этим недоволен , что он это намерен пресечь. Так я думал тогда и продолжал думать еще почти целый год , до тех пор , пока уже после смерти Сталина не познакомился с несколькими документами , не оставлявшими никаких сомнений в том , ч то в самые последние годы жизни Сталин стоял в еврейском вопросе на точке зрения , прямо противоположной той , которую он нам публично высказал . Вполне можно допустить , что ему не понравились какие-то , в определенный момент показавшиеся ему глупыми или неуд а чными мелочи вроде этих скобок после псевдонимов , но это не имело отношения к существу дела . Просто Сталин сыграл в тот вечер перед нами , интеллигентами , о чьих разговорах , сомнениях и недоумениях он , очевидно , был по своим каналам достаточно осведомлен , с пектакль на тему : держи вора , дав нам понять , что то , что нам не нравится , исходит от кого угодно , но только не от него самого . Этот маленький спектакль был сыгран мимоходом . Сколько-нибудь долго объясняться с нами на эту тему он не считал нужным и был пр а в , потому что мы привыкли верить ему с первого слова. Вернусь , однако , к тексту давно отложенной мною в сторону записи . Кстати , как я выяснил , посмотрев сейчас копию своего сопроводительного письма к замечаниям специалистов по Италии о романе Еремина , засе дание Политбюро , о котором идет речь , происходило не в марте пятьдесят второго года , а примерно за неделю до публикации списка премий — двадцать шестого февраля. «В заключение заседания Сталин заговорил о нашей драматургии , выразил свое недовольство ею. — Плохо с драматургией у нас, — сказал он. — Вот говорят , что нравится пьеса Первенцева , потому что там конфликт есть . Берут заграничную жизнь , потому что там есть конфликты . Как будто у нас в жизни нет конфликтов . Как будто у нас в жизни нет сволочей . И по л учается , что Драматурги считают , что им запрещено писать об отрицательных явлениях . Критики все требуют от них идеалов , идеальной жизни . А если у кого-нибудь появляется что-нибудь отрицательное в его произведении , то сразу же на него нападают . Вот у Бабае в ского в одной из его книг сказано про какую-то бабу , про обыкновенную отсталую бабу , или про людей , которые были в колхозе , а потом вышли , оказались отсталыми людьми . И сразу же напали на него , говорят , что этого быть не может , требуют , чтоб у нас все был о идеальным ; говорят , что мы не должны показывать неказовую сторону жизни, — а на самом деле мы должны показывать неказовую сторону жизни . Говорят так , словно у нас нет сволочей . Говорят , что у нас нет плохих людей , а у нас есть плохие и скверные люди . У н а с есть еще немало фальшивых людей , немало плохих людей , и с ними надо бороться , и не показывать их — значит совершать грех против правды . Раз есть зло , значит , надо его лечить . Нам нужны Гоголи . Нам нужны Щедрины . У нас немало еще зла . Немало еще недостат к ов . Далеко не все еще хорошо . Вот Софронов высказывал такую теорию , что нельзя писать хороших пьес : конфликтов нет . Как пьесы без конфликтов писать . Но у нас есть конфликты . Есть конфликты в жизни . Эти конфликты должны получить свое отражение в драматурги и — иначе драматургии не будет . А то нападают на все отрицательное , показанное драматургами , в результате они пугаются и вообще перестают создавать конфликты . А без конфликтов не получается глубины , не получается драматургии . Драматургия страдает от этого. Это надо объяснить , чтоб у нас была драматургия . У нас есть злые люди , плохие люди — это надо сказать драматургам . А критики им говорят , что этого у нас нет . Поэтому у нас и такая нищета в драматургии». 31 марта 1979 года На этом заканчивается моя тогдаш няя запись . Это были последние слова , что я услышал из уст Сталина в том , сравнительно нешироком кругу , в котором проходили эти заседания. Перечитывая это сейчас , думаю , что жили мы тогда в поистине трудное время для человека , занимающегося литературой , пи шущего или , как я , редактирующего в те годы «Литературную газету» . На протяжении года , двух , трех все буквально по нескольку раз могло перевернуться с головы на ноги , с ног на голову : достаточно сравнить хотя бы то , что говорилось в статье о критиках-анти п атриотах и в бесчисленных последующих статьях того времени о наших театральных критиках , с тем , что говорил Сталин о них же три года спустя , в феврале пятьдесят второго года . Всякий раз он был прав , не мог не быть прав , но чем дальше , тем труднее выстраив а лась ложная логика этой правоты . Чем дальше , тем труднее было приводить у себя в голове в какую-то систему , сколько-нибудь похожую на единую систему , то , что он требовал от критики , от литературы : то , что он говорил о необходимости правды жизни, — с тем , ч то сплошь и рядом тут же происходило вокруг попыток сказать об этой правде жизни . Не укладывалось в систему и то , что он иногда по собственной инициативе отбирал для присуждения премий действительно правдивые произведения , как это было с Пановой , или Некр а совым , или с Казакевичем , с тем , что при его поддержке проходили на премию произведения , вопиюще далекие от чего-либо похожего на правду жизни , такие , как «Борьба за мир» Панферова и его же «В стране поверженных» , да и многое другое в том же духе. Думал ли я об этом тогда ? В последние годы жизни Сталина думал . Не с той , конечно , категоричностью в суждениях , наоборот , с внутренними искренними попытками понять его логику , объяснить его суждения той или иной политической необходимостью . Но мозги иногда лопали с ь от этих по-своему честных стараний совместить несовместимое. Моя следующая запись о Сталине датирована шестнадцатым марта 1953 года , то есть уже через какое-то количество дней после его смерти . Через какое именно , если быть до конца честным , сказать затр удняюсь . Возможно , на этом лежит печать государственной тайны , допускаю , что Сталин умер сразу , а не боролся еще несколько дней за жизнь , находясь без сознания . Бюллетени с первого же дня рисовали картину , с медицинской точки зрения , безнадежную . Могу доп у стить , что было признано необходимым растянуть на несколько дней в сознании большинства людей потрясающую новость , что Сталина нет . Допускаю , что нас приучали несколько дней к тому , что его вот-вот не будет . Может быть , я не прав , и все было именно так , к а к писалось в бюллетенях , но мысль о том , что могло быть и так , как я сейчас думаю , из головы не выходит . Не до конца уверен и в том , как именно умер Сталин . Действительно ли его хватил удар в том одиночестве , на которое он себя обрек , и лишь через несколь к о часов обнаружили его лежащим на полу без сознания ? Или его конец своими руками ускорил Берия ? Это можно допустить по нескольким причинам сразу. Последнее полугодие своей жизни , в частности в связи с так называемым мингрельским делом , Сталин заметно отодв инул Берию от себя , хотя и сделал это , видимо , непоследовательно , не до конца , может быть , преувеличивая в тот момент свои возможности , часть которых была уже блокирована Берией . В этой ситуации Берия , конечно , был заинтересован в скорейшем конце Сталина. Второе основание для таких размышлений связано с тем , что на протяжении ряда лет все-таки именно Берия больше , чем кто-либо другой , способен был проникнуть к Сталину не только по его воле , но и , очевидно , помимо ее. Третье основание . Все то , что мы узнали о Берии , выяснившаяся в июне пятьдесят третьего года его попытка захватить власть в свои руки подсказывают и такую возможность , что первым шагом к этому могло быть и устранение Сталина — или прямое устранение , или под видом прихода ему на помощь. Все эти д опущения — результат многолетних размышлений , не столько над самими этими тайнами , в гораздо большей степени вообще над тем коротким отрезком нашей истории. А тогда , в марте пятьдесят третьего года , как свидетельствуют мои записи , все это еще не приходило мне в голову : «Последний день заседания XIX съезда партии . Уже объявлены результаты выборов в ЦК и в ревизионную комиссию , и после этого Ворошилов снова предоставляет слово одному за другим нескольким иностранным делегатам , приветствующим съезд . После неск ольких дней отсутствия Сталин в этот , последний день с самого начала заседания сидит в президиуме . Все в зале напряженно ждут того , о чем уже говорили между собою и вчера и сегодня перед началом заседаний, — будет ли выступать Сталин ? Если будет выступать, то как и по какому вопросу ? Может быть , он закроет съезд ? Между тем заседание идет своим ходом , и оттого , что оно все продолжается и продолжается , возникают сомнения : а вдруг Сталин все-таки так и не выступит ? Ворошилов предоставляет слово Копленигу ; пото м , когда тот , под аплодисменты сойдя с трибуны , садится на свое место , Ворошилов выдерживает небольшую паузу и говорит : «Приветствия делегаций коммунистических братских партий закончены» . И уже без паузы объявляет : «Слово предоставляется товарищу Сталину». Зал поднимается и рукоплещет . Сталин встает из-за стола президиума , обходит этот стол и бодрой , чуть-чуть переваливающейся походкой не сходит , а почти сбегает к кафедре . Кладет перед собой листки , которые , как мне кажется , он держал в руке , когда шел к тр ибуне , и начинает говорить — спокойно и неторопливо . Так же спокойно и неторопливо он пережидает аплодисменты , которыми зал встречает каждый абзац его речи . В одном месте зал прерывает его речь так , что если продолжить ее с того слова , на котором она была прервана аплодисментами , то форма одного из строго построенных абзацев речи будет нарушена . Сталин останавливается , дожидается конца аплодисментов и начинает снова не с того места , с какого его прервали аплодисменты , а выше , с первого слова той фразы , кот о рая кончается словами о знамени : «Больше некому его поднять». В самом конце своей речи Сталин впервые чуть-чуть повышает голос , говоря : «Да здравствуют наши братские партии ! Пусть живут и здравствуют руководители братских партий ! Да здравствует мир между н ародами !» После этого он делает долгую паузу и произносит последнюю фразу : «Долой поджигателей войны !» Он произносит ее не так , как произнесли бы , наверное , другие ораторы — повысив голос на этой последней фразе . Наоборот , на этой фразе он понижает голос и произносит ее тихо и презрительно , сделав при этом левой рукой такой жест спокойного презрения , как будто отгребает , смахивает куда-то в сторону этих поджигателей войны , о которых он вспомнил , потом поворачивается и , медленно поднявшись по ступенькам , во з вращается на свое место. После этого мне довелось видеть Сталина еще два раза : на обеде , который давал Центральный Комитет членам иностранных делегаций коммунистических братских партий , и на последнем пленуме Центрального Комитета , в работе которого приним ал участие Сталин». На этом месте оторвусь от записи для того , чтобы и объяснить , и рассказать некоторые обстоятельства , связанные лично для меня с ее последним абзацем. На XIX съезде партии я был в числе гостей с билетом на все заседания , за исключением , разумеется , того закрытого , на котором избирался новый состав ЦК . Вечером этого дня мне позвонил домой писатель Бабаевский и абсолютно неожиданно для меня поздравил меня с тем , что я выбран кандидатом в члены ЦК . Если бы мне позвонил кто-то другой , я , мож е т быть , вообще не поверил бы в это , счел за розыгрыш и обругал бы говорившего , но Бабаевский был делегатом съезда , человеком , с которым мы были весьма далеки , и у меня не было оснований не поверить ему . Я поблагодарил его за поздравление , позвонил одному и з своих знакомых делегатов съезда и проверил еще и у него , так ли это в действительности , и , убедившись , что так , подумал , что , очевидно , оказался в числе кандидатов в члены ЦК как главный редактор «Литературной газеты» . Догадка была верной , так оно впосл е дствии и оказалось . Одновременно со мной , тоже впервые в своей жизни , были выбраны в ревизионную комиссию ЦК Твардовский — в то время редактор «Нового мира» и Сурков — в то время редактор «Огонька» . Мне почему-то кажется , что во всех трех случаях это была инициатива Сталина , хотя , может быть , я и ошибаюсь. На обеде , который давал ЦК в честь делегаций коммунистических партий и который происходил чуть ли не в тот же вечер , когда закрылся съезд , я оказался сидящим рядом с Георгием Константиновичем Жуковым , выб ранным так же , как и я , в кандидаты в члены ЦК . Тут уж не приходилось сомневаться , что это произошло по инициативе Сталина, — никаких иных причин в то время быть не могло . Многих эта перемена в судьбе Жукова обрадовала и в то же время удивила . Меня удивил а , наверное , меньше , чем других , потому что я помнил то , что говорил еще два года назад Сталин о Жукове в связи с обсуждением романа Казакевича «Весна на Одере» . Теперь , во время этого ужина , сидя рядом с Жуковым , я не только вспомнил тот разговор о нем , к о торый происходил на Политбюро , но и счел себя вправе рассказать о нем Георгию Константиновичу . Я чувствовал сквозь не изменявшую ему сдержанность , что он в тот вечер ! был в очень хорошем настроении . Думаю , что избрание в ЦК было для него неожиданностью . Т е м сильнее , наверное , было впечатление , которое это произвело на него . Однако чувство собственного достоинства не позволило ему ни разу , ни словом коснуться этой , несомненно больше всего волновавшей его темы за те несколько часов , что мы просидели с ним ря д ом. Вел ужин и произносил тосты на нем Ворошилов . А Сталин , сидевший во главе стола , но чуть подальше от центра его , почти весь ужин общался с сидевшими — один совсем рядом с ним , а другой близко от него — (неразборчиво. — Л . Л .) и Торезом . Внимание его к ним обоим ощущалось даже как подчеркнутое , и , очевидно , это было не случайным, — так , во всяком случае , мне показалось. Пленум ЦК вЂ” первый , на котором я присутствовал в своей жизни , и единственный , на котором я видел Сталина, — состоялся днем позже , шестна дцатого октября . В мартовской 1953 года записи о пленуме этом по многим причинам я не распространялся . Но все же сначала приведу — такой , какая она есть, — тогдашнюю краткую запись , а потом по памяти расшифрую некоторые моменты ее , которые теперь , спустя д вадцать семь лет , расшифровать , пожалуй , будет меньшим грехом , чем вовсе предать забвению. Вот эта запись в первозданном виде : «Естественно , я не вправе записывать все то , что происходило на пленуме ЦК , но , не касаясь вопросов , которые там стояли , я все-та ки хочу записать некоторые подробности. Когда ровно в назначенную минуту начался пленум , все уже сидели на местах , и Сталин вместе с остальными членами Политбюро , выйдя из задней двери , стал подходить к столу президиума , собравшиеся в Свердловском зале зах лопали ему . Сталин вошел с очень деловым , серьезным , сосредоточенным лицом и , быстро взглянув в зал , сделал очень короткий , но властный жест рукой — от груди в нашу сторону . И было в этом жесте выражено и то , что он понимает наши чувства к себе , и то , что мы должны понять , что этого сейчас не надо , что это пленум ЦК , где следует заняться делами. Один из членов ЦК , выступая на пленуме , стоя на трибуне , сказал в заключение своей речи , что он преданный ученик товарища Сталина . Сталин , очень внимательно слушавш ий эту речь , сидя сзади ораторов в президиуме , коротко подал реплику : «Мы все ученики Ленина». Выступая сам , Сталин , говоря о необходимости твердости и бесстрашия , заговорил о Ленине , о том , какое бесстрашие проявил Ленин в 1918 году , какая неимоверно тяже лая обстановка тогда была и как сильны были враги. — А что же Ленин ? — спросил Сталин. — А Ленин — перечитайте , что он говорил и что он писал тогда . Он гремел тогда в этой неимоверно тяжелой обстановке , гремел , никого не боялся . Гремел. Сталин дважды или т рижды , раз за разом повторил это слово . «Гремел !» Затем в связи с одним из возникших на пленуме вопросов , говоря про свои обязанности , Сталин сказал : — Раз мне это поручено , значит , я это делаю . А не так , чтобы это было только записано за мною . Я не так во спитан, — последнее он сказал очень резко». Что же происходило и что стояло за этой краткой , сделанной мною в пятьдесят третьем году , записью ? Попробую вспомнить и объяснить в меру своего разумения. 2 апреля 1979 года Не хочу брать грех на душу и пытатьс я восстанавливать те подробности происходившего на пленуме , которые я помнил , но тогда не записал . Скажу только о том , что действительно врезалось в память и осталось в ней как воспоминание тяжелое и даже трагическое. Весь пленум продолжался , как мне показ алось , два или два с небольшим часа , из которых примерно полтора часа заняла речь Сталина , а остальное время речи Молотова и Микояна и завершившие пленум выборы исполнительных органов ЦК . Сколько помнится , пока говорил Сталин , пленум вел Маленков , остальн о е время — сам Сталин . Почти сразу же после начала Маленков предоставил слово Сталину , и тот , обойдя сзади стол президиума , спустился к стоявшей на несколько ступенек ниже стола президиума , по центру его кафедре . Говорил он от начала и до конца все время с у рово , без юмора , никаких листков или бумажек перед ним на кафедре не лежало , и во время своей речи он внимательно , цепко и как-то тяжело вглядывался в зал , так , словно пытался проникнуть в то , что думают эти люди , сидящие перед ним и сзади . И тон его речи, и то , как он говорил , вцепившись глазами в зал, — все это привело всех сидевших к какому-то оцепенению , частицу этого оцепенения я испытал на себе . Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально , то по ходу мысли ), что он стар , приближается вре м я , когда другим придется продолжать делать то , что он делал , что обстановка в мире сложная и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжелая и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть , испугаться , отступить , капитулировать . Это и было самым главным , ч то он хотел не просто сказать , а внедрить в присутствующих , что , в свою очередь , было связано с темою собственной старости и возможного ухода из жизни. Говорилось все это жестко , а местами более чем жестко , почти свирепо . Может быть , в каких-то моментах ег о речи и были как составные части элементы игры и расчета , но за всем этим чувствовалась тревога истинная и не лишенная трагической подоплеки . Именно в связи с опасностью уступок , испуга , капитуляции Сталин и апеллировал к Ленину в тех фразах , которые я у ж е приводил в тогдашней своей записи . Сейчас , в сущности , речь шла о нем самом , о Сталине , который может уйти , и о тех , кто может после него остаться . Но о себе он не говорил , вместо себя говорил о Ленине , о его бесстрашии перед лицом любых обстоятельств. Г лавной особенностью речи Сталина было то , что он не счел нужным говорить вообще о мужестве или страхе , решимости и капитулянтстве . Все , что он говорил об этом , он привязал конкретно к двум членам Политбюро , сидевшим здесь же , в этом зале , за его спиною , в двух метрах от него , к людям , о которых я , например , меньше всего ожидал услышать то , что говорил о них Сталин. Сначала со всем этим синодиком обвинений и подозрений , обвинений в нестойкости , в нетвердости , подозрений в трусости , капитулянтстве он обрушилс я на Молотова . Это было настолько неожиданно , что я сначала не поверил своим ушам , подумал , что ослышался или не понял . Оказалось , что это именно так . Из речи Сталина следовало , что человеком , наиболее подозреваемым им в способности к капитулянтству , чело в еком самым в этом смысле опасным был для него в этот вечер , на этом пленуме Молотов , не кто-нибудь другой , а Молотов . Он говорил о Молотове долго и беспощадно , приводил какие-то не запомнившиеся мне примеры неправильных действий Молотова , связанных главны м образом с теми периодами , когда он , Сталин , бывал в отпусках , а Молотов оставался за него и неправильно решал какие-то вопросы , которые надо было решить иначе . Какие , не помню , это не запомнилось , наверное , отчасти потому , что Сталин говорил для аудитори и , которая была более осведомлена в политических тонкостях , связанных с этими вопросами , чем я . Я не всегда понимал , о чем идет речь . И , во-вторых , наверное , потому , что обвинения , которые он излагал , были какими-то недоговоренными , неясными и неопределенн ы ми , во всяком случае , в моем восприятии это осталось так. Я так и не понял , в чем был виноват Молотов , понял только то , что Сталин обвиняет его за ряд действий , в послевоенный период , обвиняет с гневом такого накала , который , казалось , был связан с прямой опасностью для Молотова , с прямой угрозой сделать те окончательные выводы , которых , памятуя прошлое , можно было ожидать от Сталина . В сущности , главное содержание своей речи , всю систему и обвинений в трусости и капитулянтстве , и призывов к ленинскому муж е ству и несгибаемости Сталин конкретно прикрепил к фигуре Молотова : он обвинялся во всех тех грехах , которые не должны иметь места в партии , если время возьмет свое и во главе партии перестанет стоять Сталин. При всем гневе Сталина , иногда отдававшем даже н евоздержанностью , в том , что он говорил , была свойственная ему железная конструкция . Такая же конструкция была и у следующей части его речи , посвященной Микояну , более короткой , но по каким-то своим оттенкам , пожалуй , еще более злой и неуважительной. В зал е стояла страшная тишина . На соседей я не оглядывался , но четырех членов Политбюро , сидевших сзади Сталина за трибуной , с которой он говорил , я видел : у них у всех были окаменевшие , напряженные , неподвижные лица . Они не знали так же , как и мы , где и когда, и на чем остановится Сталин , не шагнет ли он после Молотова , Микояна еще на кого-то . Они не знали , что еще предстоит услышать о других , а может быть , и о себе . Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми . Такими же белыми и мертвыми эти лица остались т огда , когда Сталин кончил , вернулся , сел за стол , а они — сначала Молотов , потом Микоян — спустились один за другим на трибуну , где только что стоял Сталин , и там — Молотов дольше , Микоян короче — пытались объяснить Сталину свои действия и поступки , оправ д аться , сказать ему , что это не так , что они никогда не были ни трусами , ни капитулянтами и не убоятся новых столкновений с лагерем капитализма и не капитулируют перед ним. После той жестокости , с которой говорил о них обоих Сталин , после той . ярости , котор ая звучала во многих местах его речи , оба выступавшие казались произносившими последнее слово подсудимыми , которые , хотя и отрицают все взваленные на них вины , но вряд ли могут надеяться на перемену в своей , уже решенной Сталиным судьбе . Странное чувство, запомнившееся мне тогда : они выступали , а мне казалось , что это не люди , которых я довольно много раз и довольно близко от себя видел , а белые маски , надетые на эти лица , очень похожие на сами лица и в то же время какие-то совершенно не похожие , уже нежив ы е . Не знаю , достаточно ли я точно выразился , но ощущение у меня было такое , и я его не преувеличиваю задним числом. Не знаю , почему Сталин выбрал в своей последней речи на пленуме ЦК как два главных объекта недоверия именно Молотова и Микояна . То , что он я вно хотел скомпрометировать их обоих , принизить , лишить ореола одних из первых после него самого исторических фигур , было несомненно . Он хотел их принизить , особенно Молотова , свести на нет тот ореол , который был у Молотова , был , несмотря на то , что , в су щ ности , в последние годы он был в значительной мере отстранен от дел , несмотря на то , что Министерством иностранных дел уже несколько лет непосредственно руководил Вышинский , несмотря на то , что у него сидела в тюрьме жена, — несмотря на все это , многими и многими людьми — и чем шире круг брать , тем их будет больше и больше, — имя Молотова называлось или припоминалось непосредственно вслед за именем Сталина . Вот этого Сталин , видимо , и не желал . Это он стремился дать понять и почувствовать всем , кто собралс я на пленум , всем старым и новым членам и кандидатам ЦК , всем старым и новым членам исполнительных органов ЦК , которые еще предстояло избрать . Почему-то он не желал , чтобы Молотов после него , Случись что-то с ним , остался первой фигурой в государстве и в п а ртии . И речь его окончательно исключала такую возможность. Допускаю , что , зная Молотова , он считал , что тот не способен выполнять первую роль в партии и в государстве . Но бил он Молотова как раз в ту точку , как раз в тот пункт , который в сознании людей был самым сильным «за» при оценке Молотова . Бил ниже пояса , бил по представлению , сложившемуся у многих , что как бы там ни было , а Молотов все-таки самый ближайший его соратник . Бил по представлению о том , что Молотов самый твердый , самый несгибаемый последо в атель Сталина . Бил , обвинял в капитулянтстве , в возможности трусости и капитулянтства , то есть как раз в том , в чем Молотова никогда никто не подозревал . Бил предательски и целенаправленно , бил , вышибая из строя своих возможных преемников . Вот то главное, что сохранилось в моем сознании в связи с этой речью. И еще одно . Не помню , в этой же речи , еще до того как дать выступить Молотову и Микояну , или после этого , в другой , короткой речи , предшествовавшей избранию исполнительных органов ЦК, — боюсь даже утвер ждать , что такая вторая речь была , возможно , все было сказано в разных пунктах первой речи, — Сталин , стоя на трибуне и глядя в зал , заговорил о своей старости и о том , что он не в состоянии исполнять все те обязанности , которые ему поручены . Он может про д олжать нести свои обязанности Председателя Совета Министров , может исполнять свои обязанности , ведя , как и прежде , заседания Политбюро , но он больше не в состоянии в качестве Генерального секретаря вести еще и заседания Секретариата ЦК . Поэтому от этой по с ледней своей должности он просит его освободить , уважить его просьбу . Примерно в таких словах , передаю почти текстуально , это было высказано . Но дело не в самих словах . Сталин , говоря эти слова , смотрел на зал , а сзади него сидело Политбюро и стоял за сто л ом Маленков , который , пока Сталин говорил , вел заседание . И на лице Маленкова я увидел ужасное выражение — не то чтоб испуга , нет , не испуга, — а выражение , которое может быть у человека , яснее всех других или яснее , во всяком случае , многих других осозна в шего ту смертельную опасность , которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие : нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина , нельзя соглашаться , чтобы он сложил с себя вот это одно , последнее из трех своих полномочий , нельзя . Л и цо Маленкова , его жесты , его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе . И тогда , заглушая раздавшиеся уже и из-за спины Сталина слова : «Нет , просим остаться !» , или что-то в этом духе , зал загудел словами : «Нет ! Нельзя ! Просим остаться ! Просим взять свою просьбу обратно !» Не берусь приводить всех слов , выкриков , которые в этот момент были , но , в общем , зал что-то понял и , может быть , в большинстве понял раньше , чем я . Мне в п е рвую секунду показалось , что это все естественно : Сталин будет председательствовать в Политбюро , будет Председателем Совета Министров , а Генеральным секретарем ЦК будет кто-то другой , как это было при Ленине . Но то , чего я не сразу понял , сразу или почти с разу поняли многие , а Маленков , на котором как на председательствующем в этот момент лежала наибольшая часть ответственности , а в случае чего и вины , понял сразу , что Сталин вовсе не собирался отказываться от поста Генерального секретаря , что это проба , п р ощупывание отношения пленума к поставленному им вопросу — как , готовы они , сидящие сзади него в президиуме и сидящие впереди него в зале , отпустить его , Сталина , с поста Генерального секретаря , потому что он стар , устал и не может нести еще эту , третью св о ю обязанность. Когда зал загудел и закричал , что Сталин должен остаться на посту Генерального секретаря и вести Секретариат ЦК , лицо Маленкова , я хорошо помню это , было лицом человека , которого только что миновала прямая , реальная смертельная опасность , по тому что именно он , делавший отчетный доклад на съезде партии и ведший практически большинство заседаний Секретариата ЦК , председательствующий сейчас на этом заседании пленума , именно он в случае другого решения вопроса был естественной кандидатурой на тр е тий пост товарища Сталина , который тот якобы хотел оставить из-за старости и усталости . И почувствуй Сталин , что там сзади , за его спиной , или впереди , перед его глазами , есть сторонники того , чтобы удовлетворить его просьбу , думаю , первый , кто ответил бы за это головой , был бы Маленков ; во что бы это обошлось вообще , трудно себе представить. Уже не помню , кто оглашал под конец пленума состав исполнительных органов , за которые предстояло проголосовать членам ЦК, — сам Сталин или Маленков . Помню только репли ку Сталина по поводу Андреева , который не вошел в состав членов и кандидатов Президиума ЦК , что он отошел от дел и практически не может больше активно работать . Что-то в этом духе . Состав Президиума , который был выбран вместо Политбюро , для многих явился н еожиданностью , для меня , конечно , тоже . То , что вместо Политбюро будет избран Президиум , было уже известно из утвержденного нового Устава . То , что в этом Президиуме будет двадцать пять человек и таким образом прежнее Политбюро составит даже меньше половин ы Президиума , было неожиданностью. В отчете о первом дне съезда было написано так : «Семь часов вечера . Появление на трибуне товарища Сталина и его верных соратников тт . Молотова , Маленкова , Ворошилова , Булганина , Берии , Кагановича , Хрущева , Андреева , Микоян а , Косыгина делегаты встречают долгими аплодисментами . Все встают… По поручению Центрального Комитета Коммунистической партии съезд открывает вступительной речью тов . В.М . Молотов». Теперь в Президиуме из прежних членов Политбюро отсутствовал Андреев , а Ко сыгин оказался кандидатом в члены Президиума . Секретариат ЦК тоже был составлен небывало широкий : из десяти человек . Тогда мне это не приходило в голову , но потом я не раз думал , что , очевидно , Сталин хотел создать себе свободу маневрирования внутри Прези д иума и Секретариата . Может быть , у него были и более далеко идущие планы , которые , ему казалось , проще выполнить с расширенным составом Президиума и Секретариата . Но тогда я об этом не думал , а просто удивлялся некоторым персональным переменам . Главное же удивление мое было связано с тем , что , несмотря на яростную по отношению к Молотову и Микояну речь Сталина , они оба оказались в составе Президиума, — у меня это вызвало вздох облегчения . Но вслед за этим произошло то , что впоследствии не стало известным с к олько-нибудь широко : Сталин , хотя этого не было в новом Уставе партии , предложил выделить из состава Президиума Бюро Президиума , то есть , в сущности , Политбюро под другим наименованием . И вот в это Бюро из числа старых членов Политбюро , вошедших в новый с о став Президиума , не вошли ни Молотов , ни Микоян. Приехав после пленума в «Литературную газету» , я рассказал о создании Бюро Президиума своему заместителю — Борису Сергеевичу Рюрикову . Мы оба думали , что все это будет в печати . Но пришедшие в редакцию «тасс овки» о создании Бюро Президиума не сообщили . Так это и осталось неизвестным , а в день смерти Сталина , когда мы явились на пленум ЦК , на котором сформировались за полтора-два часа до смерти Сталина новые органы власти , за столом президиума сидело Бюро , вы б ранное при Сталине , плюс Молотов и Микоян и минус сам Сталин . Таким образом , это его решение , очевидно , самоличное , принятое на том пленуме , впоследствии как бы просто игнорировалось . И только в постановлении совместного заседания пленума ЦК КПСС , Совета М инистров и Президиума Верховного Совета СССР был пункт , вскользь напоминавший о том , что некоторое время такое Бюро существовало , в разделе о Президиуме Центрального Комитета КПСС и секретарях ЦК КПСС первый пункт выглядел так : «Признать необходимым иметь в Центральном Комитете КПСС вместо двух органов ЦК вЂ” Президиум и Бюро Президиума , один орган — Президиум Центрального Комитета КПСС , как это определено Уставом партии» . Следующим же пунктом шло сокращение Президиума до прежнего состава Политбюро . Выглядел о это так : «В целях большей оперативности в руководстве определить состав Президиума в количестве десяти членов и четырех кандидатов» . Вместо двадцати пяти и одиннадцати , как это было после XIX съезда, — это я уже добавляю от себя. Четыре с половиной месяца , прошедшие между последним пленумом ЦК с участием Сталина и его смертью , были месяцами тяжелыми и странными . Все как будто шло своим чередом : присуждались Международные Сталинские премии защитникам мира , проходил пленум Советского комитета защиты мира , о б суждались проблемы изучения Маяковского ; продолжалась в «Литературной газете» своя газетная жизнь . А в это время в Чехословакии происходил процесс над Сланским и другими . Сланского я знал , он при мне выходил через фронт после словацкого восстания из Татр в места , занятые 4-м Украинским фронтом , где тогда был , и я его видел в этот первый день . Был он вместе с будущим министром промышленности социал-демократом Лаушманом . Они рассказывали , как во время этого выхода из окружения у них на руках умер Ян Шверма , н е выдержавший тяжести похода . Это было зимой сорок пятого года . Теперь , в ноябре пятьдесят второго , Сланскому было предъявлено обвинение в смерти Швермы и в связях с еврейской националистической организацией «Джойнт» , агентом которой он якобы являлся . Сре д и проходивших по этому процессу был бывший политработник корпуса Свободы , а впоследствии заместитель министра обороны Чехословакии в бытность Свободы министром . С этим человеком — Бедржихом Райнцином — я довольно жестоко спорил по поводу своей пьесы «Под к аштанами Праги» , которая ему не нравилась ; его позиция казалась мне слишком дидактической . Зная отношение к нему Свободы , зная , как высоко оценивал Свобода его участие в боях корпуса , я никак не представлял себе , что этот человек может оказаться шпионом . В декабре , летя через Прагу в Лондон , я встретил на аэродроме растерянного Яна Дрду , который сказал мне , что сам Свобода находится не то в тюрьме , не то под домашним арестом . Это меня буквально потрясло , потому что Свобода принадлежал к числу людей , которы м я верил и продолжал верить безоговорочно во все времена. В Прагу , оттуда через Париж в Лондон мы летели с Фединым . За несколько дней , если не накануне отлета работавший тогда в аппарате ЦК Владимир Семенович Лебедев , ныне покойный , сказал мне при встрече, что состоялось решение о назначении меня одним из двух главных редакторов «Правды» . Я не сразу даже понял , о чем он говорит , но оказалось , что возникла идея , надо полагать у Сталина , иметь двух главных редакторов «Правды» , и вот я должен был стать одним и з них . Лебедев сказал , что это решено и оформляется , к тому времени , когда я вернусь , уже состоится назначение . Я не имел никаких оснований ему не верить , хотя все это было очень странно . Я не мог понять : как же так , для чего два главных редактора в «Прав д е» ? Это мне льстило и пугало меня . Кстати , после возвращения из Англии никто к этому проекту и к этому разговору не возвращался , как будто его и не было . Видимо , это была одна из тех внезапных идей Сталина , о которых он потом забывал и которые уходили в п е сок, — и слава богу , что уходили. В Англии мы встречались с рядом английских писателей , побывавших незадолго до этого у нас . На приеме у либерально настроенной английской писательницы Наоми Митчисон к нам с Фединым , разводя руками , подошел Александр Верт . Видеть его здесь после чехословацкого процесса , где он упоминался как один из связных между «Джойн-том» и Сланским , было уже само по себе некоторым потрясением . Но он , подойдя к нам , во всеуслышание заговорил , почти закричал : «Федин ! Симонов ! Вы меня знае т е , я был военным корреспондентом у вас , вы это прекрасно знаете . Вы знаете , что я пишу книги , в которых не соглашаюсь со многим из того , с чем соглашаетесь вы . Но я клянусь вам , что я не знал никакого Сланского , во сне не видел никакого Сланского , не имел никогда с ним никакого дела , не имею о нем никакого представления . Скажите это там , в Москве , Пусть я плох