Лоренц К. — Агрессия, так называемое зло. rtf

Так называемое зло. К естественной истории агрессии Перевод выполнен А.И.Фетом (А.И . Федоров ) по изданию : Lorenz Konrad, Das sogenannte B ц se, Borotha-Shoeeler, 1963. Редакция А.В . Гладкого. Постраничные примечания пе реводчика даны прямо в тексте в квадратных скобках , примечания переводчика и редактора , вынесенные в конец книги , – в виде ссылок. Жене моей посвящается Предисловие Один мой друг , взявший на себя поистине дружеский труд прочесть и подвергнуть критич ескому разбору рукопись этой книги , написал мне , добравшись до середины : «Вот уже вторую главу я читаю с захватывающим интересом , но и с возрастающим чувством неуверенности . Почему ? Потому что не вижу связи с целым . Ты должен мне в этом помочь» . Это было с овершенно справедливое замечание , и я решил написать предисловие , чтобы читатель мог сразу понять , к чему устремлено целое и как связаны с целью всей книги отдельные главы. Книга посвящена агрессии – то есть инстинкту борьбы против собратьев по виду – у жи вотных и человека . Написать ее я задумал в Соединенных Штатах , куда приехал с двумя целями : прочесть курс лекций по сравнительной этологии и физиологии поведения для психологов , психоаналитиков и психиатров и проверить в естественных условиях на коралловы х рифах у побережья Флориды гипотезу о боевом поведении некоторых рыб и о функции их окраски для сохранения вида , выработанную на основе аквариумных наблюдений . В американских клиниках я впервые встретил психоаналитиков , для которых теории Зигмунда Фрейда б ыли не непреложными догмами , а рабочими гипотезами , как и должно быть во всякой науке . При таком подходе мне стало понятно в теориях Фрейда многое из того , что прежде вызывало у меня возражения , так как казалось чересчур смелым . В дискуссиях по поводу его учения об инстинктах неожиданно обнаружились важные совпадения между выводами психоанализа и физиологии поведения – важные именно ввиду различия в постановке вопросов , в методах исследования и , главное , в базисе индукции. Я ожидал непреодолимых разногласий по поводу понятия инстинкта смерти – разрушительного начала , которое по одной из теорий Фрейда противостоит всем инстинктам , служащим сохранению жизни . Эта гипотеза , чуждая биологии , с точки зрения этолога не только не нужна , но и неверна . Агрессия , проя в ления которой часто отождествляются с проявлениями инстинкта смерти , – такой же инстинкт , как все остальные , и в естественных условиях она , как и другие инстинкты , служит сохранению жизни и сохранению вида . У человека , который творческим трудом слишком бы с тро изменил условия своей жизни , агрессия часто приводит к губительным последствиям ; однако это случается и с другими инстинктами , хотя и не выглядит столь драматично . Но когда я стал отстаивать перед друзьями-психоаналитиками такой взгляд на инстинкт сме р ти , оказалось , что я ломлюсь в открытую дверь . Они показали мне много мест в работах Фрейда , из которых видно , как мало он сам полагался на эту дуалистическую гипотезу , которая ему , как настоящему монисту и механистически мыслящему естествоиспытателю , дол ж на была быть принципиально чуждой. Вскоре после этого я начал изучать коралловых рыб , живущих на воле в теплом море ; у этих рыб значение агрессии для сохранения вида совершенно очевидно . Тогда мне и захотелось написать эту книгу . Этологи знают уже вполне д остаточно о естественной истории агрессии , чтобы говорить о причинах некоторых нарушений функции этого инстинкта у человека . Понять причину болезни еще не значит найти эффективный способ лечения , но это одна из предпосылок его отыскания. Я чувствую , что вз ял на себя задачу , трудность которой превосходит мои литературные способности . Если каждый элемент системы находится в сложных причинных взаимосвязях со всеми остальными , почти невозможно описать словами , как она работает . Даже объясняя устройство двигате л я внутреннего сгорания , не знаешь , с чего начать , потому что невозможно понять , как работает , например , коленчатый вал , не поняв одновременно , как работают шатуны , поршни , клапаны , кулачковый вал и т.д . Отдельные элементы целостной системы можно понять ли ш ь в их взаимодействии , иначе вообще ничего понять нельзя . И чем сложнее система , тем труднее как исследовать ее , так и объяснить ее устройство . Между тем структура взаимодействий инстинктивных и выработанных культурой форм поведения , составляющих обществе н ную жизнь человека , несомненно является самой сложной системой из всех , какие мы знаем на нашей планете . И чтобы стали понятны те немногие причинные связи , которые я могу , как мне кажется , проследить в этом запутанном клубке взаимодействий , волей-неволей п ридется начать издалека. К счастью , все наблюдаемые факты интересны сами по себе . Можно надеяться , что схватки коралловых рыб из-за охотничьих участков , инстинкты , напоминающие человеческую мораль , способы торможения инстинктов у общественных животных , не знающая любви супружеская и общественная жизнь квакв , кровавые массовые побоища серых крыс и другие поразительные образцы поведения животных удержат внимание читателя до тех пор , пока он подойдет к пониманию глубинных взаимосвязей. Подвести его к этому я с тараюсь по возможности тем же путем , каким шел сам , и поступаю так по принципиальным соображениям . Индуктивное естествознание всегда начинает с непредвзятого наблюдения отдельных фактов и от них переходит к абстрагированию общих закономерностей , которым в с е эти факты подчиняются . В большинстве учебников ради краткости и доступности идут обратным путем и ставят «общую часть» впереди «специальной» . При этом изложение выигрывает в обозримости , но проигрывает в убедительности . Сначала развить теорию , а затем « п одвести под нее фундамент» с помощью примеров легко и просто , ибо природа настолько многообразна , что если хорошенько поискать , можно найти убедительные с виду примеры , подкрепляющие даже самую бессмысленную гипотезу . Если бы читатель на основе изложенных в книге фактов сам пришел к тем же выводам , что и я – тогда книга была бы по-настоящему убедительна . Но я не могу требовать , чтобы он безоглядно двинулся по столь тернистому пути , и потому предлагаю ему краткое резюме глав книги – своего рода путеводитель. Я начинаю в первых двух главах с описания простых наблюдений над типичными формами агрессивного поведения , в третьей главе перехожу к его значению для сохранения вида , а в четвертой рассказываю о физиологии инстинктивных движений вообще и агрессивных в ча стности – рассказываю достаточно подробно , чтобы стала понятна спонтанность их ритмически повторяющихся неудержимых вспышек . В пятой главе рассматривается процесс ритуализации и обособления новых инстинктивных побуждений , возникших из инстинкта агрессии , с той степенью подробности , какая необходима для понимания роли этих новых инстинктов в сдерживании агрессии . Той же цели служит шестая глава , где дан общий обзор системы взаимодействий различных инстинктивных побуждений . В седьмой главе на конкретных прим е рах показано , какие механизмы «изобрела» эволюция , чтобы направить агрессию в безопасное русло , какую роль при выполнении этой задачи играет ритуал и насколько похожи возникшие при этом формы поведения на те , которые у человека направляются ответственной м оралью . Эти главы создают предпосылки , позволяющие понять , как функционируют четыре весьма различных типа общественной организации . Первый из них – анонимная стая , свободная от какой-либо агрессивности , но при этом не знающая ни личного знакомства , ни общ е ния отдельных особей . Второй – семейная и общественная жизнь , основанная лишь на территориальной структуре защищаемых участков , как у квакв и других птиц , гнездящихся колониями . Третий тип – удивительная большая семья крыс , члены которой не различают друг друга лично , но узнают своих по клановому запаху и проявляют друг к другу образцовое дружелюбие , а с любой крысой из другого клана сражаются с ожесточенной партийной ненавистью . Наконец , четвертый вид общественной организации – такой , в котором узы личной любви и дружбы не позволяют членам сообщества бороться между собой и вредить друг другу . Эта форма сообщества , во многом аналогичного человеческому , подробно описана на примере серых гусей. Надеюсь , что после всего рассказанного в первых одиннадцати главах мне удастся объяснить причины некоторых нарушений функции агрессии у человека . Двенадцатая глава – «Проповедь смирения» – призвана создать для этого еще одну предпосылку , устранив внутреннее сопротивление , препятствующее многим людям увидеть , что они сам и – часть вселенной , и признать , что их поведение тоже подчинено законам природы . Корни этого сопротивления – в негативной оценке причинности , которая кажется противоречащей свободе воли , и в духовном высокомерии . Тринадцатая глава имеет целью объективно о б рисовать современное состояние человечества с точки зрения , например , марсианского биолога . Наконец , в четырнадцатой главе я пытаюсь предложить возможные меры против тех нарушений функции агрессии , причины которых , как я полагаю , мне известны. Глава 1. Пролог в море В широком море ты свой путь начни ! Все твари там из малого родятся, Растут , преуспевают и плодятся, Глотая жадно меньших , чем они, И к высшему свершению стремятся. Гёте Извечная мечта о полете стала явью : я невесомо парю в невидим ой среде и легко скольжу над залитой солнцем равниной . При этом я передвигаюсь не так , как принято у порядочных обывателей , заботящихся о своем достоинстве – животом вперед и головой кверху , – а в положении , освященном древним обычаем всех позвоночных : сп и ною к небу и головой вперед . Если я хочу посмотреть вперед , приходится выгибать шею , и это неудобство напоминает , что я , в сущности , обитатель другого мира . Но сейчас я этого не хочу или хочу очень редко ; как и подобает земному исследователю , я смотрю по б ольшей части вниз , на то , что происходит подо мной. "Но там все темно , все ужасно внизу , и пусть человек не дерзает увидеть ту бездну , что воля богов от нас милосердно скрывает ." [Из баллады Шиллера "Ныряльщик " (Der Taucher), в переводе В . А . Жуковского на званной "Кубок ". Дословный перевод : "Но там внизу страшно , и человек не должен искушать богов и никогда , никогда не должен стремиться увидеть то , что они милосердно укрыли тьмой и страхом ". Перевод Жуковского : "Но страшно в подземной таинственной мгле / И с мертный пред Богом смирись :/ И мыслью своей не желай дерзновенно / Знать тайны , им мудро от нас сокровенной ."] Впрочем , когда боги ее не скрывают , а , напротив , позволяют благодатным лучам южного солнца одарять животных и растения всеми красками спектра , че л овек непременно должен дерзнуть туда проникнуть , и я советую каждому сделать это хоть раз в жизни , пока он не слишком стар . Для этого ему понадобятся только маска и дыхательная трубка , а если он расщедрится , еще и резиновые ласты , а также деньги на дорогу к Средиземному морю или к Адриатике , если только попутный ветер не занесет его еще дальше на юг. С аристократической медлительностью пошевеливая плавниками , я скольжу над сказочным ландшафтом . Это не настоящие коралловые рифы с причудливо изрезанным рельеф ом живых гор и долин , а менее живописное , но ничуть не менее заселенное морское дно возле одного из тех многочисленных островков , сложенных коралловым известняком , – так называемых Киз (Keys), – которые длинной цепью примыкают к южной оконечности полуостр о ва Флорида . На коралловой гальке повсюду сидят диковинные полушария кораллов-мозговиков , несколько реже – пышно разветвленные кусты ветвистых кораллов , развеваются султаны роговых кораллов , или горгоний , самых разнообразных видов , а между ними – чего не у в идишь на настоящем коралловом рифе дальше в океане – всевозможные водоросли , коричневые , красные и золотистые . На больших расстояниях друг от друга стоят громадные "черепаховые " губки , толщиной с человека и высотой со стол , некрасивой , но правильной формы, словно сделанные человеческими руками . Безжизненного каменного дна не видно нигде : все пространство между уже названными организмами заполнено густой порослью мшанок , гидроидных полипов и губок ; фиолетовые и оранжево-красные виды покрывают большие площад и , и о многих из этих пестрых бугристых покрывал , обтягивающих валуны , я даже не знаю , принадлежат ли они к животному или растительному царству. Без всяких усилий я постепенно выплываю на мелководье ; кораллов становится меньше , зато растений больше . Подо мн ой расстилаются обширные леса очаровательных водорослей , имеющих точно такую же форму и такие же пропорции , как африканская зонтичная акация ; это сходство вызывает иллюзию , будто я парю не над атлантическим коралловым рифом на высоте человеческого роста , а в сотни раз выше над эфиопской саванной . Подо мной уплывают вдаль широкие поля взморника и меньшие поля карликового взморника , и , когда до дна остается чуть больше метра , при взгляде вперед я вижу длинную , темную , неровную стену , которая простирается вле в о и вправо , насколько хватает глаз , и без остатка заполняет промежуток между освещенным дном и зеркалом водной поверхности . Это самая важная граница - граница между морем и сушей , берег Lignum Vitae Key, Острова Древа Жизни. У берега рыб становится во мног о раз больше . Они десятками разлетаются подо мной , и это снова напоминает аэрофотоснимки из Африки , на которых стада диких животных разбегаются во все стороны от тени самолета . В других местах , над густыми лугами взморника , забавные толстые рыбы-шары рази т ельно напоминают куропаток , вспархивающих над полем из-под колосьев , чтобы , немного пролетев , нырнуть в них обратно . Другие рыбы поступают наоборот – прячутся в водоросли прямо под собою , едва я приближаюсь . Многие из них самых невероятных расцветок , но п р и всей их пестроте цвета сочетаются безукоризненно . Толстая еж-рыба с изумительными дьявольскими рожками над ультрамариновыми глазами лежит совсем спокойно , осклабившись , – я ей ничего плохого не сделал . А мне один представитель ее вида кое-что сделал : ко г да я несколько дней назад неосторожно взял в руки такую рыбу (американцы называют ее "Spiny Boxfish", "колючая рыба-коробка "), она своим попугайским клювом из двух острых как бритвы зубов легко отщипнула у меня с указательного пальца правой руки порядочны й кусок кожи . Я ныряю к только что замеченному экземпляру – надежным , сберегающим силы способом пасущейся на мелководье утки , подняв над водой заднюю часть тела , – осторожно хватаю этого малого и поднимаюсь с ним наверх . Сначала он безуспешно пробует кусат ь ся , но вскоре осознает серьезность положения и начинает себя накачивать . Я отчетливо ощущаю рукой , как работает "поршень " маленького насоса – глотательных мышц рыбы . Когда ее кожа достигает предела упругости и она превращается у меня на ладони в туго наду т ый шар с торчащими во все стороны шипами , я отпускаю ее и забавляюсь потешной торопливостью , с какой она выплевывает лишнюю воду и исчезает в морской траве. Затем я поворачиваюсь к стене , отделяющей море от суши . С первого взгляда можно подумать , что она и з туфа – так причудливо изъедена ее поверхность , столько пустот смотрит на меня , черных и бездонных , словно глазницы черепов . И в самом деле эта скала – коралловый скелет , останки доледникового рифа , во время сангаммонского оледенения поднявшегося над уро в нем моря и погибшего . Вся скала состоит , как можно заметить , из скелетов кораллов тех же видов , что живут и сегодня ; среди этих скелетов вкраплены раковины моллюсков , чьи живые собратья по виду и сейчас населяют эти воды . Здесь мы находимся сразу на двух к оралловых рифах : на старом , уже десятки тысяч лет мертвом , и новом , растущем на трупе старого . Кораллы , подобно культурам , вырастают обычно на скелетах своих предков. Я плыву к изрезанной береговой линии и вдоль нее , пока не нахожу удобный , не слишком остр ый выступ и хватаюсь за него правой рукой , чтобы встать на якорь . В небесной невесомости , в идеальной прохладе , но и не в холоде , отбросив все земные заботы , словно гость в сказочном мире , я отдаюсь колыханию нежной волны , забываю о себе и весь обращаюсь в зрение – одушевленный и счастливый привязной аэростат ! Вокруг меня со всех сторон рыбы – на небольшой глубине почти сплошь мелкие . Они с любопытством подплывают ко мне издали или из укрытий , куда спрятались при моем приближении , и шарахаются назад , когда я "откашливаюсь " трубкой , резко выдувая воду , просочившуюся туда снаружи или накопившуюся от дыхания . Но как только я снова начинаю дышать спокойно и тихо , они сразу же опять подплывают ближе . Мягкие волны колышут их в том же ритме , и от полноты своего кл а ссического образования я вспоминаю : "Вы вновь со мной , туманные виденья , мне в юности мелькнувшие давно… Вас удержу ль во власти вдохновенья ? Былым ли снам явиться вновь дано ?" [ Начальные строки посвящения "Фауста " Гёте (перевод Н . А . Холодковского ). Дос л овный перевод : «Вы снова приближаетесь , колышущиеся образы , явившиеся когда-то давно неясному взору . Попытаюсь ли я на этот раз вас удержать ? Влечет ли еще меня сердце к той мечте ?» Поэт говорит здесь об образах героев трагедии , работу над которой он возо б новил после долгого перерыва в то время , когда было написано посвящение . Но понятием «колышущихся образов» (schwankende Gestalten) Гёте пользовался также и в своих естественнонаучных трудах , применяя его к формам органического мира ] Именно наблюдая рыб , я впервые увидел – тогда еще в самом деле очень неясным взором – некоторые общие закономерности поведения животных , поначалу ничего в них не понимая ; а сердце по-прежнему влечет меня к мечте все-таки понять их , пока я жив ! Стремление охватить все многообраз и е форм [В подлиннике die F ь lle der Gestalten – «полноту образов» ] никогда не оставляет зоолога – точно так же , как художника. Многообразие форм [См предыдущее примечание ], окружающих меня тесным кольцом – иногда настолько тесным , что при моем изменившемся с возрастом зрении я не могу их четко разглядеть , – поначалу подавляет . Но через некоторое время физиономии становятся более знакомыми , и восприятие образов – этот чудеснейший инструмент человеческого познания – начинает различать в этом множестве явлений общий порядок . И тогда вдруг оказывается , что хотя вокруг и немало разных видов , но совсем не так много , как казалось вначале . Рыбы сразу разделяются на две категории в зависимости от того , как они появляются : одни подплывают стаями по большей части со ст о роны моря или вдоль скалистого берега , другие же , когда проходит паника , вызванная моим появлением , медленно и осторожно выплывают из норы или другого укрытия , и всегда поодиночке ! Я уже знаю , что одну и ту же такую рыбу можно всегда , даже через несколько дней или недель , встретить в одном и том же месте . Все время , пока я был на острове Ки Ларго , я регулярно навещал одну изумительно красивую глазчатую рыбу-бабочку в ее жилище под причальными мостками , опрокинутыми ураганом «Донна» , и всегда заставал ее до м а. Рыб , бродящих стаями , можно встретить то здесь , то там . К ним относятся миллионные полчища маленьких серебристых атеринок , разные мелкие сельдеобразные , живущие около самого берега , и их опасные враги – быстрые как стрела сарганы ; под сходнями , причалам и и береговыми обрывами тысячами собираются серо-зеленые рифовые окуни и – среди многих других – ронки с прелестными желтыми и голубыми полосами , которых американцы называют "grunts" ("ворчуны ") из-за звука , издаваемого этой рыбой , когда ее вынимают из во д ы . Особенно часто встречаются и особенно красивы синеполосчатые , белые и желтополосчатые ронки ; эти названия неудачны , поскольку окраска всех трех видов состоит из синего и желтого , только в разных сочетаниях . По моим наблюдениям , они часто и плавают в см е шанных стаях . Немецкое название рыбы Purpurmaul (буквально "пурпурная пасть ") происходит от броской , ярко-красной окраски слизистой оболочки рта , которая видна только тогда , когда рыба угрожает своему сородичу широко раскрытой пастью , на что тот отвечает п одобным же образом . Однако ни в море , ни в аквариуме я никогда не видел , чтобы эти впечатляющие взаимные угрозы привели к серьезной схватке. Замечательно бесстрашное любопытство , с которым следуют за подводным пловцом пестренькие ронки , а также многие рифо вые окуни , часто плавающие вместе с ними . Вероятно , точно так же они сопровождают мирных крупных рыб и почти уже вымерших – увы ! – ламантинов , легендарных морских коров , в надежде поймать рыбешку или другую мелкую живность , которую спугнет крупное животно е . Когда я впервые выплыл из своего "порта приписки " – мола у мотеля "Ки Хейвен " в Тавернье на острове Ки Ларго , – я был потрясен неимоверным числом ворчунов и рифовых окуней , окруживших меня так плотно , что вокруг ничего не было видно . Куда бы я ни плыл , и х , казалось , повсюду было так же много . Лишь постепенно до меня дошло , что это всегда одни и те же рыбы , плывущие за мной следом ; даже при осторожной оценке их было несколько тысяч ! Если я плыл параллельно берегу к следующему молу , отстоящему от первого п р имерно на 700 метров , то стая плыла за мной приблизительно до половины пути , а затем внезапно разворачивалась и стремительно уносилась домой . Когда мое приближение замечали рыбы , обитавшие под следующим причалом , из темноты под мостками навстречу мне выле т ало чудовище шириной в несколько метров , почти такой же высоты и длиной во много раз больше , отбрасывавшее на освещенное солнцем дно плотную черную тень , и лишь вблизи становилось видно , что это – в бесчисленном множестве – дружелюбные ронки . Когда это сл у чилось в первый раз , я перепугался до смерти ! Потом эти рыбы стали вызывать во мне совершенно противоположное чувство : пока они рядом , можно быть уверенным , что поблизости нет крупной барракуды ! Совсем иначе ведут себя ловкие маленькие разбойники – сарганы , которые охотятся у самой поверхности воды небольшими группами , по пять-шесть рыбок в каждой . Тонкие и гибкие , как прутики , они почти невидимы с моей стороны , потому что их серебристые бока отражают свет точно так же , как нижняя граница воздуха , более зн а комая нам в другой своей ипостаси как поверхность воды . Впрочем , при взгляде сверху они отливают серо-зеленым , точь-в-точь как вода , так что заметить их , пожалуй , еще труднее , чем снизу . Развернувшись в широкую цепь , они прочесывают самые верхние слои вод ы и охотятся на крошечных атеринок , silversides ["Серебристобоких " (англ .)], которые миллионами и миллионами кружатся в воде , как снежинки в пургу , сверкая , словно серебряная канитель . Меня эти крошки совсем не боятся – для рыбы моего размера они не добыча, – я могу плыть прямо сквозь их рой , и они почти не расступаются , так что порой я непроизвольно задерживаю дыхание , чтобы они не попали в горло , как часто случается , когда попадаешь в такую же тучу комаров . Я дышу через трубку , в другой среде , но рефлекс о стается . Однако стоит приблизиться самому маленькому саргану , как серебристые рыбки мгновенно разлетаются во все стороны – вниз , вверх , даже выскакивают из воды , так что в одну секунду образуется большое пространство , свободное от серебряной канители , кот о рое постепенно заполняется лишь тогда , когда охотники исчезают вдали. Как бы ни отличались головастые ворчуны и рифовые окуни от тонких , длинных , стремительных сарганов , у них есть общий признак : они не слишком нарушают привычное представление , связанное с о словом "рыба ". С оседлыми обитателями нор дело обстоит иначе . Великолепного синего "ангела " с желтыми поперечными полосами , украшающими его юношеский наряд , пожалуй , еще можно счесть "нормальной рыбой ". Но вот то , что показалось в щели между двумя корал л овыми глыбами , нерешительно продвигаясь и раскачиваясь взад и вперед наподобие челнока , – бархатно-черный диск с ярко-желтыми полукруглыми поперечными лентами и сияющей ультрамариновой каймой по нижнему краю : рыба ли это вообще ? Или вот эти два создания , б ешено промчавшиеся мимо , величиной со шмеля и такие же округлые , у которых на кричащем оранжево-красном фоне хорошо виден круглый черный глаз с голубой каемкой , и притом на задней трети тела ? Или маленький самоцвет , сверкающий вот из той норки , с идущей н а искось – сверху вниз и спереди назад – границей двух ярких окрасок , фиолетово-синей и лимонно-желтой ? Или вот этот невероятный лоскуток темно-синего звездного неба , усеянный голубыми огоньками , появившийся из-за коралловой глыбы прямо подо мной , парадокса л ьно переворачивая все пространственные представления ? Конечно , при более близком знакомстве оказывается , что все эти сказочные существа – вполне приличные рыбы , причем они состоят не в таком уж дальнем родстве с моими давними друзьями и сотрудниками – цих л идами . "Звездное небо ", "Jewel Fish" ("рыба-самоцвет ") и рыбка с синей спинкой и головой и с желтым брюшком и хвостом ("Beau Gregory" – "красавец Грегори ") – даже совсем близкие родственники . Оранжево-красный шмель – это детеныш рыбы , которую местные жите л и с полным основанием называют "Rock Beauty" ("скальная красавица "), а черно-желтый диск – молодой черный "ангел ". Но какие краски и какие невероятные их сочетания ! Можно подумать , что они подобраны нарочно , чтобы бросаться в глаза на возможно большем рас с тоянии , – как флаги или , лучше сказать , как плакаты ! Надо мной колышется громадное зеркало , подо мной звездное небо , хоть и маленькое , я невесомо парю в прозрачной среде , окруженный роем ангелов , поглощенный созерцанием , благоговейно восхищенный творением и его красотой . Но все же , хвала Творцу , я вполне способен замечать существенные детали . И вот что бросается мне в глаза : если рыбы какого-нибудь вида окрашены тускло или , как ронки , пастельно , я почти всегда вижу многих или хотя бы нескольких его предста в ителей одновременно ; часто они даже плавают громадными плотными стаями . Но из ярко окрашенных видов в моем поле зрения всегда лишь один синий и один черный "ангел ", один "красавец Грегори " и один "самоцвет "; а из двух малюток – скальных красавиц ", – котор ы е только что промчались мимо , одна с величайшей яростью гналась за другой. Хотя вода и теплая , от неподвижной аэростатной жизни я начинаю мерзнуть , но наблюдаю дальше . И тут замечаю вдали – а это даже в очень прозрачной воде всего 10 - 12 метров – еще одног о "красавца Грегори ", который медленно приближается , очевидно , в поисках корма . Местный "красавец " замечает незваного гостя гораздо позже , чем я со своего наблюдательного поста , когда до него остается около четырех метров . В тот же миг местный с беспример н ой яростью бросается на чужого , и , хотя тот крупнее , он тут же разворачивается и дикими зигзагами удирает изо всех сил , к чему здешний вынуждает его весьма серьезными таранными ударами , каждый из которых нанес бы тяжелую рану , если бы попал в цель . По мен ь шей мере один все-таки попал : я вижу , как опускается на дно блестящая чешуйка , кружась , словно опавший лист . Когда чужак скрывается вдали в сине-зеленых сумерках , победитель тотчас возвращается к своей норе . У самого входа в его жилище кормятся молодые ро н ки , и он спокойно прокладывает себе дорогу в их плотной стае ; полнейшее безразличие , с каким он обходит этих рыб , создает впечатление , что он движется среди камешков или других несущественных и неодушевленных помех . Даже маленький синий "ангел ", довольно п охожий на него формой и окраской , не вызывает у него ни малейшей враждебности. Вскоре после этого я наблюдаю точно такую же , во всех деталях , стычку двух черных "ангелов " размером едва с палец . Эта стычка , быть может , даже несколько драматичнее : еще сильне е кажется ожесточение нападающего , еще очевиднее панический страх удирающего пришельца , – хотя причиной может быть и то , что мой медленный человеческий глаз лучше уловил движения "ангелов ", чем еще более быстрых "красавцев ", которые разыграли свой спектак л ь слишком стремительно. Постепенно до моего сознания доходит , что мне уже по-настоящему холодно . И пока я выбираюсь на коралловую стену , в теплый воздух и под золотое солнце Флориды , я формулирую увиденное в нескольких коротких фразах . Кричаще яркие , "плак атно " окрашенные рыбы – все оседлые . Только они на моих глазах защищали участок . Их яростная враждебность направлена только против им подобных ; я ни разу не видел , чтобы рыбы разных видов нападали друг на друга , как бы ни были обе они агрессивны. Глава 2. Продолжение в лаборатории Что вам не взять , то лучше позабыть, Что вам не сосчитать , не может быть, Что вам не взвесить , в дело не идет, И что не вы чеканили , не в счет. Гёте В предыдущей главе я допустил поэтическую вольность : умолчал о том , что по аквариумным наблюдениям уже знал , как ожесточенно борются с себе подобными яркие коралловые рыбы , и у меня уже сложилось предварительное мнение о биологическом значении этой борьбы. Во Флориду я поехал , чтобы проверить свои гипотезы . Я был более чем готов сразу выбросить их все до одной за борт , если бы факты им противоречили , – или , лучше сказать , выплюнуть в море через дыхательную трубку : трудно ведь что-нибудь выбросить за борт , к огда плаваешь под водой . Это вообще полезная зарядка для исследователя – каждое утро перед завтраком расправляться с какой-нибудь своей любимой гипотезой . Она сохраняет молодость. Изучать в аквариумах красочных рыб коралловых рифов я начал несколькими года ми раньше , и руководил мною в этом – наряду с эстетической радостью от их чарующей красоты – мой "нюх " на интересные биологические проблемы . Больше всего волновал меня вопрос : зачем же все-таки эти рыбы так ярки ? Когда биолог ставит вопрос в такой форме – "зачем ?" – он вовсе не стремится постичь глубочайший смысл мироздания вообще и отдельного явления в частности ; постановка вопроса гораздо скромнее : он хотел бы узнать нечто совсем простое и в принципе всегда поддающееся исследованию . С тех пор как благода р я Чарльзу Дарвину мы знаем об историческом становлении мира организмов и даже , более того , кое-что о причинах этого становления , вопрос "зачем ?" означает для нас нечто вполне определенное . Мы знаем , что причиной изменения формы органа является его функция. Лучшее – всегда враг хорошего . Если незначительное , само по себе случайное наследственное изменение делает какой-либо орган хоть немного лучше и эффективнее , носитель этого признака и его потомки составляют всем своим не столь одаренным собратьям по виду конкуренцию , которой те выдержать не могут . Рано или поздно они исчезают с лица земли . Этот вездесущий процесс называется естественным отбором . Отбор – один из двух Великих Конструкторов Эволюции ; второй , доставляющий ему материал , – Изменчивость , или мут а ция , необходимость которой Дарвин с гениальной прозорливостью постулировал в то время , когда ее существование еще не было доказано. Все бесчисленное множество сложных и целесообразных конструкций животных и растений всевозможнейших видов обязано своим суще ствованием терпеливой работе Изменчивости и Отбора в течение многих миллионов лет . В этом мы убеждены теперь больше , чем был убежден сам Дарвин , и , как мы вскоре увидим , с бОльшим основанием . То , что все многообразие форм жизни , чья гармоническая соразмер н ость вызывает благоговение , а красота восхищает эстетическое чувство , возникло таким прозаическим , и , главное , причинно-обусловленным путем , некоторых может разочаровать . Но для естествоиспытателя тот факт , что Природа создает все свои высокие ценности , н е нарушая собственных законов – источник постоянного , никогда не ослабевающего восхищения. На наш вопрос "зачем ?" можно получить разумный ответ лишь в случае , если оба Великих Конструктора работали так , как описано выше . Он равнозначен вопросу о функции , сл ужащей сохранению вида . Когда на вопрос : "Зачем кошкам острые кривые когти ?" мы отвечаем просто "Чтобы ловить мышей ", это вовсе не говорит о приверженности к метафизической телеологии , а означает лишь , что ловля мышей является специальной функцией , важнос т ь которой для сохранения вида выработала у всех кошек именно такую форму когтей . Но когда изменчивость , действуя в одиночку , приводит к чисто случайным результатам , тот же вопрос не получает разумного ответа . Например , у домашних кур и у других одомашненн ы х животных , живущих под защитой человека , «выключившей» естественный отбор по защитной окраске , можно встретить всевозможные пестрые и пятнистые расцветки , и бессмысленно спрашивать , зачем эти животные так окрашены . Если же мы встречаем высоко-дифференцир о ванные правильные образования , крайне маловероятные именно из-за их соразмерности , – как , например , сложная структура какого-нибудь птичьего пера или инстинктивного способа поведения , – то случайность их возникновения можно исключить . Тогда мы должны спро с ить , какое селекционное давление привело к появлению этих образований – иными словами , зачем они нужны . Задавая такой вопрос , мы вправе надеяться на понятный ответ , потому что уже получали такие ответы очень часто , а при достаточном усердии почти всегда . Т е немногие исключения , когда исследования не дали нам – или еще не дали – ответа на этот важнейший из всех биологических вопросов , ничего не меняют . Зачем , например , нужна моллюскам изумительная форма и расцветка раковин ? Ведь их собратья по виду не смогл и бы их увидеть своими слабыми глазами , даже если бы они не были спрятаны , как часто бывает , в складках мантии , да еще и окутаны темнотой морского дна. Кричаще яркие краски коралловых рыб настойчиво требуют объяснения . Какая видосохраняющая функция вызвала их к жизни ? Я купил самых ярких рыбок , каких мог достать , а для сравнения – нескольких менее ярких , в том числе и простой маскировочной окраски . Тут я сделал неожиданное открытие : как правило , совершенно невозможно держать в небольшом аквариуме больше одно й коралловой рыбы одного вида действительно яркой – "плакатной ", или "флаговой " – расцветки . Стоило поместить в аквариум несколько рыб одного вида , как вскоре , после яростных баталий , в живых оставалась лишь самая сильная . Потом во Флориде на меня произве л о большое впечатление повторение в открытом море той же картины , какая всегда возникала у меня в аквариуме в итоге смертельной борьбы : одна рыба того или иного вида мирно живет вместе с рыбами других видов , расцвеченными столь же ярко , но иначе – тоже по о дной рыбе каждого вида . У небольшого мола неподалеку от моей квартиры прекрасно уживались один "красавец Грегори ", один маленький черный "ангел " и одна глазчатая рыба-бабочка . Мирная совместная жизнь двух особей одного вида плакатной расцветки как в аквар и уме , так и в открытом море возможна лишь у тех рыб , которые живут в устойчивом браке – как и многие птицы . Такие супружеские пары я наблюдал на воле у синих "ангелов " и у "красавцев ", а в аквариуме – у коричневых и бело-желтых рыб-бабочек . Супруги в таких парах поистине неразлучны , причем интересно , что по отношению к другим собратьям они проявляют еще бОльшую враждебность , чем не состоящие в браке рыбы того же вида . Почему это так , мы еще выясним. В открытом море принцип "два сапога – не пара " осуществляет ся бескровно : побежденный бежит с территории победителя , а тот вскоре прекращает преследование . Но в аквариуме , где бежать некуда , победитель часто сразу добивает побежденного . В любом случае он считает весь бассейн своим владением и отныне так изводит бе з домных постоянными нападениями , что те растут гораздо медленнее , и его преимущество становится все значительнее – вплоть до трагического исхода. Чтобы наблюдать нормальное поведение владельцев участков по отношению друг к другу , нужен достаточно большой ба ссейн , где могли бы уместиться участки хотя бы двух особей изучаемого вида . Поэтому мы построили аквариум длиной 2,5 метра , вмещавший больше двух тонн воды ; в нем было достаточно места для участков нескольких мелких рыбок , обитающих у берега . Молодь у пла к атно окрашенных видов почти всегда еще ярче , еще более привязана к месту обитания и еще яростнее , чем взрослые рыбы , так что эти миниатюрные рыбки – удобный объект для наблюдения интересующих нас явлений на сравнительно малом пространстве. Итак , в аквариум запустили рыбок длиной от 2- х до 4- х сантиметров разных видов : 7 видов рыб-бабочек , 2 вида «рыб-ангелов» (Pomacanthidae), 8 видов помацентровых – группы , к которой принадлежат «звездное небо» (Microspathodon chrysurus) и «красавец Грегори» (Pomacentrus l e ucostictus), – 2 вида спинорогов (Balistidae), 3 вида губановых , 1 вид рыбы-доктора и некоторых неярких и не агрессивных видов , таких , как кузовковые , четырехзубые и т.п . Таким образом в аквариуме оказалось около 25 видов плакатно окрашенных рыб , в средне м по 4 особи каждого вида , – каких-то видов больше , других – по одной , – а всего более 100 особей . Рыбы сохранились наилучшим образом , почти без потерь , прижились , воспрянули духом и , в полном соответствии с программой , начали драться. И тогда появилась пре красная возможность кое-что подсчитать . Когда "точному " естествоиспытателю удается что-либо подсчитать или измерить , он всегда испытывает радость , которую непосвященному подчас трудно понять . "Разве в том лишь величие природы , что она вам дозволяет считат ь ?" – спрашивает Фридрих Шиллер ученого , занятого исключительно измерениями . Я должен признаться поэту , что и сам знал бы о сущности внутривидовой агрессии почти столько же , если бы не производил подсчетов . Но мое суждение о том , что я знаю , было бы горазд о менее убедительным , если бы я мог выразить его только словами : "Яркие коралловые рыбы кусают почти исключительно собратьев по виду ". Именно укусы мы и подсчитали – и получили следующий результат : для каждой рыбы , живущей в аквариуме , где вместе с тремя е е собратьями по виду обитает 96 других рыбок , вероятность случайно встретиться с одним из сородичей равна 3:96. Однако число «внутривидовых» укусов относится к числу «межвидовых» примерно как 85 к 15. И даже это малое число «межвидовых» нападений не отража е т подлинной картины , так как почти все они на счету помацентровых , которые почти постоянно сидят в своих норках , едва заметные снаружи , и яростно атакуют каждую рыбу без различия вида , вторгающуюся в их укрытие . На воле и они игнорируют любую рыбу другого вида . Если исключить эту группу из нашего опыта – что мы и сделали , – то получаются еще более впечатляющие числа. Другая часть нападений на рыб чужого вида приходилась на долю тех немногих , которые не имели собратьев по виду во всем аквариуме и потому были вынуждены вымещать свою здоровую злость на других объектах . Однако выбор этих объектов подтвердил правильность моего предположения не менее убедительно , чем точные числа . Например , там была одна-единственная удивительно красивая глазчатая рыба-бабочка не и звестного нам вида , которая и по форме , и по рисунку настолько точно занимала среднее положение между бело-желтым и бело-черным видами , что мы сразу окрестили ее бело-черно-желтой . Она сама , видимо , полностью разделяла наше мнение о ее положении в системе, так как делила свои атаки почти поровну между представителями этих видов . Чтобы она укусила рыбу какого-нибудь третьего вида , мы ни разу не видели . Пожалуй , еще интереснее вел себя синий спинорог – тоже единственный у нас , – который по-латыни называется O donus niger – "черная зубастая рыба ". Зоолог , давший этой рыбе такое название , видел , надо полагать , лишь ее обесцвеченный труп в формалине : при жизни она не черная , а ярко-синяя , с нежными оттенками фиолетового и розового , особенно по краям плавников . Ко гда фирма «Андреас Вернер» получила партию этих рыбок , я сначала купил только одну : судя по битвам , которые они затевали уже в бассейне магазина , можно было предвидеть , что мой большой аквариум окажется слишком мал для двух примерно шестисантиметровых мол о дцов этой породы . За неимением собратьев по виду мой синий спинорог первое время вел себя довольно мирно , хотя и раздал несколько укусов , выбрав для этого – далеко не случайно - рыб двух совершенно различных видов . Во-первых , он преследовал так называемых "синих дьяволов " (Pomacentrus coeruleus), близких родственников "красавца Грегори ", похожих на него великолепной синей окраской , во-вторых – оба экземпляра другого вида спинорога , так называемых "рыб Пикассо ". (Rhinecanthus aculeatus). Как видно из любите л ьского названия этой рыбы , она расцвечена чрезвычайно ярко и причудливо , так что в этом отношении не имеет ничего общего с синим спинорогом , хотя весьма похожа на него по форме . Когда через несколько месяцев более сильная из двух "Пикассо " отправила более слабую в рыбий потусторонний мир – формалин , между оставшейся и синим спинорогом возникло острое соперничество , причем агрессивность последнего по отношению к "Пикассо " усилилась , несомненно , еще и потому , что за это время "синие дьяволы " успели сменить я р ко-синюю юношескую окраску на взрослую сизую и поэтому меньше его раздражали . В конце концов синий прикончил и этого "Пикассо ". Я мог бы привести еще много примеров , когда в этом эксперименте из нескольких рыб в живых оставалась только одна – так было , в ч астности , с императорским ангелом (Pomacanthus semicirculatus). Когда при образовании пары две рыбьи души соединялись в одну , в живых оставалась одна пара – например , у коричневых и бело-желтых рыб-бабочек . Известно великое множество случаев , когда животн ы е , – не только рыбы , – которым за неимением собратьев по виду приходилось переносить свою агрессивность на другие объекты , выбирали при этом наиболее близких родственников или виды , похожие хотя бы по окраске. Таким образом , эти аквариумные наблюдения и ре зультаты их подытоживания идеально подтверждают правило , вытекающее и из моих наблюдений в море : по отношению к собратьям по виду рыбы во много раз агрессивнее , чем по отношению к рыбам других видов. Однако , – как видно уже из поведения различных рыб на во ле , описанного в первой главе , – многие виды далеко не столь агрессивны , как коралловые рыбы , над которыми я экспериментировал . Стоит только представить себе разных рыб , неуживчивых и более или менее уживчивых , как сразу напрашивается мысль о тесной взаим о связи между окраской , агрессивностью и оседлостью . Крайнюю воинственность , направленную против собратьев по виду и сочетающуюся с оседлостью , я наблюдал в естественных условиях исключительно у тех рыб , у которых яркие краски , занимающие большие площади , к а к на плакате , уже на большом расстоянии оповещают об их видовой принадлежности . Как я уже говорил , именно эта чрезвычайно характерная окраска возбудила мое любопытство и натолкнула на мысль , что здесь есть проблема . Пресноводные рыбы тоже бывают очень кра с ивыми и очень яркими , в этом отношении многие из них ничуть не уступают морским , так что различие здесь не в красоте , а в чем-то другом . У большинства ярких пресноводных рыб особая прелесть их сказочной расцветки состоит в ее непостоянстве . Цихлиды , чья в е ликолепная окраска определила их немецкое название Buntbarsche (пестрые окуни ), лабиринтовые рыбы , многие из которых еще более красочны , красно-зелено-голубая колюшка и радужный горчак наших вод , как и великое множество других рыб , знакомых нам по домашни м аквариумам , – все они расцвечивают свои наряды лишь тогда , когда распаляются любовью или духом борьбы . У многих из них окраску можно использовать как индикатор настроения и в каждый данный момент определять , что побеждает в споре за главенство – агрессив н ость , сексуальное возбуждение или стремление к бегству . Как исчезает радуга , едва облако закроет солнце , так гаснет все великолепие этих рыб , как только вызвавшее его возбуждение спадет или уступит место другому чувству , особенно страху , тотчас облекающег о рыбу в неприметный маскировочный цвет . Иными словами , у всех этих рыб окраска является выразительным средством и появляется лишь тогда , когда она нужна . Соответственно этому у них мальки , а часто и самки , окрашены в простые маскировочные цвета. Не то у аг рессивных коралловых рыб . Их великолепное одеяние до такой степени постоянно , как если бы оно было нарисовано на теле . И не то чтобы они не были способны к изменению цвета ; почти все они доказывают такую способность , надевая перед сном ночную рубашку совс е м другой расцветки . Но в течение дня , пока рыбы бодрствуют и активны , они любой ценой сохраняют свои яркие плакатные цвета . Торжествующий победитель , преследующий собрата по виду , и побежденный , старающийся уйти от него отчаянными зигзагами , расцвечены од и наково . Опознавательные флаги своего вида эти рыбы спускают не чаще , чем английские военные корабли в морских романах Форстера . Их роскошные краски не изменяются даже в транспортировочном контейнере , где им , право же , приходится несладко , и при смертельно й болезни ; и даже после смерти краски долго сохраняются , пока не исчезнут совсем. Кроме того , у всех типичных плакатно окрашенных коралловых рыб не только оба пола имеют одинаковые расцветки , но и у совсем маленьких детенышей цвета кричаще яркие , причем , ка к ни удивительно , очень часто совсем иные и еще более яркие , чем у взрослых рыб . И что всего поразительнее – у некоторых форм яркими бывают только дети . Например , упомянутые выше «звездное небо» и «синий дьявол» с наступлением половой зрелости превращаютс я в тусклых сизо-серых рыб с бледно-желтым хвостовым плавником. Резко контрастные цвета , занимающие относительно большие площади – что и наталкивает на сравнение с плакатом , – отличаются от расцветки не только большинства пресноводных , но и вообще большинст ва менее агрессивных и менее оседлых рыб . У тех нас восхищают тонкость цветовой гаммы , изящные нюансы мягких пастельных тонов и прямо-таки "любовная " проработка деталей . Моих любимые ронки , если смотреть на них издали – просто зеленовато-серебристые , совс е м неприметные рыбки , и только разглядывая одну из них совсем близко - что благодаря бесстрашию этих любопытных созданий это нетрудно и в естественных условиях , – можно заметить золотистые и небесно-голубые иероглифы , извилистой вязью покрывающие всю рыбу, словно изысканная парча . Без сомнения , этот рисунок – тоже сигнал , позволяющий узнавать свой вид , но он предназначен для плывущих бок о бок сородичей , которые должны видеть его на очень близком расстоянии . Точно так же , вне всяких сомнений , плакатные крас к и территориально агрессивных коралловых рыб делают их заметными и узнаваемыми на возможно большем расстоянии . Что узнавание своего вида вызывает у этих животных яростную агрессивность – это мы уже хорошо знаем. Многие люди , в том числе и те , кто в остально м хорошо понимает природу , считают странным и совершенно излишним , когда мы , биологи , увидев на каком-нибудь животном яркое пятно , тотчас задаемся вопросом – чем оно полезно для сохранения вида и какой естественный отбор мог бы привести к его появлению . Б о лее того , мы знаем по опыту , что очень многие ставят нам это в вину как проявление материализма , слепого по отношению к ценностям и потому достойного всяческого осуждения . Однако оправдан каждый вопрос , на который есть разумный ответ , а ценность и красота любого явления природы отнюдь не страдают , если нам удается понять , почему оно происходит именно так , а не иначе . Радуга не стала менее прекрасной из-за того , что мы узнали законы преломления света , благодаря которым она возникает ; а восхитительная красот а и правильность рисунков , расцветок и движений наших рыб вызывают у нас лишь еще большее восхищение , когда мы узнаём , что они существенно важны для сохранения вида украшенных ими существ . И как раз о великолепной боевой раскраске коралловых рыб мы знаем у ж е вполне определенно , какую особую роль она выполняет : она вызывает у собрата по виду – и только у него – яростный порыв к защите своего участка , если он находится на собственной территории , а если он вторгся в чужие владения - устрашающе предупреждает о б оевой готовности хозяина . В обеих функциях это как две капли воды похоже на другое воодушевляюще прекрасное явление природы – на пение птиц , на песню соловья , красота которой "поэтов к творчеству влекла ", как хорошо сказал Рингельнац . Как и расцветка кора л ловой рыбы , песня соловья служит для того , чтобы издали оповестить собратьев по виду – ибо обращена только к ним , – что здешний участок уже нашел себе постоянного и воинственного владельца. При проверке этой теории сравнением боевого поведения плакатно рас цвеченных и неярких рыб , находящихся в близком родстве и обитающих на одном и том же жизненном пространстве , она полностью подтверждается . Особенно впечатляют случаи , когда яркий и иначе окрашенный виды принадлежат к одному роду . Так , например , есть прина д лежащая к помацентровым рыба простой поперечно-полосатой окраски , которую американцы называют "обер-фельдфебель " – Sergeant major; это мирная стайная рыба . Ее собрат по роду , клыкастый абудефдуф , роскошная бархатно-черная рыба с ярко-голубым полосатым узо р ом на голове и передней части тела и желтым , цвета серы , поясом посреди туловища , – напротив , едва ли не самый свирепый из всех свирепых владельцев участков , с какими я познакомился за время изучения коралловых рыб . Наш большой аквариум оказался слишком м а л для двух крошечных мальков этого вида , длиной едва по 2,5 см . Один из них занял весь аквариум , другой влачил свое недолгое жалкое существование в левом верхнем переднем углу , за струей пузырьков от аэратора , скрывавшей его от глаз враждебного собрата . Д р угой хороший пример дает сравнение рыб-бабочек . Единственный среди них уживчивый вид , какой я знаю , – в то же время единственный , чья характерная раскраска состоит из настолько мелких деталей , что рисунок можно различить лишь на очень близком расстоянии. Н о примечательнее всего тот факт , что у тех коралловых рыб , которые в юности расцвечены плакатно , а по достижении половой зрелости тускло , такова же корреляция между возрастом и агрессивностью : в детстве они яростно защищают свою территорию , а повзрослев , с тановятся несравненно более уживчивыми . Возникает даже впечатление , что многим из них необходимо убрать боевую раскраску , чтобы стало возможно мирное сближение полов . Это несомненно верно для одного из родов семейства помацентровых – пестрых рыбок , часто р езкой черно-белой расцветки , – нерест которых в аквариуме я наблюдал несколько раз ; для этой цели они меняют контрастную окраску на одноцветную тускло-серую , но тотчас же после нереста вновь поднимают боевые знамена. Глава 3. Чем хорошо зло Часть силы той , что без числа Творит добро , всегда желая зла. Гёте Для чего вообще борются друг с другом живые существа ? Борьба встречается в природе на каждом шагу ; способы поведения , предназначенные для борьбы , как и служащее ей оружие , наступательное и оборонительное , настолько высоко развиты , и их возникновение под селекционным давлением соответствующей видосохраняющей функции – настолько очевидный факт , что мы , вслед за Дарвином , несомненно обязаны заняться этим вопросом. Неспециалисты , сбитые с толк у сенсационными выдумками прессы и кинематографа , обычно представляют себе взаимоотношения "диких зверей " в "зеленом аду " джунглей как кровожадную борьбу всех против всех . Совсем еще недавно в фильмах можно было увидеть , например , схватку бенгальского тиг р а с питоном , а сразу после этого – питона с крокодилом . С чистой совестью могу заверить , что в естественных условиях такого не бывает никогда . Какой смысл одному из этих животных уничтожать другое ? Жизненных интересов другого ни одно из них не затрагивает ! Точно так же и выражение Дарвина "борьба за существование ", превратившееся в штамп , которым часто злоупотребляют непосвященные , большей частью ошибочно относят к борьбе между разными видами . На самом же деле "борьба ", которую имел в виду Дарвин и которая является движущей силой эволюции – это в первую очередь конкуренция между ближайшими родственниками . Вид перестает существовать в прежней форме или превращается в другой вид благодаря некоторому полезному «изобретению» , доставшемуся одному или немногим со б ратьям по виду в результате совершенно случайного выигрыша в вечной лотерее Изменчивости . Потомки этого счастливца , как было уже сказано , сразу начинают вытеснять всех остальных , так что в конце концов остаются только особи , обладающие новым "изобретением ". Враждебные столкновения между разными видами , конечно , бывают . Филин по ночам убивает и съедает даже хорошо вооруженных хищных птиц , хотя они наверняка очень энергично сопротивляются . Со своей стороны , если они встречают эту большую сову при свете дня , о ни яростно нападают на нее . Почти каждое хоть сколько-нибудь вооруженное животное , начиная от мелких грызунов , яростно сражается , если у него нет возможности бежать . Кроме этих трех особых типов межвидовой борьбы существуют и другие , менее специфические с л учаи : две птицы разных видов могут подраться из-за дупла , пригодного под гнездо , любые два животных , равных по силе , могут схватиться из-за пищи , и т.д . Но на трех главных типах необходимо здесь остановиться , чтобы подчеркнуть их своеобразие и отграничить от внутривидовой агрессии , которая собственно и является предметом этой книги. При межвидовых столкновениях функция сохранения вида гораздо очевиднее , нежели при внутривидовых . Взаимное влияние эволюции хищника и жертвы доставляет хрестоматийные примеры то го , как селекционное давление определенной функции вызывает соответствующее приспособление . Благодаря быстроте бега преследуемых копытных у крупных кошачьих развились мощная сила прыжка и грозные лапы , которые , в свою очередь , развили у жертв все более то н кое чутье и все более быстрый бег . Впечатляющий пример такого эволюционного состязания между наступательным и оборонительным оружием доставляет палеонтологически прослеженная дифференциация зубов травоядных млекопитающих , которые становились все более кре п кими и лучше приспособленными для жевания , и параллельное развитие кормовых растений , которые по возможности защищались отложением кремниевой кислоты и другими средствами . Но такая «борьба» между поедающим и поедаемым никогда не приводит к полному уничтож е нию жертвы хищником ; между ними всегда устанавливается некоторое равновесие , которое – если говорить о видах в целом – вполне терпимо для обоих . Последние львы издохли бы от голода гораздо раньше , чем убили бы последнюю пару антилоп или зебр , способную к п родолжению рода , так же как – в переводе на наш коммерческий язык – китобойный флот обанкротился бы задолго до истребления последних китов . Непосредственно угрожает существованию вида , как было уже сказано , вовсе не его естественный враг , а конкурент , и т о лько он . Когда в глубокой древности примитивная домашняя собака динго была завезена людьми в Австралию и там одичала , она не истребила ни одного вида , служившего ей добычей , но уничтожила крупных сумчатых хищников , охотившихся на тех же животных . Местные к рупные сумчатые хищники – сумчатый волк и сумчатый дьявол – были значительно сильнее динго , но в охотничьем искусстве эти древние , сравнительно глупые и медлительные звери уступали «современному» млекопитающему . Динго настолько уменьшили популяционную пло т ность добычи , что методы конкурентов больше «не окупались» , так что теперь они обитают лишь в Тасмании , куда динго не добрались. Столкновение между хищником и жертвой не является борьбой в собственном смысле слова также и в другом отношении . Конечно , движе ние лапы , которым лев сбивает с ног свою добычу , по форме похоже на удар , который он отвешивает сопернику – так же , как внешне похожи друг на друга охотничье ружье и армейский карабин . Но внутренние физиологические мотивы поведения охотника и бойца соверш е нно различны . Когда лев убивает буйвола , тот вызывает в нем не больше агрессивности , чем во мне аппетитный индюк , висящий в кладовке , на которого я смотрю с таким же удовольствием . Различие внутренних побуждений ясно видно уже по выразительным движениям . У собаки , в охотничьем азарте мчащейся вдогонку за зайцем , точно такое же напряженно-радостное выражение лица , с каким она приветствует хозяина или предвкушает что-нибудь приятное . Точно так же по лицу льва в драматический момент перед прыжком можно вполне отчетливо видеть – это зафиксировано на многих превосходных фотографиях , – что он вовсе не зол . Рычание , прижатые уши и другие выразительные движения , известные по боевому поведению , можно наблюдать у охотящихся хищников только тогда , когда они всерьез бо я тся вооруженной жертвы – но и в этом случае лишь в виде намека. Ближе к настоящей агрессии , чем нападение хищника на жертву , интересный обратный процесс : "контратака " жертвы против естественного врага . Это особенно распространено у животных , живущих в сооб ществах : они все скопом нападают на угрожающего хищника , стоит лишь им его заметить . Поэтому по-английски описываемое явление называется "mobbing" Mobbing – «нападение толпы» – реакция нападения общественных животных на хищника , схватившего одного из ни х . Здесь имеется в виду реакция против субъекта , которого воспринимают как хищника. ; в обиходном немецком языке соответствующего слова нет , и только в старом охотничьем жаргоне есть подобное выражение : говорят , что вор о ны или другие птицы "hassen auf" ( "травят ") филина , кошку или другого ночного хищника , если он попадется им на глаза при свете дня . Если сказать , что стадо коров «затравило» таксу , это может шокировать даже последователей святого Губерта Святой Губерт – покровитель животных и охоты . Ста рший сын герцога Бертрана Аквитанского . Согласно легенде , обратился в христианство , повстречав на охоте оленя с сияющим крестом на рогах . Был епископом маастрихтским и льежским . Канонизирован в XV в. ; однако , как мы вскоре увидим , здесь и в самом деле ид ет речь о вполне сравнимых явлениях. Значение нападения на естественного врага для сохранения вида очевидно . Даже если нападающий мал и безоружен , он причиняет хищнику весьма чувствительный вред . Все хищники , охотящиеся в одиночку , могут рассчитывать на ус пех лишь в случае , если нападение неожиданно . Когда лисицу сопровождает по лесу пронзительно кричащая сойка , когда следом за ястребом-перепелятником летит с предостерегающим щебетом стая трясогузок – охота у них основательно испорчена . Травля позволяет мн о гим птицам отгонять обнаруженную днем сову так далеко , что следующей ночью она наверняка будет охотиться где-нибудь в другом месте . Особенно интересна функция травли у ряда птиц с высокоразвитой общественной организацией , таких , как галки и многие гуси . У первых важнейшее значение травли для сохранения вида состоит в том , чтобы показать неопытным птенцам , как выглядит опасный враг . Врожденного знания его внешности у галок нет . У птиц это уникальный случай передачи знания с помощью традиции ! Гуси благодаря с трого избирательному врожденному запускающему механизму "знают ", что нечто пушистое , рыже-коричневое , вытянутое в длину и крадущееся чрезвычайно опасно . Однако и у них видосохраняющая функция "моббинга " со всем его переполохом , когда отовсюду слетаются ту ч и гусей , имеет в основном учебное назначение . Те , кто этого еще не знал , теперь знают : здесь водятся лисы ! Когда на нашем озере лишь часть берега была защищена от хищников непроницаемой для лис решеткой , гуси избегали любых укрытий , где могла бы спрятатьс я лиса , и держались от них на расстоянии не меньше 15 метров , но безбоязненно заходили в чащу молодого сосняка на защищенных участках . Кроме этой дидактической функции , травля хищных млекопитающих как у галок , так и у гусей выполняет , разумеется , и первона ч альную задачу : отравлять врагу жизнь . Галки его бьют , настойчиво и основательно , а гуси , по-видимому , запугивают своим криком , многочисленностью и бесстрашным поведением . Крупные канадские казарки атакуют лису сомкнутыми рядами даже на земле , и я никогда н е видел , чтобы лиса попыталась схватить кого-нибудь из своих мучителей . С прижатыми ушами , с явным выражением отвращения она оглядывается через плечо на трубящую стаю гусей и медленно , "сохраняя лицо ", отступает. Особенно эффективен моббинг , как легко поня ть , у более крупных и хорошо вооруженных травоядных . Эти животные , если их много , «берут на мушку» даже крупных хищников . Зебры , по одному правдоподобному сообщению , докучают даже леопарду , если он попадется им в открытой степи . У наших домашних коров и с в иней инстинкт общего нападения на волка сидит в крови еще настолько прочно , что может оказаться весьма опасным зайти на выгон , где пасется большое стадо , в сопровождении молодой пугливой собаки , которая , вместо того чтобы облаять нападающих или самостояте л ьно убежать , ищет защиты у ног хозяина . Мне самому с моей сукой Штази Штази – Так называлась тайная полиция в Германской Демократической Республике (Stasi от Staatssicherheit – государственная безопасность ). пришлось однажды прыгнуть в озеро и спасать ся вплавь , когда стадо молодых бычков окружило нас полукольцом и угрожающе двинулось вперед . А мой брат во время первой мировой войны провел в южной Венгрии прелестный вечер , забравшись на иву со своим шотландским терьером под мышкой : их окружило , с недву с мысленно обнаженными клыками , стадо полудиких венгерских свиней , свободно пасшихся в лесу , и круг начал стягиваться. О таких эффективных нападениях на хищника – настоящего или мнимого – можно было бы рассказывать долго . У некоторых птиц и рыб развились для этой цели яркие «апосематические» " Апосематическая " – от греч . брпузмбЯнщ – оповещаю знаками , сигнализирую. , или предостерегающие расцветки , которые хищник может легко заметить и ассоциировать с теми неприятностями , какие он имел , встречаясь с данны м видом . Ядовитые , противные на вкус или как-либо иначе защищенные животные самых различных групп поразительно часто «выбирают» в виде предупредительных сигналов сочетания красного , белого и черного ; …красного , белого и черного. Таковы были цвета госуда рственного флага существовавшей в 1871- 1918 гг . Германской империи. и точно так же , как ни странно , «поступают» два существа , которые кроме своей поистине «ядовитой» агрессивности не имеют ничего общего ни друг с другом , ни с ядовитыми животными : водопла вающая птица пеганка (Tadorna tadorna) и рыба суматранский усач (Barbus partipentazona). Давно известно , что пеганки интенсивно травят хищников , и их яркое оперение настолько противно лисам , что те позволяют им безнаказанно высиживать яйца в своих норах . С уматранских усачей я купил , чтобы выяснить , зачем этим рыбкам столь выразительно ядовитая окраска ; они тотчас же ответили на этот вопрос , устроив в большом общем аквариуме такую травлю крупных цихлид , что мне пришлось защищать этих хищных великанов от без о бидных с виду малюток. Столь же очевидна , как в случаях нападения хищника на жертву и травли хищника жертвами , видосохраняющая функция третьего типа боевого поведения , который мы с Г . Гедигером называем критической реакцией . Как известно , английское выражение "fighting like a c o rnered rat" («сражаться , как загнанная в угол крыса» ) символизирует отчаянную борьбу , в которой боец напрягает все силы , потому что не может ни бежать , ни рассчитывать на пощаду . Эта самая яростная форма боевого поведения мотивируется страхом , – сильнейши м стремлением к бегству , которое невозможно реализовать обычным образом , потому что опасность слишком близка . Животное , можно сказать , уже не рискует повернуться к ней спиной и нападает само с пресловутым «мужеством отчаяния» . Именно это может произойти , к о гда бегство невозможно из-за ограниченности пространства , как в случае загнанной в угол крысы ; точно так же действует необходимость защитить выводок или семью . Нападение курицы-наседки или гусака на любой объект , оказавшийся слишком близко к птенцам , такж е следует рассматривать как критическую реакцию . При внезапном появлении устрашающего врага в пределах определенной критической зоны очень многие животные яростно набрасываются на него , хотя бежали бы даже с гораздо большего расстояния , если бы заметили ег о приближение издали . Гедигер весьма наглядно описал , как цирковые дрессировщики загоняют крупных хищных зверей в любое место на арене , ведя рискованную игру на границе между дистанцией бегства и критической дистанцией . В тысяче охотничьих рассказов можно п рочесть , что крупные хищники крайне опасны в густых зарослях . Это объясняется прежде всего тем , что там дистанция бегства особенно мала . Зверь чувствует , что он в укрытии , и рассчитывает , что человек , продираясь сквозь заросли , не заметит его , даже если п р ойдет совсем близко . Но если человек перешагнет рубеж критической дистанции , то происходит , быстро и трагично , так называемый несчастный случай на охоте. В описанных случаях борьбы между животными разных видов вполне ясно , какое преимущество для сохранения вида дает или «должно» дать каждому из участников борьбы его поведение . Но и внутривидовая агрессия – агрессия в собственном и более узком смысле слова – тоже служит сохранению вида . По поводу нее тоже можно и нужно задавать вопрос Дарвина – «зачем» . Для многих это не так уж очевидно , а тем , кто свыкся с идеями классического психоанализа , покажется , пожалуй , кощунственной попыткой апологии жизнеразрушающего начала , или попросту зла . В самом деле , нормальному члену цивилизованного общества случается увидет ь настоящую агрессию лишь тогда , когда сцепятся его сограждане или домашние животные , так что он , естественно , видит лишь дурные последствия таких раздоров . Можно вспомнить поистине устрашающий ряд постепенных переходов – от петухов , подравшихся на мусорно й куче , к грызущимся собакам , к тузящим друг друга мальчишкам , к парням , разбивающим о головы друг друга пивные кружки , потом к трактирным побоищам , уже отчасти политически окрашенным , и , наконец , к войнам и атомным бомбам. У нас есть веские основания счита ть внутривидовую агрессию наиболее серьезной из всех опасностей , угрожающих человечеству в современных культурно-исторических и технических условиях . Но перспектива справиться с этой опасностью , конечно , не улучшится , если мы будем относиться к ней как к ч ему-то метафизическому и неотвратимому – но , возможно , станет лучше , если попытаться проследить цепочку естественных причин ее возникновения . Всякий раз , когда человек обретал способность преднамеренно изменять какое-либо явление природы в определенном на п равлении , он был обязан этим пониманию причинно-следственных связей , вызывающих это явление . Наука о нормальном процессе жизни , выполняющем функцию сохранения вида , называемая физиологией , является необходимым основанием науки о нарушениях этого процесса – патологии . Поэтому забудем на время , что в условиях цивилизации инстинкт агрессии очень серьезно «сошел с рельсов» , и постараемся по возможности беспристрастно исследовать его естественные причины . Как настоящие дарвинисты , мы – по мотивам , которые были у же подробно изложены – прежде всего зададимся вопросом о видосохраняющей функции , которую выполняет борьба между собратьями по виду в естественных или , лучше сказать , предкультурных условиях , и о селекционном давлении этой функции , благодаря которому она т ак сильно развилась у очень многих высших животных . Ведь не только рыбы борются с собратьями по виду , как было описано выше , – то же происходит у огромного большинства позвоночных. Как известно , вопрос о значении борьбы для сохранения вида поставил уже сам Дарвин , и он же дал ясный ответ : для вида , для его будущего всегда выгодно , чтобы область обитания или самку завоевал сильнейший из двух соперников . Как часто случается , эта вчерашняя истина хотя и не стала сегодня заблуждением , но оказалась лишь частным случаем : экологи недавно обнаружили другую функцию агрессии , еще более важную для сохранения вида . Термин «экология» происходит от греческого – дом . Это наука о многосторонней взаимосвязи организма с его естественным жизненным пространством , где он «у себ я дом໠– к которому , разумеется , следует причислить также и всех других обитающих там животных , и растения . Если какие-либо особые интересы социальной организации не требуют тесной совместной жизни , то по вполне понятным причинам наиболее благоприятным бу д ет возможно более равномерное распределение особей данного вида животных в используемом жизненном пространстве . Это можно пояснить сравнением из человеческой профессиональной жизни : если в какой-нибудь местности хочет обосноваться значительное число враче й , торговцев или механиков по ремонту велосипедов , то им лучше всего разместиться как можно дальше друг от друга. Опасность , что в какой-то части биотопа , находящегося в распоряжении вида , ее избыточно плотное население исчерпает все ресурсы питания и будет страдать от голода , в то время как другая часть ресурсов останется неиспользованной , проще всего устраняется отталкиванием животных одного вида друг от друга . Именно в этом , коротко говоря , состоит важнейшая видосохраняющая функция внутривидовой агрессии. Теперь мы можем понять , почему именно оседлые коралловые рыбы так невероятно раскрашены . На земле мало биотопов , где имелось бы так много пищи , и особенно такой разнообразной пищи , как на коралловых рифах . Здесь рыба может приобрести в ходе эволюции всев о зможнейшие «профессии» . Как "неквалифицированный рабочий " рыба вполне может довольствоваться тем , что всегда доступно «среднестатистической» рыбе – охотой на мелкую живность , не ядовитую , не защищенную панцирем , шипами или еще чем-нибудь , которая большими массами прибывает на риф из открытого моря – частью пассивно заносится ветром и волнами , как планктон , частью активно приплывает "с намерением " осесть на рифе , как бесчисленные миллионы свободно плавающих личинок всех обитающих там организмов. Другие виды рыб специализируются на поедании организмов , живущих на самом рифе ; но такие организмы всегда как-то защищены , и потому рыбе необходимо найти способ борьбы с их защитными приспособлениями . Сами кораллы кормят целый ряд рыб , и притом очень по-разному . Остр о носые рыбы-бабочки , или щетинозубы , по большей части паразитируют на кораллах и других стрекающих животных . Они постоянно обследуют коралловые заросли в поисках попавшей в щупальца полипов мелкой живности . Обнаружив что-нибудь съедобное , они создают взмах а ми грудных плавников струю воды , направленную на жертву настолько точно , что в нужном месте между кораллами образуется "пробор ": их жгучие щупальца раздвигаются во все стороны , так что рыба может выхватить добычу , почти не обжигая рыльце . Все-таки слегка е е обжигает ; видно , как рыба "чихает " и слегка дергает носом , но кажется , что это раздражение ей даже приятно , вроде перца . Во всяком случае , такие рыбы , например , мои красивые "бабочки ", желтые и коричневые , предпочитают добычу , уже приклеившуюся к щупаль ц ам – скажем , кусочек рыбы , – такой же , свободно плавающей в воде . Другие родственные виды выработали более сильный иммунитет к стрекательному яду и съедают добычу вместе с поймавшим ее коралловым полипом ; третьи вообще не обращают внимания на стрекательны е клетки кишечнополостных и поедают коралловые полипы , гидроидные полипы и даже крупные , очень жгучие морские анемоны , как корова траву . Рыбы-попугаи вдобавок к иммунитету против яда развили у себя мощные клешнеобразные челюсти и съедают коралловые кусты б у квально «с косточками» . Если нырнуть вблизи от пасущейся стаи этих великолепно расцвеченных рыб , слышишь треск и скрежет , как будто работает маленькая камнедробилка , и это вполне соответствует действительности . Испражняясь , рыба-попугай оставляет за собой облачко белого песка , оседающее на дно , и когда это видишь , с изумлением понимаешь , что весь белоснежный коралловый песок , покрывающий каждую прогалину в коралловом лесу , несомненно проделал путь через рыб-попугаев. Другие рыбы , четырехзубые , к которым при надлежат забавные рыбы-шары , кузовковые и рыбы-ежи , приспособились разгрызать моллюсков в твердых раковинах , ракообразных и морских ежей . Есть еще и такие – например , императорские ангелы , – которые специализируются на молниеносном обдирании красивых пери с тых венчиков , которые выдвигают из своих твердых известковых трубок некоторые трубчатые черви . Венчики втягиваются так быстро , что им не страшны нападения других , не столь проворных разбойников . Но императорские ангелы имеют обыкновение подкрадываться сбо к у и хватать голову червя молниеносным боковым рывком , так что тот не успевает увернуться . И если в аквариуме они нападают на другую жертву , не умеющую быстро прятаться , они все равно хватают ее только таким движением. Риф предоставляет и много других возмо жностей для «профессиональной специализации» рыб . Там есть рыбы , очищающие других рыб от паразитов . Их не трогают самые свирепые хищные рыбы , даже если они забираются тем в пасть или в жаберные щели , чтобы выполнять там свою полезную работу . Что еще невер о ятнее , есть такие , которые паразитируют на крупных рыбах , выедая у них кусочки кожи , и некоторые из них – что самое поразительное – цветом , формой и повадкой выдают себя за «чистильщиков» и подкрадываются к своим жертвам с помощью этой маскировки . Кто все народы сосчитает , кто имена их назовет ? [ Цитата из баллады Шиллера «Ивиковы журавли» ] Для нашего исследования существенно , что все или почти все эти возможности специального приспособления – так называемые «экологические ниши» вЂ“ часто имеются в одном и то м же кубометре океанской воды . Каждой отдельной особи , какова бы ни была ее специализация , при изобилии пищи на коралловом рифе достаточно для пропитания нескольких квадратных метров дна . В этом небольшом ареале могут и «хотят» сосуществовать столько рыб, сколько в нем экологических ниш – а это очень много , как знает каждый , кто с изумлением наблюдал толчею над рифом . Каждая из них заинтересована исключительно в том , чтобы на ее маленьком участке не поселилась другая рыба того же вида . Специалисты других « п рофессий» мешают ей так же мало , как мало в нашем примере врач мешает велосипедному механику. В биотопах , заселенных не так густо , где такое же пространство предоставляет возможность для жизни не более чем трем-четырем видам , оседлая рыба или птица может « позволить себе» держать подальше от себя также и любых животных других видов , которые ей , собственно говоря , не мешают . Если бы так же попыталась себя вести оседлая рыба на коралловом рифе , она выбилась бы из сил , но все равно не смогла бы очистить свою т е рриторию от тучи неконкурентов различных профессий . Всем оседлым видам с точки зрения их экологических интересов выгодно , чтобы особи каждого вида распределялись в пространстве отдельно , «не принимая в расчет» другие виды . Описанные в первой главе яркие « п лакатные» расцветки и вызываемые ими избирательные боевые реакции приводят к тому , что каждая рыба того или иного вида выдерживает определенную дистанцию лишь по отношению к своим сородичам , которые являются ее конкурентами , поскольку нуждаются в той же п и ще . В этом и состоит совсем простой ответ на часто и много обсуждавшийся вопрос о функции расцветки коралловых рыб. Как уже было сказано , у певчих птиц обозначающее вид пение играет ту же видосохраняющую роль , что оптическая сигнализация у коралловых рыб . Нет сомнения , что другие птицы , еще не имеющие собственного участка , по этому пению узнают : в этом месте заявил свои территориальные притязания самец такого-то рода и племени . Может быть , важно еще и то , что у многих видов по пению можно очень точно опред е лить , насколько силен поющий самец , а возможно , и узнать его возраст – иными словами , определить , насколько он опасен для вторгшегося соперника . У многих птиц , акустически маркирующих свои владения , обращают на себя внимание значительные индивидуальные ра з личия издаваемых ими звуков . Многие исследователи считают , что у таких видов может иметь значение персональная визитная карточка : если Гейнрот переводит крик петуха словами : «Здесь петух» , то Боймер , наилучший знаток кур , слышит в этом крике гораздо более точное сообщение : «Здесь петух Бальтазар !» Млекопитающие по большей части «думают носом» , и неудивительно , что у них важную роль играет маркировка своих владений запахом . Для этого были выработаны самые разнообразные способы : развились всевозможные пахучие железы , возникли удивительнейшие церемонии при выделении мочи и кала , из которых каждому известно задирание лапы у собак . Некоторые знатоки млекопитающих утверждают , что эти пахучие метки не имеют ничего общего с заявкой на территорию , поскольку они изве с тны и у тех общественных млекопитающих , которые не занимают собственных территорий , а также у кочующих на большие расстояния ; однако эти возражения справедливы лишь отчасти . Во-первых , доказано , что собаки – и , безусловно , другие животные , живущие стаями, – узна ю т друга по запаху меток индивидуально , так что если чужак осмелится задрать лапу в охотничьих владениях стаи , ее члены тотчас же это заметят . Во-вторых , как доказали Лейхаузен и Вольф , существует весьма интересная возможность столь же успешного рас пределения животных одного вида в доступном биотопе с помощью не пространственного , а временн о го «плана» . Они обнаружили на примере бродячих кошек , живущих на открытой местности , что несколько особей могут охотиться на одном и том же участке без всяких ст олкновений , регулируя это строгим расписанием , точь-в-точь как домохозяйки нашего зеевизенского института , пользующиеся общей прачечной . Дополнительной гарантией от нежелательных встреч являются пахучие метки , которые эти звери – кошки , а не домохозяйки – оставляют обычно через правильные промежутки времени , где бы они ни были . Метки действуют как семафор на железной дороге , аналогичным образом предотвращающий столкновение поездов : кошка , обнаружившая на своей охотничьей тропе сигнал другой кошки , может оч е нь точно определить время подачи этого сигнала ; если он свежий , она останавливается в нерешительности или сворачивает в сторону , а если был оставлен несколько часов назад – спокойно продолжает путь. Участок у животных , чья "территория " определяется не таки м "графиком ", а более простым пространственным способом , тоже не следует представлять себе как землевладение , очерченное четкими топографическими границами и как бы внесенное в земельный кадастр . В действительности он определяется лишь тем обстоятельством, что готовность данного животного к борьбе является наивысшей в наиболее знакомом ему месте – в центре его участка . Иными словами , пороговые значения раздражений , вызывающих агрессивную реакцию , ниже всего там , где животное "чувствует себя увереннее всего " , т.е . где его агрессия меньше всего подавлена стремлением к бегству . С удалением от "штаб-квартиры " боеготовность убывает по мере того , как обстановка становится все более чужой и внушает все более сильный страх . Поэтому кривая убывания имеет разную крут и зну в разных направлениях ; у рыб центр области обитания почти всегда находится на дне , и их агрессивность особенно резко убывает по вертикали – несомненно потому , что наибольшие опасности грозят рыбе именно сверху. Таким образом , территория , которая кажетс я принадлежащей животному , – это всего лишь функция его агрессивности , изменяющейся в зависимости от подавляющих ее пространственных факторов . С приближением к центру области обитания агрессивность возрастает в геометрической прогрессии , так что ее возрас т ание компенсирует любые различия в размере и силе , какие могут встретиться у взрослых половозрелых особей одного вида . Поэтому если у территориальных животных – скажем , у горихвосток перед домом или у колюшек в аквариуме – известны центры участков двух по с сорившихся владельцев , то можно с полной уверенностью предсказать исход схватки по месту , где она произошла : ceteris paribus [При прочих равных условиях (лат .)]победит тот , кто в данный момент находится ближе к своему дому. Когда же побежденный обращается в бегство , в результате инерции поведения обоих животных возникает явление , характерное для всех саморегулирующихся процессов с торможением – колебание . Преследуемый по мере приближения к своей "штаб-квартире " вновь обретает мужество , а преследователь те р яет его по мере углубления во владения противника . В конце концов беглец вдруг разворачивается и столь же внезапно , сколь энергично нападает на недавнего победителя , которого теперь , как легко было предсказать , побеждает и обращает в бегство . Все это повт о ряется еще несколько раз , пока колебания в конце концов не затухнут ; тогда бойцы останавливаются у вполне определенной точки , где они , теперь уже находясь в равновесии , угрожают друг другу , но не нападают. Следовательно , эта точка – «граница» между участка ми – вовсе не привязана к конкретному месту , а определяется исключительно равновесием сил и при малейшем его нарушении – пусть даже только от того , что одна из рыб наелась досыта и потому обленилась – может немного сдвинуться . Эти колебания границ может п р оиллюстрировать дневник прежних наблюдений за двумя парами полосатых цихлид . Когда в большой аквариум поместили четырех рыб этого вида , самый сильный самец А тотчас же занял левый задний нижний угол и начал безжалостно гонять трех остальных по всему бассе й ну ; другими словами , он сразу же заявил претензию на весь аквариум как на "свой " участок . Через несколько дней самец В присвоил себе крошечное местечко у самой поверхности воды , в диагонально противоположном правом переднем верхнем углу аквариума , и стал з десь храбро отражать нападения первого самца . Обосноваться у поверхности - в некотором смысле отчаянный поступок для рыбы : она мирится с большими опасностями , чтобы устоять в борьбе с более сильным собратом по виду , который в таком месте нападает менее ре ш ительно . Страх злого соседа перед поверхностью становится союзником обладателя опасного участка . В течение ближайших дней пространство , защищаемое самцом В , росло на глазах , а главное – все больше и больше распространялось книзу , пока наконец он не переме с тил свой опорный пункт в правый передний нижний угол аквариума , отвоевав себе таким образом полноценную штаб-квартиру . Теперь у него были равные шансы с А , и он быстро оттеснил того настолько , что аквариум оказался разделенным между ними примерно пополам. Угрожающие друг другу противники непрерывно патрулировали вдоль границы , представляя собой красивую картину . Но однажды утром оказалось , что граница вновь переместилась далеко вправо , на первоначальную сторону В , которому принадлежало теперь лишь нескольк о квадратных дециметров дна ! Я сразу же понял , что произошло : А образовал пару с самкой , а поскольку у всех крупных цихлид защита участка честно разделяется между супругами , В вынужден был противостоять удвоенному давлению , что соответственно сузило его уч а сток . Уже на следующий день рыбы снова угрожающе стояли друг против друга на середине бассейна , но теперь их было четыре : В тоже приобрел супругу , и равновесие сил было восстановлено . Через неделю я обнаружил , что граница переместилась далеко влево , в глу б ь территории А ; дело было в том , что чета А только что отнерестилась и один из супругов был теперь постоянно занят охраной икры и заботой о ней , так что защите границы мог посвятить себя только один . Когда вскоре отнерестилась и пара В , немедленно восстан о вилось и прежнее равномерное распределение пространства . Джулиан Хаксли однажды очень красиво проиллюстрировал такое поведение физической моделью , сравнив территории с воздушными шарами , заключенными в замкнутый со всех сторон объем и плотно прилегающими д руг к другу , так что любое изменение внутреннего давления в одном из них увеличивает или уменьшает размеры каждого. Этот механизм борьбы за территорию , довольно простой с точки зрения физиологии поведения , идеально решает задачу «справедливого» , то есть на иболее выгодного для вида в целом , распределения особей по его ареалу . При этом могут прокормиться и произвести потомство также и более слабые , хотя и в меньшем пространстве . Это особенно важно для таких животных , которые , как многие рыбы и пресмыкающиеся, достигают половой зрелости рано , задолго до обретения окончательных размеров . Удивительное мирное достижение «злого начала» ! У некоторых животных то же самое достигается и без агрессивного поведения . В самом деле , теоретически достаточно , чтобы животные о дного вида друг друга "не выносили " и , соответственно , избегали . В известной мере уже кошачьи пахучие метки представляют собой такой случай , хотя за ними и прячется молчаливая угроза настоящей агрессии . Однако есть и такие позвоночные , которые совершенно л ишены внутривидовой агрессии и все же строго избегают собратьев по виду . Многие лягушки , особенно древесные , определенно склонны к одиночеству – кроме периодов размножения – и , как можно заметить , распределяются по доступному им жизненному пространству ве с ьма равномерно . Как недавно установили американские исследователи , это достигается очень просто : каждая лягушка убегает от квакания своих сородичей . Правда , это наблюдение не объясняет , каким образом распределяются по территории самки , которые у большинст в а лягушек немы. Можно считать достоверным , что равномерное распределение в пространстве животных одного вида является важнейшей функцией внутривидовой агрессии . Но это отнюдь не единственная ее функция ! Уже Чарлз Дарвин правильно заметил , что половому отбо ру – выбору наилучших и сильнейших животных для продолжения рода – в весьма значительной степени способствует борьба соперничающих животных , особенно самцов . Сила отца доставляет непосредственные преимущества для развития детей , само собой , у тех видов , у которых отец принимает активное участие в заботе о детях , прежде всего в их защите . Тесная связь между заботой самцов о потомстве и их поединками отчетливее всего проявляется у тех животных , которые не «территориальны» в описанном выше смысле слова , а вед у т более или менее кочевой или бродячий образ жизни , как , например , крупные копытные , наземные обезьяны и многие другие . У этих животных внутривидовая агрессия не играет существенной роли в пространственном распределении – в "spacing out" [Рассредоточении ( англ .)]; достаточно вспомнить о бизонах , антилопах , лошадях и т.п .: они образуют очень большие сообщества , и им совершенно чужды разделение участков и борьба за территорию , потому что корма у них вполне достаточно . Тем не менее самцы этих видов яростно и д раматично сражаются друг с другом , и нет сомнения , что отбор , производимый этой борьбой , приводит к появлению особенно крупных и хорошо вооруженных защитников семьи и стада – и обратно , именно видосохраняющая функция защиты стада привела к развитию такого отбора в яростных поединках . Так и появляются столь внушительные бойцы , как быки бизонов или самцы крупных видов павианов , которые при каждой опасности для сообщества воздвигают вокруг более слабых членов стада стену мужественной круговой обороны. В связи с поединками нужно упомянуть об одном факте – который , по моим наблюдениям , каждому небиологу кажется поразительным , даже парадоксальным , – имеющем первостепенное значение для дальнейшего содержания этой книги : чисто внутривидовой отбор может привести к в о зникновению таких форм и таких способов поведения , которые не только совершенно бесполезны для приспособления к среде , но могут непосредственно вредить сохранению вида . Поэтому я и подчеркнул в предыдущем абзаце , что именно защита семьи , то есть некоторая форма столкновения с вневидовым окружением , привела к появлению поединка , а уже затем поединок отобрал боеспособных самцов . Если отбор направляется в ту или иную сторону лишь половым соперничеством , без связи с какой-нибудь видосохраняющей функцией , нацел е нной на окружающий мир , то при известных обстоятельствах это может привести к появлению причудливых образований , совершенно бесполезных для вида как такового . Например , оленьи рога развились исключительно для поединков ; безрогий олень не имеет ни малейших шансов произвести потомство . Ни для чего другого рога , как известно , не нужны . От хищников олени-самцы защищаются , как и самки , только передними копытами и никогда не пускают в ход рога . Утверждение , что расширенные глазничные отростки на рогах северного о леня служат для разгребания снега , оказалось сказкой . Они нужны , скорее всего , для защиты глаз при одном ритуализованном движении , когда самец ожесточенно бьет рогами по низким кустам. Точно так же , как поединки , часто действует половой отбор , производимый самкой . Если мы обнаруживаем у самцов преувеличенное развитие пестрых перьев , причудливых форм и т.д ., то возникает подозрение , что самцы уже не сражаются , а последнее слово в выборе супруга принадлежит самке и у самца нет никакой возможности «обжаловать приговор» . Примерами могут служить райские птицы , турухтан , утка-мандаринка и большой аргус. Большой аргус (Argusianus argus) – птица из семейства фазановых. Курица большого аргуса реагирует на длинные маховые перья петуха , украшенные великолепным узо ром , которые он при ухаживании разворачивает у нее перед глазами . Они так огромны , что петух едва может летать , и чем они больше , тем сильнее возбуждается курица . Число потомков , которых петух производит за определенное время , находится в прямой зависимос т и от длины этих перьев , даже если в других отношениях их чрезмерное развитие для него вредно . Например , если он будет съеден хищником гораздо раньше своего соперника с не столь нелепой гипертрофией органа ухаживания , он все равно оставит такое же или боле е многочисленное потомство . Это поддерживает тенденцию к выращиванию огромных маховых перьев – абсолютно вопреки интересам сохранения вида . Можно было бы точно так же представить себе , что самка аргуса реагировала бы на красное пятнышко на маховых перьях с а мца , которое исчезает из виду , когда крылья складываются , и не мешает ни полету , ни маскировке . Но эволюция большого аргуса однажды зашла в тупик , состоящий в том , что самцы соперничают друг с другом в величине маховых перьев ; иными словами , животные этог о вида никогда не найдут разумного выхода и не «решат» отказаться от этой бессмыслицы. Здесь мы впервые сталкиваемся с эволюционным процессом , который нас неприятно удивляет , а при более глубоком размышлении выглядит зловещим . Мы знаем , конечно , что слепой метод проб и ошибок , которым пользуются Великие Конструкторы , неизбежно приводит иногда к не самым целесообразным конструкциям . Само собой , в мире животных и растений существует , наряду с целесообразным , также и все не настолько нецелесообразное , чтобы от б ор его искоренил . Но здесь мы встречаемся с чем-то совсем иным . Суровый страж целесообразности не просто «смотрит сквозь пальцы» и допускает второсортную конструкцию : здесь в гибельный тупик заходит сам отбор . Это всегда происходит в тех случаях , когда от б ор направляется только конкуренцией собратьев по виду без связи с вневидовым окружением. Мой учитель Оскар Гейнрот имел обыкновение шутить : «Наряду с перьями большого аргуса , темп работы человека западной цивилизации – глупейший продукт внутривидового отбо ра» . И в самом деле , спешка , охватившая индустриализованное и коммерциализованное человечество , представляет собой убедительный пример нецелесообразного развития , происходящего исключительно вследствие конкуренции собратьев по виду . Современные люди зараб а тывают себе болезни дельцов – гипертонию , сморщенную почку , язву желудка , мучительные неврозы ; они впадают в варварство , потому что у них нет больше времени на культурные интересы . И все это без надобности : ведь они вполне могли бы договориться работать в п редь несколько медленнее – то есть теоретически могли бы , потому что на практике это им , очевидно , не легче , чем петухам-аргусам решить не отращивать столь длинные маховые перья. Человек по понятным причинам особенно подвержен вредным воздействиям внутриви дового отбора . Он подчинил себе все враждебные силы вневидового мира , как ни одно живое существо до него . Истребив волков и медведей , он в самом деле стал врагом самому себе , как говорит латинская пословица : Homo homini lupus [Человек человеку волк (лат )] . Современные американские социологи ясно осознали это в своей области . Ванс Паккард в книге "The Hidden Persuaders" ["Тайные преследователи " (англ .)] рисует впечатляющую картину тупика , в который может зайти коммерческая конкуренция . При чтении этой книг и возникает искушение поверить , что внутривидовая конкуренция является «корнем всякого зла» в более прямом смысле , чем агрессия в любой ее форме. Причина , по которой здесь , в главе о видосохраняющей функции агрессии , я так подробно говорю об опасностях внут ривидового отбора , состоит в следующем : именно агрессивное поведение в большей степени , чем другие свойства и функции , может перерасти ввиду своего пагубного воздействия в гротескные и нецелесообразные явления . Далее мы увидим , к каким последствиям это пр и вело у некоторых животных , например , у нильских гусей и у серых крыс . Но главное – более чем вероятно , что пагубная избыточная агрессивность , которая еще и сейчас сидит у нас , людей , в крови , как дурное наследство , является результатом внутривидового отбо р а , действовавшего на наших предков десятки тысяч лет – на протяжении всего палеолита . Едва лишь люди продвинулись настолько , что смогли благодаря оружию , одежде и социальной организации в какой-то степени избавиться от угрожавших им внешних опасностей : го л ода , холода и нападений крупных хищников , так что эти опасности утратили роль существенных факторов отбора , – тотчас же , по-видимому , в игру вступил пагубный внутривидовой отбор . Отныне движущим фактором отбора стала война , которую вели друг с другом враж д ующие соседние группы людей ...враждующие соседние группы людей. – В подлиннике Horden – орды , кочующие племена. ; а война должна была до крайности развить все так называемые "воинские доблести ". К сожалению , они еще и сегодня кажутся многим людям идеа лом , заслуживающим всяческого подражания – к чему мы еще вернемся в последних главах книги. Возвращаясь к теме о значении поединков для сохранения вида , мы утверждаем , что они служат полезному отбору лишь тогда , когда благодаря им появляются бойцы , проверяемые не только внутривидовыми дуэльными правилами , но и противостоянием вневидовым врагам . В ажнейшая функция поединка состоит в выборе боевого защитника семьи , что подразумевает еще одну функцию внутривидовой агрессии – охрану потомства . Эта функция столь очевидна , что говорить о ней нет нужды . Но чтобы устранить любые сомнения в ее существовани и , вполне достаточно сослаться на тот факт , что у многих животных , у которых заботится о потомстве лишь один пол , только он по-настоящему агрессивен по отношению к собратьям по виду или по меньшей мере агрессивен несравненно сильнее . У колюшки это самцы , у многих карликовых цихлид – самки . У кур и утиных заботятся о потомстве только самки , и они гораздо неуживчивее самцов – конечно , не считая поединков . Нечто подобное должно быть и у человека. Было бы ошибкой думать , что для сохранения вида важны только три уже рассмотренных функции агрессивного поведения – распределение особей одного вида по жизненному пространству , отбор в поединках и защита потомства . Дальше мы еще увидим , какую незаменимую роль играет агрессия в большом концерте инстинктов , как она , в ка ч естве движущей силы и «мотивации» вызывает к жизни также и такие формы поведения , которые на первый взгляд не имеют ничего общего с агрессией и даже кажутся ее прямой противоположностью . Как раз самые интимные личные связи , какие вообще бывают между живым и существами , настолько насыщены агрессией , что непонятно , назвать ли это парадоксом или общим местом . Между тем нам придется поговорить еще о многом другом , прежде чем мы дойдем до этой центральной проблемы нашей естественной истории агрессии . Важную функ ц ию , выполняемую агрессией в демократическом взаимодействии инстинктов внутри целостной системы организма , нелегко понять и еще труднее описать. Но роль агрессии в сообществе социальных животных , состоящем из многих особей , можно описать уже здесь . Это сист ема более высокого уровня , однако понять ее строение легче . Принципом упорядочения , без которого , по-видимому , не может развиться организованная совместная жизнь высших животных , является так называемый ранговый порядок. Он состоит попросту в том , что кажд ый из совместно живущих индивидов знает , кто сильнее его и кто слабее , так что каждый может без борьбы отступить перед более сильным и , в свою очередь , может ожидать , что более слабый отступит перед ним , где бы они ни встретились . Первым исследовал явлени е рангового порядка Шьельдеруп-Эббе , наблюдая поведение домашних кур ; предложенный им термин «порядок клевания» , по-английски "pecking order", используется до сих пор , особенно в английской специальной литературе . Меня всегда забавляет , когда говорят о «по р ядке клевания» у крупных млекопитающих , которые не клюют друг друга , а кусают или бьют рогами . Широкая распространенность рангового порядка , как уже указывалось , убедительно свидетельствует о его важном значении для сохранения вида , и потому мы должны зад а ться вопросом , в чем это значение состоит. Естественно , сразу же напрашивается ответ , что ранговый порядок позволяет избегать борьбы между членами сообщества , на что можно , впрочем , возразить встречным вопросом : не лучше ли было бы затормозить агрессивност ь по отношению к членам сообщества ? На этот вопрос тоже можно дать ответ – даже не один , а целый ряд ответов . Во-первых , – нам придется очень подробно говорить об этом в одной из следующих глав (гл . 11, «Союз» ) – вполне может случиться , что сообществу (ск а жем , волчьей стае или стаду обезьян ) будет крайне необходима агрессивность против других сообществ того же вида , так что должна быть исключена лишь борьба внутри группы . Во-вторых , отношения напряженности , возникающие внутри сообщества благодаря инстинкту агрессии и порождаемому им ранговому порядку , могут придавать этому сообществу структуру и прочность , во многих отношениях благотворную . У галок – и , вероятно , у многих других птиц с высоким уровнем общественной организации - ранговый порядок непосредстве н но приводит к защите более слабых . Так как каждый индивид постоянно стремится повысить свой ранг , между близкими по рангу индивидами всегда возникает особенно сильная напряженность и даже враждебность , и обратно - она уменьшается по мере увеличения разрыв а в ранге . А поскольку галки высокого ранга , особенно самцы , непременно вмешиваются в любую ссору между нижестоящими , ступенчатые различия в социальной напряженности имеют то благоприятное следствие , что птица высокого ранга всегда заступается за того , кто терпит поражение , словно по рыцарскому принципу : «Место сильного – на стороне слабого !» Уже у галок завоеванное благодаря агрессивности ранговое положение индивида связано с другой формой «авторитета» : выразительные движения индивида высокого ранга , особен но старого самца , привлекают значительно большее внимание членов колонии , чем движения молодой птицы низкого ранга . Если , например , молодая птица испугается чего-то малозначительного , то другие птицы , особенно старшие , почти не обращают внимания на проявл е ния ее страха . Но если такую тревогу выражает один из старых самцов , то все галки , какие могут это заметить , поспешно взлетают , обращаясь в бегство . Примечательно , что у галок нет врожденного знания естественных врагов , и каждая особь учится узнавать их п о поведению более опытных старших птиц ; поэтому тот факт , что «мнению» старых и опытных птиц высокого ранга придается больший «вес» , должен быть очень важен. Вместе с уровнем развития вида животных возрастает и значение индивидуального опыта и обучения , в т о время как врожденное поведение хотя и не теряет своей важности , но сводится к более простым элементам . По ходу общего прогресса эволюции все больше возрастает роль опытных старых животных ; можно даже утверждать , что благодаря этому у самых умных млекопи т ающих совместная социальная жизнь приобретает новую видосохраняющую функцию : она позволяет передавать индивидуально приобретенную информацию с помощью традиции . Естественно , столь же справедливо и обратное : совместная социальная жизнь несомненно производи т селекционное давление в направлении лучшего развития способности к обучению , поскольку у общественных животных эта способность идет на пользу не только отдельной особи , но и всему сообществу . Тем самым и долгая жизнь , далеко превышающая репродуктивный пе р иод , приобретает ценность для сохранения вида . Как мы знаем из работ Фрейзера Дарлинга и Маргарет Альтман , у многих видов оленей предводительницей стада бывает дама преклонного возраста , которой материнские обязанности давно уже не мешают выполнять общест в енный долг. Таким образом , при прочих равных условиях возраст животного находится , как правило , в прямой связи с его положением в ранговой структуре сообщества . Поэтому вполне целесообразно , чтобы «конструкция» поведения полагалась на эту зависимость : член ы сообщества , которые не могут узнать возраст опытного предводителя из свидетельства о рождении , соразмеряют степень доверия к своим руководителям с их ранговым положением . Сотрудники Йеркса давно уже сделали чрезвычайно интересное , поистине удивительное н аблюдение : шимпанзе , которые , как известно , вполне способны обучаться путем прямого подражания , принципиально подражают только собратьям более высокого ранга . Из группы этих обезьян взяли одну , низкого ранга , и научили ее доставать бананы из специально ск о нструированной кормушки с помощью весьма сложных манипуляций . Когда ее вместе с кормушкой вернули в группу , обезьяны более высокого ранга пытались отнимать у нее заработанные бананы , но ни одной из них не пришло в голову посмотреть , как работает пария , и ч ему-то у нее поучиться . Затем таким же образом научили работать с кормушкой обезьяну наивысшего ранга . Когда ее вернули в группу , остальные наблюдали за ней с живейшим интересом и мгновенно переняли у нее новый навык. С . Л . Уошберн и Эрвен де Вор , наблюдая на воле поведение павианов , установили , что стадо управляется не одним вожаком , а «коллегией» нескольких престарелых самцов , которые обеспечивают себе превосходство над более молодыми и гораздо более сильными членами стада благодаря тому , что крепко держ а тся друг за друга – а вместе они сильнее любого отдельного молодого самца . В подробно изученном случае один из трех сенаторов был почти беззубым старцем , и двое других тоже не были уже во цвете лет . Когда однажды стаду грозила опасность попасть на открыто м месте в лапы , или , лучше сказать , в пасть льва , стадо остановилось , и молодые сильные самцы образовали оборонительное кольцо вокруг более слабых животных . Но старец в одиночку вышел из круга , осторожно выполнил опасную задачу , установив местонахождение л ь ва так , что тот его не заметил , вернулся к стаду и повел его дальним обходным путем к безопасному ночлегу на деревьях . Все следовали за ним , слепо повинуясь , и никто не усомнился в его авторитете. Окинем теперь взглядом все , что мы только что узнали из рез ультатов объективных наблюдений над животными о пользе внутривидовой агрессии для сохранения вида . Жизненное пространство распределяется между животными одного вида таким образом , чтобы каждый по возможности нашел себе пропитание . Для блага потомства выби р аются лучшие отцы и лучшие матери . Детеныши находятся под защитой . Сообщество организовано так , что несколько мудрых самцов – сенат – обладают достаточным авторитетом , чтобы решения , полезные сообществу , не только принимались , но и выполнялись . Мы ни разу не видели , чтобы целью агрессии было уничтожение собрата по виду - хотя , конечно , при защите участка или в ходе поединка возможен несчастный случай , когда рог попадает в глаз или клык в сонную артерию , а в неестественных условиях , не предусмотренных «план о м» эволюции , – например , в неволе , – агрессивное поведение может иметь губительные последствия . Попробуем теперь вглядеться в самих себя и уяснить себе – без гордыни , но и не считая себя заранее злостными грешниками , – что мы хотели бы сделать со своим бл и жним , вызывающим у нас наивысшую агрессивность . Надеюсь , я не изображаю себя лучше , чем я есть , утверждая , что моя окончательная цель , удовлетворившая бы инстинктивное побуждение , не состоит в убийстве врага . В таком случае мне , несомненно , было бы приятн е е всего надавать ему самых звонких пощечин или , может быть , даже слегка хрустящих ударов в челюсть , но я ни в коем случае не хотел бы вспороть ему живот или пристрелить его . И желаемый финал состоит не в том , чтобы противник лежал передо мной мертвым – о н ет ! Он должен быть чувствительно побит и должен смиренно признать мое физическое превосходство , а если он павиан , то и духовное . А поскольку я в принципе мог бы избить только такого типа , которому подобное унижение не повредило бы , то вряд ли я выношу сво и м инстинктам чересчур суровый приговор . Разумеется , следует признать , что желание избить человека легко может привести и к смертельному удару – например , если в руке случайно окажется оружие. Оценив все это в целом , мы увидим во внутривидовой агрессии не д ьявола , не разрушительное начало и даже не «часть силы той , что без числа творит добро , всегда желая зла» , но – с полной определенностью – часть организации всего живого , охраняющей систему жизни и самую жизнь . Как все земное , она может допустить ошибку и при этом уничтожить жизнь , но ее предназначение в великом становлении органического мира – творить добро . И притом мы пока еще не принимаем в расчет , – об этом мы узнаем лишь из 11- ой главы , – что Великие Конструкторы , Изменчивость и Отбор , которые растят Древо Жизни , избрали именно неприглядную ветвь внутривидовой агрессии , чтобы дать на ней распуститься цветам личной дружбы и любви. Глава 4. Спонтанность агрессии С неутоленной этой жаждой Елену ты увидишь в каждой. Гёте В предыдущей главе , как я надею сь , достаточно ясно показано , что агрессивность столь многих животных , направленная против собратьев по виду , как правило , не только не вредна для их вида , но , напротив , является необходимым для его сохранения инстинктом . Однако это никоим образом не може т служить основанием для оптимизма по поводу нынешнего положения человечества . Даже небольшое само по себе изменение окружающих условий может полностью вывести из равновесия врожденные механизмы поведения . Они настолько неспособны быстро приспосабливаться к изменениям , что при неблагоприятных обстоятельствах вид может погибнуть . Между тем изменения , произведенные человеком в окружающей среде , отнюдь не малы . Если посмотреть глазами непредубежденного наблюдателя на современного человека с водородной бомбой в руке , творением его духа , и с инстинктом агрессии в душе , наследием дочеловечесих предков , с которым его разум не может совладать , – то трудно предсказать ему долгую жизнь ! Но с точки зрения человека , который сам оказался в этом положении , оно кажется без у мным кошмаром , и трудно поверить , что агрессия не является сама по себе патологическим симптомом современного упадка культуры. Если бы это было так ! Как раз понимание того , что агрессия является подлинным , первичным инстинктом , направленным на сохранение в ида , позволяет вполне осознать всю ее опасность : опасность этого инстинкта состоит именно в его спонтанности . Если бы он был , как полагали многие социологи и психологи , лишь реакцией на определенные внешние условия , то положение человечества было бы не ст о ль опасным . Тогда можно было бы , в принципе , изучить и исключить факторы , вызывающие эту реакцию . Самостоятельное значение агрессии первым распознал Фрейд ; он же указал на то , что к числу способствующих ей сильных факторов принадлежит недостаток социальны х контактов и особенно их лишение (утрата любви ). Из этого представления , которое само по себе правильно , многие американские педагоги сделали неправильный вывод , будто дети вырастают менее невротическими , более приспособленными к окружающей действительнос т и и , главное , менее агрессивными , если оберегать их с малолетства от любых разочарований (фрустраций ) и уступать им во всем . Основанная на этом выводе американская система воспитания показала лишь то , что агрессивность , как и очень многие другие инстинкты, «спонтанно» прорывается изнутри человека . Появилось великое множество невыносимо наглых детей , которым недоставало чего угодно , но только не агрессивности . Трагическая сторона этой трагикомической ситуации проявлялась позже , когда такие дети , выходя из с е мьи , внезапно сталкивались вместо своих покорных родителей с безжалостным общественным мнением – например , при поступлении в колледж . Под весьма жестким давлением нового социального порядка очень многие из воспитанных таким образом молодых людей – как гов о рили мне американские психоаналитики – как раз и становились невротиками . По-видимому , подобные методы воспитания еще не совсем исчезли ; еще в прошлом году один весьма уважаемый американский коллега , работавший по приглашению в нашем институте , попросил р а зрешения остаться еще на три недели – не ради продолжения научной работы , а просто потому , что к его жене приехала в гости сестра с тремя мальчиками – "non- frustration children" ["Дети без фрустрации " (англ .)]; комментарии он счел излишними. Совершенно оши бочная доктрина , согласно которой поведение животных и человека по преимуществу реактивно , а если даже и содержит какие-то врожденные элементы , тем не менее всегда может быть изменено обучением , имеет глубокие и цепкие корни в неправильном понимании прави л ьных по существу демократических принципов . С этими принципами как-то «не вяжется» тот факт , что люди от рождения не так уж равны друг другу и не все имеют «по справедливости» равные шансы стать идеальными гражданами . К тому же в течение многих десятилети й единственным элементом поведения , которому уделяли внимание психологи с серьезной репутацией , была реакция , или «рефлекс» , между тем как всякая «спонтанность» поведения животных была областью интересов виталистически настроенных исследователей природы , т о есть в какой-то степени мистиков. В исследовании поведения в узком смысле слова первым , кто сделал явления спонтанности предметом научного изучения , был Уоллес Крейг . Еще до него Уильям Мак-Дугалл противопоставил изречению Декарта " Animal non agit, agitur " ["Животное не действует , а является объектом действия " (лат .)], которое начертала на своем щите , как девиз , американская психологическая школа так называемых бихевиористов , гораздо более верный лозунг "The healthy animal is up and doing" – здоровое жив о тное активно и что-нибудь делает . Но сам он считал эту спонтанность следствием мистической жизненной силы , о которой никто не знает , что же собственно под ней понимается . Поэтому ему и не пришло в голову точно пронаблюдать ритмическое повторение спонтанны х способов поведения , каждый раз измеряя пороговые значения запускающих раздражений ; впоследствии это сделал его ученик Крейг. Крейг провел серию опытов с самцами горлицы , отбирая у них самок на постепенно возрастающие промежутки времени и выясняя , какие об ъекты могли все же вызывать токование самца . Через несколько дней после исчезновения самки своего вида самец горлицы готов был ухаживать за белой домашней голубкой , которую до того полностью игнорировал . Еще через несколько дней он уже кланялся и ворковал перед чучелом голубки , еще позже – перед смотанной в узел тряпкой и , наконец , после нескольких недель одиночества стал адресовать свое токование пустому углу клетки , где пересечение реек по крайней мере задерживало взгляд . В переводе на язык физиологии эт и наблюдения означают , что при длительном неупражнении некоторого инстинктивного поведения – в данном случае токования – пороговое значение запускающего его раздражения снижается . Это настолько распространенное и закономерное явление , что народная мудрость давно уже с ним освоилась и выразила в простой пословице : «При нужде черт муху слопает» [В подлиннике : In der Not fri Я t der Teufel Fliegen]. Гёте выразил ту же закономерность в изречении Мефистофеля : «С неутоленной этой жаждой Елену ты увидишь в каждой» . А если ты самец горлицы , то в конце концов увидишь ее даже в старой пыльной тряпке или в пустом углу своей тюрьмы ! В отдельных случаях пороговое значение запускающего раздражения может снизиться до нуля – иначе говоря , при некоторых обстоятельствах инстинкт ивное движение может «прорваться» без какого-либо внешнего стимула . У меня много лет назад был скворец , воспитанный мною с младенчества , никогда в жизни не поймавший ни одной мухи и даже не видевший , как это делают другие птицы . Всю жизнь он получал пищу в своей клетке из кормушки , которую я ежедневно наполнял . Однажды я увидел , что он сидит на голове бронзовой статуэтки в столовой венской квартиры моих родителей и ведет себя очень странно . Наклонив голову набок , он , казалось , оглядывал белый потолок над с о бой ; по движениям его глаз и головы можно было , казалось , безошибочно определить , что он внимательно следит за какими-то движущимися предметами . Затем он взлетел к потолку , схватил там что-то мне невидимое , вернулся на свой наблюдательный пост , выполнил в с е движения , которыми насекомоядные птицы умерщвляют добычу , и как будто что-то проглотил . После этого он встряхнулся , как делают многие птицы , освобождаясь от внутреннего напряжения , и устроился на отдых . В поисках добычи , которую ловил мой скворец , я дес я тки раз взбирался на стул и даже притащил в столовую стремянку (тогда в венских квартирах были высокие потолки ). Никаких насекомых , даже самых мелких , там не было ! "Напор " инстинктивного движения , возникающий при длительном отсутствии запускающего стимула, вызывает не только усиление готовности к реакции , но и более глубокие процессы , в которые вовлекается весь организм в целом . В принципе , каждое подлинно инстинктивное движение , если оно , как описано выше , не может быть выполнено , приводит животное в сост о яние общего беспокойства и вынуждает его искать стимулы , запускающие это движение . Эти поиски , которые в простейшем случае состоят в беспорядочной беготне , полете или плавании , а в самых сложных случаях могут включать в себя все формы поведения , включая о б учение и понимание , Уоллес Крейг назвал аппетентным поведением . Фауст не сидит и не ждет , чтобы женщины появились в его поле зрения ; чтобы обрести Елену , он , как известно , отваживается на не вполне безопасное путешествие к Матерям ! К сожалению , приходится констатировать , что снижение порога раздражения и аппетентное поведение лишь у немногих форм инстинктивного поведения проявляются столь отчетливо , как в случае внутривидовой агрессии . Примеры первого мы уже видели в главе 2: вспомним рыбу-бабочку , за неим е нием собратьев по виду избиравшую в качестве замещающих объектов рыб близкородственных видов , и синего спинорога , нападавшего в такой же ситуации не только на близкородственных спинорогов других видов , но даже на совсем не родственных рыб , имеющих с его в и дом лишь один общий запускающий стимул – синий цвет . У живущих в аквариуме цихлид , чьей необыкновенно интересной семейной жизнью нам еще придется заняться подробнее , «напор» агрессии , которая в естественных условиях была бы направлена на враждебного сосед а по участку , в неволе очень легко приводит к убийству супруга . Едва ли не каждый аквариумист , разводивший этих своеобразных рыб , совершал почти неизбежную ошибку : запускал в большой аквариум несколько молодых рыб одного вида , чтобы дать им возможность неп р инужденно , естественным образом спариваться . Это желание исполняется , и вот у вас в бассейне , и без того уже недостаточно просторном для многих подросших рыб , появляется влюбленная пара , сияющая великолепием расцветки и единодушная в стремлении изгнать со б ратьев со своего участка . Этим несчастным некуда деваться , и они робко держатся с изодранными плавниками в углах у поверхности воды или мечутся по всему бассейну , изгнанные из своих укрытий . Будучи гуманным хозяином , вы сочувствуете и преследуемым , и супр у жеской паре , которая тем временем , возможно , уже отнерестилась и терзается заботами о потомстве . Вы срочно отлавливаете лишних рыб , чтобы обеспечить парочке безраздельное владение аквариумом . Теперь , думаете вы , сделано все , что от вас зависит , и , может б ы ть , именно поэтому в последующие дни не обращаете особого внимания на этот сосуд и его живое содержимое . Но через несколько дней вы с изумлением и ужасом обнаруживаете , что самка растерзана и плавает кверху брюхом , а от икры и мальков не осталось и следа. Это прискорбное событие происходит с предсказуемой регулярностью – особенно у ост-индских желтых цихлид и бразильских геофагусов (Geophagus brasiliensis) – но его можно очень просто избежать , либо оставив в аквариуме «мальчика для битья» , т.е . рыбу того ж е вида , либо гуманнее – взяв с самого начала аквариум , достаточно большой для двух пар , и разделив их стеклом . Тогда каждая рыба направляет свою здоровую злость на соседа того же пола – самка почти всегда нападает на самку , а самец на самца , – и ни один из супругов не помышляет разряжать ярость на своей «половине» . При таком оправдавшем себя устройстве бассейна мы часто догадывались – это может показаться анекдотом , – что пограничное стекло заросло водорослями и стало непрозрачным , видя , как самец начинает г рубо обращаться с супругой . Стоило как следует протереть разделительную стенку между «квартирами» , как тотчас же возобновлялась яростная , но вынужденно безвредная ссора между соседями , разряжавшая «напряженную атмосферу» внутри обоих участков. Аналогичные явления встречаются и у людей . В доброе старое время , когда существовала еще Дунайская монархия и существовали служанки , я регулярно наблюдал у моей овдовевшей тетушки предсказуемое поведение : служанки никогда не держались у нее дольше восьми-десяти месяц е в . Каждой вновь нанятой прислугой она всегда восхищалась , расхваливала ее на все лады , как некое сокровище , и клялась , что наконец нашла такую , какая ей нужна . В течение следующих месяцев ее суждения становились все более прохладными . Сначала она находила у бедной девушки мелкие недостатки , потом заслуживающие порицания , а по истечении обычного времени обнаруживала пороки , безусловно достойные ненависти , и в конце концов рассчитывала ее раньше срока – всегда с большим скандалом . После такой разрядки старуш к а снова готова была видеть в очередной служанке сущего ангела. Я далек от того , чтобы высокомерно насмехаться над моей давно умершей и в остальном очень милой тетушкой . Точно такие же явления я имел возможность – точнее , был вынужден – наблюдать у серьезных людей , способных прекрасно владеть собой , и , разумеется , у самого себя . Это было в лагере для военнопленных . Так называемая полярная болезнь , или экспедиционное бешенство , поражает обычно небольшие группы людей , оказавшихся в соот в етствующих ситуациях и имеющих возможность общаться только друг с другом . Из того , что мы уже знаем , ясно , что напор агрессии тем опаснее , чем больше члены группы знают , понимают и любят друг друга . В такой ситуации , как я могу утверждать по собственному о пыту , резко снижаются пороговые значения всех стимулов , вызывающих агрессию и внутривидовую борьбу . Субъективно это выражается в том , что человек отвечает на малейшие выразительные движения своего лучшего друга – стоит тому кашлянуть или высморкаться – ре а кцией , которая была бы адекватна , если бы ему дал пощечину пьяный хулиган . Понимание физиологической закономерности этого явления – разумеется , крайне мучительного – хотя и предотвращает убийство друга , но никоим образом не облегчает мучений . Выход , котор ы й в конце концов находит понимающий , состоит в том , чтобы тихонько выскользнуть из барака (экспедиционной палатки , иглу ) и разбить на куски что-нибудь не слишком дорогое , но разлетающееся с возможно более громким треском . Это немного помогает , а на языке ф изиологии поведения называется перенаправленным или переориентированным действием – redirected activity по Тинбергену . Мы еще увидим , что этот выход очень часто используется в природе , чтобы предотвратить вредные последствия агрессии . А непонимающий может убить своего друга – что нередко и случается ! Глава 5. Привычка , церемония и колдовство Что ж , ты не знал людей , не знал их слов ? Гёте Переориентация нападения – пожалуй , самое гениальное средство , изобретенное эволюцией , чтобы направить агрессию в без опасное русло . Однако это вовсе не единственное средство такого рода : Великие Конструкторы Эволюции – Изменчивость и Отбор – редко ограничиваются единственным способом . Сама сущность их экспериментальной «игры в кости» часто позволяет им натолкнуться на н е сколько возможных способов и применить их ради двойной и тройной надежности к одной и той же проблеме . В наибольшей мере это справедливо в отношении различных механизмов физиологии поведения , призванных предотвращать увечье или убийство собрата по виду . Ч т обы объяснить эти механизмы , придется начать издалека . Прежде всего нужно попытаться описать один все еще весьма загадочный эволюционный процесс , создающий поистине нерушимые законы , которым подчинено социальное поведение очень многих высших животных , под о бно тому , как поступки человека подчинены самым священным нормам и обычаям его культуры. Когда мой учитель и друг сэр Джулиан Хаксли незадолго до первой мировой войны предпринял свое подлинно пионерское исследование поведения чомги, Чомга , или большая п оганка (podiceps cristatus), – водоплавающая птица из отряда поганок. он обнаружил в высшей степени поразительный факт : определенные формы движения в процессе филогенеза утрачивают свою первоначальную функцию и превращаются в чисто «символические» церемо нии . Этот процесс он назвал ритуализацией . Этот термин он употреблял без всяких кавычек ; иными словами , он без колебаний отождествлял культурно-исторические процессы , ведущие к возникновению человеческих ритуалов , с эволюционными процессами , порождающими с толь удивительные церемонии у животных . С чисто функциональной точки зрения такое отождествление вполне оправдано , как бы мы ни стремились сохранить осознание различия между историческими и эволюционными процессами . Но теперь необходимо подробно остановит ь ся на удивительных аналогиях между ритуалами , возникшими филогенетическим и культурно-историческим путем , и показать , каким образом они находят свое объяснение именно в тождественности функций. Прекрасный пример того , как ритуал возникает филогенетически , как он приобретает свой смысл и как изменяется в ходе дальнейшего развития , доставляет изучение одной церемонии у самок утиных - так называемого натравливания (Hetzen). Как и у многих других птиц с такой же организацией семейной жизни , у уток самки хотя и меньше самцов , но не менее агрессивны . Поэтому при столкновении двух пар часто случается , что распаленная яростью утка продвигается к враждебной паре слишком далеко , затем "пугается собственной храбрости ", поворачивается кругом и спешит назад , под защиту с ильного супруга . Возле него она испытывает новый прилив храбрости и снова начинает угрожать враждебным соседям , но теперь уже не покидая безопасного места рядом с селезнем. В первоначальном виде эта последовательность действий совершенно произвольна по фор ме и зависит от игры противоборствующих побуждений , действующих на утку . Поочередная смена преобладающих побуждений – боевого задора , страха , поиска защиты и возобновившегося стремления к нападению – легко и ясно читается по ее выразительным движениям и п р ежде всего по изменению ориентации в пространстве . Например , у нашей европейской пеганки ( Tadorna tadorna ) этот процесс не содержит никаких закрепленных ритуализацией элементов , кроме определенного движения головы , связанного с особым звуком . Утка бежит , как всегда бегут птицы ее вида при нападении , в сторону противников , опустив и вытянув вперед шею – и тотчас же , подняв голову , возвращается к супругу . При этом очень часто утка пробегает сзади от селезня , огибая его по полукругу , так что когда она в конц е концов останавливается рядом с супругом и ее угрозы возобновляются , ее голова обращена прямо в сторону вражеской пары . Но часто – если при бегстве была не слишком испугана – она довольствуется тем , что подбегает к селезню и останавливается грудью к нему, так что для угрозы в сторону неприятеля ей нужно повернуть голову и шею назад через плечо . Если же , как тоже часто случается , она останавливается перпендикулярно селезню , впереди или позади него , то ей приходится вытянуть шею под прямым углом к продольной оси тела . Короче говоря , угол между продольной осью тела и вытянутой шеей зависит исключительно от того , где находятся она сама , ее селезень и враг , которому она угрожает . Ни одно из этих положений в пространстве и ни одна форма движения не являются для н е е предпочтительными (см . рисунок ). У близкородственного огаря ( Tadorna ferruginea ), обитающего в восточной Европе и в Азии , натравливание ритуализовано несколько больше . Хотя у этого вида самка "еще " угрожает прямо вп еред , стоя рядом с супругом , и может , обегая вокруг него , образовывать всевозможные углы между продольной осью тела и направлением угрозы , в подавляющем большинстве случаев она становится при натравливании грудью к селезню , угрожая через плечо назад . И ко г да я увидел однажды , как утка изолированной пары этого вида производила движения натравливания "вхолостую ", то есть в отсутствие стимулирующего объекта , она тоже угрожала через плечо назад , как будто видела в этом направлении несуществующего врага. У насто ящих уток – к которым принадлежит и наша кряква , предок домашней утки , – натравливание назад через плечо превратилось в единственно возможную , обязательную форму движения , и утка , прежде чем начать натравливание , всегда становится грудью к селезню , как мо ж но ближе к нему ; соответственно , когда он движется , она бежит или плывет за ним , держась к нему вплотную . Интересно , что движение головы через плечо назад до сих пор включает в себя первоначальные ориентировочные реакции , которые у видов Tadorna породили ф енотипически сходную – т.е . сходную по внешней картине , – но изменчивую форму движения . Лучше всего это заметно , когда утка начинает натравливание в состоянии очень слабого возбуждения и лишь постепенно «приводит себя в ярость» . Тогда может случиться , что вначале , если враг стоит прямо перед ней , она угрожает прямо вперед ; но по мере того , как возбуждение возрастает , кажется , что неодолимая сила оттягивает ее шею через плечо назад . Что при этом всегда присутствует и другая реакция ориентации , которая стрем и тся обратить угрозу в сторону врага , можно буквально «прочесть по ее глазам» : хотя новое «обкатанное» и жестко закрепленное движение тянет ее голову в другую сторону , взгляд ее неизменно прикован к предмету ее ярости ! Если бы утка могла говорить , она наве р няка сказала бы : «Я хочу пригрозить вон тому ненавистному чужому селезню , но что-то оттягивает мне голову в другом направлении» . Наличие двух соперничающих тенденций движения можно доказать объективно и количественно : если чужая птица , к которой обращена у гроза , стоит перед уткой , отклонение повернутой назад через плечо головы является наименьшим , а при увеличении угла между продольной осью тела утки и направлением на врага это отклонение увеличивается ровно насколько же . Если враг стоит прямо за нею , т.е. угол между осью тела и направлением на врага составляет 180 градусов , то утка при натравливании почти касается клювом собственного хвоста. Такое конфликтное поведение самок настоящих уток при натравливании допускает ли шь одно истолкование , безусловно верное , каким бы странным оно ни казалось на первый взгляд . К легко различимым факторам , из которых первоначально возникли описанные движения , в ходе эволюционного развития присоединяется еще один , новый . Как уже было сказ а но , в случае пеганки «еще» вполне достаточно бегства к супругу и нападения на врага , чтобы полностью объяснить поведение утки . Совершенно очевидно , что у кряквы также действуют такие побуждения , но на обусловленные ими движения накладывается еще одно ново е , независимое от них . Сбивающее с толку обстоятельство , столь затрудняющее анализ общей последовательности движений , состоит в том , что вновь возникшее в результате "ритуализации " инстинктивное движение является наследственно закрепленной копией формы дви ж ения , первоначально вызывавшейся другими стимулами . Разумеется , это движение в разных случаях , смотря по силе вызывающих его независимых друг от друга стимулов , выглядит очень по-разному , и вновь возникшая жесткая координация движений представляет собой л и шь одно его часто встречающееся «среднее» . Это среднее затем «схематизируется» способом , весьма напоминающим возникновение символов в истории человеческой культуры . У кряквы первоначальное разнообразие направлений , в которых могут находиться супруг и прот и вник , схематично сузилось таким образом , что первый должен стоять перед уткой , а второй сзади нее ; из агрессивного «туда» к противнику и мотивированного бегством «сюда» к супругу возникло сплавленное в жесткую церемонию и весьма регулярное «туда и сюда» , и эта регулярность уже сама по себе способствует усилению выразительности движения . Вновь возникшее инстинктивное движение захватывает господство не сразу ; вначале оно всегда существует вместе со своим неритуализованным прообразом и в первое время лишь сла б о накладывается на него . Например , у огаря зачатки координации движений , заставляющей голову поворачиваться при натравливании назад через плечо , можно заметить лишь тогда , когда церемония выполняется "вхолостую ", т.е . при отсутствии врага ; в противном слу ч ае угрожающее движение принудительно направляется на него вследствие преобладания первоначальных направляющих механизмов. Процесс , описанный на примере возникновения натравливания у кряквы , типичен для филогенетической ритуализации . Она всегда состоит в то м , что возникает новое инстинктивное движение , форма которого подражает форме некоторого изменчивого способа поведения , вызванного несколькими стимулами. Для тех , кто интересуется теорией наследственности и происхождением видов , следует добавить , что ритуа лизация является прямой противоположностью так называемой фенокопии (Ph д nokopie). О фенокопии говорят , когда благодаря внешним влияниям , способным действовать по отдельности , возникает картина явлений («фенотип» ), аналогичная такой , которая в других случая х определяется наследственными факторами , – т.е . «копирующая» последнюю . При ритуализации вновь возникающий наследственный механизм непостижимым образом копирует формы поведения , которые прежде были фенотипически порождены совместным действием весьма разл и чных влияний внешнего мира . Здесь хорошо подошел бы термин «генокопия» ; на нашем сатирически окрашенном институтском жаргоне , для которого и специальные термины не святы , часто говорят «фопокения» (Phopok д nie). На примере натравливания можно также наглядно показать , как своеобразно возникают ритуалы . У нырков натравливание самок ритуализовано несколько иначе и более сложно . Например , у красноносого нырка ( Netta ruffina ) не только движение угрозы в сторону врага , но и поворот к супругу в поиске защиты ритуа лен , т.е . закреплен инстинктивным движением , возникшим ad hoc [Специально для этого (лат .)]. Утка этого вида ритмически перемежает выбрасывание головы назад через плечо с подчеркнутым поворотом ее к супругу , причем она каждый раз поднимает и вновь опускае т голову с поднятым клювом , что соответствует мимически утрированному движению бегства . У белоглазого нырка ( Aythya nyroca ) натравливающая самка проплывает значительное расстояние в сторону противника , угрожая ему , а затем возвращается к селезню , многокра тно поднимая клюв , причем ее движение неотличимо или почти неотличимо от движения при взлете. Наконец , у гоголя натравливание стало почти полностью независимым от присутствия собрата по виду , представляющего «врага» . Утка плывет вслед за селезнем и в прави льном ритме производит размашистые движения шеей и головой , попеременно направо назад и налево назад ; в этом вряд ли можно было бы распознать движение угрозы , не зная промежуточных ступеней эволюции. Чем дальше в процессе прогрессирующей ритуализации форма движений отходит от формы их неритуализованных прообразов , тем больше изменяется и их значение . У пеганки натравливание «еще» вполне аналогично обычной для этого вида угрозе , и его воздействие на селезня также не отличается существенно от того , какое оно имеет у ненатравливающих видов уток и гусей , когда дружественный индивид нападает на чужого : птица заражается гневом своего друга , и у нее также возникает побуждение к нападению . У несколько более сильных и более драчливых огарей и особенно у нильских гус е й это первоначально слабое стимулирующее действие натравливания во много раз сильнее . У этих птиц натравливание действительно заслуживает своего названия , потому что самцы у них реагируют на него , как свирепые псы , ожидающие лишь слова хозяина , чтобы по э т ому вожделенному знаку дать волю своей ярости . Функция натравливания у этих видов тесно связана с функцией защиты территории . Огари-самцы , как обнаружил Гейнрот , хорошо уживаются на огороженном участке , если удалить оттуда всех самок. У настоящих и нырковы х уток значение натравливания развилось в прямо противоположном направлении . У настоящих уток крайне редко случается , чтобы селезень под действием натравливания утки действительно напал на указанного ею "врага ", который здесь в самом деле нуждается в кавы ч ках . Например , у одинокой самки кряквы натравливание означает попросту брачное предложение ; подчеркнем , что это не приглашение к спариванию , для которого есть так называемое «накачивание» ("Pumpen"), выглядящее совсем иначе . Натравливание – это предложени е длительного брака . Если селезень расположен его принять , он поднимает клюв и , слегка отвернув голову от утки , очень быстро произносит «рэбрэб , рэбрэб !» или же , особенно на воде , отвечает совершенно определенной , столь же ритуализованной церемонией «отхлё б ывания и прихорашивания» . То и другое означает , что селезень сказал сватающейся к нему утке свое «Да» . «Рэбрэб» еще содержит следы агрессии , а отвод головы в сторону при поднятом клюве – типичный жест умиротворения ; при очень сильном возбуждении может слу ч иться , что самец в самом деле слегка изобразит нападение на другого селезня , случайно оказавшегося поблизости . При второй церемонии , «отхлёбывании и прихорашивании» , этого не происходит никогда . Натравливание , с одной стороны , и отхлёбывание и прихорашива н ие , с другой , взаимно стимулируют друг друга ; поэтому пара может продолжать их очень долго . Если даже ритуал отхлёбывания и прихорашивания возник из жеста смущения , в возникновении которого первоначально принимала участие агрессия , то в ритуализованном дв и жении , какое мы видим у настоящих уток , ее уже нет . У них церемония выполняет роль чисто умиротворяющего жеста . А у красноносого нырка и у других нырков я вообще никогда не видел , чтобы натравливание утки побудило селезня к серьезному нападению. Таким обра зом , если у огарей и нильских гусей натравливание , выраженное словами , звучало бы : «Гони этого типа ! Расправься с ним ! Фас !» , то у нырков оно означает в сущности , только "Я тебя люблю !". У многих видов , стоящих где-то посредине между этими двумя крайними с лучаями , например , у кряквы или у свиязи , мы находим в качестве переходной ступени значение : «Ты мой герой , тебе я доверяюсь !» Разумеется , коммуникативная функция этого символа бывает различной в зависимости от ситуации даже у одного и того же вида , но по с тепенное изменение его смысла , несомненно , происходило в указанном направлении. Можно было бы привести еще очень много примеров аналогичных процессов : у цихлид обычное плавательное движение превратилось в жест , подзывающий мальков , а в одном особом случае даже в обращенный к ним предупредительный сигнал ; у кур кудахтание при кормежке стало призывом , обращенным к петуху , т.е . звуковым сигналом недвусмысленно сексуального содержания , и т.д . и т.п . Я хотел бы подробнее остановиться лишь на одной последовательности дифференциации ритуализованных форм поведения из жизни насекомых – не только потому , что она едва ли не лучше , чем только что рассмотренный пример , иллюстрирует параллели между филогенетическим возникновением церемонии такого рода и кул ь турно-историческим процессом образования символов , но еще и потому , что в этом единственном в своем роде случае "символ " состоит не только в формах поведения , но принимает материальную форму , превращаясь в буквальном смысле слова в фетиш. У многих видов то лкунов , близких к ктырям, Толкуны (Empididae), иначе толкунчики или плясуньи , и ктыри (Asilidae) – два семейства хищных насекомых , входящие в отряд двукрылых. развился столь же красивый , сколь целесообразный ритуал , состоящий в том , что самец непосредственно перед спариванием вручает своей избраннице пойманное им насекомое подходящего размера . Пока она вкушает этот дар , он может ее оплодотворить без риска , что она съест его самого , – а такая опасность у мухоядных мух несомненна , тем более , что самки у них крупнее самцов . Без сомнения , именно эта опасность произвела селекционное давление , выработавшее такое удивительное поведение . Но эта церемония сохранилась та к же и у одного вида – северного толкуна , – у которого самки , кроме этого свадебного пира , никогда больше мух не едят . У одного из североамериканских видов самец ткет красивый белый шарик , привлекающий внимание самки зрительно и содержащий несколько мелких н асекомых , которых она поедает во время спаривания . Подобным же образом обстоит дело у мавританского толкуна , у которого самцы ткут маленькие развевающиеся вуали , иногда – но не всегда – вплетая в них что-нибудь съедобное . У обитающей в Альпах «веселой мух и- портного» ( Hilara sartor ), больше всех своих родственников заслуживающей имени «плясуньи» , самцы вообще больше не ловят насекомых , а ткут необыкновенно красивую маленькую вуаль , которую растягивают в полете между средними и задними лапками , и самки реаги руют на вид этих вуалей . «Когда сотни этих крошечных мушек кружатся в воздухе искрящимся хороводом , их маленькие , примерно двухмиллиметровые вуали , сверкающие на солнце , как опалы , являют собой изумительное зрелище» вЂ“ так описывает Хеймонс коллективную бр а чную церемонию этих мух в новом издании Брема. Говоря о натравливании у самок утиных , я пытался показать , каким образом возникновение новой наследственной координации вносит весьма существенный вклад в образование нового ритуала и как на этом пути возникае т автономная и очень жестко закрепленная по форме последовательность движений , то есть не что иное , как новое инстинктивное движение . На примере толкунов , танцевальные движения которых еще ждут более детального анализа , можно , видимо , продемонстрировать т а кже и другую столь же важную сторону ритуализации – вновь возникающую реакцию собрата по виду , которой он отвечает на символическое сообщение . У тех видов толкунов , у которых самки получают лишь чисто символические вуали или шарики без съедобного содержим о го , они очевидным образом реагируют на этот фетиш ничуть не хуже или даже лучше , чем их прародительницы реагировали на вполне материальные дары в виде съедобной добычи . Так возникает не только не существовавшее прежде инстинктивное движение с определенной функцией сообщения , выполняемое одним из собратьев по виду – «действующим» , – но и врожденное понимание этого сообщения другим – «реагирующим» . То , что кажется при поверхностном наблюдении «одной церемонией» , зачастую состоит из целого ряда элементов пове д ения , взаимно запускающих друг друга. Вновь возникшая моторика ритуализованной формы поведения носит характер вполне самостоятельного инстинктивного движения ; точно так же и запускающая ситуация – которая в таких случаях в значительной степени определяется ответным поведением собрата по виду – приобретает все свойства удовлетворяющей инстинкт заключительной ситуации , к которой стремятся ради нее самой . Иными словами , последовательность действий , первоначально служившая другим объективным и субъективным цел я м , становится самоцелью , как только превращается в автономный ритуал. Было бы серьезным заблуждением считать ритуализованную форму движения натравливания у кряквы или даже у нырка «выражением» любви или привязанности самки к своему супругу . Обособившееся и нстинктивное движение – это не побочный продукт , не «эпифеномен» союза , соединяющего обоих животных , оно само и есть этот союз . Постоянное повторение такой связывающей пару церемонии свидетельствует о силе автономного инстинкта , приводящего ее в действие. Если птица теряет супруга , она тем самым теряет единственный объект , на который может разряжать этот инстинкт ; и способ , которым она ищет потерянного партнера , имеет все признаки так называемого аппетентного поведения , то есть неодолимого стремления обрес т и ту запускающую внешнюю ситуацию , в которой может разрядиться напирающий инстинкт. Здесь нужно подчеркнуть тот чрезвычайно важный факт , что в процессе эволюционной ритуализации в таких случаях возникает новый и совершенно автономный инстинкт , который в пр инципе так же самостоятелен , как любой из так называемых «больших» инстинктов – питания , спаривания , бегства и агрессии . Вновь возникшее побуждение , как и любое из этих четырех , занимает свое место и имеет голос в Великом Парламенте Инстинктов . И это опят ь- таки важно для нашей темы , потому что очень часто самая подходящая роль для таких инстинктов , возникших посредством ритуализации , состоит именно в том , чтобы выступать в этом парламенте против агрессии , направлять ее в безопасное русло и тормозить ее воз д ействия , вредные для сохранения вида . В главе о личной связи мы увидим , как выполняют эту важнейшую задачу прежде всего те ритуалы , которые произошли из переориентированных движений нападения. Другие ритуалы – те , которые формируются в истории человеческих культур – передаются не наследственным путем , а традицией , так что каждый индивид должен снова их выучить . Но несмотря на это различие параллели заходят так далеко , что можно с полным правом опускать все кавычки , как и поступал Хаксли . В то же время имен н о эти функциональные аналогии показывают , с помощью каких совершенно различных причинных механизмов Великие Конструкторы достигают почти одинаковых результатов. У животных нет символов , передаваемых традицией из поколения в поколение . Если бы мы захотели о тграничить «животное» от человека с помощью общего определения , то границу следовало бы провести именно здесь . Впрочем , и у животных бывает , что индивидуально приобретенный опыт передается от старших к младшим посредством обучения . Такая настоящая традици я существует лишь у тех животных , у которых высокоразвитая способность к обучению сочетается с высокоразвитой общественной жизнью . Доказано , что она есть , например , у галок , серых гусей и крыс . Однако передаваемые таким образом знания ограничиваются самыми простыми – такими , как знание некоторых маршрутов , определенных видов пищи или опасных врагов , а у крыс также и опасности ядов. Неизменным общим элементом как этих простых традиций у животных , так и высочайших культурных традиций у человека является привыч ка . Заставляя жестко придерживаться уже достигнутого , она играет здесь такую же роль , как наследственность в эволюционном возникновении ритуалов. До какой степени эта фундаментальная функция привычки , выполняемая ею в таком простом процессе , как приучение птицы к определенному маршруту , может быть сходна с ее воздействием на образование сложных культурных ритуалов у человека , я уяснил себе когда-то благодаря одному незабываемому переживанию . В то время моим основным занятием было изучение поведения молодой серой гусыни , которую я воспитывал "от яйца ", так что ей пришлось перенести на мою персону все способы поведения , которые в нормальных условиях относились бы к ее родителям , посредством того замечательного процесса , который мы называем запечатлением ; об э т ом процессе и о самой гусыне Мартине подробнее рассказано в других моих книгах . Мартина в самом раннем детстве приобрела одну твердую привычку : когда примерно в недельном возрасте она была уже вполне в состоянии сама подниматься по лестнице , я попробовал з аманить ее вечером к себе в спальню , чтобы она пришла сама , вместо того , чтобы принести ее , как делал каждый вечер раньше . Серые гуси не любят , чтобы к ним прикасались , всякое прикосновение их пугает , и лучше их по возможности от этого оберегать . В холле н ашего альтенбергского дома справа от входной двери начинается лестница , ведущая на верхний этаж . Напротив двери – очень большое окно . И вот , когда Мартина , послушно следуя за мной по пятам , вошла в это помещение , она испугалась непривычной обстановки и ус т ремилась к свету , как всегда поступают испуганные птицы ; иными словами , она прямо от двери побежала к окну , мимо меня , когда я уже стоял на первой ступеньке лестницы . У окна она на несколько секунд задержалась , пока не успокоилась , и затем – опять послушн о - пошла ко мне на лестницу и за мной наверх . То же повторилось на следующий вечер , но на этот раз «крюк» к окну был немного короче , а время , понадобившееся Мартине для успокоения , заметно сократилось . В последующие дни этот процесс продолжался ; задержка у окна полностью исчезла , так же как и впечатление , что гусыня вообще чего-то пугается : «крюк» к окну все больше приобретал характер привычки , и было очень смешно смотреть , как Мартина решительно подбегала к окну , без задержки разворачивалась , так же решит е льно бежала назад к лестнице и взбиралась по ней наверх . Привычный «крюк» к окну становился все короче , поворот на 180 градусов превратился в острый угол , и через год от всего этого пути остался лишь один почти прямой угол : вместо того , чтобы прямо от две р и подняться на нижнюю ступеньку лестницы с правой стороны , Мартина проходила вдоль ступеньки до ее левого края и там , резко повернув вправо , начинала взбираться. В это время случилось так , что однажды вечером я забыл вовремя впустить Мартину в дом и провод ить ее в свою комнату , и вспомнил о ней только тогда , когда уже стемнело . Я поспешил к двери и едва приоткрыл ее , как гусыня в страхе торопливо протиснулась в щель , пробежала у меня между ногами и , против обыкновения , бросилась к лестнице впереди меня . А з атем она поступила совсем уж вразрез со своей привычкой – отклонилась от привычного пути и выбрала кратчайший : сократила обычный прямой угол и начала подниматься наверх , вступив на нижнюю ступеньку с ближайшей , правой стороны и срезав тем самым закруглени е лестницы . Но тут произошло нечто поистине потрясающее : дойдя до пятой ступеньки , гусыня вдруг остановилась , вытянула шею , как бывает при сильном испуге , и расправила крылья , приготовившись к бегству . При этом она издала предупреждающий звук и едва не взл е тела . Затем , чуть помедлив , повернулась , торопливо спустилась назад на пять ступеней и с видимым усердием , словно выполняя очень важную обязанность , пробежала первоначальный дальний путь к окну и обратно , снова поднялась на лестницу , на этот раз по всем п р авилам – с дальней , левой стороны , – и начала взбираться наверх . Снова дойдя до пятой ступеньки , она остановилась , оглянулась кругом , встряхнулась и выполнила движение приветствия – оба эти действия регулярно наблюдаются у серых гусей , когда после испуга н аступает успокоение . Я едва верил своим глазам ! У меня не было никаких сомнений , как истолковать происшедшее : привычка превратилась в обычай , который гусыня не смела нарушить , так что при невольном нарушении ее охватил страх. Этот случай и мое истолкование многим могут показаться очень смешными ; но я беру на себя смелость заверить , что знатокам высших животных подобные явления хорошо известны . Маргарет Альтман , изучавшая в естественных условиях оленей-вапити и лосей и много месяцев ходившая по их следам со старой лошадью и еще более старым мулом , сделала чрезвычайно интересные наблюдения над своими непарнокопытными сотрудниками . Стоило ей несколько раз разбить лагерь на одном и том же месте – и оказывалось совершенно невозможным провести через это место ее ж ивотных , не разыграв , хотя бы «символически» , короткую остановку со снятием и обратной нагрузкой вьюков , разбивкой и свертыванием лагеря . Есть старая трагикомическая история о проповеднике из маленького городка на американском Западе , купившем , не зная то г о , лошадь , на которой много лет ездил пьяница . Этот Росинант заставлял своего преподобного хозяина останавливаться перед каждым кабаком и хотя бы ненадолго туда заходить . В результате он приобрел в своем приходе дурную славу и в конце концов на самом деле спился от отчаяния . Эту историю всегда рассказывают как анекдот , но она вполне может оказаться подлинной по крайней мере в той части , которая касается поведения лошади ! Воспитателю , этнологу , психологу и психиатру такое поведение высших животных покажется удивительно знакомым . Каждый , у кого есть дети – или хотя бы племянники , с которыми он общается – знает по собственному опыту , с какой настойчивостью маленькие дети цепляются за каждую деталь привычного – например , впадают в настоящее отчаяние , если , расс к азывая им сказку , хоть немного отклониться от однажды установленного текста . А кто способен к самонаблюдению , тот должен будет себе признаться , что и у взрослого культурного человека закрепившаяся привычка обладает большей силой , чем мы обычно полагаем . О д нажды я вдруг осознал , что , разъезжая по Вене в автомобиле , я всегда еду в некоторое место одной дорогой , а возвращаюсь другой ; а случилось это еще тогда , когда не было улиц с односторонним движением , вынуждающих ездить именно так . И вот , восстав против р а ба привычки в самом себе , я попробовал проехать туда по той дороге , по которой привык ездить обратно . Поразительным результатом этого эксперимента было несомненное чувство боязливого беспокойства , настолько неприятное , что назад я поехал уже так , как рань ш е. Этнологу мой рассказ напомнит о так называемом «магическом мышлении» многих первобытных народов , которое еще вполне живо и у цивилизованного человека и понуждает большинство из нас прибегать к разного рода унизительному мелкому колдовству : стучать по де реву , чтобы «отвратить беду» , бросать через левое плечо щепотку соли и т.п. Наконец , психиатр и психоаналитик вспомнят о навязчивой потребности повторения , которая встречается при некоторых неврозах , называемых «неврозами навязчивых состояний» , и в различн ых более мягких формах наблюдается у очень многих детей . Я отчетливо помню , как в детстве внушил себе , что произойдет что-то ужасное , если я , проходя по мостовой перед венской ратушей , наступлю не на одну из больших плит , а на щель между плитами . Подобную детскую фантазию неподражаемо изобразил в одном из своих стихотворений А . А . Милн. Все эти явления близко родственны друг другу , потому что имеют общий корень в одном и том же механизме поведения , целесообразность которого для сохранения вида непосредствен но очевидна : существу , лишенному понимания причинных связей , должно быть в высшей степени полезно придерживаться поведения , которое однажды или несколько раз привело к цели и оказалось безопасным . Если неизвестно , какие детали этого поведения существенны д ля успеха и безопасности , то лучше всего с рабской точностью придерживаться всех . В упомянутых суевериях очень ясно проявляется принцип «как бы чего не вышло» : люди испытывают недвусмысленный страх , если не выполнят колдовского действия. Даже когда человек знает о чисто случайном возникновении какой-нибудь полюбившейся ему привычки и на сознательном уровне понимает , что ее нарушение не навлечет на него никакой опасности – как в примере с моими автомобильными маршрутами , – волнение , несомненно связанное со с трахом , вынуждает его все-таки ее придерживаться , и мало-помалу «обкатанное» таким образом поведение превращается в «любимую» привычку . До этих пор , как мы видим , у животного и у человека все обстоит совершенно одинаково . Но когда человек уже не сам выраб а тывает привычку , а получает ее от своих родителей , от своей культуры , – тогда начинает звучать новая и важная нота . Во-первых , он не знает , какие причины привели к появлению этих правил поведения ; благочестивый иудей или мусульманин испытывает отвращение к свинине , не имея понятия , что его законодатель ввел на нее строгий запрет из-за опасности трихинеллеза . А во-вторых , удаленность во времени и обаяние мифа придают фигуре Отца-Законодателя такое сверхъестественное величие , что все его предписания кажутся б ожественными , а их нарушение – грехом. В культуре североамериканских индейцев возникла необыкновенно прекрасная церемония умиротворения , которая возбуждала мою фантазию еще тогда , когда я сам играл в индейцев : курение калюмета , трубки мира . Впоследствии , к огда я больше знал об эволюционном возникновении врожденных ритуалов , об их значении для торможения агрессии и , главное , о поразительных аналогиях между филогенетическим и культурным возникновением символов , у меня однажды с ясной как день убедительностью внезапно встала перед глазами сцена , которая должна была произойти , когда впервые два индейца стали из врагов друзьями оттого , что вместе раскурили трубку. Пятнистый Волк и Крапчатый Орел , боевые вожди двух соседних племен сиу , оба старые и опытные воины , немного уставшие убивать , решили предпринять необычную до того попытку : попробовать договориться о праве охоты на острове посреди маленькой Бобровой речки , разделяющей охотничьи угодья их племен , вместо того чтобы сразу развязывать войну . Такое предприяти е с самого начала несколько тягостно , поскольку можно опасаться , что готовность к переговорам будет расценена как трусость . Поэтому , когда они наконец встречаются , оставив позади свиту и оружие , оба чрезвычайно смущены , но ни одни из них не смеет признатьс я в этом самому себе и уж тем более другому . И вот они идут друг другу навстречу с подчеркнуто гордой , даже вызывающей осанкой , пристально смотрят друг на друга и затем усаживаются со всем возможным достоинством . А потом долго не происходит ничего , ровно н и чего . Кто когда-нибудь вел переговоры с австрийским или баварским крестьянином о покупке или обмене земли или о другом подобном деле , тот знает : если ты первый заговорил о предмете , ради которого происходит встреча , ты уже наполовину проиграл . У индейцев д олжно быть так же , и кто знает , как долго те двое просидели так друг против друга. Но если сидишь и не смеешь даже шевельнуть лицевым мускулом , чтобы не выдать внутреннего возбуждения ; если охотно сделал бы что-нибудь , и даже очень много , но веские причины этому препятствуют – короче говоря , в конфликтной ситуации , – часто бывает большим облегчением сделать что-то нейтральное , не имеющее ничего общего ни с одним из вступивших в конфликт мотивов и к тому же позволяющее показать свое равнодушие к ним . На язы к е ученых это называется смещенным движением ( Ь bersprungbewegung), а на обиходном языке – жестом смущения . Все курильщики , каких я знаю , при внутреннем конфликте делают одно и то же : лезут в карман и закуривают сигарету или трубку . Могло ли быть иначе у нар ода , который изобрел курение табака и от которого мы научились курить ? Вот так Пятнистый Волк – или , быть может , то был Крапчатый Орел – закурил свою трубку , которая тогда еще не была трубкой мира , и другой индеец сделал то же самое . Кому он не знаком , это т божественный расслабляющий катарсис курения ? Оба вождя стали спокойнее , увереннее в себе , и разрядка привела к полному успеху переговоров . Может быть , уже при следующей встрече один из индейцев закурил сразу ; может быть , в третий раз один из них не захв а тил с собой трубку , и другой – уже несколько более расположенный к нему – одолжил ему свою и раскурил ее вместе с ним . А может быть , понадобились бесчисленные повторения , чтобы до общего сознания постепенно дошло , что индеец с гораздо большей вероятностью готов к соглашению , когда курит , чем когда не курит . Возможно , прошли сотни лет , прежде чем символика совместного курения стала определенно и надежно обозначать мир . Несомненно одно : то , что вначале было всего лишь жестом смущения , на протяжении поколений закрепилось как ритуал , имевший для каждого индейца силу обязательного закона , так что после совместно выкуренной трубки нападение становилось для него совершенно невозможным – в сущности , из-за того же непреодолимого торможения , которое заставляло лошаде й Маргарет Альтман останавливаться на привычном месте бивака , а Мартину бежать обходным путем к окну. Однако если бы мы при рассмотрении ритуалов , возникающих в процессе культурно-исторической эволюции , выдвинули на передний план их вынуждающее или запрещаю щее действие , мы допустили бы чрезвычайную односторонность и даже проглядели бы существо дела . Несмотря на то , что ритуал предписывается и освящается надындивидуальным , традиционным и культурным Суперэго , он неизменно сохраняет характер «любимой» привычки ; более того , его любят гораздо сильнее и ощущают в нем еще б o льшую потребность , чем в какой угодно привычке , возникшей в течение одной лишь индивидуальной жизни . Именно в этом глубокий смысл строгой последовательности движений и внешнего великолепия предп исываемых культурой церемоний . Иконоборец заблуждается , считая пышность ритуала не только несущественной , но даже вредной формальностью , отвлекающей от внутреннего углубления в символизируемую сущность . Одна из важнейших функций как культурно-исторически, так и эволюционно возникших ритуалов – если не самая важная – состоит в том , что те и другие действуют как самостоятельные активные стимулы социального поведения . Когда мы откровенно радуемся пестрым атрибутам какого-нибудь старого обычая – например , укра ш ая рождественскую елку и зажигая на ней огоньки , – это предпосылка нашей любви к сохраненному традицией обычаю . А от теплоты этого чувства зависит наша способность сохранять верность символу и всему , что он представляет . Именно теплота этого чувства побуж д ает нас воспринимать созданные нашей культурой блага как ценности . Собственная жизнь этой культуры , создание сверхличной общности , переживающей индивидуума , – одним словом , все , что делает человека в подлинном смысле слова человеком , – основывается на это й самоценности ритуала , делающей его автономным мотивом человеческого поведения. Образование ритуалов посредством традиции несомненно сопутствовало самым первым шагам человеческой культуры точно так же , как на гораздо более низком уровне самым первым шагам социальной жизни высших животных сопутствовало филогенетическое образование ритуалов . Аналогии между этими ритуалами , которые необходимо отметить , подводя итоги их сравнения , легко понять , исходя из требований , предъявляемых к тем и другим их общей функци е й. В обоих случаях форма поведения , посредством которой вид или культурное сообщество реагирует на внешние обстоятельства , приобретает совершенно новую функцию – функцию коммуникации . Первоначальная функция может сохраняться и в дальнейшем , но часто отходи т все дальше и дальше на задний план и может в конце концов исчезнуть совсем , так что происходит типичная смена функции . Из коммуникации , в свою очередь , могут произойти две одинаково важные функции , каждая из которых в известной степени все еще играет ро л ь сообщения . Одна из них – отвод агрессии в безопасное русло , другая – создание прочного союза , связывающего двух или более собратьев по виду . В обоих случаях селекционное давление новой функции приводит к аналогичным изменениям первоначальной , неритуализ о ванной формы поведения . Сведение множества разнообразных возможностей поведения к одной-единственной жестко закрепленной процедуре , несомненно , уменьшает опасность неоднозначного истолкования . Той же цели служит строгая фиксация частоты и амплитуды движен и й . На это явление указал Десмонд Моррис , назвавший его «типовой интенсивностью» сигнальных движений . Жесты ухаживания и угрозы у животных дают множество примеров такой «типовой интенсивности» , так же как и человеческие церемонии культурно-исторического пр о исхождения . Ректор и деканы вступают в актовый зал университета «размеренным шагом» ; пение католического священника во время мессы точно регламентировано литургическими правилами и по высоте , и по ритму , и по громкости . Сверх того , многократное повторение сообщения усиливает его однозначность . Ритмическое повторение некоторого движения характерно для многих ритуалов - как инстинктивного происхождения , так и культурного . В обоих случаях коммуникативная ценность ритуализованных движений повышается благодаря у трированию всех тех элементов , которые уже в неритуализованной исходной форме передавали адресату зрительные или звуковые сигналы , в то время как элементы , первоначально производившие иное , механическое действие , сокращаются или совсем исключаются. Это «ми мическое преувеличение» может вылиться в церемонию , фактически близко родственную символу и производящую театральный эффект , впервые подмеченный сэром Джулианом Хаксли при наблюдениях над чомгой . Богатство форм и красок , развитое для выполнения этой специ а льной функции , сопутствует как филогенетическому , так и культурно-историческому возникновению ритуалов . Изумительные формы и цвета плавников сиамских бойцовых рыб , оперение райских птиц , поразительная расцветка мандрилов спереди и сзади – все это возникло ради того , чтобы усиливать действие определенных ритуализованных движений . Вряд ли можно сомневаться в том , что все человеческое искусство первоначально развивалось на службе ритуала и что автономия искусства – «искусство для искусств໠– есть достижение у же второго этапа культурного процесса. Непосредственная причиной всех изменений , благодаря которым ритуалы , возникающие филогенетическим и культурно-историческим путем , становятся столь похожими друг на друга , служит , безусловно , селекционное давление , кот орое приемник стимулов , с его ограниченными функциями , оказывает на передатчик – поскольку для работы системы необходимо , чтобы приемник реагировал на сигналы передатчика избирательно , а сконструировать приемник , избирательно реагирующий на тот или иной с и гнал , тем проще , чем проще этот сигнал и чем труднее его спутать с каким-нибудь другим . Разумеется , передатчик и приемник оказывают друг на друга селекционное давление , влияющее на их развитие , и благодаря этому оба они могут , приспосабливаясь друг к друг у , стать весьма высоко специализированными . Многие инстинктивные ритуалы , многие культурные церемонии , даже слова всех человеческих языков обязаны своей формой этому процессу «выработки соглашений» между передатчиком и приемником ; тот и другой – партнеры в исторически развивающейся системе коммуникации . В таких случаях часто оказывается невозможным проследить возникновение ритуала до его неритуализованного прототипа , потому что его форма изменилась до неузнаваемости . Но если переходные ступени линии развити я можно изучать , наблюдая другие ныне живущие виды или еще существующие культуры , то такое сравнительное исследование может позволить нам проследить в обратном направлении путь развития нынешней формы какой-нибудь причудливой и сложной церемонии . Именно эт о придает сравнительным исследованиям такую привлекательность. Как при филогенетической , так и при культурной ритуализации вновь развившийся шаблон поведения приобретает самостоятельность совершенно особого рода . И инстинктивные , и культурные ритуалы становятся автономными мотивациями поведения благодаря тому , что пр е вращаются в действия , выполняемые ради них самих , – иначе говоря , в цели , достижение которых является насущной потребностью организма . Самая сущность ритуала как носителя независимых мотивирующих факторов ведет к тому , что он перерастает свою первоначальн у ю функцию коммуникации и приобретает способность выполнять две новых , столь же важных задачи : сдерживание агрессии и формирование связей между особями одного и того же вида . Мы уже видели на , каким образом церемония может превратиться в прочный союз , соед и няющий определенные особи ; в 11- й главе я объясню подробно , как церемония , сдерживающая агрессию , может развиться в фактор , определяющий все социальное поведение и сравнимый в своих внешних проявлениях с человеческой любовью и дружбой. Два шага развития , в едущих в ходе культурной ритуализации от взаимопонимания к сдерживанию агрессии , а оттуда к образованию личных связей , безусловно , аналогичны тем , которые проходит эволюция инстинктивных ритуалов ; это будет показано в 11- й главе на примере триумфального к р ика гусей . Тройная функция – предотвращение борьбы между членами группы , сплочение их в замкнутое сообщество и отграничение этого сообщества от других подобных групп – осуществляется в ритуалах культурного и инстинктивного происхождения поразительно сходн ы м образом , и это сходство приводит к ряду важных соображений. Существование любой группы людей , численность которой слишком велика , чтобы ее члены могли быть связаны личной любовью и дружбой , основывается на этих трех функциях культурно ритуализованных фор м поведения . Социальное поведение людей пронизано культурной ритуализацией до такой степени , что именно из-за ее вездесущности это по большей части не доходит до нашего сознания . Чтобы привести пример заведомо неритуализованного поведения человека , приход и тся обращаться к тому , чего не делают на людях , – скажем , неприкрытой зевоте или потягиванию , ковырянию в носу или почесыванию в неудобоназываемых местах тела . Все , что называется манерами , разумеется , строго закреплено культурной ритуализацией . «Хорошие» манеры – это per definitionem [По определению (лат .)] те , которые характеризуют нашу группу ; мы постоянно следуем их требованиям , они стали нашей второй натурой . Обычно мы не осознаем , что их назначение состоит в торможении агрессии и создании социального союза . Между тем именно они создают «групповое сцепление» (« Gruppen-Koh д sion» ), как это называют социологи. Функция манер как средства постоянного взаимного умиротворения членов группы сразу становится ясной , когда мы наблюдаем последствия ее выпадения . Я имею в виду не грубые нарушения обычаев , а всего лишь отсутствие тех малозаметных вежливых взглядов и жестов , которыми человек – например , входя в помещение , – дает знать , что принял к сведению присутствие своего ближнего . Если кто-нибудь считает себя об и женным членами своей группы и входит в комнату , в которой они находятся , не исполнив этого маленького ритуала учтивости , а ведет себя так , словно там никого нет , такое поведение вызывает такую же досаду и враждебность , как открыто агрессивное поведение , к о торому такое умышленное подавление нормальной церемонии умиротворения фактически равнозначно. Поскольку любое отклонение от характерных для данной группы форм общения вызывает агрессию , члены группы вынуждены точно придерживаться этих норм социального пове дения . С нонконформистом обращаются так же плохо , как с чужаком ; в «грубых» группах – например , в школьном классе или небольшом воинском подразделении – его жесточайшим образом преследуют . Каждый университетский преподаватель , у которого есть дети , если е м у приходилось работать в разных частях страны , мог наблюдать , с какой невероятной быстротой ребенок усваивает местный диалект , чтобы не быть изгоем среди школьных товарищей . Однако дома родной диалект сохраняется . Характерно , что такого ребенка очень труд н о побудить заговорить в домашнем кругу на чужом языке , выученном в школе – например , прочесть на этом языке стихотворение . Я подозреваю , что маленькие дети ощущают тайную принадлежность к какой-то другой группе , кроме семьи , как предательство. Развившиеся в культурах социальные нормы и ритуалы так же характерны для малых и больших человеческих групп , как врожденные признаки , приобретенные в процессе филогенеза , характерны для подвидов , видов , родов и более крупных таксономических единиц . Историю их развити я можно реконструировать методами сравнительного анализа . Возникновение в ходе исторического развития различий между культурными сообществами приводит к появлению границ между ними таким же образом , каким дивергенция признаков приводит к появлению границ м е жду видами . Поэтому Эрик Эриксон с полным основанием назвал этот процесс “ pseudospeciation ” – псевдовидообразованием. Хотя это псевдовидообразование происходит несравненно быстрее , чем филогенетическое видообразование , оно также требует времени . В миниатюр е начало такого процесса – возникновение групповых привычек и дискриминацию непосвященных – можно увидеть в любой группе детей ; но чтобы социальные нормы и ритуалы некоторой группы стали прочными и непреложными , необходимо , по-видимому , их непрерывное сущ е ствование в течение по крайней мере нескольких поколений . Поэтому наименьший культурный псевдовид , какой я могу себе представить , – это содружество бывших учеников какой-нибудь школы , имеющей богатые традиции ; просто поразительно , как такая группа людей с о храняет свой характер псевдовида в течение долгих лет . Часто высмеиваемая в наши дни “ old school tie ” [«Старая школьная дружба» (англ .); буквально – «старые школьные узы» ] – это нечто весьма реальное . Когда я встречаю человека с «аристократическим» выговор ом в нос , который был принят в старой Шотландской гимназии , я чувствую невольную тягу к нему , я склонен ему доверять и веду себя с ним заметно предупредительнее , чем с посторонним. Важная функция вежливых манер превосходно поддается изучению при социальных контактах между различными группами и подгруппами человеческих культур . Значительная часть привычек , определяемых хорошими манерами , представляет собой ритуализованное в культуре утрирование жестов покорности , большинство из которых , вероятно , восходит к филогенетически ритуализованному поведению , имевшему тот же смысл . Местные традиции хороших манер в различных культурных подгруппах требуют количественно различного подчеркивания этих выразительных движений . Хорошим примером может служить жест «учтивого с л ушания» , который состоит в том , что слушающий вытягивает шею и одновременно поворачивает голову , подчеркнуто «подставляя ухо» говорящему . Эта форма поведения выражает готовность внимательно слушать , а при известных условиях и слушаться . Как можно заметить, в учтивых манерах некоторых азиатских культур этот жест сильно утрирован ; в Австрии это один из самых распространенных жестов вежливости , особенно у дам из хороших семей , в других же центральноевропейских странах он , по-видимому , выражен слабее . В некото р ых областях Северной Германии он сведен к минимуму или совсем отсутствует . В этих культурных кругах считается корректным и учтивым держать голову прямо и смотреть говорящему в глаза , подобно солдату , получающему приказ . Когда я переехал из Вены в Кёнигсбе р г , – а между этими городами различие , о котором идет речь , особенно велико , – прошло довольно много времени , прежде чем я привык к жесту вежливого внимания , принятому у восточнопрусских дам . Я ожидал от дамы , с которой разговаривал , что она хоть слегка на к лонит голову , и потому , когда она сидела очень прямо и смотрела мне в глаза , не мог отделаться от мысли , что говорю что-то неподобающее. Разумеется , знание таких жестов учтивости определяется исключительно соглашением между передатчиком и приемником в одно й и той же системе коммуникации . Между культурами , в которых эти соглашения различны , неизбежны недоразумения. По восточнопрусским меркам жест японца , «подставляющего ухо» , представляет собой проявление жалкого раболепия , а на японца вежливое внимание прус ской дамы произвело бы впечатление непримиримой враждебности. Даже очень небольшие различия в соглашениях этого рода могут приводить к неправильному истолкованию культурно ритуализованных выразительных движений . Англичане и немцы часто считают южан «ненаде жными» только потому , что истолковывают их преувеличенные жесты любезности и дружелюбия в соответствии со своими представлениями и ожидают от них гораздо большего , чем стоит за этими жестами в действительности . Прохладное отношение в южных странах к север н ым немцам , особенно из Пруссии , часто бывает вызвано обратным недоразумением . В благовоспитанном американском обществе я наверняка нередко казался грубым просто потому , что мне трудно было так часто улыбаться , как требуют американские хорошие манеры. Подоб ные мелкие недоразумения , несомненно , весьма способствуют вражде между разными культурными группами . Человек , неправильно понявший социальные жесты представителя другой культуры , чувствует себя коварно обманутым и оскорбленным . Уже простая неспособность п о нять выразительные жесты и ритуалы чужой культуры возбуждает такое недоверие и страх , что это легко может привести к открытой агрессии. От незначительных особенностей языка и манеры держаться , соединяющих мельчайшие группы , идет непрерывная цепочка переход ов к весьма сложным , сознательно соблюдаемым и воспринимаемым как символы социальным нормам и ритуалам , объединяющим самые крупные социальные общности : людей , принадлежащих к одной нации или одной культуре , исповедующих одну религию или одну политическую и деологию . Такую систему вполне возможно исследовать сравнительным методом – иными словами , изучать законы псевдовидообразования , хотя это наверняка будет значительно сложнее , чем исследование образования видов , из-за частого перекрестного наложения групп р азных типов – например , национальных и религиозных. Как я уже подчеркивал , движущей силой каждой ритуализованной нормы социального поведения является ее ценность , образующая ее эмоциональный фон . Эрик Эриксон показал недавно , что образование привычки разли чать добро и зло начинается в раннем детстве и продолжается в течение всего периода развития человека . Нет никакого принципиального различия между упорством в соблюдении правил опрятности , внушенным нам в раннем детстве , и верностью национальным или полит и ческим нормам и ритуалам , усваиваемым в течение дальнейшей жизни . Жесткость традиционного ритуала и настойчивость , с которой мы его придерживаемся , существенны для выполнения его необходимой функции . Но в то же время он , как и сравнимые с ним жестко закре п ленные инстинктивные формы социального поведения , требует контроля со стороны нашей разумной ответственной морали. Вполне правильно и закономерно , что мы считаем «хорошими» те обычаи , которые усвоили от родителей , и свято храним социальные нормы и ритуалы, переданные нам традицией нашей культуры . Но нам приходится использовать всю силу ответственного разума , чтобы не поддаться естественной склонности относиться к социальным ритуалам и нормам других культур как к неполноценным . Темная сторона псевдовидообра з ования состоит в том , что оно подвергает нас опасности не считать людьми представителей других псевдовидов ; именно так обстоит дело у многих первобытных племен , в языках которых название своего племени синонимично слову «человек» . Когда там съедают убитых воинов враждебного племени , это по их понятиям не людоедство . Моральный вывод из естественной истории псевдовидообразования заключается в том , что мы должны научиться терпимому отношению к другим культурам , должны отбросить свою культурную и национальную с песь и уяснить себе , что социальные нормы и ритуалы других культур , которым их представители так же верны , как мы своим , имеют такое же право на уважение и с таким же правом могут считаться священными . Без терпимости , вытекающей из этого осознания , челове к у слишком легко увидеть воплощение зла в том , что для соседа является наивысшей святыней . Именно нерушимость социальных норм и ритуалов , в которой состоит их величайшая ценность , может привести к самой ужасной из войн – религиозной войне . И именно такая в о йна угрожает нам сегодня ! Здесь снова возникает опасность , что меня поймут неверно , как часто бывает , когда я рассматриваю человеческое поведение с точки зрения естествознания . Да , я утверждаю , что свойственная человеку верность всем традиционным обычаям п орождена просто образовавшейся привычкой и таким же , как у животных , страхом ее нарушить . Кроме того , я подчеркиваю , что все человеческие ритуалы возникли естественным путем , в значительной степени аналогичным эволюции социальных инстинктов у животных и у человека . Я считаю даже – и четко объяснил , почему – что все , что человек по традиции чтит и считает священным , не является абсолютной этической нормой , а освящено лишь в рамках определенной культуры . Но все это никоим образом не умаляет ценность и необхо д имость той твердой верности , с которой порядочный человек придерживается унаследованных обычаев своей культуры. Так не будем же глумиться над сидящим в человеке животным – «рабом привычки» , которое возвысило свои привычки до ритуала и держится за него с уп орством , достойным , казалось бы , лучшего применения : не много есть на свете лучшего ! Если бы привычное не закреплялось и не становилось самостоятельным , как описано выше , если бы оно не возвышалось до священной самоцели , не было бы ни достоверного сообщен и я , ни надежного взаимопонимания , ни верности , ни закона . Клятвы не связывают и договоры не имеют силы , если у тех , кто заключает договор , нет общей основы – нерушимых , превратившихся в ритуалы обычаев , нарушение которых вызывает у них тот самый магический смертельный страх , что охватил мою маленькую Мартину на пятой ступеньке нашей лестницы. Глава 6. Великий парламент инстинктов Как все в единство сплетено, Одно в другом воплощено ! Гёте Как мы видели в предыдущей главе , эволюционный процесс ритуализации создает по мере надобности новый , автономный инстинкт , вступающий как независимая сила в общую систему всех других инстинктивных побуждений . Его действие , которое , как мы знаем , первоначально всегда состоит в передаче сообщения , в «коммуникации» , может п р епятствовать вредным последствиям агрессии , способствуя взаимопониманию собратьев по виду . Не только у людей ссоры часто возникают из-за того , что один ошибочно полагает , будто другой хочет причинить ему зло . Уже поэтому ритуал чрезвычайно важен для нашей темы . Но кроме того , как мы видели на примере триумфального крика гусей и еще яснее увидим в дальнейшем , в качестве самостоятельного побуждения он может приобрести такую силу , что окажется в состоянии успешно выступать против агрессии в Великом Парламенте Инстинктов . Чтобы объяснить , как он это осуществляет , сдерживая агрессию , но не ослабляя ее и не мешая ей выполнять функцию сохранения вида (о чем мы говорили в третьей главе ), необходимо остановиться на структуре взаимодействия инстинктов . Эта структура н апоминает парламент , поскольку представляет собой более или менее целостную систему взаимодействий многих независимых переменных , а ее поистине демократическая процедура основана на историческом опыте , и хотя она не всегда приводит к настоящей гармонии , н о все же обеспечивает приемлемый компромисс между различными интересами , благодаря которому можно жить. Что такое «отдельный» инстинкт ? Названия , которые часто употребляются для обозначения различных инстинктивных побуждений также и в обыденной речи , несут на себе досадный отпечаток «финалистического» мышления . Финалист – в дурном смысле этого слова – это тот , кто путает вопрос «зачем ?» с вопросом «почему ?» и поэтому полагает , что , указав значение какой-либо функции для сохранения вида , он уже нашел и причи н у ее возникновения . Легко и заманчиво постулировать особое побуждение , или «инстинкт» , для каждой функции , которой можно дать понятное название и значение которой для сохранения вида очевидно - как , скажем , питание , размножение или бегство . Как привычен д л я нас оборот «инстинкт размножения» ! Нельзя только внушать себе при этом – как делают , к сожалению , многие исследователи инстинктов – будто такое слово дает объяснение соответствующего явления . Понятия , отвечающие подобным названиям , ничуть не лучше таких, как horror vacui [ Боязнь пустоты (лат .)] или «флогистон» , которые лишь называют явления , но «лживо притворяются , будто содержат их объяснение» , как сурово сказал Джон Дьюи . Поскольку мы в этой книге стремимся объяснить причины нарушений функции одного и з инстинктов – инстинкта агрессии – мы не можем ограничиться желанием выяснить , «зачем» он нужен , как в третьей главе . Чтобы понять причины нарушений и по возможности научиться их устранять , необходимо найти причины возникновения нормальной функции. Функци я организма , которой легко дать название – как , например , питание , размножение или даже самосохранение , – разумеется , никогда не бывает результатом действия единственной причины или единственного побуждения . Поэтому объяснительная ценность таких понятий , к ак «инстинкт размножения» или «инстинкт самосохранения» столь же ничтожна , как ценность некоей особой «автомобильной силы» , которую я мог бы с таким же правом ввести , чтобы объяснить , почему моя милая старая машина все еще ездит . Но кто знает о ремонтах , к оторые поддерживают ее на ходу (и платит за них ), тот не поддастся соблазну поверить в такую мистическую силу – все дело тут в ремонте ! Кто знаком с патологическими нарушениями врожденных механизмов поведения , которые мы называем инстинктами , тот никогда н е впадет в заблуждение , будто животными и даже людьми руководят какие-то направляющие факторы , постижимые лишь финально , не нуждающиеся в причинном объяснении и недоступные ему. Поведение , единое по своей функции , например питание или размножение , всегда осуществляется благодаря очень сложному взаимодействию многих физиологических причин , «изобретенному» и основательно испытанному Конструкторами Эволюции – Изменчивостью и Отбором. Иногда эти многочисленные физиологические причины находятся в отношении уравновешенного взаимодействия , иногда одна из них влияет на другую в большей мере , нежели подвергается обратному влиянию с ее стороны ; некоторые из них относительно независимы от об щ ей системы взаимодействий и влияют на нее сильнее , чем она на них . Хороший пример таких элементов , «относительно независимых от целого» вЂ“ части скелета. В области поведения наследственные координации , или инстинктивные движения , являются элементами , явно н езависимыми от целого . Каждая из них , будучи столь же неизменной по форме , как крепчайшие кости скелета , размахивает своим собственным бичом над всем организмом . Каждая , как мы уже знаем , энергично требует слова , если ей пришлось долго молчать , и вынуждае т животное или человека активно взяться за поиск той особой стимулирующей ситуации , которая подходит для запуска именно этого и никакого другого инстинктивного действия и позволяет его произвести . Поэтому было бы грубой ошибкой полагать , будто всякое инсти н ктивное действие , видосохраняющая функция которого служит , например , питанию , непременно должно быть вызвано голодом . Мы знаем , что наши собаки с величайшим азартом вынюхивают , рыщут , бегают , гоняют , хватают и рвут , когда они не голодны ; каждому любителю с обак известно , что пса , одержимого охотничьим азартом , невозможно – к сожалению – излечить от его страсти никакой хорошей кормежкой . То же справедливо в отношении инстинктивных действий поимки добычи у кошек , в отношении известных «промеров» у скворцов , к о торые выполняются почти беспрерывно и совершенно независимо от того , голодна ли птица , – короче говоря , в отношении всех таких малых служителей сохранения вида , как бег , полет , грызение , клевание , рытье , умывание и т.п. Каждая из этих наследственных коорди наций обладает своей собственной спонтанностью и вызывает свое собственное аппетентное поведение . Следует ли отсюда , что эти малые частные побуждения совершенно независимы друг от друга ? Составляют ли они мозаику , функциональная целостность которой возник а ет лишь в ходе эволюции ? В предельных случаях это в самом деле бывает ; еще не очень давно такие особые случаи считались общим правилом . В героические времена сравнительной этологии так и считалось , что в каждый момент животным владеет лишь одно побуждение – полностью и безраздельно . Джулиан Хаксли использовал красивое и меткое сравнение , которое я сам уже много лет цитирую в лекциях : он сказал , что человек , как и животное , подобен кораблю , которым командует множество капитанов . У человека все эти командиры находятся на капитанском мостике одновременно , и каждый высказывает свое мнение ; иногда они приходят к разумному компромиссу , который дает лучшее решение проблемы , чем отдельное мнение самого умного из них , но иногда им не удается договориться , и тогда ко р абль остается без всякого осмысленного управления . У животных , напротив , капитаны придерживаются уговора , что всякий раз лишь один из них , смотря по обстоятельствам , может взойти на капитанский мостик , и каждый должен уходить , как только на мостик взобрал с я другой . Это последнее сравнение подкупающе точно описывает некоторые случаи поведения животных в конфликтных ситуациях , и понятно , почему мы тогда проглядели тот факт , что это лишь довольно редкие особые случаи . Кроме того , простейшая форма взаимодейств и я между двумя соперничающими побуждениями состоит , видимо , в том , что одно из них попросту подавляет или выключает другое , так что было вполне законно и правильно рассмотреть сначала простейшие процессы , легче всего поддающиеся анализу , даже если они не с а мые распространенные. В действительности между двумя побуждениями , изменяющимися независимо друг от друга , могут происходить любые мыслимые взаимодействия . Одно из них может односторонне поддерживать и усиливать другое ; оба могут взаимно поддерживать друг друга ; они могут , не вступая в какие-либо взаимоотношения , суммироваться , налагаясь друг на друга в одной и той же форме поведения , и , наконец , могут взаимно тормозить друг друга . Наряду с множеством других взаимодействий , одно лишь перечисление которых у в ело бы нас слишком далеко , существует и тот редкий особый случай , когда одно из двух побуждений , в данный момент более сильное , выключает более слабое , как в триггере , работающем по принципу «все или ничего» . Лишь один этот случай соответствует сравнению Х аксли , и лишь об одном-единственном побуждении можно сказать , что оно по большей части подавляет все остальные , – о побуждении к бегству . Но даже этот инстинкт довольно часто находит себе господина. Повседневные , частые , многократно используемые «дешевые» инстинктивные движения , которые я выше назвал «малыми служителями сохранения вида» , часто находятся в подчинении нескольких «больших» инстинктов . В особенности движения перемещения – бег , полет , плавание и т.д . – но также и другие , такие , как клевание , гр ы зение , рытье и т.п . – могут служить и добыванию пищи , и размножению , и бегству , и агрессии (эти четыре инстинкта мы будем называть «большими» . Поскольку они , таким образом , являются как бы инструментами различных систем более высокого порядка – прежде все г о «большой четверки» вЂ“ и подчиняются им как источникам мотивации , я назвал их в другой работе инструментальными видами деятельности . Однако это вовсе не означает , что такие формы движения лишены собственной спонтанности . Как раз напротив : в соответствии с широко распространенным принципом естественной экономии , например , у собаки и волка спонтанное «производство» побуждений к вынюхиванию , выслеживанию , бегу , погоне и умерщвлению добычи «настроено» на приблизительно такой же «спрос» на них , какой обусловлив а ется голодом . Если исключить голод в качестве побуждения с помощью простого приема , постоянно наполняя кормушку самой лакомой едой , то сразу выясняется , что животное вынюхивает , выслеживает , бегает и гоняет вряд ли меньше , чем если бы эта деятельность был а необходима для удовлетворения потребности в пище . Тем не менее , если собака очень голодна , она делает все это активнее , причем возрастание активности поддается количественному измерению ! Таким образом , хотя соответствующие инструментальные инстинкты обла д ают собственной спонтанностью , голод побуждает их работать еще больше , чем если бы они были предоставлены самим себе . Именно так : побуждение может быть побуждаемо ! В физиологии подобное явление , когда функции , обладающая собственной спонтанностью , стимулир уется внешним воздействием – не редкость и не новость . Инстинктивное действие является реакцией , пока оно стимулируется некоторым внешним раздражителем или другим инстинктом . Лишь при отсутствии этих стимулов оно проявляет собственную спонтанность. Аналоги чное явление давно уже известно для возбуждающих центров сердца . Сокращения сердца в норме вызываются ритмическими автоматическими импульсами , которые вырабатывает так называемый синусный узел – орган , состоящий из высоко специализированной мышечной ткани и расположенный у входа кровотока в предсердие . Чуть дальше по ходу кровотока , у перехода в желудочек , находится второй подобный орган – атриовентрикулярный узел , к которому от первого ведет пучок мышечных волокон , передающих возбуждение . Оба узла произво д ят импульсы , способные побуждать желудочек к сокращению . Синусный узел работает быстрее , чем атриовентрикулярный . Поэтому последний при нормальных обстоятельствах никогда не бывает в состоянии вести себя спонтанно : каждый раз , когда он неторопливо собирае т ся выстрелить свой возбуждающий импульс , он получает толчок от своего «начальника» и стреляет чуть раньше , чем если бы был предоставлен самому себе . Таким образом «начальник» навязывает «подчиненному» свой ритм работы . Но если проделать классический экспе р имент Станниуса – прервать связь между узлами , перевязав пучок , проводящий возбуждение , – то атриовентрикулярный узел освобождается от тирании синусного и поступает так , как часто поступают в подобных случаях подчиненные – перестает работать ; иными словам и , сердце на мгновение замирает . Это издавна называется «предавтоматической паузой» . Но после короткого отдыха атриовентрикулярный узел «замечает» , что он , собственно , сам производит импульсы , и через некоторое время исправно стреляет . До этого прежде нико г да не доходило , потому что он всегда получал на какую-то долю секунды раньше подбадривающий пинок сзади. В таком же отношении , как атриовентрикулярный узел с синусным , находится большинство инстинктивных движений с различными источниками мотиваций высшего ранга . Здесь ситуация осложняется тем , что , во-первых , очень часто , как в случае инструментальных реакций , один слуга имеет нескольких господ , и , во-вторых , эти господа могут быть самой разной природы . Это могут быть органы , автоматически и ритмически про и зводящие возбуждение , как синусный узел ; могут быть внутренние и внешние рецепторы , воспринимающие и передающие дальше – в виде возбуждения – внешние и внутренние раздражения , к которым относятся такие нужды тканей , как голод , жажда или недостаток кислоро д а . Это могут быть , наконец , железы внутренней секреции , гормоны которых запускают вполне определенные нервные процессы . (Слово «гормон» происходит от греческого – «побуждаю» ). Однако такая деятельность по приказу одной из высших инстанций никогда не носит характер «рефлекса» : вся организация инстинктивного движения ведет себя не так , как машина , которая , когда ее не используют , сколь угодно долго стоит без дела и «ждет» , пока кто-нибудь не нажмет на пусковую кнопку . Скорее она похожа на лошадь , которой – х о ть ей и нужны поводья и шпоры , чтобы слушаться хозяина и служить его целям – необходимо ежедневно давать двигаться , чтобы избежать проявлений избыточной энергии , которые при определенных обстоятельствах , например в интересующем нас в первую очередь случае инстинкта внутривидовой агрессии , могут стать весьма опасными. Как уже указывалось , спонтанное «производство» инстинктивного движения всегда приблизительно соразмерно ожидаемому «спросу» на него . Иногда целесообразно рассчитывать его экономно , как , наприме р , в случае импульсов , производимых атриовентрикулярным узлом : если он производит больше импульсов , чем «заказывает» синусный узел , возникает слишком хорошо известная нервным людям экстрасистола , то есть внеочередное сокращение желудочка , бестактно вторга ю щееся в нормальный ритм работы сердца . В других случаях постоянное перепроизводство может быть безвредно и даже полезно . Если , скажем , собака бегает больше , чем ей необходимо для охоты , или лошадка без внешних причин встает на дыбы , прыгает и лягается (дв и жения бегства и защиты от хищников ), то это всего лишь здоровая тренировка мускулов и тем самым в некотором смысле подготовка к «серьезному делу». «Перепроизводство» инструментальных действий должно щедрее всего отмеряться там , где особенно трудно предсказ ать , сколько их потребуется в каждом отдельном случае для выполнения видосохраняющей функции «результирующего» действия . Охотящейся кошке иногда приходится караулить у мышиной норки несколько часов , а в другой раз не придется ни караулить , ни подкрадывать с я , если удастся быстрым прыжком схватить мышь , случайно пробежавшую мимо . Но в среднем , как легко себе представить и как можно подтвердить наблюдениями в естественной обстановке , кошке приходится очень долго и терпеливо подстерегать и подкрадываться , преж д е чем она получит возможность выполнить заключительное действие : убить и съесть свою жертву . При наблюдении такой последовательности действий слишком легко напрашивается необоснованное сравнение с целенаправленным поведением человека , и мы невольно склоня е мся к предположению , что кошка выполняет свои охотничьи действия только «ради еды» . Можно экспериментально доказать , что это не так . Лейхаузен давал кошке-охотнице одну мышь за другой и наблюдал , в какой последовательности выпадали одна за другой отдельны е действия поимки и поедания . Сначала кошка переставала есть , но убивала еще несколько мышей и бросала . Затем угасало стремление убивать , но кошка продолжала подкрадываться к мышам и ловить их . Еще позже , когда иссякали и движения ловли , подопытная кошка в с е же не переставала подстерегать мышей и подкрадываться к ним , причем интересно , что она всегда выбирала тех , которые бегали как можно дальше , в противоположном углу комнаты , и не обращала внимания на тех , что ползали у нее под носом. В этом опыте можно по дсчитать , как часто производится каждое из упомянутых отдельных действий , пока не иссякнет . Полученные числа находятся в очевидном отношении к среднему нормальному "потреблению " этих действий . Разумеется , кошке очень часто приходится подкарауливать и подк р адываться , прежде чем она вообще сможет подобраться к жертве настолько близко , чтобы попытка поймать ее имела шансы на успех . Лишь после многих попыток жертва попадает в когти и ее можно загрызть , но это тоже не обязательно удается с первого раза , так что должно быть предусмотрено несколько умерщвляющих укусов на каждую мышь , которую предстоит съесть . Таким образом : производится ли какое-то из отдельных действий в сложном поведении подобного рода только по его собственному побуждению или еще по какому-либо другому и по какому именно – это зависит от внешних условий , определяющих «спрос» на каждую отдельную форму движения . Насколько я знаю , впервые эту мысль отчетливо высказал детский психиатр Рене Спитс ; он обратил внимание на то , что у грудных детей , получ а вших молоко в бутылочках , из которых оно слишком легко высасывалось , после полного насыщения и отказа от бутылочки оставался избыточный запас сосательных движений , и им приходилось разряжать его на каких-нибудь замещающих объектах . Очень похоже обстоит де л о с действиями еды и добывания пищи у гусей , когда их держат на пруду , где нет такого корма , который можно было бы доставать , ныряя ко дну . Если кормить гусей только на берегу , то рано или поздно можно будет увидеть , что они ныряют «вхолостую» . Если же ко р мить их на берегу каким-нибудь зерном вдоволь , пока они не перестанут есть , а затем бросить зерно в воду , птицы тотчас же начнут нырять и в самом деле поедать добытую со дна пищу . Можно сказать , что они «едят , чтобы нырять» . Можно также обратить этот эксп е римент и долгое время давать гусям корм только на предельно доступной им глубине , чтобы им приходилось доставать его , ныряя , с большим трудом . Если кормить их таким образом , пока они не перестанут есть , а затем предложить им такую же пищу на берегу , они с ъ едают еще довольно много , доказывая тем самым , что перед тем «ныряли , чтобы есть». Таким образом , невозможно высказать никакого общего утверждения по поводу того , какая из двух спонтанных инстанций , порождающих мотивации , побуждает другую или «доминирует» над ней. До сих пор мы говорили о взаимодействии лишь таких частичных побуждений , которые совместно служат некоторой общей функции – в нашем примере питанию организма . Несколько иначе складываются отношения между источниками побуждений , выполняющими разные функции и потому принадлежащими к механизмам разных инстинктов . В этом случае правилом является не взаимное стимулирование или поддержка , а в некотором смысле соперничество : каждое из побуждений «хочет доказать свою правоту» . Прежде всего , как показал Эр и х фон Гольст , уже на уровне мельчайших мышечных сокращений несколько стимулирующих элементов могут не только соперничать друг с другом , но , более того , достигать разумного компромисса посредством закономерного взаимного влияния . Это влияние состоит в самы х общих чертах в том , что каждый из двух таких эндогенных ритмов стремится навязать другому свою частоту и удержать его в постоянном сдвиге по фазе . То , что все нервные клетки , иннервирующие волокна одной мышцы , всегда разумным образом выстреливают свои им п ульсы одновременно , – результат такого взаимного влияния . Если этот механизм отказывает , начинаются фибриллярные мышечные подергивания , какие часто можно наблюдать при крайнем нервном утомлении . На несколько более высоком уровне интеграции - при движении к онечности , например рыбьего плавника – те же процессы приводят к осмысленной очередности действий мышц-«антагонистов» , то есть таких , которые попеременно двигают конечность в противоположных направлениях . Каждое ритмическое движение «туда и обратно» плавн и ка , ноги или крыла , какое мы встречаем при любом перемещении животных , – это работа мышц-антагонистов , как участвующих в движении , так и вырабатывающих стимулы центров нервной системы . Такое движение всегда является следствием «конфликта» между независимы м и и соперничающими источниками импульсов , энергия которых упорядочивается и направляется ко благу организма как целого закономерностями «относительной координации» , как назвал фон Гольст эти процессы взаимного влияния. Итак , не «война всему начало» [Изрече ние , принадлежащее Гераклиту (VI век до н . э .)], а конфликт между независимыми друг от друга источниками импульсов . Этот конфликт создает внутри целостной системы напряжения , которые , работая буквально как напряженная арматура , снабжают целое структурой и придают ему прочность . Это относится не только к таким простым функциям , как движение рыбьего плавника , при изучении которого фон Гольст открыл закономерности относительной координации , но и к очень многим другим источникам побуждений , вынужденным – благо д аря испытанным парламентским правилам – соединять свои голоса в гармонии , служащей благу целого. Простым примером могут служить движения лицевой мускулатуры , которые можно наблюдать у собаки при конфликте между побуждениями к нападению и к бегству . Эта мим ика , обычно называемая угрозой , появляется лишь тогда , когда стремление к нападению тормозится страхом , хотя бы очень легким . Если страха нет совсем , собака кусает без всякой угрозы , с такой спокойной физиономией , какая изображена в левом верхнем углу рис у нка ; она выдает лишь небольшое напряжение , примерно такое же , с каким собака смотрит на только что принесенную миску с едой . Если читатель хорошо знает собак , пусть он попытается , прежде чем читать дальше , самостоятельно истолковать изображенные на рисунк е типы выражений . Пусть он попробует представить себе ситуацию , в которой его собака сделает такую мину . А потом , в качестве второго упражнения , пусть попытается предсказать , что она станет делать дальше. Теперь я сам пр иведу решения для некоторых картинок . О псе в середине верхнего ряда я сказал бы , что он противостоит примерно равному по силе сопернику , которого всерьез уважает , но не слишком боится ; тот , как и он сам , вряд ли отважится перейти к действию , и я предсказ а л бы , что оба они с минуту останутся в тех же позах , затем медленно разойдутся , «сохраняя лицо» , и наконец на некотором расстоянии друг от друга одновременно задерут заднюю лапу . Пес вверху справа тоже не боится , но он злее ; встреча может протекать так же, как в первом случае , но может случиться и так – особенно если другой проявит хоть малейшую неуверенность , – что внезапно разразится серьезная драка со страшным лаем . Вдумчивый читатель – а таким , пожалуй , должен быть каждый , кто дочитал книгу до этого ме с та , – давно уже заметил , конечно , что портреты собак размещены в определенном порядке : агрессия возрастает слева направо , а страх сверху вниз. Истолковать поведение и предсказать его легче всего в предельных случаях . Самое понятное выражение лица – несомне нно , то , которое изображено в правом нижнем углу . Такая сильная ярость и такой сильный страх могут одновременно возникнуть лишь тогда , когда собака противостоит на близком расстоянии ненавистному врагу , вызывающему у нее панический страх , но по какой-то п р ичине не может убежать . Я могу представить себе только две ситуации , когда это возможно : либо собака механически прикована к определенному месту – например , загнана в угол или попала в западню , – либо это сука , защищающая свой выводок от приближающегося в р ага . Пожалуй , возможен еще романтический случай , когда особенно верный пес защищает тяжело больного или раненого хозяина . Столь же легко предсказать , что произойдет дальше : если враг , как бы он ни был подавляюще силен , приблизится еще хоть на шаг , последу е т уже знакомое нам отчаянное нападение – критическая реакция (Гедигер ). Мой хорошо знающий собак читатель проделал сейчас в точности то самое , что исследователи поведения , следуя Н . Тинбергену и Я . ван Иерселю , называют анализом мотиваций . Этот процесс сос тоит , как правило , из трех этапов , на которых используются три источника информации . Сначала стараются по возможности выяснить , какие раздражители могут иметь то или иное значение в данной ситуации . Боится ли мой пес другого , и если да , то как сильно ? Нен а видит он его или почитает как старшего друга и «вожака стаи» ? Подобных вопросов можно задать много . Затем стремятся разложить наблюдаемые движения на отдельные составные части . На нашем рисунке видно , как тенденция к бегству оттягивает назад и книзу уши и уголки рта , в то время как при агрессии приподнимается верхняя губа и приоткрывается пасть – оба эти «движения намерения» являются приготовлениями к укусу . Такие движения и , соответственно , позы хорошо поддаются количественному анализу . Можно было бы изме р ять их амплитуды и утверждать буквально , что у той или другой собаки столько-то миллиметров страха и столько-то миллиметров ярости . Третий шаг – подсчет тех форм поведения , которые следуют за только что проанализированным движением . Если верно наше заключ е ние , выведенное из анализа ситуаций и движений – скажем , что верхний правый пес почти исключительно разъярен и вряд ли испуган , то за этим выразительным движением почти всегда должно следовать нападение и почти никогда бегство . Если верно , что у собаки в ц ентре (рис . е ) ярости и страха примерно поровну , то за такой мимикой примерно в половине случаев должно следовать нападение и в половине бегство . Тинберген и его сотрудники провели очень много таких анализов мотиваций на подходящих объектах – больше всего на угрожающих движениях чаек , – и результаты , полученные из всех трех источников , совпали , так что правильность выводов была подтверждена на обширном статистическом материале. Когда студентов , хорошо знающих повадки животных , начинают обучать технике анали за мотиваций , они вначале часто бывают разочарованы тем , что эта долгая и утомительная работа , основную часть которой составляют трудоемкие статистические оценки , выявляет в конечном счете лишь то , что и так давно уже знает каждый разумный человек , имеющи й глаза и знающий свое животное . Но между в и дением и умением доказать есть различие – то самое , которое отличает искусство от науки . Ясновидец [В подлиннике der gro Я e Sehe – «великий видящий» . Имеется в виду Гёте ] легко сочтет ученого , требующего доказател ьств , «несчастнейшим из сынов земли» , и наоборот , ученому-аналитику кажется в высшей степени подозрительным использование непосредственного восприятия в качестве источника познания . Существует даже школа исследователей поведения – ортодоксальных американс к их бихевиористов , – которая всерьез пытается исключить из своей методики прямое наблюдение животного . Вот задача , вполне достойная труда и пота : доказать этим и другим «незрячим» , но разумным людям то , что мы увидели , доказать так , чтобы им пришлось повер и ть , чтобы пришлось поверить каждому ! С другой стороны , статистический анализ может обратить наше внимание на противоречия , ускользавшие прежде от нашего образного восприятия . Это восприятие создано для того , чтобы открывать закономерности , а потому оно все гда все видит несколько более красивым и правильным , чем есть на самом деле . Решение проблемы , которое оно нам подсказывает , часто носит характер хотя и очень «изящной» , но слишком упрощенной рабочей гипотезы . Как раз в случае исследования мотиваций рацио н альному анализу нередко удается кое в чем придраться к образному восприятию и уличить его в противоречиях. При проводившихся до сих пор мотивационных анализах большей частью исследовались формы поведения , в возникновении которых участвуют лишь два сопернич ающих друг с другом побуждения , причем чаще всего оба принадлежат к «большой четверке» (голод , любовь , бегство и агрессия ). При нынешнем скромном состоянии наших знаний намеренно выбирать для исследования конфликта побуждений простейшие случаи вполне зако н но - точно так же , как классики этологии были вправе ограничиться теми случаями , когда животное находится под влиянием единственного побуждения . Но мы должны ясно понимать , что поведение , определяемое только двумя инстинктивными компонентами , встречается о чень редко – лишь немногим чаще , чем такое , которое вызывается единственным инстинктом , действующим без помех. Таким образом , когда мы ищем подходящий объект для образцово точного анализа мотиваций , разумно выбрать поведение , о котором с некоторой достовер ностью известно , что в нем принимают участие только два одинаково важных инстинкта . Иногда для достижения этой цели можно использовать технический трюк , как сделала моя сотрудница Хельга Фишер , проводя анализ мотиваций угрозы у серых гусей . Изучать «в чис т ом виде» взаимодействие агрессии и бегства у наших гусей на их «малой родине» , в озере Эсс-зее , оказалось невозможным , так как там в выразительных движениях птиц «подавали голос» слишком многие другие мотивации , прежде всего сексуальная . Но несколько случ а йных наблюдений показали , что голос сексуальности почти полностью умолкает , когда гуси находятся в незнакомом месте . Тогда они ведут себя до некоторой степени так же , как перелетная стая в пути , держатся гораздо теснее , становятся гораздо пугливее , и при и х социальных столкновениях можно наблюдать проявления обоих исследуемых инстинктов в гораздо более чистом виде . Исходя из этого , исследовательница взяла на себя труд путем подкрепления кормом приучить наших гусей выходить «по приказу» в незнакомые им мест а за оградой институтского участка и там пастись . Затем из гусей , каждый из которых , разумеется , был известен по сочетанию цветных колец , она выбирала какого-нибудь одного – как правило , гусака , – и в течение долгого времени регистрировала его агрессивные с толкновения с отдельными товарищами по стаду и отмечала все встречавшиеся при этом выразительные движения угрозы . А поскольку из предыдущих многолетних наблюдений за этим стадом были во всех подробностях известны ранговый порядок и соотношение сил между о т дельными птицами – особенно между старыми гусаками высокого ранга , – здесь представлялась особенно благоприятная возможность для точного анализа ситуаций . Анализ движений и регистрация последующего поведения производились следующим образом . Хельга Фишер п о стоянно имела при себе приведенную на с . 131 «таблицу образцов» , которую изготовил художник нашего института Герман Кахер на основании большого числа точно запротоколированных случаев угрозы , так что в каждом конкретном случае ей нужно было только продикт о вать : «Макс делает D Гермесу , который пасется , медленно приближаясь к нему , Гермес в ответ делает Е , Макс в ответ на это F» . В этой серии рисунков были отмечены настолько тонкие различия угрожающих жестов , что лишь в исключительных случаях приходилось дик т овать « D – E» или « K – L» , чтобы обозначить промежуточную форму выражения. Даже при этих условиях , почти идеальных для «чистой культуры» двух мотиваций , иногда появлялись движения , которые очевидным образом нельзя было объяснить одним только взаимодействием эт их двух побуждений . Про угрожающие движения A и B, когда шея вытянута наискось вверх , мы знаем , что на них накладывается независимая третья мотивация – охранное наблюдение с поднятой головой . Различие между рядами А – С и D – F, в каждом из которых предст а влено возрастание социального страха слева направо при примерно одинаковой агрессивности , состоит , по-видимому , лишь в разной интенсивности обоих побуждений . В то же время в формах движения от М до О несомненно принимает участие еще какая-то мотивация , пр и рода которой пока неясна. Как уже говорилось , выбор в качестве объектов анализа мотиваций таких случаев , где , как в предыдущем примере , существенны только два источника побуждений , – безусловно правильная стратегия иссл едований . Однако даже при таких благоприятных условиях всегда необходимо внимательно следить , нет ли в движениях элементов , которые невозможно объяснить лишь соперничеством этих двух побуждений . Первый фундаментальный вопрос , на который нужно ответить пер е д началом любого такого анализа , состоит в том , сколько мотиваций участвует в данной форме движения и что это за мотивации . Для решения этого вопроса некоторые исследователи , например П . Випкема , в последнее время успешно применили точные методы факторног о анализа. Прекрасный пример анализа мотиваций , при котором нужно было с самого начала принимать в расчет три главных компоненты , представила в своей диссертации моя ученица Беатриса Элерт . Предметом исследования было поведение н екоторых цихлид при встрече двух незнакомых особей . Выбирались такие виды , у которых самцы и самки внешне почти неразличимы , и именно поэтому два незнакомца всегда реагируют друг на друга формами поведения , которые мотивируются одновременно инстинктами бе г ства , агрессии и сексуальности . У этих рыб движения , вызванные отдельными источниками мотивации , различаются особенно легко , потому что даже при самой малой интенсивности они направлены в разные стороны . Все сексуально мотивированные действия – копание ям к и под гнездо , очистка места нереста , как и сами движения выметывания икры и осеменения , – направлены в сторону дна ; все движения бегства , даже малейшие намеки на них , направлены прочь от противника и по большей части одновременно к поверхности воды ; а все движения агрессии , за исключением некоторых движений угрозы , в какой-то степени «нагруженных бегством» , указывают в сторону противника . Зная эти общие правила и сверх того специальную мотивацию некоторых ритуализованных выразительных движений , для этих ры б можно точно устанавливать соотношение , в котором названные инстинкты определяют их поведение в данный момент . Здесь помогает еще и то , что многие из них в сексуальном , агрессивном и испуганном настроениях «надевают» разные характерные расцветки. Этот анал из мотиваций дал неожиданный побочный результат : Беатриса Элерт открыла механизм взаимного распознавания полов , существующий , несомненно , не только у этих рыб , но и вообще у очень многих позвоночных . Поскольку у цихлид , которых она исследовала , самец и са м ка не только одинаковы на вид , но и их движения , даже при половом акте – выметывании икры и ее осеменении – совпадают до мельчайших деталей , раньше никак не удавалось разгадать , что же в поведении этих животных препятствует образованию однополых пар . Одно из важнейших требований к наблюдательности этолога состоит в том , что он должен уметь замечать случаи , когда та или иная форма поведения , вообще широко распространенная , не встречается у одного животного или у одной группы животных . Например , у птиц и у р е птилий отсутствует координация широкого раскрывания пасти с одновременным глубоким вдохом – то , что мы называем зевотой , – и это таксономически важный факт , которого до Гейнрота никто не замечал . Можно привести и другие подобные примеры. Поэтому открытие , что разнополые пары у цихлид возникают благодаря отсутствию одних определенных форм движения у самцов , а других у самок , было образцом виртуозно тонкого наблюдения . У самцов и у самок этих рыб три главных инстинкта – агрессии , бегства и сексуальности – со ч етаются по-разному . У самцов не бывает соединения мотиваций бегства и сексуальности . Если самец хоть в малейшей степени боится другого индивида , его сексуальность полностью выключается . У самок то же отношение существует между сексуальностью и агрессивнос т ью : если дама не настолько «уважает» партнера , чтобы ее агрессивность была полностью подавлена , то она вообще не в состоянии сексуально реагировать на него ; она превращается в Брунгильду и нападает на него тем яростнее , чем более была бы готова к сексуаль н ой реакции , т.е . чем ближе она к икрометанию по состоянию яичников и уровню выделения гормонов . У самца , напротив , агрессия прекрасно уживается с сексуальностью : он может грубейшим образом обращаться со своей невестой , гонять ее по всему аквариуму , но при этом выполнять и сексуальные движения , а также все мыслимые смешанные формы . Самка , со своей стороны , может очень бояться самца , но это не подавляет ее сексуально мотивированного поведения . Рыба-девица может самым серьезным образом спасаться бегством от с а мца , но при каждой передышке , которую дает ей этот грубиян , выполнять сексуально мотивированные брачные движения . Именно такие смешанные формы поведения , промежуточные между бегством и сексуальностью , превратились посредством ритуализации в те широко расп р остраненные и имеющие совершенно определенное выразительное значение церемонии , которые принято называть чопорным поведением. Из-за различной сочетаемости трех источников побуждений у разных полов самец может спариваться только с партнером низшего ранга , к оторого он может запугать , а самка , наоборот , – лишь с партнером высшего ранга , который может запугать ее ; тем самым описанный механизм поведения обеспечивает взаимное распознавание полов и образование разнополых пар . В разных вариантах такой способ взаим н ого узнавания полов , видоизмененный различными процессами ритуализации , играет важную роль у очень многих позвоночных , вплоть до человека . В то же время это впечатляющий пример того , какие необходимые для сохранения вида функции может выполнять агрессия в гармоническом взаимодействии с другими мотивациями – функции , о которых мы еще не могли говорить в 3- ей главе , поскольку еще недостаточно рассказали о парламентском состязании инстинктов . Кроме того , мы видим на этом примере , насколько различными могут бы т ь соотношения «больших» инстинктов даже у самца и самки одного и того же вида : два мотива , которые у одного пола практически не мешают друг другу и сочетаются в любых соотношениях , у другого выключают друг друга по принципу триггера ! Как уже говорилось , «б ольшая четверка» отнюдь не всегда обеспечивает главную мотивацию поведения животного и тем более человека . Еще более ошибочно было бы полагать , будто между одним из «больших» и древних побуждений и более специальным , эволюционно более молодым инстинктом в с егда существует отношение доминирования в том смысле , что второй выключается первым . Механизмы поведения , несомненно являющиеся сравнительно «новыми» вЂ“ например , те специальные инстинкты , которые у общественных животных гарантируют длительную совместную ж и знь стада , – у многих видов настолько подчиняют отдельную особь , что при определенных обстоятельствах могут заглушать все остальные побуждения . Овцы , прыгающие в пропасть за вожаком-бараном , вошли в пословицу ! Серый гусь , отставший от стаи , делает все воз м ожное , чтобы вновь ее обрести , и стадный инстинкт может у него пересилить даже побуждение к бегству ; дикие серые гуси не раз присоединялись к нашим ручным в непосредственной близости к людскому жилью и оставались там ! Кто знает , насколько пугливы дикие гу с и , поймет , как силен у них стадный инстинкт . То же верно для очень многих общественных животных , вплоть до шимпанзе , о которых Йеркс справедливо сказал : «Один шимпанзе – это вообще не шимпанзе». Даже те инстинкты , которые в филогенетическом смысле «только что» приобрели самостоятельность в процессе ритуализации и , как я постарался показать в предыдущей главе , получили место и голос в Великом Парламенте Инстинктов как его младшие члены , – даже они при некоторых обстоятельствах могут заглушать всех своих опп о нентов точно так же , как голод и любовь . В триумфальном крике гусей мы увидим церемонию , которая управляет жизнью этих птиц в большей степени , чем любой другой инстинкт . С другой стороны , разумеется , существует сколько угодно ритуализованных форм движения, которые еще едва обособились от своего неритуализованного прототипа ; их скромное влияние на общее поведение состоит лишь в том , что «желательная» для них координация движений – как мы видели в случае натравливания у огаря – в какой-то мере предпочитается и выполняется чаще , чем другие столь же возможные формы движения. Независимо от того , имеет ли ритуализованная форма движения «сильный» или «слабый» голос в общем концерте инстинктов , она всегда чрезвычайно затрудняет мотивационный анализ , потому что может имитировать поведение , вытекающее из нескольких независимых побуждений . В предыдущей главе мы говорили , что ритуализованное движение , сплавленное в одно целое из нескольких компонент , копирует форму последовательностей движений , которая не закреплена нас л едственной координацией и часто возникает из конфликта нескольких побуждений , как было показано на примере натравливания у уток . А поскольку , как мы говорили там же , копия и оригинал по большей части накладываются друг на друга в одном и том же движении , ч резвычайно трудно проанализировать , сколько в нем от копии и сколько от оригинала . Только когда одна из первоначально независимых компонент – например , направление на «врага» во время угрозы при натравливании – приходит в противоречие с координацией движе н ий , закрепленной посредством ритуализации , участие новых независимых переменных становится явным. «Танец зигзага» у самцов колюшки , на котором Ян ван Йерсель провел самый первый эксперимент мотивационного анализа , служит прекрасным примером того , как совсе м «слабый» ритуал может вкрасться в конфликт между двумя «большими» инстинктами в качестве едва заметной третьей независимой переменной . Ван Йерсель заметил , что своеобразный танец зигзага , который половозрелый самец , имеющий свой участок , исполняет перед каждой проплывающей мимо самкой и который поэтому считался до тех пор просто «ухаживанием» , в разных случаях выглядит совершенно по-разному . Иногда сильнее подчеркнут «зиг» в сторону самки , а иногда «заг» прочь от нее . Когда это последнее движение выражен о вполне отчетливо , становится ясно , что «заг» направлен в сторону гнезда . В одном предельном случае самец при виде плывущей мимо самки быстро подплывает к ней , резко тормозит возле нее , поворачивает назад , особенно если самка тотчас выставляет перед ним с в ое толстое брюшко , и плывет обратно к входу в гнездо , которое затем показывает самке посредством определенной церемонии , ложась плоско набок . В другом предельном случае , особенно частом , если самка не совсем готова к нересту , за первым «зигом» в сторону с а мки следует вообще не «заг» , а нападение на нее. Из этих наблюдений Ян Йерсель правильно заключил , что «зиг» в сторону самки приводится в действие агрессией , а «заг» в сторону гнезда – половым инстинктом . Ему удалось экспериментально доказать правильность этого заключения . Он изобрел методы , с помощью которых можно точно измерять силу агрессивного и сексуального инстинктов у отдельного самца . Он предлагал самцу макет соперника стандартного размера и регистрировал интенсивность и продолжительность боевой ре а кции . Сексуальный инстинкт он измерял , показывая самцу макет самки и через определенное время внезапно удаляя его . В таком случае самец колюшки «разряжает» внезапно заблокированное сексуальное побуждение действием ухода за потомством – обмахиванием плавни к ами гнезда , цель которого – вызвать приток свежей воды для икры или мальков . Продолжительность этого «переходного обмахивания» ( Ь bersprungf д cheln) "Переходное обмахивание " . – "Переходные движения " выполняются вместо других , почему-либо недоступных , и в данной ситуации они , как правило , бесполезны. является надежной мерой сексуальной мотивации . По результатам таких измерений Ян Йерсель мог правильно предсказывать , как будет выглядеть танец зигзага у данного самца , и обратно - непосредственно наблюдая фо рмы танца , он мог заранее определять вклад каждого побуждения и предвидеть результаты последующих измерений. Но кроме этих двух основных инстинктивных компонент , которые в общих чертах определяют данную форму движения самца колюшки , в ее мотивации участвуе т еще третья , хотя и более слабая . Знаток ритуализованного поведения заподозрит это сразу же , увидев ритмическую правильность , с которой самец колюшки чередует «зиг» и «заг» . Попеременное преобладание одного из двух противоположных побуждений вряд ли може т привести к столь правильному чередованию , если в нем не замешана новая координация движений , возникшая посредством ритуализации . Без нее наблюдаются короткие рывки в различных направлениях , следующие друг за другом с очень типичным неправильным распредел е нием ; как известно , люди в состоянии крайней нерешительности ведут себя именно так . Напротив , ритуализованное движение всегда имеет тенденцию к ритмическому повторению в точности одинаковых элементов , потому что этим , как мы уже видели , достигается лучшее действие сигналов. Подозрение , что здесь замешана ритуализация , превращается в уверенность , когда мы видим , как танцующий самец колюшки при своих «загах» временами , как кажется , совершенно забывает , что они сексуально мотивированы и должны указывать точно на гнездо , и вместо этого описывает вокруг самки удивительно красивый и правильный зубчатый венец , в котором каждый «зиг» направлен точно в сторону самки , а каждый «за㻠– точно от нее . Как ни слаба новая координация движений , стремящаяся превратить «зиги » и «заги» в ритмический зигзаг , она тем не менее способна склонить чашу весов в свою сторону и вызвать правильное чередование моторных проявлений обеих мотиваций . Кроме того , есть еще одна важная функция , которую ритуализованная координация может выполнят ь , даже будучи очень слабой в других отношениях : изменение направления лежащего в ее основе неритуализованного движения , вызванного другими побуждениями . Примеры этого мы уже видели при описании классического образца ритуала – натравливания селезня уткой. Глава 7. Формы поведения , аналогичные моральным Не убий. Пятая заповедь В 5- й главе , где речь шла о процессе ритуализации , я попытался показать , каким образом это явление , причины которого все еще весьма загадочны , создает совершенно новые инстинкты , ди ктующие организму свои собственные имеющие силу закона «ты должен…» В подлиннике эти слова (" Du sollst... ") совпадают с началом немецкого текста заповеди , взятой в качестве эпиграфа к главе 7 ("Du sollst nicht t ц ten" – дословно "Ты должен не убивать "). столь же категорично , как каждый из , казалось бы , самодержавных «больших» инстинктов голода , страха и любви . В предыдущей 6- й главе я стремился решить еще более трудную задачу : коротко и доступно показать , как происходит взаимодействие между различными а втономными инстинктами , каким общим правилам оно подчиняется и какими способами можно , несмотря на все сложности , получить некоторое представление о структуре взаимодействий , участвующих в тех формах поведения , которые порождаются несколькими соперничающи м и побуждениями. Я тешу себя надеждой , быть может обманчивой , что мне удалось разрешить обе эти задачи настолько , чтобы быть в состоянии не только произвести синтез изложенного в двух последних главах , но и применить то , что мы из них узнали , к решению вопр оса , которым мы теперь займемся : как ритуал выполняет почти невыполнимую задачу – предотвращает все проявления внутривидовой агрессии , которые могли бы серьезно повредить сохранению вида , таким образом , что ее функции , необходимые для сохранения вида , не в ыключаются ? Условие , содержащееся в выделенной курсивом части предыдущей фразы , уже дает ответ на вопрос , который на первый взгляд напрашивается , но возможен лишь при полном непонимании сущности агрессии – почему у тех видов животных , для которых совместн а я жизнь в небольших тесных сообществах является преимуществом , агрессия не была попросту «отменена» : потому , что без ее функций , которым была посвящена 3- я глава , нельзя обойтись ! Решение проблемы , возникающей таким образом перед обоими Великими Конструкто рами Эволюции , достигается всегда одним и тем же способом : инстинкт , в большинстве случаев полезный и даже необходимый , остается без изменения , но в особых случаях , где его проявление было бы вредно , встраиваются весьма специальные механизмы торможения , с о зданные ad hoc. Культурно-историческое развитие народов и в этом отношении происходит аналогичным образом ; именно поэтому важнейшие требования Моисеевых и всех прочих скрижалей – не предписания (Ge- bote), а запреты (Ver- bote). Нам еще придется подробнее г о ворить о том , о чем мы здесь лишь предварительно упомянем : передаваемые традицией и привычно соблюдаемые табу могут иметь какое-то отношение к разумной морали в смысле Иммануила Канта только у вдохновенного законодателя , но не у его верующих последователе й . Как инстинктивные торможения и ритуалы , так и человеческие табу порождают поведение , аналогичное истинно моральному лишь функционально ; во всем остальном оно так же далеко от морали , как животное от человека ! Но даже постигнув сущность этих связей , нево з можно не восхищаться снова и снова , видя работу физиологических механизмов , которые побуждают животных к самоотверженному поведению , направленному на благо сообщества , так же , как это предписывает нам , людям , нравственный закон. Впечатляющий пример такого поведения , аналогичного человеческой морали , являют так называемые турнирные бои (Kommentk д mpfe). Вся их организация направлена на то , чтобы выполнить важнейшую задачу поединка – выяснить , кто сильнее , – не причинив при этом серьезного вреда более слабому. Такую же цель преследуют рыцарский турнир и спортивное состязание ; поэтому турнирные бои животных не могут не производить даже на знающих людей впечатления «рыцарственности» , или «спортивного благородства» ..." спортивное благородство " – В подлиннике ан гл . Fairness, буквально : "честная игра ". . Среди цихлид есть вид Cichlasoma biocellatum, который именно этому обязан своим названием , распространенным у американских любителей : у них эта рыба называется «Джек Дэмпси» по имени чемпиона мира по боксу , вошед шего в пословицу как образец безупречного спортивного поведения. О турнирных боях рыб и в частности о процессах ритуализации , которые привели к их возникновению из первоначальных подлинных боев , мы знаем довольно много . Почти у всех костистых рыб настоящей схватке предшествуют угрожающие позы , которые всегда возникают и з-за конфликта между стремлениями к нападению и к бегству . Среди этих поз в наибольшей степени развилась в специальный ритуал так называемое импонирование развернутым боком . Первоначально это , несомненно , было мотивированное страхом отворачивание от проти в ника одновременно с растопыриванием вертикальных плавников , мотивом которого также было стремление к бегству . Поскольку при этих движениях противнику предъявляется контур тела наибольших возможных размеров , из них путем мимического преувеличения с дополни т ельными морфологическими изменениями плавников смогло развиться то впечатляющее импонирование развернутым боком , которое знакомо всем любителям аквариумов и не только им по сиамским бойцовым рыбам и другим популярным породам. В тесной связи с угрозой разве рнутым боком у костистых рыб возник весьма широко распространенный запугивающий жест – так называемый удар хвостом . В позиции развернутого бока рыба , напрягши все тело и широко растопырив хвостовой плавник , сильно ударяет хвостом в сторону противника . Хот я сам удар не затрагивает противника , рецепторы давления на его боковой линии воспринимают волну , сила которой , очевидно , дает ему представление о величине и боеспособности соперника – как и размеры контура , видимого при импонировании развернутым боком. Дру гая форма угрозы возникла у многих окунеобразных и у других костистых рыб из заторможенного страхом фронтального удара . В исходной позиции для броска вперед оба противника изгибаются , словно напряженные S- образные пружины , и медленно плывут друг другу нав с тречу , по большей части топорща жаберные крышки или раздувая жаберную кожу . Это соответствует растопыриванию плавников при угрозе боком , поскольку увеличивает видимый противнику контур тела . При фронтальной угрозе у очень многих рыб иногда случается , что п ротивники одновременно хватают друг друга за пасть , но в соответствии с конфликтной ситуацией , из которой возникает фронтальная угроза , они всегда делают это не яростным , решительным таранным толчком , а заторможенно , словно колеблясь . Из этой формы «борьб ы ртами» у некоторых семейств рыб – как у лабиринтовых , нетипичных представителей большой группы окунеобразных , так и у цихлид , самых типичных рыб этой группы , – возникла интереснейшая ритуализованная борьба , при которой соперники в буквальном смысле слова «меряются силами» , не причиняя друг другу вреда . Они хватают друг друга за челюсти – а у всех видов , для которых характерен этот способ турнирного боя , челюсти покрыты толстой , трудно уязвимой кожей – и тянут изо всех сил . Такая борьба очень похожа на ста р ые состязания швейцарских крестьян , когда соперники тянули друг друга за штаны ; если встречаются равные противники , она может продолжаться несколько часов . У двух в точности равных по силе самцов красивого вида синих широколобых цихлид мы запротоколировал и однажды такой поединок , длившийся с 8.30 утра до 2.30 пополудни. За этим так называемым «перетягиванием пасти» ( “ Maulzerren ” ) – у некоторых видов это скорее «переталкивание» ( “ Mauldr ь cken ” ), потому что рыбы не тянут , а толкают друг друга , – через какое-то время , очень разное для разных видов , следует настоящая схватка в первоначальной форме , при которой рыбы без всякого торможения бьют друг друга по незащищенным бокам , стараясь нанести как можно более серьезные раны . Таким образом , препятствующий кровопро л итию «турнир» угроз и следующее непосредственно за ним состязание в силе первоначально были , несомненно , лишь вступлением к подлинной «мужей истребляющей битве» . Однако такой обстоятельный пролог уже выполняет чрезвычайно важную задачу , поскольку дает бол е е слабому сопернику возможность вовремя отказаться от безнадежной борьбы . Именно так выполняется в большинстве случаев важнейшая видосохраняющая функция поединка – выбор сильнейшего , причем ни один из соперников не приносится в жертву и даже не получает п о вреждений . Лишь в том редком случае , когда бойцы в точности равны по силе , к решению приходится идти кровавым путем. Сравнение видов , у которых турнирный бой развился в меньшей степени , с теми , у которых он развился сильнее , так же , как и изучение ступеней развития отдельного животного от безудержно драчливого малька до благородного Джека Дэмпси , дает нам надежные точки опоры для понимания того , как развились турнирные бои в процессе эволюции . Рыцарски благородный турнирный бой возникает из жестокой борьбы без правил в основном благодаря трем независимым друг от друга процессам ; ритуализация , с которой мы познакомились в предыдущей главе , – лишь один из них , хотя и важнейший. Первый шаг от кровавой борьбы к турнирному бою состоит , как уже упоминалось , в увел ичении промежутка времени между выполнением отдельных постепенно усиливающихся угрожающих жестов и осуществлением угрозы . У видов , сражающихся по-настоящему (например , у многоцветного хаплохромиса ), отдельные фазы угрозы – распускание плавников , демонстра ц ия развернутого бока , раздувание жаберной кожи , борьба ртами – длятся лишь секунды , и сразу же начинаются таранные удары по бокам противника , причиняющие тяжкие ранения . При быстрых приливах и отливах возбуждения , столь характерных для этих злобных рыбок, некоторые фазы нередко пропускаются . Особенно «вспыльчивый» самец может войти в раж настолько быстро , что сразу начинает враждебные действия с серьезного таранного удара . У близкородственных , тоже африканских видов гемихромисов такое не наблюдается никогд а ; они всегда строго придерживаются последовательности угрожающих жестов , каждый из которых выполняют довольно долго , часто несколько минут , прежде чем перейти к следующему. Это четкое разделение во времени допускает два физиологических объяснения . Либо пор оговые значения возбуждения , при достижении которых отдельные формы движения включаются по очереди по мере нарастания боевой ярости , дальше отодвигаются друг от друга , так что их последовательность сохраняется и в том случае , когда гнев внезапно вспыхивае т и так же внезапно угасает ; либо нарастание возбуждения приглушается , что приводит к более пологой и более правильно возрастающей кривой . Есть свидетельства в пользу первого из этих предположений , но их обсуждение завело бы нас слишком далеко. Рука об руку с увеличением продолжительности отдельных угрожающих движений идет их ритуализация , которая приводит к мимическому преувеличению , ритмическому повторению и появлению структур и красок , зрительно подчеркивающих эти движения . Увеличенные плавники с ярким р и сунком , который виден только при растопыривании , броские пятна на жаберных крышках или жаберной коже , которые хорошо видны при фронтальной угрозе , и множество других столь же театральных украшений превращают турнирный бой в одно из самых увлекательных зре л ищ , какие можно увидеть , изучая поведение высших животных . Пестрота горящих от возбуждения красок , размеренная ритмика угрожающих движений , избыток сил у соперников – глядя на все это , забываешь , что здесь происходит настоящая борьба , а не представление , р азыгранное ради него самого. Наконец , третий процесс , весьма способствующий превращению кровавой схватки в благородный турнирный бой и по меньшей мере столь же важный для нашей главной темы , как ритуализация , состоит в возникновении особых физиологических механизмов поведения , которые тормозят опасные движения при атаке . Вот несколько примеров. Если два «Джека Дэмпси» достаточно долго простоят друг против друга , угрожая развернутым боком и ударяя хвостами , то вполне может случиться , что один из них соберетс я перейти к «перетягиванию пасти» на несколько секунд раньше другого . Он выходит из «боковой стойки» и с раскрытыми челюстями бросается на соперника , который еще продолжает угрожать боком и потому подставляет зубам нападающего незащищенный фланг . Но он ни к огда не использует эту слабость позиции и всегда останавливает свой бросок , прежде чем его зубы коснутся кожи противника. Мой покойный друг Хорст Зиверт описал и заснял на пленку похожее до мельчайших подробностей явление у самцов ланей . У них высокоритуал изованному бою , когда верхушки рогов дугообразными движениями ударяются одна о другую , а затем совершенно определенным образом раскачиваются взад и вперед , предшествует угроза развернутым боком , во время которой каждый из них проходит мимо соперника молод ц еватым «строевым» шагом , покачивая при этом большими лопатообразными рогами вверх и вниз . Потом оба внезапно , как по команде , останавливаются , поворачиваются , оказываясь под прямым углом друг к другу , и опускают головы , так что рога с треском сшибаются по ч ти у самой земли , сплетаясь между собой . За этим следует безопасная борьба , при которой , в точности как при перетягивании пасти у «Джеков Дэмпси» , побеждает тот , кто дольше продержится . У самцов ланей также может случиться , что один из бойцов захочет пере й ти ко второй фазе борьбы раньше другого и при этом нацелит свое оружие на незащищенный фланг соперника , что при мощном взмахе тяжелых и острых рогов выглядит чрезвычайно опасно . Но еще раньше , чем окунь , олень тормозит это движение , поднимает голову и вид и т , что ничего не подозревающий противник марширует дальше и уже отошел на несколько метров . Тогда он пускается рысью , догоняет соперника , успокаивается и снова начинает маршировать рядом с ним , покачивая рогами , пока оба не перейдут к борьбе , лучше соглас о вав поворот рогов. В царстве высших позвоночных существует неисчислимое множество подобных запретов причинять вред собрату по виду . Они часто играют существенную роль также и там , где наблюдатель , очеловечивающий поведение животных , вообще не заметил бы на личия агрессии и необходимости специальных механизмов для ее подавления . Тому , кто верит во «всемогущество» «безошибочного» инстинкта , покажется парадоксальным , что , например , самке-матери необходимы специальные механизмы торможения , чтобы сдержать агресс и вность по отношению к собственным детям , особенно новорожденным или только что вылупившимся из яйца. В действительности без этих специальных механизмов сдерживания агрессии нельзя обойтись - по той причине , что животным , заботящимся о потомстве , как раз ко времени появления малышей необходимо быть особенно агрессивными по отношению к любым другим существам . Птице , высиживающей яйца , приходится , защищая свое потомство , нападать на любое приближающееся к гнезду живое существо , с которым она сколько-нибудь со р азмерна . Индейка , сидящая на гнезде , должна быть постоянно готова напасть с максимальной энергией не только на мышь , крысу , хорька , ворону , сороку , и т.д . и т.п ., но и на птицу своего вида – индюка с шершавыми ногами или индейку , ищущую гнездо , – потому ч т о она почти так же опасна для ее выводка , как хищники . И , естественно , она должна быть тем агрессивнее , чем ближе угроза к центру ее мира – к ее гнезду . Только своему птенцу , который вылупляется из яйца в самый разгар ее агрессивности , она не должна причи н ять никакого вреда ! Как обнаружили мои сотрудники Вольфганг и Маргрет Шлейдты , это торможение у индейки включается исключительно акустически . Для изучения некоторых других реакций самцов-индюков на звуковые стимулы они лишили слуха нескольких птиц посредс т вом операции на внутреннем ухе . Эту операцию можно сделать лишь только что вылупившемуся птенцу , а в это время различить пол еще трудно ; поэтому среди глухих птиц случайно оказалось несколько самок . Они были использованы – так как ни для чего другого не г о дились – для изучения функции ответного поведения , которое играет столь существенную роль в связях между матерью и ребенком . Мы знаем , например , что серые гуси сразу после появления на свет принимают за свою мать любой объект , который отвечает звуком на и х «писк покинутости» . Шлейдты хотели предложить только что вылупившимся индюшатам выбор между индейкой , которая слышит их писк и правильно на него отвечает , и глухой , от которой ожидалось , что она , не слыша писка птенцов , будет издавать свои призывы случай н ым образом. Как часто случается при исследовании поведения , эксперимент дал результат , которого никто не ожидал , но гораздо более интересный , чем тот , которого ждали . Глухие индейки совершенно нормально высиживали птенцов , и до этого их социальное и полово е поведение также вполне отвечало норме . Но когда у них стали вылупляться индюшата , оказалось , что материнское поведение подопытных животных нарушено самым трагическим образом : все глухие индейки заклевывали насмерть всех своих детей , едва они успевали вы л упиться ! Если глухой индейке , которая отсидела на искусственных яйцах положенный срок и потому должна быть готова к приему птенцов , показать однодневного индюшонка , она реагирует на него вовсе не материнским поведением : не издает призывных звуков , а когда малыш приближается к ней примерно на метр , готовится к отпору – распускает перья , яростно шипит , и как только индюшонок оказывается в пределах досягаемости ее клюва , клюет его изо всех сил . Если не предполагать , что у индейки повреждено еще что-либо важно е , кроме слуха , то такое поведение можно объяснить только одним : у нее нет ни малейшей врожденной информации о том , как должны выглядеть ее малыши . Она клюет все , что движется около ее гнезда и не настолько велико , чтобы реакция бегства пересилила агрессию. Только писк индюшонка включает с помощью врожденного механизма материнское поведение и сдерживает агрессию. Последующие эксперименты с нормальными , слышащими индейками подтвердили правильность этого истолкования . Если к индейке , сидящей на гнезде , подтяги вать на длинной проволоке , как марионетку , натурально сделанное чучело индюшонка , она клюет его точно так же , как глухая . Но стоит включить встроенный в чучело маленький динамик , из которого раздается магнитофонная запись «плача» индюшонка , как нападение о брывается вмешательством сильнейшего торможения так же резко , как при поединках цихлид и ланей , и индейка начинает издавать типичные призывные звуки , соответствующие квохтанью домашних кур. Каждая неопытная индейка , только что впервые высидевшая индюшат , н ападает на все предметы , движущиеся возле ее гнезда , размерами примерно от землеройки до большой кошки . У нее нет врожденного «знания» , как именно выглядят хищники , которых нужно отгонять . На беззвучно приближающееся чучело ласки или хомяка она нападает н е более яростно , чем на чучело индюшонка , но , с другой стороны , готова сразу по-матерински принять обоих хищников , если они предъявят через встроенный громкоговоритель «удостоверение индюшонк໠– магнитофонную запись цыплячьего писка . Видеть , как такая инд е йка , только что яростно клевавшая беззвучно приближавшегося птенчика , с материнским призывом расправляет перья , чтобы с готовностью принять под себя пищащее чучело хорька – подмененного ребенка [В подлиннике непереводимая игра слов : Iltisbalg - чучело хор ь ка , Wechselbalg (буквально «подмененное чучело» ) – безобразный ребенок , подмененный злыми духами (в народных поверьях )] в самом ужасном смысле слова – очень сильное впечатление. Единственный признак , который , по-видимому , врожденным образом усиливает реакц ию на врага , – волосистая , покрытая мехом поверхность . Во всяком случае , из наших первых опытов мы вынесли впечатление , что меховые чучела раздражают индеек сильнее , чем гладкие . Если это так , то индюшонок – а он имеет как раз подходящие размеры , движется около гнезда , да еще вдобавок покрыт пухом – просто не может не вызывать у матери постоянного оборонительного поведения , которое должно столь же постоянно подавляться цыплячьим писком , чтобы предотвратить детоубийство – по крайней мере в случае , если она в ысидела птенцов впервые и еще не знает по опыту , как выглядят ее дети . При индивидуальном обучении эти формы поведения быстро изменяются. Такой удивительно противоречивый состав «материнского» поведения индейки заставляет нас задуматься . Совершенно очевидн о , что не существует ничего , чт o, как целое , могло бы быть названо «материнским инстинктом» или «инстинктом заботы о потомстве» ; более того , не существует даже врожденной «схемы» – врожденного узнавания своих детей . Напротив того , целесообразное с точки з р ения сохранения вида обращение с потомством есть функция множества возникших в процессе эволюции форм движения , реакций и торможений , организованных Великими Конструкторами таким образом , что все вместе они действуют при нормальных внешних условиях как це л остная система , «как если бы» данное животное знало , чт o ему нужно делать в интересах выживания вида и его отдельных особей . Эта система и есть уже то , что обычно называют «инстинктом» вЂ“ в случае нашей индейки инстинктом заботы о потомстве . Однако это пон я тие , даже если определить его таким образом , вводит в заблуждение , поскольку функции этой системы не ограничиваются теми , которые содержатся в приведенном определении . Напротив , в общую организацию этой системы встроены и побуждения , имеющие совершенно ин ы е функции – в нашем примере агрессия и включающие ее рецепторные механизмы . То , что индейка разъяряется при виде пушистых птенцов , бегающих вокруг гнезда , – отнюдь не нежелательный побочный эффект . Наоборот , для защиты потомства в высшей степени полезно , ч тобы дети , и особенно их красивые пушистые шубки , с самого начала приводили свою мать в состояние раздражения и готовности к атаке . Напасть на них она не может – этому надежно препятствует торможение , включаемое их писком , – и тем легче она разряжает свою ярость на другие живые существа , оказавшиеся вблизи . Единственная специфическая структура , вступающая в действие только в этой системе поведения , – это структура избирательного реагирования на писк птенцов торможением клевания. Итак : то , что у видов , забот ящихся о потомстве , мать не обижает своих детенышей – вовсе не «сам собой разумеющийся» закон природы . В каждом отдельном случае это должно быть обеспечено особым механизмом торможения ; с одним из таких механизмов мы только что познакомились на примере ин д ейки . Каждый работник зоопарка , каждый , кто разводил кроликов или пушных зверей , может рассказать историю о том , каких , казалось бы , ничтожных помех бывает достаточно , чтобы подобные механизмы торможения отказали . Я знаю случай , когда пассажирский самолет Люфтганзы , сбившись в тумане с курса , низко пролетел над фермой чернобурых лисиц , и из-за этого все недавно ощенившиеся самки съели своих щенков. У многих позвоночных , не заботящихся о потомстве , и у некоторых из тех , которые заботятся о нем лишь ограничен ное время , детеныши уже в раннем возрасте , часто задолго до достижения окончательных размеров , бывают столь же ловкими , пропорционально столь же сильными и – поскольку эти виды по большей части все равно не могут научиться слишком многому – почти столь же умными , как взрослые . Поэтому они не особенно нуждаются в защите , и старшие собратья по виду обходятся с ними без всяких церемоний . Совсем иначе обстоит дело у тех высокоорганизованных существ , у которых большую роль играют обучение и индивидуальный опыт ; у них родительская опека должна продолжаться долго уже потому , что «жизненная школа» требует много времени . На тесную связь между способностью к обучению и продолжительностью заботы о потомстве уже указывали многие биологи и социологи. Молодой пес , волк ил и ворон , достигший уже окончательных размеров тела , но не окончательного веса – это неловкое , неуклюжее , долговязое существо , которое было бы совершенно неспособно защитить себя от серьезного нападения взрослого собрата по виду , не говоря уже о том , чтобы спастись от него стремительным бегством . Казалось бы , молодым животным названных и многих подобных видов то и другое должно быть особенно необходимо по той причине , что они беззащитны не только против внутривидовой агрессии , но и против охотничьих действи й собратьев по виду – крупных хищников . Однако каннибализм у теплокровных позвоночных , по-видимому , очень редок . У млекопитающих он , вероятно , исключается главным образом тем , что собратья по виду «невкусны» , что довелось узнать многим полярным исследовате л ям при попытках скормить мясо умерших или забитых по необходимости собак оставшимся в живых . Лишь истинно хищные птицы , прежде всего ястребы , могут иногда в тесной неволе убить и съесть своего сородича ; однако я не знаю ни одного случая , чтобы подобное на б людалось на воле . Какие сдерживающие факторы этому препятствуют , пока неизвестно. Для уже выросших , но еще неуклюжих молодых птиц и млекопитающих , о которых идет речь , агрессивное поведение взрослых , очевидно , гораздо опаснее любых каннибальских наклонност ей . Эта опасность устраняется с помощью ряда очень четко организованных механизмов торможения , большей частью также еще не исследованных . Исключение составляет легко доступный пониманию механизм поведения в не знающем любви сообществе квакв , которому мы д а лее посвятим небольшую главу . Этот механизм позволяет оперившимся молодым птицам оставаться в колонии , хотя в ее тесных границах буквально каждая ветка на дереве является предметом яростного соперничества соседей . Пока молодая кваква , покинув гнездо , еще п опрошайничает , это уже само по себе обеспечивает ей абсолютную защиту от любых нападений оседлых взрослых квакв . Прежде чем взрослая птица соберется клюнуть молодую , та , «квакая» и хлопая крыльями , бросается ей навстречу и старается схватить за клюв и «по д оить» , потянув его вниз – точно так же , как поступают птенцы , когда хотят , чтобы родители отрыгнули им пищу . Молодая кваква не знает «лично» своих родителей , и я не уверен , что те узнают индивидуально своих детей ; заведомо узнают друг друга только молодые птенцы из одного гнезда . Взрослая кваква , у которой нет настроения кормить , в испуге бежит от натиска собственных детей , и точно так же бежит она от любого чужого птенца , вовсе не собираясь его трогать . У многих животных известны аналогичные случаи , когда защитой от внутривидовой агрессии служит инфантильное поведение. Еще более простой механизм позволяет молодой квакве , уже выросшей и независимой , но долго еще остающейся неравным соперником , приобрести собственный маленький участок в пределах колонии . Моло дая кваква , которая почти три года носит детский костюмчик в полоску , возбуждает у старших гораздо менее интенсивную агрессию , нежели птица с взрослой окраской . Это приводит к интересному явлению , которое я не раз наблюдал в альтенбергской колонии свободн о гнездившихся квакв . Молодая кваква без всякого умысла приземляется где-нибудь в пределах семейного участка насиживающей пары и , к счастью для себя , попадает не в его свирепо охраняемый центр , т.е . не в ближайшую окрестность гнезда . Но это раздражает одно г о из соседей , и тот , как «принято» у квакв , медленно подкрадывается к пришельцу , делая угрожающие движения . Однако при этом он неизбежно приближается и к расположенному в том же направлении гнезду соседней высиживающей пары , а поскольку он своим роскошным нарядом и угрожающей позой вызывает гораздо бОльшую агрессивность , чем тихо и робко сидящая молодая птица , именно его , как правило , «берут на мушку» соседи , поднимаясь в контратаку . Часто они атакуют на волосок от молодой птицы и тем самым невольно защища ю т ее . Поэтому «нераскрашенные» кваквы обычно поселяются между территориями оседлых насиживающих птиц в строго определенных местах , где появление «раскрашенной» кваквы провоцирует нападение хозяина , а появление птицы в юношеском костюме – еще нет. Труднее р азобраться в механизме торможения , который препятствует взрослым собакам всех европейских пород всерьез кусать щенков в возрасте до 7 – 8 месяцев . По наблюдениям Тинбергена , у гренландских эскимосских собак этот запрет ограничивается молодняком своей стаи , з апрета кусать чужих щенков у них не существует ; может быть , так же обстоит дело и у волков . Каким образом узнается юный возраст собрата по виду , не вполне ясно . Во всяком случае , размеры не играют здесь никакой роли : крошечный , но старый и злобный фокстер ь ер относится к громадному ребенку-сенбернару , порядочно надоевшему ему своими неуклюжими приглашениями поиграть , так же дружелюбно и миролюбиво , как к щенку своей породы того же возраста . По всей вероятности , существенные признаки , вызывающие это торможен и е , содержатся в поведении молодой собаки , а также , может быть , в запахе . Последнее представляется правдоподобным , когда видишь , каким образом молодая собака прямо-таки напрашивается на проверку запаха : если приближение взрослого пса кажется молодому в как о й-то степени опасным , он бросается на спину , предъявляя свой еще голенький щенячий животик , и к тому же испускает несколько капель мочи , которую взрослый тотчас же нюхает. Но что , пожалуй , еще интереснее и загадочнее , чем торможение , охраняющее подросшего, но еще неуклюжего детеныша , – это тормозящие агрессию механизмы поведения , которые препятствуют «нерыцарскому» отношению к «слабому полу» . У толкунов , у богомолов и у многих других насекомых , как и у многих пауков , сильным полом являются , как известно , с а мки , и необходимы особые механизмы поведения , препятствующие тому , чтобы счастливый жених был съеден раньше времени . У богомолов (Mantoptera) самка , как известно , зачастую с аппетитом поедает переднюю половину самца , в то время как задняя беспрепятственно выполняет великую миссию оплодотворения. Здесь , однако , нас должны занимать не эти капризы природы , а те механизмы торможения , которые у столь многих птиц и млекопитающих , а также и у человека весьма затрудняют избиение дам и девиц , если не полностью препя тствуют ему . Правда , что касается человека , то максима “ you can not hit a woman ” [«Нельзя бить женщину» (англ .)] соблюдается не всегда . Берлинский юмор , часто смягчающий добросердечием мрачноватые краски , заставляет побитую мужем женщину говорить рыцарски вмешавшемуся прохожему : «Ну а вам-то какое дело , что мой муженек меня колотит ?» В подлиннике берлинский диалект. Но среди животных есть целый ряд видов , у которых при нормальных , то есть не патологических условиях самец никогда не нападает всерьез на с амку. Это относится , например , к собакам и , без сомнения , также к волкам . Я испытывал бы глубокое недоверие к кобелю , укусившему суку , и посоветовал бы его хозяину соблюдать большую осторожность , особенно если в доме есть дети , – потому что в социальном то рможении этого пса явно что-то не в порядке . Однажды я попробовал выдать замуж свою суку Штази за огромного сибирского волка ; когда я начал с ним играть , она от ревности пришла в бешенство и совершенно серьезно на него набросилась . Единственное , что он сд е лал , – подставил исступленно кусавшейся рыжей фурии свое огромное светло-серое плечо , чтобы принять укусы на менее уязвимое место . Точно такой же абсолютный запрет трогать самку существует у некоторых птиц семейства вьюрковых , например у снегиря , и даже у некоторых пресмыкающихся – например , у изумрудной ящерицы. У самцов этого вида агрессивное поведение вызывается роскошным нарядом соперника - прежде всего великолепным ультрамариновым горлом и зеленой окраской остального тела , от которой и пошло название этих ящериц . В то же время торможение , запрещающее кусать самку , явно основано на обонятельных признаках . Об этом мы с Г . Кицлером узнали , ко г да однажды коварно раскрасили под самца цветными мелками самку нашего самого крупного изумрудного ящера . Когда мы выпустили даму-ящерицу обратно в вольер , она – разумеется , не подозревая о своей внешности , – побежала кратчайшим путем на территорию своего с упруга . Увидев ее , он яростно бросился на мнимого самца , вторгшегося в его владения , и широко раскрыл пасть для укуса , но тут же , уловив запах загримированной дамы , затормозил так резко , что его занесло и он перекувырнулся через самку . Затем он обстоятель н о обследовал ее языком и потом уже не обращал внимания на зовущую к бою расцветку ; это уже само по себе – примечательное достижение для рептилии . Но что всего интереснее – это происшествие настолько потрясло изумрудного рыцаря , что он еще долго после того и настоящих самцов , прежде чем напасть , ощупывал языком , проверяя на запах . Так сильно он был смущен тем , что едва не укусил даму ! Можно было бы подумать , что у видов , у которых самцам абсолютно запрещено кусать самок , дамы держатся со всем мужским полом в есьма дерзко и заносчиво . Как это ни загадочно , дело обстоит как раз наоборот . Агрессивные крупные самки изумрудной ящерицы , затевающие между собой яростные баталии , в буквальном смысле ползают на брюхе перед самым юным , самым слабым самцом , даже если он в есит втрое меньше , а его мужественность едва проявляется синим оттенком на горле , который можно сравнить с первым пушком на подбородке гимназиста . Самки поднимают с земли передние лапки и своеобразно поводят ими , словно собираясь играть на фортепиано : это общий всем ящерицам жест покорности – «переступание» (Treteln), как назвал его Крамер . Так же и суки , особенно тех пород , которые близки к северному волку , относятся к избранному кобелю – хотя он никогда не кусал их и вообще не доказывал свое превосходств о каким-либо действием – прямо-таки со смиренным почтением , едва ли не граничащим с тем , какое они испытывают к человеку-хозяину . Но самое интересное и самое непонятное – это иерархические отношения между самцами и самками у некоторых птиц из широко извест н ого семейства вьюрковых , к которому относятся чижи , щеглы , снегири , зеленушки и многие другие птицы , в том числе канарейки. Например , у зеленушек , по наблюдениям Р . Хайнда , в период размножения самка доминирует над самцом , а в остальное время года – наобор от , самец над самкой . Чтобы придти к такому выводу , достаточно понаблюдать , кто после кого клюет и кто избегает клевать другого . В отношении снегирей , которых мы знаем особенно хорошо благодаря исследованиям Николаи , на основании таких же наблюдений и умо з аключений можно было бы сделать вывод , что у этого вида , у которого пары остаются неизменными из года в год , самка всегда иерархически выше самца . У снегирей супруга всегда слегка агрессивна , нередко кусает своего супруга , и даже в церемонии ее приветстви я – так называемом «поцелуе» ( “ Sс hnabelflirt ” ) – содержится изрядная доля агрессии , хотя и в строго ритуализованной форме . Самец , напротив , никогда не кусает и не клюет супругу , и если судить об их ранговых отношениях упрощенно – только на основании того , к то кого клюет , – можно сказать , что она несомненно доминирует . Но если присмотреться внимательнее , приходишь к противоположному мнению . Когда супруга кусает снегиря , он принимает позу отнюдь не подчинения или хотя бы испуга , а напротив – сексуального импо н ирования , даже нежности . Таким образом , укусы самки не ставят самца в иерархически низшую позицию . Наоборот , его пассивное поведение , манера , с какой он принимает наскоки самки , не проявляя агрессивности и , главное , не утрачивая сексуального настроения , я в но производит «импонирующее» впечатление – и , очевидно , не только на человека-наблюдателя. Совершенно аналогично ведут себя при любых нападениях самок самцы собаки и волка . Даже если такие нападения вполне серьезны , как в случае с моей Штази , ритуал безого ворочно требует от кобеля , чтобы он не только не огрызался , но невзирая ни на что сохранял «приветливое выражение лиц໠– держал уши вверх и назад и не топорщил шерсть на макушке . Keep smiling! [Не переставай улыбаться ! (англ .)] Единственная защита , какую мне приходилось наблюдать в подобных случаях , – интересно , что ее описал и Джек Лондон в повести о собаке «Белый клык» , – состоит в резком повороте задней части тела , производящем впечатление крайней «пренебрежительности» , особенно когда массивный кобель, сохраняя «дружелюбную улыбку» , отшвыривает крикливо нападающую на него суку на метр в сторону. Мы вовсе не приписываем дамам-собакам и дамам-снегирям человеческие качества , утверждая , что пассивная реакция на их агрессивность производит на них впечатление. Глубокое впечатление , производимое невозмутимостью – весьма общий принцип . Это подтверждается также многократными наблюдениями Г . Кицлера над борьбой самцов прыткой ящерицы . В их поразительно ритуализованных турнирных боях каждый из соперников прежде все г о демонстрирует другому в импонирующей позе свою тяжело бронированную голову , затем один из них хватает противника , но после короткой борьбы отпускает и ждет , чтобы тот , в свою очередь , схватил его . Если противники равны по силе , это повторяется много раз, пока один из соперников , совершенно невредимый , но обессиленный , не прекратит борьбу . Между тем у ящериц , как и у многих других холоднокровных животных , более мелкие экземпляры «входят в раж» несколько быстрее , т.е . новый прилив возбуждения большей часть ю происходит у них быстрее , чем у более крупных и более старших собратьев по виду . В турнирных боях у прыткой ящерицы это довольно регулярно приводит к тому , что меньший из двух борцов первым хватает противника за загривок и дергает из стороны в сторону . П р и значительной разнице в размерах самцов может случиться , что меньший , кусавший первым , отпустив большего , не ждет ответного укуса , а сразу «переступает» , т.е . выполняет жест покорности , и затем убегает . Значит , и при чисто пассивном сопротивлении противн и ка он заметил , насколько тот превосходит его. Эта необыкновенно комичная процедура всегда напоминает мне сцену из давно забытого фильма Чарли Чаплина : Чарли подкрадывается к своему громадному сопернику , размахивается тяжелой дубинкой и изо всех сил бьет ег о по затылку . Гигант удивленно смотрит вверх и слегка потирает рукой задетое место , явно убежденный , что его укусило какое-то летучее насекомое . Тогда Чарли поворачивается и улепетывает так отчаянно , как умел делать только он. У голубей , певчих птиц и попу гаев существует удивительный ритуал , каким-то загадочным способом связанный с ранговым порядком , – передача корма супругу . Это кормление , которое при поверхностном наблюдении большей частью принимают за нечто вроде поцелуя , любопытным образом представляет собой – как и множество других внешне «самоотверженных» и «рыцарственных» форм поведения животных и человека – не только социальную обязанность , но одновременно и привилегию , которая причитается индивиду высшего ранга . В сущности , каждый из супругов предп о чел бы кормить другого , а не получать от него корм , по принципу : «Давать – б o льшая радость , чем брать» , или , когда пища отрыгивается из зоба , передавать ее – б o льшая радость , чем получать . Иногда удается увидеть легкую ссору супругов по поводу рангового порядка , смысл которой не вызывает сомнений : решается вопрос , кто имеет право кормить и кому придется играть менее желательную роль маленького ребенка , разевающего клюв и позволяющего себя кормить. Когда Николаи однажды воссоединил после долгой разлуки пар очку одного из африканских видов мелких вьюрковых , Serinus leucopygius, супруги сразу узнали друг друга и радостно полетели друг другу навстречу , но самка , видимо , забыла о своем прежнем подчиненном положении , потому что тотчас же вознамерилась отрыгнуть и з зоба и покормить партнера . А поскольку и он сделал то же , первый момент встречи был слегка омрачен выяснением отношений , в котором самец одержал верх , после чего супруга уже не пыталась кормить , а требовала , чтобы кормили ее . У снегирей , у которых супру г и не расстаются круглый год , может случиться , что самец начинает линять раньше , чем самка , и уровень его сексуальных и социальных претензий понижается , в то время как самка еще вполне «в форме» в том и другом отношении . В таких случаях , довольно частых и в естественных условиях , так же как и в более редких , когда самец утрачивает главенствующее положение по каким-либо патологическим причинам , нормальное направление передачи корма изменяется на противоположное : самка кормит ослабевшего супруга . Наблюдателю, склонному к антропоморфизму , как правило , кажется необычайно трогательным , что супруга так заботится о своем прихворнувшем муже . Как уже говорилось , такое толкование неверно : она и раньше всегда охотно кормила бы его , если бы этому не препятствовало его р а нговое превосходство. Таким образом , очевидно , что социальное первенство самок у снегирей , так же как и у псовых , – всего лишь видимость , возникающая благодаря «рыцарскому» запрету для самцов обижать самок . В человеческих обычаях культурным аналогом этих р итуализованных видов поведения животных является точно такое же по форме поведение людей в западных культурах . Даже в Америке , стране безграничного почитания женщины , действительно покорного мужа нисколько не уважают . Идеал мужчины требует , чтобы супруг п р и всем своем подавляющем духовном и физическом превосходстве исполнял в соответствии с ритуально регламентированными правилами малейшие капризы своей милой женушки . Примечательно , что для презираемого , в самом деле покорного мужа существует определение , в з ятое из поведения животных . Про такого говорят “ hen-pecked ” [«Клюнутый курицей» (англ .)], и это сравнение прекрасно иллюстрирует ненормальность мужской покорности , потому что настоящий петух не позволит клюнуть себя ни одной курице , даже своей фаворитке . П равда , у петуха нет никаких запретов , которые мешали бы ему клевать кур. Самое сильное торможение , не позволяющее кусать самку своего вида , мы находим у европейских хомяков . Может быть , для этих грызунов такой запрет особенно важен потому , что у них самец гораздо крупнее самки , а длинные резцы этих животных способны наносить очень тяжелые раны . Эйбль-Эйбесфельдт установил , что когда во время короткого брачного периода самец вторгается на территорию самки , проходит немало времени , прежде чем эти закоренелые одиночки настолько привыкнут друг к другу , что самка начнет переносить приближение самца . В течение этого периода , и только тогда , самка хомяка проявляет пугливость и робость перед самцом ! В любое другое время это яростная фурия , безудержно бросающаяся на самца с укусами . При разведении этих животных в неволе необходимо своевременно разъединять партнеров после спаривания , чтобы не дошло до мужских трупов. Три особенности , о которых мы только что упомянули при описании поведения хомяков , характерны для всех механизмов торможения , препятствующих убийству или серьезному ранению , и поэтому заслуживают более подробного обсуждения : во-первых , существует зависимость между действенностью оружия , которым располагает вид , и механизмами , препятствующими применению это г о оружия против собратьев по виду ; во-вторых , существуют ритуалы , цель которых состоит в том , чтобы приводить в действие у агрессивных собратьев по виду именно эти механизмы торможения ; в-третьих , на эти механизмы нельзя полагаться абсолютно , иногда они м о гут и отказать. В другом месте я уже подробно говорил о том , что торможение , не позволяющее убить или ранить собрата по виду , должно быть наиболее сильным и надежным у тех видов , которые , во-первых , как профессиональные охотники располагают оружием , достат очным для быстрого и верного умерщвления крупной добычи , а во-вторых , живут общественной жизнью . Хищникам-одиночкам – например , многим куньим и кошачьим – достаточно , чтобы сексуальное возбуждение затормаживало агрессию и охотничий инстинкт на время , дост а точное для безопасного соединения полов . Но если хищники , охотящиеся на крупных животных , постоянно живут вместе , как , например , волки и львы , у них должны существовать надежные и неизменно действенные механизмы торможения , совершенно самостоятельные и не зависящие от меняющихся настроений отдельных животных . Так возникает особенно трогательный парадокс : как раз наиболее кровожадные звери – прежде всего волк , которого Данте называет “ bestia senza pace ” [Зверь , не знающий мира (итал .)], – обладают самыми над ежными средствами торможения убийства , какие только есть в этом мире . Когда мои внуки играют со сверстниками , необходим присмотр кого-нибудь из взрослых ; но я со спокойной душой оставляю их одних в обществе наших больших собак – помеси чау с овчаркой , – ч р езвычайно свирепых на охоте . Социальные запреты , на которые я полагаюсь в подобных случаях , отнюдь не являются чем-то приобретенным в процессе одомашнения , но , без сомнения , унаследованы от волка , bestia senza pace! Очевидно , что у разных видов механизмы с оциального торможения приводятся в действие очень разными стимулами . Например , у самцов изумрудной ящерицы запрет кусать самку несомненно зависит , как мы видели , от химических раздражителей ; без сомнения , так же обстоит дело у собак с запретом кусать сук, в то время как бережное отношение взрослой собаки ко всем щенкам вызывается , по-видимому , также и их поведением . Поскольку торможение , как будет еще подробнее показано в дальнейшем , есть весьма активный процесс , который противостоит некоторому столь же ак т ивному побуждению и подавляет или видоизменяет его , вполне правильно говорить о запуске процессов торможения - точно так же , как мы говорили о запуске инстинктивного движения . Разнообразные передатчики стимулов , которые у всех высших животных запускают ак т ивное ответное поведение , также в принципе не отличаются от тех , которые приводят в действие социальное торможение . В обоих случаях передатчик стимула состоит из бросающихся в глаза структур , ярких красок или ритуализованных движений , а чаще всего – из со ч етания всех трех компонент . Очень красивый пример , показывающий , насколько одинаковые конструктивные принципы лежат в основе тех передатчиков стимулов , которые запускают активное действие , и тех , которые запускают торможение , представляют собой сигналы , в ы зывающие боевое поведение у журавлей и торможение клевания птенцов у некоторых пастушковых . В обоих случаях на затылке птицы развилась маленькая «тонзура» , голое пятно , на котором под кожей находится сильно разветвленная сеть сосудов , так называемое «набу х ающее тело» . И в обоих случаях этот орган наполняется кровью и в таком состоянии , похожий на выпуклую рубиново-красную шапочку , демонстрируется собрату по виду поворотом затылка . Но функции этих запускающих приспособлений , возникших у обоих групп птиц сов е ршенно независимо друг от друга , настолько противоположны , насколько это возможно . У журавлей этот сигнал означает агрессивное настроение и соответственно вызывает у противника , в зависимости от соотношения сил , ответную агрессию или стремление к бегству. У водяного пастушка и некоторых родственных ему птиц и этот орган , и соответствующая форма движения свойственны только птенцам и служат исключительно для того , чтобы включать у старших собратьев по виду специфическое торможение клевания птенцов . Птенцы во д яных пастушков «по ошибке» трагикомично предъявляют свои рубиновые шапочки агрессорам не только своего вида . Одна такая выращенная мною птичка подставляла шапочку утятам ; те , естественно , не отвечали торможением на этот сигнал , свойственный виду водяных п а стушков , а наоборот , клевали ее в красную головку . И как ни мягок клювик у крошечного утенка , мне пришлось разъединить птенцов. Ритуализованные формы движения , обеспечивающие торможение агрессии у собратьев по виду , обычно называют жестами покорности или у миротворения (Demuts- oder Befriediegungs-Geb д rden); второй термин , пожалуй , лучше , поскольку он не столь сильно соблазняет субъективизировать поведение животных . Церемонии такого рода , как и вообще ритуализованные выразительные движения , возникают разными путями . В главе о ритуализации мы уже видели , каким образом из конфликтного поведения , из движений намерения и т.д . могут возникать сигналы с функцией сообщения и какую силу приобретают такие ритуалы . Познакомиться с этим было необходимо , чтобы разъяснит ь сущность действия умиротворяющих движений , о которых пойдет речь теперь. Любопытно , что многие жесты умиротворения у самых разных животных возникли под селекционным давлением механизмов поведения , запускающих борьбу . Животное , стремящееся успокоить собрат а по виду , делает все возможное , чтобы – выражаясь несколько антропоморфно – не раздражать его . Когда рыба возбуждает у сородича агрессию , она показывает свой роскошный наряд , демонстрирует возможно б oльший контур тела , расправляя плавники или оттопыривая жаберные крышки , передвигается сильными рывками ; когда она просит пощады , происходит в точности противоположное , во всех деталях . Она бледнеет , до предела сжимает плавники , поворачивается к сородичу , которого нужно успокоить , узкой стороной тела , движется медленно , крадучись , буквально пряча все , что может вызвать агрессию . Петух , сильно побитый в драке , прячет голову в угол или за какое-нибудь укрытие , лишая этим противника стимулов боевого возбуждения , исходящих , как известно , от его гребня и бородки . Мы уже знаем , что некоторые коралловые рыбы , у которых кричаще-яркий наряд таким же образом запускает внутривидовую агрессию , «снимают» эту раскраску , когда им нужно мирно сойтись для спаривания. Устранение сигнала , запускающего борьбу , поначалу позволяет лиш ь избегать запуска внутривидовой агрессии , но не включать активное торможение уже начатого нападения . Однако совершенно очевидно , что с точки зрения эволюции от первого до второго всего один шаг , и как раз возникновение умиротворяющих жестов из сигналов б о рьбы «с обратным знаком» дает тому прекрасные примеры . Естественно , у очень многих животных угроза состоит в том , что они многозначительно обращают в сторону противника и «суют ему под нос» свое оружие , будь то зубы , клюв , когти , сгиб крыла или кулак . Пос к ольку у таких видов все эти прелестные жесты принадлежат к числу сигналов , «понятных» от рождения и в зависимости от силы адресата вызывающих у него либо ответную угрозу , либо бегство , характер жестов , предотвращающих борьбу , в этом случае ясно предначерт а н : они должны состоять в том , что ищущее мира животное отворачивает оружие от противника. Однако оружие почти никогда не служит только для нападения , оно всегда служит и для защиты , для отражения ударов , и потому в этой форме жестов умиротворения есть боль шая загвоздка : каждое животное , выполняющее такой жест , весьма опасным образом разоружается , а во многих случаях даже подставляет противнику незащищенным самое уязвимое место своего тела . Тем не менее эта форма жестов покорности распространена чрезвычайно широко и была «изобретена» независимо друг от друга самыми разными группами позвоночных . Побежденный волк отворачивает голову от победителя , подставляя ему таким образом чрезвычайно уязвимую боковую сторону шеи , выгнутую навстречу укусу . Галка подставляет под клюв другой галке , которую хочет умиротворить , незащищенную выпуклость своего затылка – как раз то место , куда такие птицы обычно направляют серьезные удары с целью убийства . Это совпадение настолько бросается в глаза , что я долгое время думал , будто ж ивотное обеспечивает действенность подобных поз покорности именно тем , что подставляет противнику свое самое уязвимое место . У волка и собаки это в самом деле выглядит так , как если бы молящий о пощаде подставлял победителю свою яремную вену . И хотя понач а лу единственной действенной составной частью таких выразительных движений было , несомненно , отворачивание оружия от противника , в моем прежнем мнении есть все же некоторая доля истины. Если бы зверь внезапно подставил все еще разъяренному противнику незащи щенную и весьма ранимую часть тела , надеясь , что происходящего при этом выключения вызывающих нападение стимулов будет достаточно , чтобы предотвратить атаку , это было бы самоубийственной затеей . Мы слишком хорошо знаем , как медленно происходит переход от г осподства одного инстинкта к господству другого , и можем смело утверждать , что простое устранение стимула , вызывающего нападение , привело бы лишь к весьма постепенному угасанию агрессивного настроения нападающего животного . Таким образом , если внезапное п р инятие позы покорности тотчас же останавливает все еще грозящее нападение победителя , то мы можем с большой уверенностью предположить , что такая поза создает специфическую стимулирующую ситуацию , включающую активное торможение. Это безусловно верно в отнош ении собак , у которых я много раз видел , что когда побежденный внезапно принимает позу покорности , подставляя победителю незащищенную шею , тот выполняет движение убийства «вхолостую» – возле самой шеи морально побежденного противника , но с закрытой пастью. Среди чаек то же относится к трехпалой чайке , среди врановых – к галке . Поведение чаек известно особенно хорошо благодаря исследованиям Тинбергена и его учеников , а трехпалая чайка занимает среди них особое место , потому что гнездится на узких кромках от в есных скал , и из-за этой экологической особенности ей пришлось сделаться «домоседом» . Поэтому ее птенцы , находящиеся в гнезде , нуждаются в действенной защите от возможного нападения чужих чаек больше , чем птенцы чаек других видов , выводящих потомство на з е мле : те , если понадобится , могут убежать . Соответственно жест умиротворения у трехпалых чаек не только более развит , но и подкреплен особым цветным узором на затылке молодой птицы . Отворачивание клюва действует как жест умиротворения у всех чаек . Однако е с ли у серебристой чайки и клуши , как и у других крупных чаек рода Larus, такое движение не слишком бросается в глаза и вовсе не выглядит особым ритуалом , то у обыкновенной чайки это строго регламентированная церемония , похожая на танец , при которой один из партнеров приближается к другому или , если ни один не замышляет ничего дурного , оба идут навстречу друг другу , повернув головы точно на 180 градусов – затылками друг к другу . Эта “ head flagging ” [Сигнализация головой (англ .)], как называют ее английские ав торы , зрительно подчеркивается тем , что черно-коричневая лицевая маска и темно-красный клюв обыкновенной чайки при таком жесте умиротворения внезапно исчезают из поля зрения и их место занимает белоснежное оперение затылка . Но у обыкновенной чайки важную р оль играет также исчезновение включающих агрессию признаков – черной маски и красного клюва , – а у молодой трехпалой чайки , напротив , поворот затылка особенно подчеркивается цветным узором : на белом фоне появляется темный рисунок характерной формы , несомн е нно действующий как специальный тормоз агрессивного поведения. Аналогичное развитие сигнала , тормозящего агрессию , произошло и у врановых . Пожалуй , все крупные черные и серые врановые в качестве жеста умиротворения подчеркнуто отворачивают голову от партне ра . У многих из них , например у серой вороны и у африканского белогрудого ворона , затылочная область , которую подставляют при этом жесте , отмечена светлой окраской . У галок , которым ввиду их тесной совместной жизни в колониях , очевидно , необходим особенно действенный жест умиротворения , та же часть оперения заметно отличается от остального черного не только великолепной шелковистой светло-серой окраской : эти перья , кроме того , значительно длиннее и , подобно украшающим перьям некоторых цапель , не имеют крюч к ов на бородках , так что образуют бросающиеся в глаза пышный и блестящий венец , когда в максимально распущенном виде подставляются жестом покорности под клюв собрата по виду . Чтобы тот в такой ситуации клюнул , совершенно невозможно – этого не бывает никогд а , даже если более слабая галка приняла позу покорности в самый момент его атаки . Более того , в большинстве случаев птица , только что яростно нападавшая , реагирует социальным «причесыванием» , дружелюбно перебирая и чистя перья на затылке покорившегося соро д ича – поистине трогательная форма заключения мира ! Существует целый ряд жестов покорности , восходящих к инфантильному , детскому поведению , а также других , очевидным образом происшедших от поведения самок при спаривании . Однако в своей нынешней функции эти жесты не имеют ничего общего ни с ребячливостью , ни с сексуальностью самки , а означают , антропоморфно выражаясь , всего лишь «Не трогай меня , пожалуйста !» . Напрашивается предположение , что у соответствующих групп животных еще до того , как такие выразительн ы е движения приобрели более общий социальный смысл , существовали специальные механизмы торможения , препятствовавшие нападению на детенышей или на самок ; более того , можно даже предположить , что у этих животных более многочисленная социальная группа развила с ь из пары и семьи. Тормозящие агрессию жесты подчинения , которые развились из настойчивых выразительных движений молодых животных , особенно характерны для псовых . Это неудивительно , поскольку у них очень силен запрет нападать на детей . Р . Шенкель показал , что очень многие жесты активного подчинения , т.е . дружелюбной покорности «уважаемому» , но не вызывающему настоящего страха сородичу высшего ранга , происходят непосредственно из отношений детеныша с матерью . Всем нам знакомые повадки дружелюбных собак – ты к анье мордой , теребление лапой , лизание уголков рта – восходят , по Шенкелю , к движениям сосания и выпрашивания пищи . Точно так же , как учтивые люди могут выражать друг другу взаимную покорность , хотя в действительности между ними существуют вполне определе н ные ранговые отношения , две взаимно дружелюбные собаки выполняют друг перед другом инфантильные жесты покорности , особенно при дружеском приветствии после долгой разлуки . Эта взаимная предупредительность также и у живущих на воле волков заходит настолько д алеко , что Мьюри во время своих замечательно успешных полевых наблюдений в национальном парке Мак-Кинли зачастую не мог определить ранговые отношения двух взрослых самцов по их выразительным движениям приветствия . В национальном парке на острове Айл Ройял на озере Верхнем С . Л . Аллен и Л . Д . Мэч наблюдали неожиданную функцию церемонии приветствия . Стая , состоящая примерно из 20 волков , живет зимой за счет лосей , причем , как выяснилось , исключительно за счет ослабленных животных . Волки нападают на каждого л о ся , которого выследят , но вовсе не пытаются его разорвать , а тотчас же прекращают нападение , если тот начинает энергично и сильно защищаться . Если же они находят лося , которой ослаблен паразитами , инфекцией или , как часто бывает у старых животных , зубной ф истулой , – тогда они сразу замечают , что здесь есть надежда поживиться . В этом случае все члены стаи тут же собираются вместе и устраивают общую церемонию : толкают друг друга мордами , виляют хвостами – короче , ведут себя , как наши собаки , когда мы выпуска е м их из конуры , собираясь с ними гулять . Эта всеобщая nose-to- nose conference (конференция носом к носу ), без сомнения , означает соглашение , что на только что обнаруженную жертву будет вполне серьезная охота . Как тут не вспомнить танец воинов масаи , котор ы е ритуальной пляской поднимают себе дух перед охотой на льва ! Выразительные движения социальной покорности , которые развились из поведения самки , приглашающей к спариванию , можно обнаружить у обезьян , особенно у павианов . Ритуальное подставление задней час ти тела , которая часто бывает раскрашена с совершенно невероятным великолепием , зрительно оттеняя эту церемонию , у павианов в своей современной форме вряд ли еще имеет что-либо общее с сексуальностью и сексуальной мотивацией . Она означает лишь то , что обе з ьяна , выполняющая этот ритуал , признает более высокий ранг той , которой он адресован . Уже совсем юные обезьянки соблюдают этот обычай без какого-либо наставления . Девочка-павиан Пия , принадлежавшая Катарине Гейнрот и жившая среди людей почти с самого рожд е ния , торжественно выполняла церемонию «подставления попки» перед каждым стулом , когда ее выпускали в незнакомую комнату : видимо , стулья внушали ей страх . Самцы павианов обращаются с самками властно и грубо , и хотя , согласно полевым наблюдениям Уошбэрна и Д е Вора , в естественных условиях это обращение далеко не так жестоко , как можно было бы предположить по их поведению в неволе , оно все же не слишком мягко – в противоположность церемонной учтивости псовых и гусей . Поэтому понятно , что у этих обезьян легко о тождествляются значения «Я – твоя самка» и «Я вЂ“ твой раб» . Происхождение символики этого своеобразного жеста видно не только по самой форме движения , но и по тому , каким образом адресат принимает его к сведению . Я видел однажды в берлинском зоопарке , как д ва сильных старых самца-гамадрила на мгновение схватились в серьезной драке . В следующий миг один из них бежал , яростно преследуемый победителем , который в конце концов загнал его в угол . У побежденного не осталось другого выхода , кроме жеста смирения , в о твет на который победитель тотчас же отвернулся и в позе импонирования , на вытянутых лапах , пошел прочь . Тогда побежденный , вереща , пустился ему вдогонку и прямо-таки неотступно его преследовал , подставляя зад , пока сильнейший не «принял к сведению» его п о корность : с довольно скучающей миной оседлал его и проделал несколько небрежных копулятивных движений . Только после этого побежденный успокоился , убедившись , по-видимому , что его бунт прощен. Среди различных и происходящих из различных источников церемоний умиротворения нам осталось рассмотреть еще те , которые , по моему мнению , являются важнейшими для нашей темы , а именно ритуалы умиротворения и приветствия , возникшие из заново ориентированных или переориентированных движений нападения . Эти церемонии , о ко т орых коротко уже говорилось , отличаются от всех до сих пор рассмотренных тем , что не затормаживают агрессию , но отводят ее от определенных собратьев по виду и направляют на других . Я уже говорил , что это переориентирование агрессивного поведения является о дним из самых гениальных изобретений эволюции . Но это еще не все . Везде , где можно наблюдать заново ориентированный ритуал умиротворения , эта церемония связана с индивидуальностью участвующих в ней партнеров . Агрессия некоторого определенного индивидуума о тводится от другого , тоже определенного , в то время как ее разрядка на всех остальных собратьев по виду , остающихся анонимными , не подвергается торможению . Так возникает различие между другом и чужими и впервые появляется на свет личная связь между индиви д ами . Если мне возразят , что животное – не личность , я отвечу , что личность берет начало именно там , где каждое из двух отдельных существ играет в мире другого такую роль , которую не может сразу перенять никто из других собратьев по виду . Иными словами , ли ч ность начинается там , где впервые возникает личная дружба. По происхождению и по первоначальной функции личные связи относятся к тормозящим агрессию , умиротворяющим механизмам поведения ; поэтому их следовало бы рассмотреть в главе о формах поведения , анало гичных морали . Однако они образуют настолько необходимый фундамент для построения человеческого общества и настолько важны для темы этой книги , что о них следует рассказать подробно . Но этому придется предпослать еще три главы , потому что , только зная дру г ие возможные структуры совместной жизни , в которых личная дружба и любовь не играют никакой роли , можно в полной мере оценить значение личных связей для организации человеческого общества . Итак , я опишу сначала анонимную стаю , затем не знающее любви сообщ е ство квакв и , наконец , вызывающую в равной мере уважение и отвращение общественную организацию крыс , и лишь после этого обращусь к естественной истории того союза , который прекраснее и сильнее всего на нашей планете. Глава 8. Анонимная стая Осилить массу можно только массой. Гёте Первая из трех общественных форм , которую мы хотим теперь сравнить , как своего рода сумрачный «необработанный» фон , с сообществом , построенным на личной дружбе и любви , – так называемая анонимная стая . Это самая ра спространенная и , несомненно , самая примитивная форма объединения в сообщество , встречающаяся уже у многих беспозвоночных , например у каракатиц и у насекомых . Однако это вовсе не значит , что она не встречается у высших животных ; даже люди при известных ос о бенно страшных обстоятельствах – при панике – могут впадать в состояние анонимной стаи , «регрессировать» до него. Под «стаей» мы понимаем не любое случайное скопление особей одного и того же вида , какое возникает , например , когда много мух или коршунов соб ирается на падали или на каком-нибудь особенно благоприятном участке приливной зоны плотной массой поселяются улитки или морские анемоны . Понятие "стая " определяется тем , что отдельные особи одного вида реагируют друг на друга сближением и , следовательно, их удерживают вместе некоторые формы поведения , которые одна или несколько особей вызывают у других . Поэтому для образования стаи характерно , что множество особей , тесно сомкнувшись , движется в одном направлении. Сплоченность анонимной стаи вызывает ряд во просов , относящихся к физиологии поведения . Они касаются не только функционирования органов чувств и нервной системы , вызывающих движение в одном направлении – «положительный таксис» , – но также – и в первую очередь – высокой избирательности этой реакции. Когда такое стадное животное стремится любой ценой быть в непосредственной близости ко множеству себе подобных и лишь в самом крайнем случае удовлетворяется животными другого вида в качестве замещающих объектов - это требует объяснения . Такое стремление м о жет быть врожденным , как , например , у многих уток , которые избирательно реагируют на окраску крыльев своего вида и летят следом , но может и зависеть от индивидуального обучения. На многие «почему ?» , возникающие в связи со сплоченностью анонимной стаи , мы н е сможем дать вполне удовлетворительного ответа , пока не решим вопрос «зачем ?» в том смысле , в каком о нем говорилось выше . При постановке этого вопроса мы сталкиваемся с парадоксом . Насколько легко найти убедительный ответ на , казалось бы , бессмысленный в опрос , для чего может быть полезна «злая» агрессия , о значении которой для сохранения вида мы уже знаем из 3- й главы , настолько же , как это ни странно , трудно сказать , для чего нужно объединение в громадные анонимные стаи , существующие у рыб , птиц и многи х млекопитающих . Мы слишком привыкли видеть эти сообщества ; а поскольку мы сами тоже ведь общественные существа , нам слишком легко представить себе , что одинокая сельдь , одинокий скворец или бизон не могут чувствовать себя хорошо . Поэтому вопрос «зачем ?» п р осто не приходит нам в голову . Однако правомерность такого вопроса сразу становится ясной , если принять во внимание очевидные вредные последствия объединения в крупные стаи : большому числу животных трудно прокормиться , у них нет возможности спрятаться (ко т орую естественный отбор оценивает очень высоко ), возрастает подверженность паразитам , и т.п. Казалось бы , одна сельдь , плавающая в океане сама по себе , один вьюрок , самостоятельно отправляющийся осенью в странствие , или один лемминг , пытающийся в одиночку найти угодья побогаче при угрозе голода , имели бы лучшие шансы на выживание . В самом деле , плотные стаи этих животных прямо-таки напрашиваются на то , чтобы на них нападали разные охотники , вплоть до Германского акционерного общества рыболовства в Северном море . Мы знаем , что инстинкт , собирающий животных вместе , обладает огромной силой , и что притягивающее воздействие , которое оказывает стая на отдельные особи и на их небольшие группы , возрастает с размером стаи , причем , вероятно , в геометрической прогресс и и . В результате у многих животных – например , у вьюрков – может возникать смертельный ciculus vitioisus [Порочный круг (лат .)] Если из-за случайных внешних обстоятельств – например , из-за особенно обильного урожая буковых орешков в какой-нибудь местности – численность этих птиц зимой окажется значительно выше обычной , то ее лавинообразное нарастание переходит экологически допустимый предел , и птицы массами гибнут от голода . Я имел возможность наблюдать такое гигантское скопление зимой 1951 года близ озера Тунерзее в Швейцарии . Под деревьями , на которых спали птицы , каждый день лежало множество трупиков ; выборочные вскрытия совершенно определенно указывали на голодную смерть. Я полагаю , что мы не попадем в порочный круг , если из того очевидного факта , что жи знь в больших стаях сопряжена с серьезными вредными последствиями , сделаем вывод , что в каком-то другом отношении такая жизнь должна иметь преимущества , которые не только уравновешивают вредные последствия , но даже перевешивают их до такой степени , что во з никает селекционное давление , вырабатывающее сложные механизмы сплочения стаи. Если стадные животные хотя бы в малейшей степени вооружены , как , скажем , галки , мелкие жвачные или мелкие обезьяны , то легко понять , что их сила в единстве . Отражение нападения хищника или защита схваченного им члена стаи вовсе не обязательно должны иметь решительный успех , чтобы представлять ценность для сохранения вида . Если социальная защитная реакция галок и не приводит к спасению галки , попавшей в когти ястреба , а лишь доку ч ает ему настолько , что он начинает чуть менее охотно нападать на галок , чем , скажем , на сорок , – этого уже достаточно , чтобы защита товарища приобрела с точки зрения сохранения вида весьма существенное значение . То же относится к «запугиванию» , которым пр е следуют хищников косули , и к яростным воплям , с какими следуют за тигром или леопардом многие обезьянки , прыгая за ним по кронам деревьев на безопасной высоте и стараясь подействовать ему на нервы . Из таких же начал путем вполне понятных постепенных перех о дов развились тяжеловооруженные боевые порядки буйволов , самцов-павианов и других подобных мирных героев , перед оборонной мощью которых пасуют самые страшные хищники. Но какие преимущества дает тесная сплоченность стаи совершенно безоружным видам – таким , как сельди и другие рыбы , плавающие косяками , мелкие птички , огромными полчищами совершающие свои перелеты , и множество других ? Я могу предложить только одно объяснение , которое привожу не без колебаний , так как мне самому трудно поверить , что одна-единст в енная маленькая , хотя и широко распространенная слабость хищников имеет столь далеко идущие последствия для поведения животных , служащих им добычей . Эта слабость состоит в том , что очень многие , а может быть даже все хищники , охотящиеся на отдельных живот н ых , неспособны сосредоточиться на одной цели , если одновременно в их поле зрения проносится множество других , равноценных . Попробуйте вытащить одну птицу из клетки , в которой их много . Даже если вам вовсе не нужна какая-то конкретная птица , а просто нужно освободить клетку , вы с изумлением обнаружите , что необходимо твердо сосредоточиться на какой-то определенной , чтобы вообще поймать хоть одну . Кроме того , вы поймете , как невероятно трудно сохранять эту нацеленность на выбранный объект и не позволять себе отвлекаться на другие , которые кажутся более доступными . Другую птицу , которая , казалось бы , лезет под руку , не удастся схватить почти никогда , потому что вы не следили за ее движениями в предыдущие секунды и поэтому не сможете предугадать , как она будет д вигаться в следующий момент . Сверх того , как это ни удивительно , вы часто будете делать хватательные движения в направлении , промежуточном между двумя одинаково привлекательными целями. По-видимому , в точности так же поступают очень многие хищники , когда п еред ними много целей . Экспериментально установлено , что золотые рыбки , как это ни парадоксально , хватают меньше водяных блох , если предложить их слишком много сразу . Точно так же ведут себя ракеты с автоматическим радарным наведением на самолет : они летя т по равнодействующей между двумя целями , если те расположены близко друг к другу . Хищная рыба , подобно ракете , неспособна намеренно игнорировать одну цель , чтобы сосредоточиться на другой . Вполне вероятно , таким образом , что сельди сбиваются в плотные кос я ки по той же причине , по которой проносящиеся над нами реактивные истребители летят плотно сомкнутым строем , что далеко не безопасно даже при самом высоком уровне мастерства пилотов. Каким бы натянутым ни казалось такое объяснение этого широко распростране нного явления человеку , далекому от подобных проблем , в пользу его правильности имеются веские аргументы . Насколько я знаю , нет ни одного вида , живущего в тесном стайном объединении , у которого отдельные животные в стае , будучи взволнованы , то есть заподо з рив присутствие хищника , не стремились бы стянуться плотнее . Отчетливее всего это заметно именно у самых маленьких и самых беззащитных животных ; более того , у многих рыб так ведут себя только мальки , а взрослые – уже нет . Некоторые рыбы в случае опасности сбиваются в такую плотную массу , что она выглядит как одна громадная рыба ; а так как многие довольно глупые хищники , например барракуда , очень боятся подавиться слишком крупной добычей , это может служить хорошей защитой. Есть еще один очень сильный довод в пользу правильности моего объяснения : ни один крупный профессиональный охотник никогда не нападает на жертву внутри тесно сбившегося стада . Не только крупные хищные млекопитающие , такие , как лев и тигр , принимают в расчет обороноспособность добычи , прежд е чем прыгнуть на буйвола в стаде ; более мелкие охотники на беззащитную дичь тоже почти всегда стараются отбить от стаи кого-то одного , прежде чем соберутся всерьез на него напасть . У сапсана и чеглока есть особая форма движения , которая служит исключитель н о для этой цели . У . Биб наблюдал нечто подобное у глубоководных рыб . Он видел , как крупная макрель следует за косяком маленьких рыб-ежей и терпеливо ждет , пока какая-нибудь рыбка отделится наконец от плотного строя , чтобы схватить какую-нибудь мелкую добы ч у . Такая попытка неизменно заканчивается гибелью маленькой рыбки в желудке большой. Перелетные стаи скворцов очевидным образом используют затруднения хищника при выборе цели также и для того , чтобы посредством отрицательного подкрепления внушать ему отвращ ение к охоте на них . Когда стая этих птиц замечает в воздухе ястреба-перепелятника или чеглока , она сжимается настолько плотно , что кажется , будто птицы уже не в состоянии работать крыльями . Однако таким строем скворцы не улетают от хищника , а спешат ему н австречу и в конце концов окружают его со всех сторон , точь-в-точь как амеба обтекает частицу пищи , впуская ее внутрь себя в маленький пустой объем – «вакуоль» . Некоторые наблюдатели утверждали , что в результате этого маневра у хищной птицы уходит воздух и з-под крыльев , так что она не может больше летать и тем более нападать . Это , само собой , абсурд , но такое переживание наверняка достаточно мучительно для хищника , чтобы обеспечить отрицательное подкрепление , так что эта форма поведения имеет ценность для с охранения вида. Многие социологи полагают , что самой первой формой социальной сплоченности была семья , а уже из нее в процессе эволюции развились все те разнообразные формы сообществ , какие мы встречаем у высших животных . Это , может быть , верно для многих общественных насекомых В подлиннике старое выражение staatenbildende Insekte – буквально : "насекомые , образующие государства ". и , возможно , также для некоторых млекопитающих , включая приматов – в том числе человека , - но обобщать это утверждение непра вомерно . Самая первая форма «сообщества» в наиболее широком смысле слова – это анонимное скопление , типичный пример которого дают рыбы в Мировом Океане . Внутри такого скопления нет ничего похожего на структуру , никаких вожаков и никаких ведомых , лишь гром а дная масса одинаковых элементов . Разумеется , они влияют друг на друга ; разумеется , существуют какие-то простейшие формы «взаимопонимания» между индивидами , составляющими скопление . Когда один из них замечает опасность и спасается бегством , все остальные , к то может заметить его страх , заражаются этим настроением . Насколько широко распространится паника в крупном косяке , будет ли она в состоянии побудить весь косяк к повороту и бегству – это чисто количественный вопрос ; ответ зависит от того , сколько особей и спугалось и обратилось в бегство и насколько интенсивной была их реакция . Точно так же и на привлекающий стимул , вызывающий поворот в его сторону – «положительный таксис» , – может прореагировать весь косяк , даже если этот стимул заметила лишь одна особь . Е е решительное движение наверняка увлечет в том же направлении и других рыб , и опять-таки лишь от количества зависит , позволит ли вся стая себя увлечь. Чисто количественный и в известном смысле очень демократичный характер такой «передачи настроений» привод ит к тому , что решение дается рыбьей стае тем труднее , чем больше в ней особей и чем сильнее у них стадный инстинкт . Рыба , которая по какой бы то ни было причине поплыла в определенном направлении , вскоре волей-неволей выплывает из стаи и сразу попадает п о д влияние всех тех стимулов , которые настойчиво побуждают ее вернуться . Чем больше рыб выплывет под действием какого-либо внешнего стимула в одном и том же направлении , тем вероятнее , что они увлекут за собой всю стаю ; чем больше стая и тем самым сильнее е е обратное притяжение , тем меньше проплывут ее предприимчивые члены , прежде чем повернут обратно и вернутся в стаю , словно притянутые магнитом . Поэтому большая стая плотно сбившихся мелких рыб являет собой жалкую картину нерешительности . То и дело предпри и мчивые особи образуют маленький поток , вытягивающийся , как ложноножка у амебы . Чем длиннее становятся эти «псевдоподии» , тем они делаются тоньше и тем сильнее , видимо , становится напряжение вдоль них ; по большей части такая вылазка заканчивается стремител ь ным бегством вглубь стаи . При этом зрелище мурашки пробегают по коже ; поневоле начинаешь сомневаться в демократии и находить достоинства в политике правых. Впрочем , такие выводы нельзя считать обоснованными , как показывает очень простой , но важный для соци ологии опыт , который поставил однажды на речных гольянах Эрих фон Гольст . Он удалил у одной-единственной рыбки этого вида передний мозг , отвечающий , во всяком случае у этих рыб , за все реакции стайного объединения . Гольян без переднего мозга выглядит как н ормальный , нормально ест , нормально плавает , и единственный отличительный признак в его поведении состоит в том , что ему безразлично , следует ли за ним кто-нибудь из товарищей , когда он выплывает из стаи . Таким образом , у него отсутствует «уважительное от н ошение к товарищам» , свойственное нормальной рыбе , которая , даже если очень интенсивно плывет в каком-нибудь направлении , уже с самых первых движений нерешительно оглядывается на товарищей по стае : для нее важно , плывут ли за ней другие и много ли их . Тов а рищу без переднего мозга это было совершенно безразлично ; если он видел корм или по какой-то другой причине хотел куда-нибудь свернуть , он решительно туда направлялся . И вот что тогда происходило : вся стая следовала за ним . Оперированное животное именно б л агодаря своему дефекту стало бесспорным фюрером . [Немецкое слово F ь hrer означает «лидер» или «вождь» . В этом месте неизбежно возникает ассоциация с Гитлером ] Действие внутривидовой агрессии , отталкивающей и отдаляющей друг от друга животных одного вида , пр отивоположно действию стадного инстинкта , так что , само собой , сильная агрессивность и очень тесная сплоченность стаи несовместимы . Однако менее крайние проявления воздействий обоих механизмов поведения вовсе не исключают друг друга . У многих видов , образ у ющих очень большие скопления , отдельные особи все же никогда не придвигаются друг к другу ближе некоторого определенного предела : между каждыми двумя животными всегда сохраняется какое-то постоянное расстояние . Хорошим пример - скворцы , рассаживающиеся на телеграфном проводе с правильными промежутками , словно жемчужины в ожерелье . Расстояние между двумя птицами в точности соответствует их возможности достать друг друга клювом . Когда скворцы только что сели , они размещаются случайным образом ; но те , которые оказались на слишком близком расстоянии , тотчас затевают драку , отгоняя друг друга , и она продолжается до тех пор , пока повсюду не установится «предписанная» индивидуальная дистанция , по удачному выражению Гедигера . Пространство , размеры которого определя ю тся индивидуальной дистанцией , можно рассматривать как своего рода маленькую «переносную территорию» , потому что механизмы поведения , обеспечивающие его сохранение , в принципе ничем не отличаются от механизмов , определяющих разграничение владений . Бывают и настоящие территории - например , у гнездящихся колониями олушей . Их территории возникают точно так же , как распределяются сидячие места у скворцов : крошечное владение пары олушей имеет как раз такие размеры , что две соседние птицы , находясь каждая в цент р е своего «участка» , то есть сидя на гнезде , только-только не достают друг друга кончиками клюва , если обе вытянут шеи , насколько могут. О том , что сплоченность стаи и внутривидовая агрессия не полностью исключают друг друга , мы упомянули лишь для полноты к артины . Вообще же для стадных животных типично отсутствие какой бы то ни было агрессивности и вместе с тем отсутствие какой-либо индивидуальной дистанции . Стайные сельдеобразные и карпообразные не только при беспокойстве , но и в спокойном состоянии держат с я так плотно , что касаются друг друга ; и у многих рыб , которые во время нереста становятся территориальными и крайне агрессивными , всякая агрессивность исчезает , как только они по окончании периода размножения снова собираются в стаи , как многие цихлиды , к олюшки и некоторые другие . В большинстве случаев неагрессивное стайное состояние рыб можно распознать по окраске . У очень многих видов птиц тоже существует обычай на время , не связанное с заботой о потомстве , вновь собираться в большие анонимные стаи ; так обстоит дело у аистов , цапель , ласточек и у очень многих других певчих птиц , у которых между супругами осенью и зимой не сохраняется никаких связей. Лишь у немногих видов птиц супружеские пары , а также родители и дети , держатся вместе и в больших перелетны х стаях , как у лебедей , диких гусей и журавлей . Понятно , что в большинстве крупных птичьих стай многочисленность и теснота затрудняют сохранение связей между отдельными особями , но по большей части такие животные и не придают этому никакого значения . Дело именно в том , что форма такого объединения неизбежно вполне анонимна ; каждому отдельному существу общество каждого собрата по виду так же мило , как и любого другого . Идея личной дружбы , так прекрасно выраженная в народной песне , – «У меня был друг-товарищ, лучше в мире не сыскать» В подлиннике приведена фраза из немецкой народной песни , почти дословно совпадающая с русским переводом. , – абсолютно неприложима к такому стадному существу ; каждый товарищ так же хорош , как любой другой ; хотя ты не найдешь ни кого лучше , но и никого хуже тоже не найдешь , так что нет никакого смысла цепляться за какого-то определенного члена сообщества как за своего друга и товарища. Связь , соединяющая такую анонимную стаю , имеет совершенно иной характер , нежели личная дружба , п ридающая силу и прочность нашему собственному сообществу . Однако можно было бы предположить , что личная дружба и любовь вполне могли бы развиться в недрах такого мирного объединения ; эта мысль особенно заманчива по той причине , что анонимная стая , безусло в но , появилась в процессе эволюции раньше личной связи . Поэтому , чтобы избежать недоразумений , я хочу заранее сказать о том , что будет главной темой 11- й главы : объединение в анонимную стаю и личная дружба исключают друг друга , потому что последняя , как эт о ни удивительно , всегда связана с агрессивным поведением . Мы не знаем ни одного живого существа , которое было бы способно к личной дружбе и при этом лишено агрессивности . Особенно хорошо заметна эта связь у тех животных , которые становятся агрессивными ли ш ь в период размножения , а в остальное время лишены агрессивности и образуют анонимные стаи . Если у таких существ вообще возникают личные связи , с угасанием агрессивности они распадаются . Именно поэтому не сохраняются супружеские пары у аистов , зябликов , ц и хлид и других животных , собирающихся для осенних странствий в большие анонимные стаи. Глава 9. Общественный порядок без любви … и в сердце вечный хлад Гёте Противопоставление анонимной стаи и личной связи , которым мы закончили предыдущую главу , означает лишь , что эти два механизма социального поведения в весьма значительной степени исключают друг друга ; оно не означает , что нет других механизмов . У животных в озможны и такие отношения между особями , которые соединяют их на долгое время и даже на всю жизнь без возникновения личных связей . Как у людей бывают деловые партнеры , хорошо сработавшиеся , но никогда не проявляющие желания пойти вместе на прогулку или ка к- нибудь еще побыть вместе , так и у многих видов животных имеются индивидуальные связи , которые осуществляются лишь опосредованно , благодаря общим интересам партнеров в некотором общем «предприятии» вЂ“ или , лучше сказать , которые и состоят в этом предприяти и . Любителям животных , склонным их очеловечивать , странно и даже неприятно слышать , что у очень многих птиц , в том числе и у живущих в пожизненном «браке» , самцы и самки не придают никакого значения совместной жизни , и им в буквальном смысле нечего делать д руг с другом , когда они не заняты совместной деятельностью , относящейся к заботе о гнезде и птенцах. Крайний случай таких отношений – индивидуальных , но не связанных с индивидуальным узнаванием и любовью партнеров – представляет то , что Гейнрот назвал «мес тным браком» (Ortsehe). Например , у изумрудных ящериц самцы и самки занимают участки независимо друг от друга , и каждое животное обороняет свой участок исключительно от представителей своего пола . Самец ничего не предпринимает в ответ на вторжение самки , д а он и не может ничего сделать , поскольку торможение не позволяет ему напасть на самку . В свою очередь , и самка не может напасть на самца , даже если тот молод и значительно ей уступает в размерах и силе , потому что ее , как было описано ранее , удерживает г л убокое врожденное почтение к регалиям мужественности . Поэтому самцы и самки устанавливают границы своих владений так же независимо , как животные двух разных видов , не нуждающиеся во внутривидовом дистанцировании . Принадлежность самцов и самок изумрудной я щ ерицы к одному виду выражается только в том , что они проявляют одинаковые «вкусы» , когда им нужно занять жилую норку или подыскать место для ее устройства . Но даже в хорошо оборудованном вольере площадью более 40 квадратных метров , да и в естественных усл о виях , ящерицы не всегда имеют в своем распоряжении неограниченно много привлекательных возможностей устроить себе жилье – пустот между камнями , нор в земле и т.п . Поэтому неизбежно получается так , что самец и самка , которых ничто друг от друга не отталкив а ет , поселяются в одном и том же жилище . Кроме того , два возможных жилища редко оказываются в точности равноценными и одинаково привлекательными ; поэтому неудивительно , что в нашем вольере в особенно удачно обращенной к югу норке вскоре обосновались самый с ильный самец и самая сильная самка из всей нашей колонии ящериц . Животные , которые таким образом оказываются в длительном и весьма тесном контакте , естественно , чаще спариваются друг с другом , чем с чужими партнерами , случайно попавшимися на границе их вл а дений , но отсюда не следует , что они отдают индивидуальное предпочтение совладельцу жилища . Когда одного из «местных супругов» в ходе эксперимента удаляли , то довольно скоро среди ящериц вольера «проходил слух» , что освободилось заманчивое место для самца или для самки . Это вело к новым яростным схваткам претендентов , и – что можно было предвидеть , – как правило , уже на другой день следующие по силе самец или самка овладевали этим жилищем и вместе c ним половым партнером. Как это ни поразительно , почти так же , как эти ящерицы , ведут себя наши домашние аисты . Кто не слыхал ужасных , но красивых историй , которые рассказывают повсюду , где гнездятся белые аисты и где говорят на охотничьем жаргоне ? Их снова и снова принимают всерьез , и время от времени то в одной, то в другой газете появляется рассказ о том , как аисты перед отлетом в Африку вершили суровый суд , как великое собрание аистов покарало всех птиц , совершивших преступления , и как прежде всего все аистихи , повинные в супружеской измене , были приговорены к смерти и безжалостно казнены . В действительности же для аиста его супруга значит немного ; нет даже никакой уверенности , что он вообще узнал бы ее вдали от их общего гнезда . Пара аистов вовсе не связана той волшебной «резиновой лентой» , которая у гусей , жу р авлей , воронов или галок столь очевидным образом притягивает супругов друг к другу тем сильнее , чем дальше друг от друга они находятся . Аист-самец и его супруга почти никогда не летают на постоянном расстоянии друг от друга , как пары упомянутых видов и мн о гих других , а в большой перелет они отправляются в совсем разное время . Аист-самец всегда возвращается весной на родину гораздо раньше своей самки – или , лучше сказать , самки из того же гнезда . Эрнст Шютц , будучи руководителем Росситенской орнитологическо й станции , сделал весьма показательное наблюдение над аистами , гнездившимися на крыше его дома . В том году самец вернулся рано , а через несколько дней , когда он был дома и стоял на гнезде , появилась чужая самка . Самец приветствовал чужую даму , щелкнув клюв о м ; она тотчас же спустилась к нему на гнездо и так же приветствовала его . Самец без колебаний впустил ее и обращался с нею точь-в-точь , до мелочей , так , как всегда обращается аист-самец со своей долгожданной супругой при ее возвращении . Как говорил мне пр о фессор Шютц , он был бы готов поклясться , что прибывшая птица и была его милой , желанной супругой , если бы его не переубедили кольца – вернее , их отсутствие – на ноге новой самки. Оба они были уже поглощены ремонтом гнезда , когда вдруг явилась прежняя самка . Между аистихами началась борьба за гнездо не на жизнь , а на смерть . А самец наблюдал за ними без всякого интереса и даже не подумал принять сторону прежней супруги против новой или наоборот . В конце концов новая самка улетела , побежденная «законной» суп р угой , а самец после смены жен продолжал свои занятия по устройству гнезда с того самого места , где его прервал поединок соперниц . Ничто не показывало , что он вообще заметил двойную замену одной супруги на другую . Как это не похоже на легенду о суде ! Если б ы аист застал свою супругу « in flagranti » [На месте преступления (лат .)] с соседом на ближайшей крыше , он , по всей вероятности , просто не смог бы ее узнать ! Точно так же , как у аистов , обстоит дело и у квакв – но отнюдь не у всех цапель . Как показал Отто Кёниг , среди цапель есть довольно много видов , у которых супруги , несомненно , узнают друг друга индивидуально и даже вдали от гнезда держатся до известной степени вместе . Квакву я знаю достаточно хорошо . Много лет я наблюдал в моем саду за искусственно ус т роенной колонией свободно летавших птиц этого вида и мог видеть совсем близко и в мельчайших подробностях , как у них образуются пары , как они строят гнезда , как высиживают яйца и выращивают птенцов . Когда супруги , составляющие пару , встречались на нейтрал ь ной территории , т.е . на достаточно большом расстоянии от их маленького общего гнездового участка – например , ловили рыбу в пруду или кормились на лугу примерно в ста метрах от дерева , где было их гнездо , – ничто , абсолютно ничто не указывало на то , что эт и птицы знакомы друг с другом . Они так же яростно отгоняли друг друга от хорошего места для рыбной ловли , так же яростно дрались из-за принесенного мною корма , как любые две кваквы , между которыми нет никаких отношений . Супруги никогда не летали вместе . Об ъ единение квакв в более или менее крупную стаю , когда они в густых вечерних сумерках улетали ловить рыбу на Дунай , носило характер типичного анонимного сообщества. Так же анонимна и организация их колонии , которая коренным образом отличается от строго замкн утого круга друзей в колонии галок . Каждая кваква , пришедшая весной в настроение размножения , строит гнездо поблизости от гнезда другой , но не слишком близко . Создается даже впечатление , что птице нужна «здоровая злость» на враждебного соседа , что без нее она не была бы в надлежащем настроении для насиживания яиц . Наименьшие размеры гнездового участка определяются тем , как далеко достают при вытянутых шеях клювы ближайших соседей – точно так же , как у олушей или у скворцов , рассаживающихся на проводе . Таки м образом , центры двух гнезд никогда не могут располагаться ближе , чем на удвоенном расстоянии досягаемости . Шеи у цапель длинные , так что дистанция получается вполне приличная. Знают ли соседи друг друга – этого я с уверенностью сказать не могу . Однако я н икогда не замечал , чтобы какая-нибудь кваква привыкла к приближению определенного сородича , которому приходилось проходить близко от нее по дороге к собственному гнезду . Казалось бы , после сотни повторений одного и того же случая эта глупая тварь должна б ы ла бы все-таки сообразить , что сосед – робкий , с прижатыми перьями , выражающими что угодно , только не воинственные намерения , – ничего не хочет , кроме как «поскорее проскочить» . Но до кваквы никогда не доходит , что у соседа есть собственное гнездо и поэто м у он для нее не опасен , и она не делает никакого различия между соседом и пришельцем , собравшимся завоевать ее участок . Даже наблюдатель , не склонный очеловечивать поведение животных , часто не может удержаться от раздражения , слыша беспрерывные пронзитель н ые вопли и видя яростные поединки , то и дело вспыхивающие в колонии квакв в любой час дня и ночи . Казалось бы , что этой ненужной траты энергии легко было бы избежать , потому что кваквы в принципе способны узнавать друг друга индивидуально . Совсем маленьки е птенцы одного выводка еще в гнезде прекрасно знают друг друга и прямо-таки бешено нападают на подсаженного к ним чужого птенца , даже в точности такого же возраста . Вылетев из гнезда , они тоже довольно долго держатся вместе , ищут друг у друга защиты и в с л учае нападения обороняются сомкнутой фалангой . Тем удивительнее , что взрослая птица , сидящая на гнезде , никогда не ведет себя по отношению к ближайшим соседям так , «как если бы знала» , что они и сами хорошо устроенные домохозяева , у которых заведомо нет н и каких завоевательных намерений. Но почему же – можно было бы спросить – кваква не «додумалась» до напрашивающегося «изобретения» : использовать способность узнавать собратьев по виду , которой она несомненно обладает , для избирательного привыкания к соседям, избавив себя тем самым от постоянных волнений и колоссальной траты энергии ? Ответить на этот вопрос трудно , да он , вероятно , и поставлен некорректно . В природе существует не только то , что целесообразно для сохранения вида , но и все не настолько нецелесо о бразное , чтобы угрожать его существованию. В том , с чем не справилась кваква – научиться привыкать к соседу , о котором известно , что он не замышляет нападения , и благодаря этой привычке избегать ненужных проявлений агрессии - в этом значительно преуспела о дна рыба , как раз из уже известной нам своими рыбьими рекордами группы цихлид . В североафриканском оазисе Гафза живут маленькие хаплохромисы , о социальном поведении которых мы узнали благодаря подробному описанию Розль Кирхсгофер , наблюдавшей их в естеств е нных условиях . Их самцы селятся тесной колонией , состоящей из «гнезд» или , лучше сказать , ямок для икры . Самки выметывают икру в эти гнезда и затем , как только самец ее оплодотворит , забирают ее в рот и вынашивают в других местах , на богатом растительност ь ю мелководье возле берега , и там же потом выращивают молодь . Каждому самцу принадлежит лишь крохотный участок , почти полностью занятый ямкой для икры , которую он приготовляет , копая дно ртом и выметая хвостовым плавником . К этой ямке каждый самец стараетс я приманить каждую проплывающую мимо самку определенными ритуализованными действиями ухаживания и так называемым указывающим плаванием . За этой деятельностью самцы проводят значительную часть года ; не исключено даже , что они находятся на нерестилище круглы й год . Нет также никаких оснований предполагать , что они часто меняют свои участки . Таким образом , каждый располагает достаточным временем , чтобы хорошо познакомиться с соседями ; давно известно , что к этому цихлиды вполне способны . Доктор Кирхсгофер не поб о ялась огромной работы – выловить всех самцов колонии и каждого из них индивидуально пометить . Оказалось , что каждый самец в самом деле очень хорошо знает хозяев соседних участков и мирно переносит их присутствие совсем рядом с собой , но тотчас же яростно н ападает на каждого чужака , стоит лишь тому направиться , даже издали , в сторону его икряной ямки. Это миролюбие самцов хаплохромисов из Гафзы , основанное на индивидуальном узнавании собратьев по виду , еще не является той дружеской связью , которой мы займемс я в 11- й главе . Ведь у этих рыб еще нет того пространственного притяжения между лично знакомыми друг с другом особями , благодаря которому они постоянно держатся вместе - а именно это является объективным признаком дружбы . Однако в силовом поле , в котором в сюду присутствует взаимное отталкивание , всякое ослабление отталкивания между двумя объектами имеет последствия , неотличимые от последствий притяжения . И еще в одном отношении «пакт о ненападении» соседей у самцов-хаплохромисов похож на настоящую дружбу : к ак ослабление агрессивного отталкивания , так и притягивающее действие дружбы зависит от степени знакомства индивидуумов . Избирательное привыкание ко всем стимулам , исходящим от лично знакомого собрата по виду , является , вероятно , предпосылкой возникновени я всякой личной связи и , возможно , ее предшественником в эволюционном развитии социального поведения . Простое знакомство с собратом по виду затормаживает агрессивность и у человека – разумеется , лишь как правило и ceteris paribus; лучше всего это видно в в а гоне поезда . Кстати , это наилучшее место и для изучения отталкивающего действия внутривидовой агрессии и ее функции в разграничении пространства . Все способы поведения , какие служат в этой ситуации отталкиванию территориальных конкурентов и пришельцев – п а льто и сумки на свободных местах , вытянутые ноги , симуляция отвратительного храпа и т.д . и т.п . – все это обращено исключительно против совершенно незнакомых и мгновенно пропадает , едва лишь вновь появившийся окажется хоть в какой-то степени «знакомым». Г лава 10. Крысы Где дьявол праздник свой справляет, Он ярость партий распаляет – И ужас потрясает мир. Гёте Существует тип социальной организации , характеризующийся формой агрессии , с которой мы еще не встречались – коллективной борьбой одного сообщества против другого . Нарушения функции этой социальной формы внутривидовой агрессии могут , как я попытаюсь показать , в самую первую очередь претендовать на роль «зла» в настоящем смысле слова . Поэтому такая социальная организация представляет собой модель , на которой можно наглядно увидеть некоторые опасности , угрожающие нам самим. В поведении по отношению к членам собственного сообщества животные , о которых пойдет речь , являются подлинным образцом всех социальных добродетелей . Но когда им приходится иметь дело с членами любого другого сообщества , они превращаются в настоящих извергов . Сообщества этого типа всегда слишком многочисленны , чтобы все могли лично знать друг друга ; о принадлежности к группе ее члены узнают по свойственному им всем характерному запаху. С давних пор известно , что сообщества общественных насекомых , зачастую насчитывающие до нескольких миллионов членов , по существу являются семьями , поскольку состоят из потомков одной-единственной самки или одной пары , основавшей колонию . Давно известно и то , что у пчел , термитов и муравьев члены такой гигантской семьи узнают друг друга по характерному запаху улья , термитника или муравейника и что неизбежно происходит смертоубийство , если , скажем , в термитник по ошибке забредет член чужого сообщества или ч е ловек-экспериментатор поставит бесчеловечный опыт , перемешав две колонии. Насколько я знаю , только в 1950 г . стало известно , что у млекопитающих – а именно , у грызунов – тоже существуют гигантские семьи , которые ведут себя так же . Это важное открытие сдела ли независимо друг от друга и почти одновременно Ф . Штейнигер и И . Эйбль-Эйбесфельдт , первый при изучении серых крыс , второй – домовых мышей. Эйбль , тогда еще работавший у Отто Кёнига на биологической станции Вильгельминенберг , в высшей степени последовате льно придерживался здравого принципа : жить в возможно более близком контакте с изучаемыми животными . Поэтому он не только не преследовал мышей , живших на свободе в его бараке , но регулярно кормил их и вскоре настолько приручил своим спокойствием и осторож н остью , что мог беспрепятственно наблюдать за ними в непосредственной близости . Как-то раз случайно открылась дверца большой клетки , в которой Эйбль держал целый выводок крупных темных лабораторных мышей , довольно близких к диким . Когда эти животные отважи л ись выбраться из клетки и забегали по комнате , местные дикие мыши тотчас же напали на них с поистине беспримерной яростью , и лишь после тяжелой борьбы им удалось вернуться под надежную защиту своей прежней тюрьмы , которую они затем успешно обороняли проти в пытавшихся туда ворваться диких мышей. Штейнигер помещал серых крыс , пойманных в разных местах , всех вместе в просторный вольер , где для них создавались вполне естественные условия . Сначала отдельные животные , казалось , боялись друг друга . Настроения напа дать у них не было . Тем не менее бывали серьезные стычки , когда животные случайно встречались , особенно если двух из них гнали вдоль ограды навстречу друг другу , так что они сталкивались на довольно большой скорости . По-настоящему агрессивными они станови л ись только тогда , когда начинали привыкать друг к другу и завладевать участками . В это же время начинали образовываться пары из незнакомых друг с другом крыс , взятых из разных мест . Если одновременно возникало несколько пар , то следовавшие за этим схватки могли продолжаться очень долго ; если же одна пара образовывалась с некоторым опережением , то тирания соединенных сил обоих супругов настолько подавляла несчастных соседей по вольеру , что дальнейшее образование пар становилось невозможным . Одинокие крысы о ч евидным образом понижались в ранге , и отныне пара преследовала их беспрерывно . Даже в загоне площадью 64 квадратных метра такой паре , как правило , было достаточно двух-трех недель , чтобы прикончить всех остальных обитателей , т.е . 10- 15 сильных взрослых кр ы с. Самец и самка победоносной пары были одинаково жестоки к побежденным собратьям по виду , хотя было очевидно , что самец предпочитает терзать самцов , а самка – самок . Побежденные крысы почти не защищались , отчаянно пытались убежать и , доведенные до крайности, бросались туда , где крысам редко удается найти спасение , – вверх . В местах прежнего обилия крыс Штейнигер снова и снова видел израненных , измученных животных , которые среди бела дня сидели на открытом месте , высоко на кустах или на деревцах – явно неприк а янные , бездомные создания . Раны у них были по большей части на задней части спины и на хвосте – там , куда преследователь может укусить убегающего . Они редко умирали легкой смертью от внезапного глубокого ранения или сильной потери крови ; чаще смерть насту п ала вследствие сепсиса , особенно от укусов , повреждавших брюшину . Но больше всего животных погибало от общего истощения и нервного перенапряжения , приводившего к нарушению функции надпочечников. Особенно действенный и коварный метод умерщвления собратьев п о виду Штейнигер наблюдал у некоторых самок , превратившихся в настоящих профессиональных убийц . «Они медленно подкрадываются , – пишет он , – затем внезапно прыгают и наносят ничего не подозревающей жертве , которая , например , ест у кормушки , укус в шею сбок у , очень часто задевающий сонную артерию . По большей части схватка длится считанные секунды . Чаще всего смертельно укушенное животное погибает от обширных внутренних кровоизлияний , которые обнаруживаются под кожей или в полостях тела». Наблюдая кровавые тра гедии , приводящие в конце концов к тому , что оставшаяся пара крыс овладевает всем вольером , трудно ожидать развития такого сообщества , которое сразу же , очень скоро образуется из потомков победоносных убийц . Миролюбие и даже нежность , с которыми у млекопи т ающих матери относятся к своим детям , у крыс свойственны не только отцам , но и дедушкам , а также всем дядюшкам , тетушкам , двоюродным бабушкам и дедушкам и т.д . и т.п . – не знаю , до какой степени родства . Матери кладут все свои выводки в одно и то же гнезд о и , cкорее всего , заботится не только о собственных детях . Серьезных схваток внутри этой большой семьи не бывает никогда , даже если в ней насчитываются десятки животных . Даже в волчьих стаях , члены которых обычно так учтивы друг с другом , звери высшего ра н га едят общую добычу первыми ; в крысиной стае рангового порядка не существует . Стая сплоченно нападает на крупную добычу , и более сильные ее члены вносят больший вклад в победу . Но при еде – я дословно цитирую Штейнигера – «меньшие ведут себя бесцеремонно, а бОльшие добровольно подбирают объедки меньших . Точно так же и при размножении животные , выросшие лишь наполовину или на три четверти , во всех отношениях более резвые , имеют преимущество перед взрослыми . Они пользуются всеми правами , и даже сильнейшие и з старших эти права не оспаривают». Внутри стаи не бывает серьезной борьбы , самое большее мелкие трения , которые разрешаются ударами передней лапки или наступанием задней , но укусами – никогда . Внутри стаи не существует также индивидуальной дистанции ; напро тив , крысы – «контактные животные» в смысле Гедигера : они охотно касаются друг друга . Церемония проявления дружелюбной готовности к контакту состоит в так называемом подползании – преимущественно у более молодых животных , в то время как у более крупных си м патия к меньшим чаще выражается наползанием . Интересно , что чрезмерная назойливость в таких проявлениях дружбы – самая частая причина безобидных ссор внутри большой семьи . Особенно часто случается , что старшему животному , занятому едой , чересчур надоедает младшее своим подползанием или наползанием , и старшее обороняется : бьет передней лапкой или наступает задней . Ревность или жадность при еде почти никогда не бывают причинами таких действий. Внутри стаи быстро распространяются сообщения – посредством переда чи настроений . Кроме того , что всего важнее , приобретенный опыт сохраняется и передается путем традиции . Если крысы находят новую , до тех пор незнакомую им пищу , то , по наблюдениям Штейнигера , в большинстве случаев первое животное , нашедшее ее , решает , бу д ет ли семья ее есть . «Стоит лишь нескольким животным из стаи наткнуться на приманку и не взять ее , и ни один из членов стаи к ней больше не подойдет . Если первые не берут отравленную приманку , они метят ее мочой или калом . Помет на отвергнутой отравленной приманке часто можно обнаружить даже в таких местах , где испражняться крайне неудобно – например , если приманка оставлена высоко над землей» . Но вот что всего поразительнее : знание об опасности той или иной приманки передается из поколения в поколение и н а долго переживает тех индивидуумов , которые столкнулись с неприятными переживаниями . Успешно бороться с серой крысой – наиболее преуспевшим биологическим противником человека – особенно трудно прежде всего потому , что крыса пользуется средствами , в принцип е подобными человеческим : передачей опыта путем традиции и распространением его внутри тесно сплоченного сообщества. Серьезная грызня между крысами , принадлежащими к одной большой семье , возникает лишь в одном-единственном случае , очень интересном в разных отношениях : когда к ним попадает чужая крыса , пробуждающая внутривидовую и внутрисемейную агрессивность . То , что вытворяют крысы , когда на их участок забредает или подсаживается экспериментатором член чужого крысиного клана – это одно из самых впечатляющи х , самых ужасных и самых отвратительных зрелищ , какие можно наблюдать у животных . Минуту , а то и дольше , чужая крыса может бегать , не подозревая об ожидающей ее страшной участи , а местные могут столь же долго заниматься своими обычными делами , – до тех пор, пока , наконец , чужак не приблизится к одной из них настолько , что та учует его запах . Тогда она вздрагивает , как от электрошока , и в одно мгновение всю колонию охватывает тревога – благодаря передаче настроения , которая у серых крыс осуществляется только выразительными движениями , а у черных еще и резким , сатанински-пронзительным криком , который подхватывают все , кто его слышит . С вылезшими из орбит глазами , с поднявшейся дыбом шерстью крысы начинают охоту на крысу . Они приходят в такую ярость , что если д в е их них натыкаются друг на друга , то сначала на всякий случай ожесточенно кусаются . «Они сражаются таким образом в течение трех – пяти секунд , – сообщает Штейнигер , – затем основательно обнюхивают друг друга , сильно вытянув шеи , и мирно расходятся . В ден ь травли чужой крысы все члены стаи раздражены и недоверчивы» . Очевидно , таким образом , что члены крысиного клана узнают друг друга не лично , как , скажем , галки , гуси или обезьяны , а по общему запаху - точно так же , как пчелы и другие общественные насекомы е. Как и в случае насекомых , в эксперименте можно поставить на члене крысиного клана клеймо ненавистного чужака – или наоборот , – искусственно изменив запах . Когда Эйбль брал из крысиной колонии одно животное и пересаживал его в заранее приготовленный друго й вольер , то уже через несколько дней клан встречал его при возвращении как чужого . Но если вместе с крысой он брал из вольера немного земли , кусочков гнезда и т.п . и помещал все это на пустое и чистое стекло , так что изолированное животное получало прида н ое из предметов , сохранявших на себе запах клана , то такую крысу безоговорочно признавали даже после отсутствия в течение нескольких недель. Прямо-таки кошмарной была участь одной черной крысы , которую Эйбль отсадил и затем вернул в родной вольер в моем пр исутствии . Зверек , видимо , не забыл запах своего клана , но не знал , что его собственный запах изменился . Поэтому , попав на прежнее место , он чувствовал себя вполне уверенно , как дома , так что свирепые укусы его бывших друзей были для него совершенно неожи д анны . Даже после нескольких серьезных ранений он все еще не пугался и не пытался спастись отчаянным бегством , как поступают действительно чужие крысы после первой же встречи с нападающим членом местного клана . Успокою мягкосердечного читателя , а ученому ч и тателю скрепя сердце призн ю сь : в этом случае мы не стали дожидаться печального конца , а посадили подопытного зверька в родном вольере под защиту маленькой проволочной клетки , чтобы он восстановил свой национальный запах. Без такого сочувственного вмешател ьства жребий крысы из чужого клана поистине ужасен . Самое лучшее , что с ней может произойти , – смертельный шок от безмерного ужаса , который наблюдал в отдельных случаях С . А . Барнетт . Иначе собратья по виду будут долго разрывать ее на куски . Редко можно т а к отчетливо видеть у животного отчаяние , панический страх и в то же время сознание неотвратимости ужасной смерти , как у крысы , готовой к тому , что сородичи ее казнят . Она больше не защищается ! Невольно напрашивается сравнение с поведением той же крысы , ко г да ее загнал в угол крупный хищник . Тогда у нее не больше шансов спастись , чем от крыс чужого клана . Однако она противопоставляет подавляюще сильному врагу безгранично храбрую самозащиту , лучший из всех способов обороны , – нападение . Кому когда-нибудь бро с алась в лицо с пронзительным боевым кличем своего вида загнанная в угол серая крыса , тот поймет , что я имею в виду. Для чего же нужна эта партийная ненависть между стаями крыс ? Какая задача , имеющая значение для сохранения вида , породила такое поведение ? С амое ужасное обстоятельство - для нас , людей , в высшей степени тревожное – состоит здесь в том , что этот старый добрый дарвинистский ход мыслей применим только тогда , когда отбор происходит под действием какой-то внешней причины , то есть причины , лежащей в окружающем мире , внешнем по отношению к данному виду . Только в этом случае отбор приводит к приспособлению . Но когда отбор происходит под действием одного лишь соперничества собратьев по виду – тогда возникает , как мы уже знаем , огромная опасность , что в слепой конкуренции они загонят друг друга в самые нелепые тупики эволюции . Выше мы познакомились с двумя примерами таких уводящих в сторону путей развития : крыльями большого аргуса и темпом работы в западной цивилизации . Таким образом , вполне возможно , чт о царящая у крыс партийная ненависть между кланами – это на самом деле всего лишь «изобретение дьявола» , ни для чего не нужное . С другой стороны , нельзя , конечно , исключить и того , что были и есть какие-то еще неизвестные нам факторы внешнего мира , осущест в ляющие отбор . Но одно мы можем утверждать с уверенностью : борьба между кланами не выполняет тех видосохраняющих функций внутривидовой агрессии , о которых мы уже знаем и о необходимости которых говорилось в 3- ей главе . Эта борьба не служит ни пространствен н ому распределению , ни отбору сильнейших защитников семьи , – ими , как мы видели , редко бывают отцы потомства , – ни какой-либо другой функции из тех , что были перечислены в 3- ей главе. Кроме того , вполне понятно , что постоянное состояние войны , в котором нах одятся соседние большие семьи крыс , должно оказывать сильнейшее селекционное давление в направлении непрерывно возрастающей боеспособности , так что клан , который хоть немного в этом отстанет , обречен на быстрое истребление . Вероятно , естественный отбор на з начил премию самой многочисленной семье : поскольку ее члены , безусловно , помогают друг другу в борьбе с чужими , меньший народ заведомо находится в худшем положении , чем больший . Штейнигер обнаружил на маленьком островке Нордероог в Северном море несколько крысиных стай , которые поделили землю , оставив между собой полосы ничьей земли , « no rat ’ s land» , [«Земля без крыс» (англ .), по аналогии с военным выражением « no man ’ s land» (земля без людей )] шириной примерно 50 метров , в пределах которых идет постоянная в ойна . Так как фронт обороны для малочисленного народа относительно более растянут , чем для большого , первый оказывается в невыгодном положении . Напрашивается мысль , что на этом островке будет оставаться все меньше и меньше крысиных популяций , а выжившие б у дут становиться все многочисленн tе и все кровожаднее , так что премия отбора назначена за усиление партийной ненависти . Об исследователе , всегда помнящем об угрозе гибели человечества , можно сказать то же , что говорит Альтмайер о Зибеле в погребке Ауэрбаха : В несчастье тих и кроток он : Сравнил себя с распухшей крысой (!) И полным сходством поражен. Глава 11. Союз Мой страх прошел – плечом к плечу с тобой Я брошу вызов моему столетью. Шиллер В трех различных типах социальной организации , описанных в преды дущих главах , связи между отдельными существами совершенно безличны . Индивиды как элементы надындивидуального сообщества почти полностью взаимозаменяемы . Первый проблеск личных отношений мы видели у владеющих участками самцов хаплохромисов из Гафзы , котор ы е заключают с соседом пакт о ненападении и агрессивны только против чужих . Но это не более чем пассивная терпимость по отношению к хорошо знакомому соседу . Еще не действует никакая притягательная сила , побуждающая следовать за партнером , если он куда-нибу д ь поплыл , или оставаться ради него на месте , если он остается , или активно искать его , если он исчез. Именно такие формы поведения , характеризуемые объективно устанавливаемым стремлением держаться вместе , составляют ту личную связь , которая является предме том этой главы . Эту связь я буду в дальнейшем называть союзом (Band), а охватываемое ею сообщество буду называть группой . Таким образом , группа , как и анонимная стая , по определению объединяется реакциями , которые вызывают друг у друга ее члены , но – в п ротивоположность безличному сообществу анонимной стаи – реакции , заставляющие группу держаться вместе , тесно связаны с индивидуальностями ее членов. Как и пакт о взаимной терпимости у хаплохромисов Гафзы , образование настоящей группы основано на способнос ти отдельного животного избирательно реагировать на индивидуальность другого . Но у хаплохромиса , который по-разному реагирует на соседей и на чужих лишь в единственном месте – на своей гнездовой ямке , – этот особый процесс привыкания содержит множество пр и входящих обстоятельств . Неясно , стал ли бы он так же обходиться с привычным соседом , если бы оба вдруг оказались в непривычном месте . Подлинная же группа характеризуется именно независимостью от места . Роль , которую член группы играет в жизни другого ее ч л ена , остается неизменной в поразительном множестве самых разнообразных внешних ситуаций ; одним словом , предпосылкой образования группы является личное узнавание партнеров в любых возможных обстоятельствах . Таким образом , образование группы никогда не осно вывается только на врожденных реакциях , как нередко бывает при образовании анонимных стай . Само собой понятно , что знание партнеров должно усваиваться индивидуально. В восходящем ряду животных от более простых к более сложным мы впервые встречаем образован ие групп в таком смысле у высших костистых рыб , а именно у колючеперых , а среди них в особенности у цихлид и других сравнительно близких к ним окунеобразных – таких , как рыбы-ангелы , рыбы-бабочки и помацентровые . Эти три семейства морских рыб уже знакомы н ам по первым двум главам ; мы видели , что они отличаются очень высоким уровнем внутривидовой агрессии , и это будет здесь особенно важно. Выше , говоря об образовании анонимной стаи , я высказал категорическое утверждение , что эта древнейшая и чрезвычайно широ ко распространенная форма сообщества не происходит из семьи , из единства родителей и детей , в отличие от воинственных крысиных кланов и , вероятно , также стай других млекопитающих . В несколько ином смысле эволюционной праформой личного союза и группы несом н енно является солидарность пары , сообща заботящейся о потомстве . Из такой пары , как известно , легко возникает семья ; но связь , о которой пойдет речь сейчас , носит гораздо более специальный характер . Для начала мне хотелось бы наглядно описать , как возника ю т эти связи у цихлид , столь достойных благодарности за преподанные нам уроки. Когда наблюдатель , знающий животных и хорошо понимающий их выразительные движения , следит за процессами , приводящими у цихлид к образованию разнополой пары , ему может стать не по себе от того , насколько злы по отношению друг к другу будущие супруги . То и дело они едва не набрасываются друг на друга , и каждый раз опасная вспышка агрессивности лишь с большим трудом приглушается настолько , чтобы не дошло до смертоубийства . Такое опа с ение вовсе не основано на неправильном истолковании соответствующих выразительных движений рыб ! Каждый аквариумист-практик знает , насколько опасно пускать в один аквариум самца и самку цихлид и как быстро появляется труп , если не следить постоянно за обра з ованием пары. В естественных условиях предотвращению схватки между будущими женихом и невестой значительно способствует привыкание . В аквариуме наилучшего приближения к условиям жизни на воле можно достичь , поместив в бассейн возможно б oльшего объема неско лько мальков – вначале вполне уживчивых , – чтобы они росли вместе . Тогда образование пар начинается с того , что по достижении половой зрелости какая-нибудь рыба , по большей части самец , захватывает себе участок и прогоняет из него всех остальных . Когда по з днее какая-нибудь самка становится готовой к спариванию , она осторожно приближается к владельцу участка ; он нападает на нее , поначалу вполне серьезно , а самка , поскольку она признает главенство самца , отвечает на это так называемым чопорным поведением , эл е менты которого возникают , как мы уже знаем , частью из стремления к спариванию , частью из стремления к бегству . Если самец , несмотря на отчетливое тормозящее агрессию воздействие этих жестов , проявляет намерение осуществить свою угрозу , самка может на коро т кое время удалиться из его владений . Однако рано или поздно она возвращается . Это повторяется в течение какого-то промежутка времени , который может иметь разную продолжительность , до тех пор , пока каждая из двух привыкнет к присутствию другой настолько , ч т о неизбежно исходящие от партнера раздражители , возбуждающие агрессию , в значительной степени потеряют действенность . Как и во многих подобных случаях весьма специального привыкания , в этот процесс с самого начала включаются все случайные привходящие обст о ятельства общей ситуации , к которой животное должно в конце концов привыкнуть . Достаточно отсутствия одного из этих обстоятельств , чтобы нарушить общее действие привычки . Это относится прежде всего к началу мирной совместной жизни ; первоначально партнер д о лжен всегда появляться привычным путем , с привычной стороны , освещение должно быть такое же , как всегда , и т.д . и т.п .; в противном случае каждый из партнеров воспринимает другого как вызывающего агрессию чужака . На этой стадии пересадка в другой аквариум может полностью разрушить пару . С упрочением знакомства образ партнера становится все более независимым от фона , на котором он предлагается ; этот процесс выделения существенного хорошо известен гештальтпсихологам и исследователям условных рефлексов . В кон ц е концов связь с партнером становится настолько независимой от привходящих обстоятельств , что пары можно пересаживать и даже далеко перевозить , и союз при этом не распадается . В худшем случае при таких обстоятельствах происходит «регресс» к ранней стадии о бразования пары , т.е . снова начинаются церемонии ухаживания и примирения , которые у супругов , долго состоящих в браке , давно уже исчезли в повседневной рутине. Если образовние пары происходит без помех , то у самца постепенно все больше выходят на передний план сексуальные формы поведения . Зачатки их могут примешиваться уже к самым первым , вполне серьезным нападениям на самку ; теперь же их интенсивность и частота возрастают , но при этом не исчезают выразительные движения , свидетельствующие об агрессивном настроении . В противоположность этому первоначальная готовность самки к бегству и ее «покорность» быстро ослабевают . Выразительные движения страха , то есть готовн о сти к бегству , с укреплением пары исчезают у самки все больше и в очень многих случаях так быстро , что при первых своих наблюдениях над цихлидами я их не заметил и несколько лет ошибочно полагал , что у этих рыб не существует рангового порядка между супруг а ми . Но мы уже знаем , какую роль играет у них на самом деле ранговый порядок при взаимном узнавании полов . В латентном состоянии он сохраняется и тогда , когда супруга окончательно перестает выполнять перед супругом жесты покорности . И лишь в тех редких слу ч аях , когда в старой паре возникает ссора , она снова начинает их выполнять ! У самки , поначалу робкой и покорной , вместе со страхом перед самцом исчезает всякое торможение агрессивного поведения . Ее прежняя робость внезапно пропадает , и она дерзко и заносчив о появляется посреди владений своего супруга – с расправленными плавниками , в самой импонирующей позе , в роскошном наряде , который у этих видов почти не отличается от наряда самца . Как и следовало ожидать , самец приходит от этого в ярость , ибо в ситуации, преподнесенной ему красующейся супругой , невозможно не заметить – как мы уже знаем из анализа стимулов – ключевого раздражителя , запускающего боевое поведение . Итак , самец бросается на свою даму , тоже принимает позу угрозы развернутым боком , какую-то долю секунды кажется , что он ее вот-вот протаранит , – и тут происходит то , что побудило меня написать эту книгу . Самец , угрожая самке , задерживается лишь на долю секунды или не задерживается вовсе : он не может ждать , он слишком возбужден , он в самом деле броса е тся в яростную атаку – но не на свою супругу , а резко в сторону от нее , на какого-нибудь другого собрата по виду – в естественных условиях , как правило , на соседа по участку ! Это классический пример явления , которое мы с Тинбергеном называем заново ориенти рованным или переориентированным движением (англ . redirected activity). Оно определяется тем , что некоторая форма поведения , запускаемая одним объектом , направляется – ввиду того , что от него одновременно исходят и тормозящие стимулы – на другой предмет , о тличный от того , который запустил эту форму поведения . Так , например , человек , рассердившийся на другого , скорее ударит кулаком по столу , чем по его лицу , – именно потому , что этому препятствуют определенные запреты , а гнев требует выхода , как лава в вулк а не . Большинство известных случаев переориентированного движения относится к агрессивному поведению , запускаемому каким-нибудь объектом , одновременно вызывающим страх . Наблюдая этот специальный случай , Б . Гржимек , назвавший его «реакцией велосипедиста» , вп е рвые распознал и описал принцип переориентации . «Велосипедист» означает здесь всякого , кто выгибает спину кверху и давит ногами книзу . Механизм такого поведения виден особенно ясно в тех случаях , когда животное атакует предмет своего гнева с некоторого ра с стояния , затем , приблизившись , замечает , насколько тот страшен , и тогда , поскольку не может затормозить уже заведенный механизм нападения , изливает свою ярость на какое-нибудь безобидное существо , оказавшееся рядом. Разумеется , существует бесчисленное множ ество других форм переориентированных движений ; они могут возникать в результате самых разных сочетаний соперничающих побуждений . Описанный конкретный случай с самцом цихлиды важен для нашей темы потому , что аналогичные явления играют решающую роль в семе й ной и общественной жизни очень многих высших животных и человека . Очевидно , в царстве позвоночных неоднократно и независимо делалось «изобретение» , позволяющее не только подавлять агрессию , но и использовать ее для борьбы с враждебным соседом. Отвод нежела тельной агрессии , вызываемой партнером , и ее переориентация в желательном направлении , на соседа по участку , – то , что мы видели в драматическом случае с самцом цихлиды , – конечно же , не является случайным изобретением , которое животное может в критически й момент сделать или не сделать . Напротив , оно давно ритуализовано и превратилось в неотъемлемый инстинктивный атрибут данного вида . Все , что мы узнали в 5- й главе о процессе ритуализации , служит прежде всего пониманию того факта , что из переориентированно г о действия может возникнуть прочно закрепленный ритуал , а вместе с ним и потребность в этом действии – его самостоятельный мотив. В глубокой древности , приблизительно в конце мелового периода (миллион лет в ту или другую сторону здесь никакой роли не играе т !), однажды должна была произойти в точности такая же история , как с индейскими вождями и трубкой (см . 5- ю главу ), иначе никакой ритуал не мог бы возникнуть . Ведь один из двух Великих Конструкторов эволюции – Отбор , – чтобы иметь возможность вмешаться , в с егда нуждается в какой-то случайно возникшей точке опоры , и ее предоставляет ему его слепой , но прилежный коллега – Изменчивость. Подобно многим соматическим признакам и многим инстинктивным движениям , индивидуальное развитие – онтогенез – в общих чертах с ледует тому же пути , что и эволюционное становление . Хотя , строго говоря , в онтогенезе повторяются не последовательные формы предков , а только формы их онтогенезов – как справедливо отметил уже Карл Эрнст фон Бэр , – для наших целей достаточно упрощенного п редставления . Ритуал , возникший из переориентации нападения , при первом выполнении значительно больше напоминает свой неритуализованный прообраз , чем впоследствии , в окончательном виде . Поэтому у самца цихлиды , начинающего супружескую жизнь , можно вполне о тчетливо увидеть , особенно если интенсивность всей реакции не слишком велика , что он , собственно , весьма охотно нанес бы своей юной супруге сильный удар , но в самый последний момент какое-то побуждение иного рода мешает ему , и тогда он предпочитает разряд и ть свою ярость на соседа . В окончательно сложившейся церемонии «символ» отходит от символизируемого значительно дальше , и происхождение церемонии маскируется как «театральностью» всего действия , так и тем обстоятельством , что оно столь очевидным образом в ы полняется ради него самого . При этом функция и символика церемонии гораздо заметнее , нежели ее происхождение . Необходим тщательный анализ , чтобы установить , сколько в ней еще содержится в данном случае от первоначально противоречивших друг другу побуждени й . Когда мы с моим другом Альфредом Зейцом четверть века назад впервые познакомились с этим ритуалом , функции церемоний «замены» и «приветствия» у цихилид вскоре стали нам вполне ясны , но еще очень долго мы не могли распознать их эволюционное происхождение. Правда , у первого же из видов , которые были тогда изучены лучше других – у африканского хромиса-красавца – нам сразу бросилось в глаза близкое сходство жестов угрозы и «приветствия» . Мы быстро научились различать их и правильно предсказывать , приведет ли данная форма движения к схватке или к образованию пары , но , к своей досаде , долго не могли понять , на основании каких именно признаков мы делали такой вывод . Мы уяснили себе различие только тогда , когда внимательно проанализировали постепенные переходы от серьезных угроз самца своей невесте к церемонии умиротворения . При угрозе самец тормозит рывками , пока совсем не остановится прямо перед самкой , которой угрожает , особенно если он настолько возбужден , что не только импонирует развернутым боком , но и выпол н яет боковой удар хвостом . При церемонии умиротворения – иначе говоря , «замены» – самец , наоборот , не только не останавливается напротив самки , но подчеркнуто плывет мимо нее , чтобы , проплывая мимо , выполнить церемонию угрозы развернутым боком и удара хвос т ом . Таким образом , направление , в котором самец производит свою церемонию , подчеркнуто отличается от того , в каком он начал бы движение атаки . Если перед церемонией он неподвижно стоял в воде неподалеку от супруги , то он всегда решительно направляется впе р ед раньше , чем начинает импонировать и бить хвостом . Это очень отчетливый , почти непосредственно ясный «символ» того , что супруга как раз не является объектом его нападения , а тот объект надо искать где-то дальше в том направлении , куда он плывет. Чтобы по ставить на службу новым целям формы , устаревшие в ходе эволюции , оба Великих Конструктора часто пользуются так называемым изменением функции . Вот несколько примеров смелого полета их фантазии : из проводящей воду жаберной щели они сделали слуховой проход , з аполненный воздухом и проводящий звуковые волны ; из двух костей челюстного сустава – слуховые косточки ; из теменного глаза – железу внутренней секреции (шишковидную железу ); из передней лапы рептилии – крыло птицы , и т.д . и т.п . Но все эти перестройки выг л ядят скромными и нерешительными в сравнении с гениальным маневром : из формы поведения , которая не только первоначально мотивировалась , но и в нынешней своей форме по крайней мере отчасти мотивируется внутривидовой агрессией , простым способом ритуально фик с ированной переориентации они сделали умиротворяющее действие . Это не более и не менее как превращение отталкивающего действия агрессии в свою противоположность : как мы видели в главе о ритуализации , обособившаяся церемония превращается в вожделенную самоц е ль , в потребность , как и любое другое автономное инстинктивное движение . Но именно таким образом она превращается в прочный союз , соединяющий одного партнера с другим . Эта особая церемония умиротворения по самой своей сути такова , что каждый из товарищей п о союзу может выполнять ее лишь с другим товарищем , а не с любым индивидом своего вида. Необходимо уяснить себе , какая почти неразрешимая задача решена здесь самым простым , самым изящным и самым совершенным способом : двух яростно агрессивных животных , кот орые неизбежно действуют друг на друга своей внешностью , расцветкой и поведением , как красная тряпка на быка (правда , только в поговорке ), нужно привести к тому , чтобы они мирно уживались в самом тесном пространстве – на гнезде , т.е . в том месте , которое к аждое из них считает центром своих владений и где его внутривидовая агрессивность достигает наивысшего уровня . И эта задача , трудная уже сама по себе , еще затрудняется тем дополнительным требованием , что ни у одного из супругов внутривидовая агрессивность не должна ослабеть : как мы знаем из 3- й главы , за малейшее ослабление боевой готовности по отношению к соседу того же вида приходится немедленно расплачиваться потерей территории , а значит , и источника питания для будущего потомства . При таких обстоятельс т вах вид «не может себе позволить» ради предотвращения схваток между супругами обратиться к таким церемониям умиротворения , как жесты покорности или инфантильное поведение , имеющее своей предпосылкой снижение агрессивности . Ритуализованная переориентация н е только избавляет от этого нежелательного последствия , но , более того , использует неизбежно исходящие от одного их супругов ключевые раздражения , вызывающие агрессивность , чтобы натравить его партнера на соседа . Этот механизм поведения я нахожу поистине г е ниальным и притом гораздо более рыцарственным , чем аналогичное , но с обратным знаком , поведение человека , который вечером , придя домой , срывает злость на соседа или начальника на своей несчастной жене ! Особенно удачное конструктивное решение обычно обнаруж ивается на Великом Древе Жизни неоднократно , независимо появляясь на разных его ветвях . Крыло изобрели насекомые , рыбы , птицы и летучие мыши , обтекаемую форму – каракатицы , рыбы , ихтиозавры и киты . Поэтому нас не слишком удивит тот факт , что основанные на ритуализованной переориентации нападения механизмы поведения , предотвращающие борьбу , сходным образом возникают у очень многих разных животных. Существует , например , изумительная церемония умиротворения – обычно называемая «танцем журавлей» , – которую , есл и мы научились понимать символику ее движений , очень соблазнительно перевести на человеческий язык . Птица высоко и угрожающе вытягивается перед партнером , развернув мощные крылья , нацеливает на него клюв , устремляет прямо на него глаза : это картина серьез н ой угрозы , и в самом деле до этого момента включительно жесты умиротворения ничем не отличаются от подготовки к нападению . Но в следующий момент птица направляет эту угрожающую демонстрацию своей мощи в сторону от партнера , причем выполняет разворот на 180 градусов – все еще с распростертыми крыльями – и подставляет партнеру свой беззащитный затылок , который , как известно , у серого журавля и у многих других видов украшен изумительно красивой рубиново-красной шапочкой . На секунду «танцующий» журавль подчерк н уто застывает в этой позе , демонстрируя этим понятным символом , что его угроза направлена не против партнера , а совсем наоборот – в сторону от него , против враждебного внешнего мира ; и в этом уже слышится мотив защиты друга . Затем журавль снова поворачива е тся к другу и повторяет перед ним демонстрацию своего величия и мощи , потом опять отворачивается и теперь , что еще более показательно , делает ложный выпад против какого-нибудь замещающего объекта ; лучше всего , если рядом стоит посторонний журавль , но это м ожет быть и безобидный гусь или даже , в крайнем случае , палочка или камешек , которые он тогда подхватывает клювом и три-четыре раза подбрасывает в воздух . Все это так же ясно , как человеческие слова : «Я велик и страшен , но я не против тебя , а против вот т о го , вот того , вот того». Язык жестов церемонии умиротворения уток и гусей , которую Оскар Гейнрот назвал триумфальным криком , может быть , менее драматичен , но этот ритуал имеет для нас существенно большее значение - прежде всего потому , что у разных предста вителей этой группы птиц он достиг очень разной степени развития и сложности , так что последовательность постепенных переходов между ними дает нам хорошую картину того , как в ходе эволюции из отводящих гнев жестов смущения образовался союз , находящийся в т аинственном родстве с тем другим союзом , связывающим людей , который представляется нам самым прекрасным и самым прочным на земле. В наиболее примитивной форме , какую мы видим , например , в так называемой рзбрэб-болтовне у кряквы , угроза совсем мало отличает ся от «приветствия» . По крайней мере , мне самому незначительное различие ориентации рэбрэб-кряканья при угрозе и при приветствии стало ясно лишь после того , как я научился понимать принцип переориентирования церемонии умиротворения , внимательно изучая цих л ид и гусей , у которых его легче распознать . Утки стоят друг против друга , подняв клювы чуть выше горизонтали , и очень быстро и взволнованно произносят двусложный эмоциональный звук , который у селезня обычно передают как «рэбрэб» ; у утки звук несколько бол е е носовой , что-то вроде «квэнгквэнг» . Однако поскольку у этих уток не только социальное торможение атаки , но также и страх перед партнером может вызвать отклонение угрозы от цели , часто случается , что два селезня стоят , всерьез угрожая друг другу , подняв к лювы и произнося «рэбрэб» , но при этом не направляют клювы прямо друг на друга . Если они все же направят их прямо , то в следующий момент перейдут к действию и вцепятся друг другу в оперение на груди . Но обычно они целятся чуть мимо , даже при самой враждеб н ой встрече. Если же селезень «болтает» со своей уткой и особенно если отвечает этой церемонией на натравливание своей предполагаемой невесты , то очень отчетливо видно , как «что-то» тем сильнее отворачивает его клюв от утки , за которой он ухаживает , чем бол ьше он возбужден в своем ухаживании . В особенно резко выраженном случае это может привести к тому , что он , не переставая «болтать» , повернется к самке затылком . По форме это в точности соответствует церемонии умиротворения у чаек , которая , несомненно , воз н икла именно так , как там изложено , а не посредством переориентирования – предостережение против опрометчивых выводов по гомологии ! В ходе дальнейшей ритуализации из такого отворачивания головы развились свойственные уткам жесты поворота затылка , играющие б ольшую роль при ухаживании у кряквы , чирка , шилохвости и других настоящих уток , а также у гаг . У крякв супружеская пара особенно самозабвенно празднует церемонию рэбрэб-болтовни в тех случаях , когда супруги потеряли друг друга и снова нашли после долгой р а злуки . В точности то же самое относится и к уже знакомым нам жестам умиротворения супругов-цихлид с импонированием развернутым боком и ударами хвостом . Именно потому , что это обычно происходит при воссоединении разлученных партнеров , первые наблюдатели ст о ль часто истолковывали такие действия как «приветствие». Хотя такое истолкование не лишено оснований для определенных , очень специализированных церемоний этого рода , большая частота и интенсивность жестов умиротворения именно в этой ситуации , несомненно , и меет другое первоначальное объяснение : притупление всех агрессивных реакций , вызванное привыканием к партнеру , частично исчезает уже при кратком перерыве стимулирующей ситуации , породившей привычку . Очень впечатляющий пример можно получить , если попытатьс я вернуть к прежним товарищам животное из стаи вместе выросших , очень привыкших друг к другу и потому более или менее сносно уживающихся друг с другом молодых петухов , малабарских шама-дроздов , цихлид , бойцовых рыб или представителей других столь же агресс и вных видов , которое пришлось изолировать ради какой-либо цели хотя бы на один час . Тогда агрессия сразу начинает бурлить , как вскипает от малейшего толчка перегретая вода. Как мы уже знаем , действие привычки может нарушиться также благодаря другим изменени ям общей ситуации , даже очень незначительным . Моя старая пара малабарских шама-дроздов летом 1961 года терпела своего сына из первого выводка , находившегося в клетке в той же комнате , что и их скворечник , гораздо дольше того срока , когда эти птицы обычно в ыгоняют повзрослевших детей из своих владений . Но если я переставлял его клетку со стола на книжную полку , родители начинали нападать на сына столь интенсивно , что даже забывали вылетать на волю , чтобы принести корм появившимся к тому времени новым птенца м . Такое внезапное разрушение обусловленного привычкой торможения агрессии представляет собой очевидную опасность , угрожающую связи между партнерами каждый раз , когда животные разлучаются даже на короткий срок . Так же очевидно , что подчеркнутая церемония у м иротворения , которая каждый раз наблюдается при воссоединении пары , служит именно для предотвращения этой опасности . С таким предположением согласуется и то , что «приветствие» бывает тем более возбужденным и интенсивным , чем продолжительнее была разлука. Н аш человеческий смех в своей первоначальной форме тоже был , вероятно , церемонией умиротворения или приветствия . Улыбка и смех , несомненно , соответствуют разным степеням интенсивности одной и той же формы поведения , т.е . представляют собой реакции разной с т епени на качественно одно и то же специфическое возбуждение . У наших ближайших родственников – шимпанзе и гориллы – нет , к сожалению , приветственной мимики , которая по форме и функции соответствовала бы смеху , но она есть у многих макак , которые в качеств е жеста умиротворения скалят зубы и вперемежку с этим , чмокая губами , крутят головой из стороны в сторону , сильно прижимая уши . Как ни странно , у некоторых дальневосточных народов при приветственной улыбке поступают точно так же . Но что всего интереснее – п ри интенсивной улыбке там держат голову таким образом , что лицо обращено не прямо к тому , кого приветствуют , а в сторону , мимо него . С функциональной точки зрения совершенно безразлично , какая часть формы ритуала заложена в генах , а какая закреплена культ у рной традицией учтивости. Во всяком случае , заманчиво считать приветственную улыбку церемонией умиротворения , возникшей , подобно триумфальному крику гусей , путем ритуализации переориентированной угрозы . При взгляде на обращенный мимо собеседника дружелюбны й оскал учтивого японца появляется искушение с этим согласиться. В пользу такого допущения говорит и то , что при аффектированном , пылком приветствии двух друзей их улыбки внезапно переходят в громкий смех , который им самим кажется странно несоответствующим их чувствам , когда при встрече после долгой разлуки он неожиданно прорывается откуда-то из вегетативных глубин . Объективный исследователь поведения не может не уподобить такое поведение вновь встретившихся людей гусиному триумфальному крику. Во многих отн ошениях аналогичны и запускающие ситуации . Если несколько простодушных людей – например , маленьких детей – вместе высмеивают кого-то другого или других , не принадлежащих к их группе , то в этой реакции , точно так же , как в других переориентированных жестах умиротворения , содержится изрядная доля агрессии , направленной вовне , на не входящих в группу . Смех , возникающий при внезапной разрядке какой-либо конфликтной ситуации , который очень трудно было бы истолковать иначе , также имеет аналоги в жестах умиротвор е ния и приветствия многих животных . Собаки , гуси и , вероятно , многие другие животные разражаются бурными приветствиями , когда происходит внезапная разрядка мучительного конфликта . Понаблюдав за собой , я могу с уверенностью утверждать , что общий смех не тол ь ко действует как чрезвычайно сильное средство отвода агрессии , но и доставляет весьма ощутимое чувство социального единения. Исходной , а во многих случаях даже главной функцией каждого из этих ритуалов может быть просто предотвращение борьбы . Но даже на ср авнительно низкой ступени развития , как показывает , например , рэбрэб-болтовня у кряквы , эти ритуалы уже достаточно автономны для того , чтобы превратиться в самоцель . Когда селезень кряквы , непрерывно издавая свой протяжный односложный призыв : «рэээб»,… «р э эб»,… «рэээб» , – ищет свою подругу и когда , найдя ее наконец , впадает в настоящий экстаз рэбрэб-болтовни , задирая клюв и подставляя затылок , то наблюдателю трудно удержаться от субъективирующего толкования : что он ужасно радуется , обретя ее , и что его нап р яженные поиски были в значительной мере мотивированы «аппетенцией» к церемонии приветствия . При более высоко ритуализованных формах собственно триумфального крика , какие мы находим у пеганок и тем более у настоящих гусей , это впечатление настолько усилива е тся , что возникает искушение не брать слово «приветствие» в кавычки. Вероятно , у всех настоящих уток , а также у чомги , которая больше всех прочих родственных видов похожа на них в отношении триумфального крика , соответственно рэбрэб-болтовни , эта церемония имеет и вторую функцию , при которой церемонию умиротворения выполняет только самец , а самка натравливает его . Тонкий анализ мотиваций приводит к заключению , что в этом случае самец , направляющий свои угрожающие жесты в сторону соседнего самца того же вид а , в глубине души агрессивен по отношению к своей самке , тогда как она действительно испытывает агрессивность по отношению к чужаку , но не к своему супругу . Этот ритуал , скомбинированный из переориентированной угрозы самца и натравливания самки , функционал ь но совершенно аналогичен триумфальному крику гусей , при котором партнеры угрожают мимо друг друга . В особенно красивую церемонию он развился – несомненно , независимо – у европейской свиязи и у чомги . Интересно , что у чилийской свиязи , напротив , возникла с т оль же высокоспециализированная церемония , подобная триумфальному крику , при которой переориентированную угрозу выполняют оба супруга , как у настоящих гусей и большинства крупных пеганок . Самка чилийской свиязи носит роскошный мужской наряд с переливчато- з еленой головой и яркой красно-коричневой грудью ; это единственный случай такого рода у настоящих уток. У огарей , нильских гусей и многих родственных видов самка выполняет аналогичные движения натравливания , но самец чаще реагирует на них не ритуализованной угрозой мимо своей супруги , а настоящим нападением на указанного ею враждебного соседа . Лишь если тот побежден или , по крайней мере , схватка не окончилось сокрушительным поражением пары , начинается несмолкаемый триумфальный крик . У многих видов – оринокс к ого гуся , андского гуся и др . – этот крик не только слагается в очень странную звуковую картину , потому что голоса самца и самки звучат по-разному , но и превращается в забавнейший спектакль из-за чрезвычайно утрированных жестов . Мой фильм о впечатляющей п о беде пары андских гусей над моим другом Нико Тинбергеном – настоящий триумф смеха . Начинается он с того , что самка натравливает своего супруга на знаменитого этолога коротким ложным выпадом в его сторону ; постепенно входя в раж , гусак начинает , наконец , н а падать в самом деле и затем приходит в такую ярость и так свирепо бьет ороговелым сгибом крыла , что бегство Нико в конце выглядит весьма убедительно – его ноги и руки , которыми он отбивался от гусака , были так избиты и исклеваны , что на них не осталось жи в ого места от синяков . После исчезновения врага-человека начинается нескончаемая триумфальная церемония , изобилующая слишком человеческими выражениями эмоции и потому в самом деле очень смешная. Еще сильнее , чем у других видов пеганок , самка североафриканск ого нильского гуся натравливает своего самца на всех собратьев по виду , до каких только можно добраться , а если их нет , то , увы , и на птиц других видов , к великому огорчению владельцев зоопарков , которым приходится лишать этих красавцев возможности летать и попарно изолировать их . Самка нильского гуся следит за всеми схватками супруга с интересом профессионального спортивного судьи , но никогда не помогает ему , как иногда поступают серые гусыни и всегда – самки цихлид ; более того , если ее супруг окажется в п роигрыше , она всегда готова с развевающимся знаменем перейти к победителю. Такое поведение должно сильно влиять на половой отбор , поскольку премия отбора назначается за максимальную боеспособность и воинственность самца . Это снова наталкивает на мысль , уже занимавшую нас в конце 3- й главы . Возможно и даже вероятно , что драчливость нильских гусей , которая часто кажется наблюдателю просто сумасшедшей , является следствием внутривидового отбора и не имеет большого значения для сохранения вида . Такая возможност ь вызывает у нас известную тревогу , потому что , как мы еще увидим в дальнейшем , подобные соображения касаются и эволюционного развития инстинкта агрессии у человека. Кстати , нильский гусь принадлежит к тем немногим видам , у которых триумфальный крик в функц ии церемонии умиротворения может не сработать . Если две пары злятся друг на друга , будучи разделены прозрачной , но непроницаемой сеткой , и все больше приходят в бешенство , то не так уж редко случается , что вдруг , как по команде , супруги каждой пары обраща ются друг к другу и затевают свирепую драку между собой . С большой вероятностью можно добиться того же , подсадив к паре в вольер «мальчика для битья» того же вида , а затем , когда избиение будет в разгаре , по возможности незаметно убрав его . Тогда пара сна ч ала впадает в экстаз триумфального крика , который становится все более и более буйным и все меньше отличается от неритуализованной угрозы , а затем любящие супруги внезапно хватают друг друга за шиворот , и начинается ожесточенное сражение . Как правило , оно завершается победой самца , поскольку он заметно крупнее и сильнее самки . Но я никогда не слыхал , чтобы накопление агрессии , нерастраченной из-за долгого отсутствия «злого соседа» , привело у них к убийству супруга , как бывает – о чем мы уже знаем – у некот о рых цихлид. Тем не менее и у нильских гусей , и у видов рода Tadorna важнейшей функцией триумфального крика является функции громоотвода . Он используется прежде всего тогда , когда надвигается гроза , т.е . когда и внутреннее состояние животных , и внешняя стим улирующая ситуация пробуждают внутривидовую агрессию . Хотя у этих видов – особенно у нашей европейской чомги – триумфальный крик сопровождается высокодифференцированными , балетно преувеличенными движениями , он у них не настолько свободен от первоначальных побуждений , лежащих в основе конфликта , как , скажем , описанное выше «приветствие» у многих настоящих уток , менее развитое по форме . Совершенно очевидно , что у чомги триумфальный крик все еще черпает свою энергию по большей части из первоначальных побужден и й , конфликт которых некогда дал начало переориентированному действию ; он всегда остается связанным как с наличием настоящей агрессивности , готовой проявиться в любой момент , так и с факторами , ей противодействующими . Поэтому у названных видов эта церемони я подвержена сильным сезонным колебаниям : в период размножения она наиболее интенсивна , а в спокойные периоды ослабевает . У молодых птиц до наступления половой зрелости она , разумеется , полностью отсутствует. У серых гусей и , пожалуй , даже у всех настоящих гусей дело обстоит совсем иначе . Прежде всего , у них триумфальный крик уже не является исключительно делом супружеской пары ; он стал союзом , объединяющим не только пары , но и всю семью и даже вообще любые группы тесно сдружившихся птиц . Эта церемония стал а почти независимой или совершенно независимой от половых побуждений ; она выполняется на протяжении всего года и свойственна даже совсем маленьким птенцам. Последовательность движений здесь длиннее и сложнее , чем во всех описанных до сих пор ритуалах умиротворения . В то время как у цихлид , а часто и у пеганок агрессия , которая отводится от партнера церемонией приветствия , ведет к последующему нападению на вр а ждебного соседа , у гусей в ритуализованной последовательности движений такое нападение предшествует сердечному приветствию . Иными словами , типичная схема триумфального крика состоит в том , что один из партнеров – как правило , сильнейший член группы , поэто м у в паре это всегда гусак – нападает на действительного или воображаемого противника , сражается с ним , а затем , после более или менее убедительной победы , с громким приветствием возвращается к своим . От этого типичного случая , схематически изображенного н а рисунке Хельгой Фишер , происходит и название триумфального крика. Временн a я последовательность нападения и приветствия достаточно ритуализована для того , чтобы при высокой интенсивности возбуждения пробивать себе дор огу как целостная церемония даже тогда , когда для настоящей агрессии нет никакого повода . В этом случае нападение превращается в имитацию атаки в сторону какого-нибудь стоящего поблизости безобидного гусенка или вообще в пустоту под громкие фанфары так на з ываемого «грохота» (Rollen) – сдавленного хриплого трубного звука , сопровождающего этот первый акт церемонии триумфального крика . Тем не менее , хотя при благоприятных условиях возможно «грохочущее нападение» , обусловленное только автономными мотивами риту а ла , его запуск значительно облегчается , если гусак оказывается в ситуации , действительно запускающей его агрессивность . Как показывает детальный анализ мотиваций , грохот возникает чаще всего тогда , когда птица находится в конфликте между нападением и стра х ом с одной стороны и социальными обязательствами с другой . Союз , связывающий гусака с супругой и детьми , удерживает его на месте и не позволяет бежать , даже если противник вызывает в нем не только агрессивность , но и сильное стремление к бегству . В этом с л учае он попадает в такое же положение , как загнанная в угол крыса , и та героическая на вид храбрость , с какой отец семейства сам бросается на превосходящего противника , – это мужество отчаяния , т.е . критическая реакция. Вторая фаза триумфального крика – по ворот к партнеру с тихим гоготанием – по форме движения совершенно аналогична жесту угрозы и отличается от него лишь небольшим отклонением направления под воздействием ритуально закрепленной переориентации . Однако эта «угроза» мимо друга при нормальных об с тоятельствах содержит уже очень мало агрессивной мотивации или вовсе ее не содержит , а вызывается только автономным побуждением самого ритуала – особым инстинктом , который мы вправе назвать социальным . Свободная от агрессии нежность гогочущего приветствия существенно усиливается воздействием контраста . Гусак уже основательно разрядил заряд агрессии во время ложной атаки и грохота , и теперь , когда он внезапно отвернулся от противника и обратился к любимой семье , настроение у него резко меняется , а эта пере мена в соответствии с известными физиологическими и психологическим закономерностями толкает маятник в сторону , противоположную агрессии . Если собственная мотивация церемонии слаба , то в приветственном гоготании может содержаться несколько б o льшая доля аг рессивного побуждения . При определенных условиях , которые мы рассмотрим позже , церемония приветствия может претерпеть «регресс» , т.е . вернуться на более раннюю стадию эволюционного развития , причем в нее может войти и подлинная агрессия. Поскольку жесты пр иветствия и угрозы почти одинаковы , эту редкую и не совсем нормальную примесь побуждения к нападению в самом движении как таковом очень трудно заметить . Насколько похожи эти дружелюбные жесты на старую мимику угрозы , несмотря на коренное различие мотиваци й , видно из того , что их можно перепутать . Незначительное отклонение направления хорошо видно спереди , т.е . адресату выразительного движения ; в профиль оно совершенно незаметно , и не только наблюдателю-человеку , но и другому дикому гусю . Весной , когда семе й ные связи постепенно ослабевают и молодые гусаки начинают искать себе невест , часто случается , что один из братьев еще связан с другим семейным триумфальным криком , но уже стремится делать брачные предложения какой-нибудь чужой юной гусыне , состоящие отню д ь не в приглашении к спариванию , а в том , что он нападает на чужих гусей , а затем спешит с приветствием к своей избраннице . Если его верный брат видит это сбоку , он , как правило , принимает сватовство за желание напасть на чужую молодую гусыню ; а поскольку все самцы в группе триумфального крика мужественно стоят друг за друга в борьбе , он яростно бросается на будущую невесту своего брата и грубейшим образом ее колотит , не испытывая к ней при этом никаких чувств – с такой интенсивностью , которая вполне соотв е тствовала бы выразительному движению брата , если бы он не приветствовал , а угрожал . Когда самка в испуге убегает , жених оказывается в величайшем смущении . Я отнюдь не приписываю здесь гусям человеческих качеств : объективной физиологической основой смущени я всегда является конфликт противоречащих друг другу побуждений , а наш молодой гусак , несомненно , находится именно в таком состоянии . У молодого серого гуся чрезвычайно сильно стремление защищать избранную им самку , но столь же силен и запрет напасть на бр а та , который в это время еще является его сотоварищем по братскому триумфальному крику . Насколько непреодолим этот запрет , мы еще покажем в дальнейшем на впечатляющих примерах. Если триумфальный крик и содержит сколько-нибудь существенный заряд агрессии по отношению к партнеру , то лишь в первой , «грохочущей» фазе ; в гогочущем приветствии она уже заведомо отсутствует . Поэтому – также и по мнению Хельги Фишер – это приветствие , безусловно , уже не имеет функции умиротворения . Хотя оно «еще» в точности копирует символическую форму переориентированной угрозы , между партнерами , несомненно , не существует настолько сильной агрессивности , чтобы она нуждалась в отведении. Лишь на одной , ясно выделяемой и быстро проходящей стадии индивидуального развития первоначальные побуждения , лежащие в основе переориентирования , ясно видны и в приветствии . Впрочем , индивидуальное развитие триумфального крика у серых гусей – также детально изученное Хельгой Фишер – никоим образом не является репродукцией его эволюционного становлени я ; пределы применимости правила повторения нельзя переоценивать . Новорожденный гусь , который еще не может ни ходить , ни стоять , ни есть , уже способен вытягивать шейку вперед , сопровождая это тоненьким фальцетным «гоготанием» . Сначала это двусложный звук , в точности как «рэбрэб» или соответствующий писк утят . Уже через несколько часов он превращается в многосложное «вививи» , по ритму точно соответствующее приветственному гоготанию взрослых гусей . Вытягивание шеи и «вивиканье» несомненно , являются первой ступ е нью , из которой при взрослении гуся развиваются как выразительные движения угрозы , так и важнейшая вторая фаза триумфального крика . Из сравнительного исследования эволюции мы знаем , что в ее ходе приветствие , без сомнения , произошло из угрозы посредством п ереориентирования и ритуализации . Однако в индивидуальном развитии такой же по форме жест вначале означает приветствие . Когда гусенок только что совершил тяжелую и небезопасную работу , вылупившись из яйца , и лежит мокрым комочком несчастья с бессильно выт я нутой шейкой , у него есть одна-единственная реакция , которую можно сразу вызвать . Если наклониться над ним и издать несколько звуков , приблизительно подражая голосу гусей , он с трудом поднимает качающуюся головку , вытягивает шейку и приветствует . Крохотны й гусенок ничего другого еще не может , но уже приветствует свое социальное окружение ! Как по своему смыслу в качестве выразительного движения , так и по своему отношению к стимулирующей ситуации вытягивание шейки и шепот у серых гусят точно соответствуют при ветствию , а не угрожающему жесту взрослых . Но , как ни странно , по своей первоначальной форме это поведение похоже именно на угрозу , так как характерное отклонение вытянутой шеи в сторону от партнера у совсем маленьких гусят отсутствует . Изменяется это тол ь ко через несколько недель , когда сквозь пух видны уже настоящие перья . К этому времени птенцы становятся заметно агрессивнее по отношению к гусятам того же возраста из других семей : наступают на них с шипением , вытянув шею , и пытаются щипать . Но поскольку при таких потасовках детских семейных команд жесты приветствия и угрозы еще совершенно одинаковы , понятно , что часто происходят недоразумения – кто-то из братьев и сестер щиплет своего . В этой особой ситуации впервые в онтогенезе становится видна ритуализ о ванная переориентация приветственного движения : гусенок , обиженный кем-то из своих , не щиплется в ответ , а принимается интенсивно шипеть и вытягивает шею , совершенно отчетливо направляя ее мимо обидчика , причем под менее острым углом , чем позднее при полн о стью созревшей церемонии . Тормозящее агрессию действие этого жеста видно очень ясно : только что нападавший братец или сестрица тотчас же отстает и , в свою очередь , переходит к приветствию , направленному мимо . Фаза развития , за время которой триумфальный к р ик приобретает столь заметное умиротворяющее действие , длится всего несколько дней . Ритуализованная переориентация вступает в игру сразу и впредь , за редкими исключениями , предотвращает любые недоразумения . Кроме того , с окончательным созреванием ритуализ о ванной церемонии приветствие подпадает под власть автономного социального инстинкта и уже не содержит агрессии к партнеру или содержит ее так мало , что больше нет нужды в специальном механизме , который тормозил бы нападение на него . В дальнейшем единствен н ая функция триумфального крика состоит в том , чтобы служить связью , сплачивающей членов семьи. Примечательно , что группа , объединенная триумфальным криком , является замкнутой . Только что вылупившийся птенец пользуется правом на членство в группе по рождени ю и принимается «не глядя» , даже если он вовсе не гусь , а подсунутый ради эксперимента подкидыш , например мускусная утка . Уже через несколько дней родители узнают своих детей ; дети тоже узнают родителей и с этих пор уже не проявляют готовности к триумфаль н ому крику с другими гусями. Если поставить довольно жестокий эксперимент , перенеся гусенка в чужую семью , то бедный ребенок принимается в новое сообщество триумфального крика тем труднее , чем позже его вырвали из родного семейного союза . Малыш боится чужих , и чем больше он выказывает страх , тем больше они расположены на него набрасываться. Трогательна детская доверчивость , с которой совсем неопытный , только что вылупившийся гусенок вышептывает предложение дружбы – свой едва слышный триумфальный писк – перво му приблизившемуся к нему существу «в предположении» , что это один из его родителей. Но совершенно чужому серый гусь предлагает триумфальный крик , а вместе с ним вечную любовь и дружбу , в одной-единственной жизненной ситуации : когда темпераментный юноша вн езапно влюбляется в чужую девушку – без всяких кавычек ! Эти первые предложения совпадают по времени с моментом , когда прошлогодние дети должны уходить от родителей , которые собираются выводить новое потомство . Семейные узы при этом по необходимости ослабл я ются , но никогда не рвутся совсем. У гусей триумфальный крик еще сильнее связан с личным знакомством , чем у описанных выше утиных . Утки тоже «болтают» лишь с определенными , знакомыми товарищами ; однако у них узы , связывающие участников этой церемонии , не т ак прочны , и добиться принадлежности к группе у них не так трудно , как у гусей . Бывает , что гусю , вновь прилетевшему в колонию или купленному владельцем прирученных гусей , требуются буквально годы , чтобы быть принятым в группу совместного триумфального кр и ка. Чужому легче приобрести членство в группе триумфального крика окольным путем – если у него внезапно возникнет любовь с кем-то из ее членов и они образуют семью . За исключением двух особых случаев – возникновения любви и принадлежности к семье по праву рождения – триумфальный крик тем интенсивнее , а союз , которым он связывает их участников , тем прочнее , чем дольше птицы знают друг друга . При прочих равных условиях можно утверждать , что сила связи триумфального крика пропорциональна степени знакомства па ртнеров . Можно , однако , сказать , несколько утрируя , что связь триумфального крика возникает всегда , когда степень знакомства и доверия между двумя или несколькими гусями становится достаточно высокой. Когда ранней весной старые гусиные пары собираются выси живать птенцов , а многие молодые гуси , годовалые и двухгодовалые , влюбляются , всегда остается значительное число «не приглашенных на танец» – не имеющих пары гусей самого разного возраста , которые эротически не заняты , и они всегда объединяются в б o льшие или меньшие группы . Обычно мы для краткости называем эти группы бездетными (Nichtbr ь ter). Это выражение неточно , так как многие молодые гуси , уже образовавшие прочные пары , тоже еще не высиживают птенцов . В таких бездетных группах могут возникать по-настоя щему прочные союзы триумфального крика , не имеющие ничего общего с сексуальностью . Иногда , если обстоятельства принуждают двух одиноких гусей к общению друг с другом , может случайно возникнуть бездетное содружество самца и самки . Именно это произошло в ны н ешнем году , когда одна старая овдовевшая гусыня вернулась из нашей дочерней колонии на озере Аммерзее и соединилась с вдовцом , жившим в Зеевизене , чья супруга скончалась незадолго до того по неизвестной причине . Я думал , что начинается образование новой п а ры , но Хельга Фишер с самого начала была убеждена , что мы имеем дело всего лишь с типичным бездетным триумфальным криком , который может подчас связать и взрослого самца с такой же самкой . Ведь бывает же , вопреки распространенному мнению , настоящая дружба м ежду мужчиной и женщиной , не имеющая ничего общего с влюбленностью . Впрочем , из такой дружбы легко может возникнуть любовь - и у гусей тоже . Существует трюк , давно известный тем , кто разводит диких гусей : двух гусей , которых хотят спарить , помещают вместе в другой зоопарк или другую колонию водоплавающих птиц . Там их обоих не любят , как «втируш» , и им приходится довольствоваться обществом друг друга . Таким образом можно по меньшей мере добиться возникновения бездетного триумфального крика и надеяться , что и з него получится пара . Однако в моем опыте было много случаев , когда такие вынужденные связи сразу разрушались при возвращении в прежнее окружение. Связь между триумфальным криком и сексуальностью , т.е . собственно инстинктом копуляции , не так легко прослед ить . Во всяком случае , эта связь слаба , и все непосредственно половое играет в жизни диких гусей незначительную роль . Пару гусей соединяет на всю жизнь именно триумфальный крик , а не половые отношения супругов . Наличие сильной связи триумфального крика ме ж ду двумя индивидами «прокладывает путь» к половой связи , т.е . в какой-то степени способствует ее возникновению . Если два гуся – это могут быть и два гусака – очень долго связаны союзом этой церемонии , то в конце концов они , как правило , пытаются совокупля т ься . Напротив , половые отношения , часто возникающие уже у годовалых птиц задолго до того , как они становятся способными к размножению , по-видимому , никак не благоприятствуют развитию союза триумфального крика . Если две молодые птицы постоянно совокупляютс я , это еще не дает оснований предсказать возникновение пары. Напротив , достаточно малейшего намека на предложение триумфального крика со стороны молодого гусака , если только он находит ответ у самки , чтобы предсказать , что из этих двоих со значительной веро ятностью сложится прочная пара . Такие нежные отношения , в которых сексуальные реакции вообще не играют никакой роли , к концу лета или к началу осени кажутся совершенно исчезнувшими ; но когда молодые гуси , вступая во вторую весну свой жизни , начинают серье з ное ухаживание , они поразительно часто находят свою прошлогоднюю первую любовь . Слабые и в некотором смысле односторонние отношения , существующие у гусей между триумфальным криком и копуляцией , в значительной степени аналогичны отношениям между любовью и г рубо-сексуальными реакциями у людей . Чистейшая любовь ведет через нежнейшую нежность к физическому сближению , которое при этом вовсе не рассматривается как нечто существенное для союза , между тем как сильнейшие стимулирующие ситуации и партнеры , возбуждаю щ ие сильное сексуальное влечение , далеко не всегда вызывают пылкую влюбленность . У серых гусей эти две функциональные сферы могут быть – так же , как и у людей – полностью разделены и независимы друг от друга , хотя «в норме» для выполнения задачи сохранения вида они , несомненно , должны быть связаны между собой и относиться к одному и тому же индивиду. Понятие «нормального» вЂ“ одно из самых трудноопределимых во всей биологии ; но в то же время оно , к сожалению , столь же необходимо , как и противоположное ему поня тие патологического . Мой друг Бернгард Гелльман имел обыкновение , сталкиваясь с чем-нибудь особенно причудливым или необъяснимым в строении или поведении какого-либо животного , задавать наивный с виду вопрос : «Входило ли это в намерения Конструктора ?» В с а мом деле , единственная возможность охарактеризовать «нормальную» структуру состоит в том , чтобы установить , что это та самая структура , которая должна была выработаться под селекционным давлением ее видосохраняющей функции именно в этой и ни в какой друго й форме . К несчастью , это определение оставляет в стороне все то , что развилось так , а не иначе по чистой случайности , но вовсе не обязательно подпадает под понятие ненормального , то есть патологического . Однако мы понимаем под «нормальным» отнюдь не сред н ее , полученное из всех наблюдавшихся случаев ; скорее это выработанный эволюцией тип , который по понятным причинам осуществляется в чистом виде редко или никогда не осуществляется . Тем не менее эта чисто идеальная конструкция необходима , чтобы на ее фоне выделялись нарушения и отклонения . В учебнике зоологии приходится описывать в качестве представителя вида какую-то совершенную , идеальную бабо ч ку , которая в точности в этой форме не встречается нигде и никогда , потому что все экземпляры , какие можно найти в коллекциях , имеют те или иные неправильности или повреждения , у всех разные . Точно так же мы не можем обойтись без столь же «идеальной» конс т рукции нормального поведения серого гуся или другого вида животных , которое осуществлялось бы , если бы не было никаких помех , и которое встречается не чаще , чем безупречный тип бабочки . Люди , одаренные хорошей способностью к восприятию образов , непосредст в енно видят идеальный вид структуры или поведения ; иными словами , они в состоянии отделить существенные черты типа от фона случайных мелких несовершенств . Когда мой учитель Оскар Гейнрот в своей классической работе 1910 года о семействе утиных описал пожиз н енную и безусловную супружескую верность серых гусей как их «нормальное» поведение , он совершенно правильно абстрагировал свободный от нарушений идеальный тип , хотя и не мог в действительности наблюдать его в полном объеме уже потому , что гуси могут жить б олее полувека , а их супружеская жизнь всего на два года короче . Тем не менее его заключение верно , и указанный им тип столь же необходим для описания и анализа поведения , сколь бесполезна была бы средняя норма , выведенная из множества единичных случаев . К о гда я недавно , незадолго до того , как начал писать эту главу , прорабатывал вместе с Хельгой Фишер ее гусиные протоколы , то несмотря на все вышеуказанные соображения был несколько разочарован , увидев , что описанный моим учителем нормальный случай абсолютно й «верности до гроба» среди великого множества наших гусей оказался сравнительно редким . Тогда Хельга , возмутившись моим разочарованием , произнесла бессмертные слова : «Не понимаю , чего ты хочешь . Гуси , в конце концов , тоже всего лишь люди ». У диких гусей , в том числе , как доказано , и у живущих на воле , встречаются весьма далеко заходящие отклонения супружеского и социального поведения от нормы . Одно из них , очень частое , особенно интересно потому , что у гусей оно , как это ни поразительно , не вредит , а спос о бствует сохранению вида , хотя во многих человеческих культурах сурово осуждается . Я имею в виду связь между двумя самцами . Ни во внешнем облике , ни в поведении полов у гусей нет резких , качественных различий . Единственный ритуал при образовании пары – так называемый изгиб шеи , – который у разных полов существенно различен , выполняется лишь в случае , когда будущие партнеры не были раньше знакомы и потому несколько побаиваются друг друга . Если этот ритуал пропущен , то не исключена возможность , что гусак обра т ит предложение триумфального крика не к самке , а к другому самцу . Это случается особенно часто – но вовсе не исключительно – тогда , когда все гуси очень близко знают друг друга из-за тесного содержания в неволе . Пока мое отделение Института физиологии пов е дения имени Макса Планка располагалось в Бульдерне , в Вестфалии , где нам приходилось держать всех наших водоплавающих птиц на одном сравнительно небольшом пруду , это бывало настолько часто , что мы долгое время ошибочно полагали , будто серые гуси находят п а ртнеров другого пола только путем проб и ошибок . Лишь много позже мы обнаружили функцию церемонии изгиба шеи , в подробности которой здесь не стоит вдаваться. Когда такой молодой гусак предлагает свой триумфальный крик другому самцу и тот соглашается , кажды й из них приобретает гораздо лучшего партнера и товарища – в том , что касается одной данной функциональной сферы , – чем мог бы найти в самке . Так как внутривидовая агрессия у гусаков намного сильнее , чем у гусынь , то и склонность к триумфальному крику сил ь нее , и каждый из двух друзей воодушевляет другого на смелые деяния . Поскольку ни одна разнополая пара не в состоянии им противостоять , такая пара гусаков приобретает очень высокое , если не наивысшее положение в ранговом порядке своей колонии . Они хранят п о жизненную верность друг другу во всяком случае не в меньшей степени , чем разнополые пары . Когда мы разлучили нашу старейшую пару гусаков – Макса и Копфшлица , – сослав Макса в нашу дочернюю колонию серых гусей на озере Ампер-Штаузее под Фюрстенфельдбруком, оба они после года траура образовали пары с гусынями и успешно вырастили птенцов . Но когда мы вернули Макса на Эсс-Зее без супруги и детей , которых не смогли поймать , то Копфшлиц мгновенно бросил жену и детей и вернулся к нему . Супруга Копфшлица и его сын о вья , как ни странно , поняли ситуацию , по-видимому , совершенно верно и пытались прогнать Макса яростными атаками , но это им не удалось . Сегодня два гусака держатся , как прежде , вместе , а покинутая супруга Копфшлица печально плетется за ними следом на прили ч ном расстоянии. Понятие , связываемое обычно со словом «гомосексуальность» , определено очень широко и очень плохо . «Гомосексуалист» – это и одетый в женское платье накрашенный юноша в притоне , и герой греческих мифов , хотя первый из них приближается в своем поведении к противоположному полу , а второй во всем , что касается поступков , – настоящий супермен и отклоняется от нормы лишь в выборе объектов половой активности . В эту последнюю категорию попадают и наши «гомосексуальные» гусаки . Заблуждение им «прости т ельнее» , чем Ахиллу и Патроклу , потому что мужской и женский пол у гусей различаются меньше , чем у людей . Кроме того , их поведение гораздо менее «животное» , чем у большинства людей-гомосексуалистов , поскольку они никогда не совокупляются и не производят з а мещающих действий или делают это в крайне редких , исключительных случаях . Правда , весной можно видеть , как они торжественно исполняют церемонию прелюдии к совокуплению – то прекрасное и грациозное погружение шеи в воду , которое видел у лебедей и прославил в стихах поэт Гёльдерлин . Когда после этого ритуала они намереваются перейти к копуляции , то , естественно , каждый пытается взобраться на другого и не думает распластаться на воде на манер самки . Когда дело заходит в тупик , они слегка сердятся друг на друг а , но затем оставляют свои попытки без особого возмущения или разочарования . Каждый из них в какой-то степени видит в другом свою жену , но если она несколько фригидна и не хочет отдаваться , это не наносит сколько-нибудь заметного ущерба их великой любви . В течение весны гусаки постепенно привыкают к тому , что копуляция у них не получается , и больше не пытаются совокупляться ; однако интересно , что за зиму они успевают об этом забыть и следующей весной с новой надеждой стараются взобраться друг на друга. Часто , хотя и не всегда , сексуальные побуждения таких гусаков , связанных друг с другом триумфальным криком , находят выход в другом направлении . Эти гусаки оказываются необыкновенно притягательными для одиноких самок , что объясняется , вероятно , высоким рангом , к оторый они приобретают благодаря объединенной боевой мощи . Во всяком случае , рано или поздно находится гусыня , которая следует на почтительном расстоянии за обоими героями , но , как показывают детальные наблюдения и последующий ход событий , влюблена в одно г о из них . Поначалу такая девушка стоит или соответственно плавает рядом , как бедная "не приглашенная ", когда гусаки предпринимают свои безуспешные попытки копуляции , но рано или поздно изобретает хитрость и быстро втискивается между двумя самцами в позе г о товности в тот момент , когда ее избранник пытается взобраться на другого . При этом она всегда предлагает себя одному и тому же гусаку ! Как правило , он взбирается на нее , однако тотчас же после этого так же неизменно поворачивается к другу и выполняет пере д ним заключительную церемонию спаривания : «Но думал-то я при этом о тебе !» Нередко и второй гусак участвует в этой заключительной церемонии по всем правилам . В одном из запротоколированных случаев гусыня обычно не следовала повсюду за обоими гусаками , а о коло полудня , когда у гусей особенно сильно половое возбуждение , ждала своего возлюбленного в определенном углу пруда ; он приплывал к ней второпях и сразу после копуляции летел обратно через весь пруд к своему другу , чтобы исполнить с ним эпилог спаривани я . Это выглядело как крайнее недружелюбие по отношению к даме , но она не казалась «оскорбленной». Для гусака такая половая связь может постепенно превратиться в «любимую привычку» , а гусыня и без того с самого начала втайне готова была присоединить свой гол ос к его триумфальному крику . По мере упрочения знакомства расстояние , на котором гусыня следует за парой самцов , уменьшается ; другой гусак , который с ней не совокупляется , тоже все больше привыкает к ней . Затем она очень постепенно начинает принимать уча с тие в триумфальном крике друзей - сначала робко , потом со все возрастающей уверенностью , – и они все больше и больше привыкают к ее постоянному присутствию . Так обходным путем , благодаря долгому знакомству , самка превращается из более или менее нежеланног о «довеска» к одному из гусаков в почти полноправного члена сообщества триумфального крика , а через очень долгое время даже в совершенно равноправного. Этот длительный процесс может быть иногда сокращен благодаря одному чрезвычайному событию : если гусыне , в начале ни от кого не получающей помощи в защите гнездового участка , удастся одной отвоевать место для гнезда и сесть на яйца . Тогда может случиться , что гусаки обнаружат ее во время насиживания или после появления птенцов и «примут в семью» . Строго говоря, они усыновляют выводок гусят и мирятся с тем , что у них есть мать , присоединяющая свой голос , когда они триумфально кричат со своими приемными детьми , которые в действительности являются отпрысками одного из них . Стоять на страже у гнезда и водить за соб о й детей – это , как писал еще Гейнрот , поистине вершины жизни гусака ; эти действия намного больше нагружены эмоциями и аффектами , чем прелюдия к копуляции и она сама . Поэтому они гораздо сильнее способствуют установлению более тесного знакомства и образова н ию общего союза триумфального крика . И каким бы путем это ни происходило , в конце концов , т.е . через несколько лет , возникает настоящий брак втроем , – также и в том отношении , что рано или поздно второй гусак тоже начинает совокупляться с гусыней , и все т р и птицы вместе исполняют церемонию спаривания . Самое замечательное в этих тройственных союзах (а мы имели возможность наблюдать целый ряд таких случаев ) – их биологический успех : они постоянно держатся на самой вершине рангового порядка в своей колонии , н и когда не изгоняются из своего гнездового участка и из года в год выращивают многочисленное потомство . Таким образом , «гомосексуальный» союз триумфального крика между двумя гусаками никак нельзя считать чем-то патологическим – тем более , что он встречается и у гусей , живущих на воле : Питер Скотт наблюдал у диких короткоклювых гусей в Исландии значительный процент семей , состоявших из двух самцов и одной самки . Биологическое преимущество , вытекающее из удвоения оборонной мощи отцов , было там еще более явным, чем у наших гусей , в значительной степени защищенных от хищников. Теперь , после подробного рассказа о том , каким образом в замкнутое сообщество триумфального крика благодаря долгому знакомству может быть принят новый член , остается описать стремительное , п одобное взрыву возникновение союза , в мгновение ока связывающего двух индивидов навсегда . Мы говорим в этом случае – без всяких кавычек , – что они влюбились друг в друга . Внезапность этого события наглядно передается английским выражением “ falling in love ” [Буквально – «впадение в любовь» ] и немецким “ sich verknallen ” [От knallen – «трещать , хлопать» ; приблизительно соответствует русскому «втрескаться» ], которого я не люблю из-за его вульгарности. У самок и у очень молодых самцов из-за некоторой «стыдливой » сдержанности изменение поведения не так бросается в глаза , как у взрослых гусаков , хотя оно отнюдь не менее глубокое и ведет к не менее важным результатам – скорее наоборот . Зрелый же самец оповещает о своей новой любви фанфарами и литаврами . Просто нев е роятно , насколько может внешне измениться животное , не располагающее ни ярким брачным нарядом , как костистые рыбы , у которых он при таком состоянии начинает сверкать , ни пышными перьями , как павлины и многие другие птицы , демонстрирующие их при сватовстве. Иногда я буквально не узнавал хорошо знакомого гусака , только что «впавшего в любовь» . Мышечный тонус у него повышен , что создает энергичную , напряженную осанку , изменяющую общие очертания птицы ; каждое движение производится с преувеличенной затратой сил ; взлет , на который в другом состоянии трудно «решиться» , влюбленному так легок , словно он колибри ; крошечные расстояния , которые каждый благоразумный гусь прошел бы пешком , он пролетает , чтобы шумно , с триумфальным криком обрушиться возле обожаемой . Ему н р авится разгоняться и тормозить , точь-в-точь как подростку на мотоцикле , и в поисках ссор , как мы уже видели , он тоже ведет себя очень похожим образом. Влюбленная юная самка никогда не навязывается своему возлюбленному и никогда не бегает за ним ; самое большее – она «как бы случайно» оказывается в тех местах , где он часто бывает . Благосклонна ли она к его сватовству , гусак узнает только по игре ее глаз : она смотрит на его импонирующие жесты не прямо, а «будто бы» куда-то в сторону . На самом деле она смотрит на него , но не поворачивает головы , чтобы не выдать направление взгляда , а следит за ним краешком глаза – в точности как дочери человеческие. Иногда – как бывает , к сожалению , и у людей – волшебная стрела Амура попадает только в одного . Судя по нашим протоколам , это чаще бывает юноша , чем девушка , хотя здесь возможна ошибка из-за того , что тонкие внешние проявления женской влюбленности и у гусей труднее заметить , чем более явные проявления мужской. У самца сватовство часто оказывается успешным и тогда , когда предмет его любви не отвечает ему таким же чувством , потому что ему дозволено самым настойчивым образом преследовать свою возлюбленную , отгонять с дракой всех других претендентов и безмерным упо р ством своего постоянного , преисполненного надежды присутствия добиться , чтобы предмет его ухаживания привык к нему и в конце концов присоединил свой голос к его триумфальному крику . Долгая несчастная любовь встречается главным образом тогда , когда ее пред м ет уже прочно связан с кем-то другим . Гусаки во всех наблюдавшихся случаях такого рода очень скоро отказывались от своих притязаний . Но об одной очень ручной гусыне , которую я сам вырастил , в протоколе значится , что она более четырех лет с неизменной любо в ью ходила следом за счастливым в браке гусаком . Она всегда «как бы случайно» скромно присутствовала в нескольких метрах от его семьи - и ежегодно доказывала свою верность возлюбленному , а также и его супружескую верность , неоплодотворенной кладкой ! Между в ерностью в отношении триумфального крика и сексуальной верностью существует своеобразная корреляция , различная у самок и у самцов . В идеальном нормальном случае , когда все ладится и не возникает никаких помех – т.е . когда двое темпераментных , прекрасных , з доровых серых гусей влюбляются друг в друга , вступив в первую весну своей жизни , и ни один из них не собьется с пути , не попадет в зубы к лисе , не погибнет от глистов , не будет сбит ветром на телеграфные провода и т.д ., – оба они , скорее всего , будут всю ж изнь верны друг другу как в триумфальном крике , так и в половой связи . Если же судьба разрушит первый союз любви , то и гусаку , и гусыне тем легче будет вступить в новый союз триумфального крика , чем раньше произошло несчастье . Но примечательно , что при эт о м нарушается моногамность копуляции , причем у гусака сильнее , чем у гусыни . Такой самец вполне нормально празднует триумфы с супругой , честно стоит на страже у гнезда , защищает свою семью так же отважно , как любой другой ; короче говоря , он во всех отношен и ях образцовый отец семейства – но иногда совокупляется с другой гусыней . К таким отклонениям он особенно расположен тогда , когда его самки нет поблизости – например , если он находится вдали от гнезда , а она сидит на яйцах . Но если чужая самка приблизится к выводку или к центру их гнездового участка , гусак часто нападает на нее и гонит прочь . Наблюдатели , склонные очеловечивать поведение животных , в таких случаях обвиняют гусака в стремлении сохранить свои «связи» в тайне от супруги – что , разумеется , предс т авляет собой чрезвычайное преувеличение его умственных способностей . В действительности возле семьи или гнезда он реагирует на чужую гусыню так же , как на любого гуся , не принадлежащего к группе , т.е . прогоняет ее , в то время как на нейтральной территории отсутствует реакция защиты семейства , мешающая ему видеть в ней самку . Чужая самка для него лишь партнерша в половом акте . Гусак не проявляет никакой склонности задерживаться возле нее , ходить вместе с ней и тем более защищать ее или ее гнездо . Если ей уд а ется высидеть птенцов , то выращивать своих внебрачных детей ей приходится в одиночку. Чужая гусыня , со своей стороны , старается осторожно и «как бы случайно» оказываться поближе к другу . Он ее не любит , но она любит его , т.е . с готовностью приняла бы предл ожение триумфального крика , если бы он его сделал . У самок серых гусей готовность к половому акту гораздо сильнее связана с влюбленностью , чем у самцов ; иными словами , хорошо известная диссоциация между союзом любви и сексуальным влечением среди гусей так ж е легче и чаще возникает у мужчин , чем у женщин . Вступить в новую связь , если порвалась прежняя , гусыне тоже гораздо труднее , чем гусаку . В наибольшей степени это относится к ее первому вдовству . Чем чаще она становится вдовой или партнер ее покидает , тем легче ей найти нового партнера , но и тем слабее бывает , как правило , новый союз . Поведение многократно вдовевшей или «разводившейся» гусыни очень сильно отклоняется от типичного . Сексуально более активная , менее заторможенная чопорностью , чем молодая самк а , одинаково готовая вступить и в новый союз триумфального крика , и в новую половую связь , такая гусыня становится прототипом “ femme fatal ” [«Роковой женщины» (фр .)]. Она напрашивается на серьезное сватовство молодого гусака , который был бы готов к пожизнен ному союзу , но после недолгого брака делает своего избранника несчастным , бросая его ради нового возлюбленного . Великолепный пример этого – история жизни и браков нашей самой старой серой гусыни Ады ; она завершилась поздней “ grande passion ” [«Великой страс тью» (фр .)] и счастливым браком , но такие случаи довольно редки . Протокол Ады читается , как захватывающий роман , но его место в другой книге. Чем дольше прожила пара в счастливом супружестве и чем ближе был их брак к идеальному случаю , тем труднее , как пра вило , овдовевшему супругу вступить в новый союз триумфального крика , а самке , как мы уже говорили , еще труднее , чем самцу . Гейнрот описывает случаи , когда овдовевшие гусыни до конца жизни оставались одинокими и не проявляли сексуальной активности . У гусак о в мы ничего подобного не наблюдали : поздно овдовевшие сохраняли траур не больше года , а затем начинали время от времени вступать в половые связи , что в конце концов окольным путем приводит , как мы уже знаем , к новому правильному союзу триумфального крика. Но исключений из этих правил имеется множество . Мы видели , например как гусыня , долго прожившая в безукоризненном браке , тотчас же после потери супруга вступила в новый во всех отношениях полноценный брак , и объяснение , что в прежнем супружестве что-то вс е же было , вероятно , не в порядке , слишком похоже на petitio principii [Предвосхищение основания (лат ). (Так называется в логике ошибка , состоящая в том , что некоторое утверждение доказывается с помощью другого утверждения , которое само еще не доказано .)]. Подобные исключения чрезвычайно редки – настолько , что лучше было бы , может быть , о них умолчать , чтобы верно передать впечатление , производимое прочностью и постоянством союза триумфального крика – причем не в идеализированном нормальном случае , а в стат истическом среднем всех наблюдавшихся случаев . Пользуясь игрой слов , можно сказать , что триумфальный крик – это лейтмотив всех мотиваций , определяющих повседневную жизнь диких гусей . Он постоянно звучит едва заметной нотой в обычном голосовом контакте – в том гоготании , которое Сельма Лагерлёф удивительно верно перевела словами : «Я здесь , а где ты ?» , – несколько усиливаясь при недружелюбной встрече двух семей и полностью исчезая лишь при мирной кормежке на пастбище и в особенности при тревоге , при общем бе г стве или при перелете крупной стаи на большое расстояние . Но едва лишь проходит возбуждение , временно подавившее триумфальный крик , как у гусей тотчас же вырывается , в некотором смысле как контрастное явление , быстрое приветственное гоготание , представляю щ ее собой , как мы уже знаем , наименее интенсивную форму триумфального крика . Члены группы , объединенные этим союзом , целый день и при каждом удобном случае , можно сказать , уверяют друг друга : «Мы едины , мы вместе против всех чужих !». По другим примерам мы у же знаем о замечательной спонтанности инстинктивных действий , об исходящем изнутри стимулировании , интенсивность которого в точности соразмерна «потреблению» соответствующего движения : она тем выше , чем чаще животному приходится это движение выполнять . Мы ш ам нужно грызть , курам клевать , белкам прыгать . В нормальных жизненных условиях это им необходимо , чтобы прокормиться . Но и когда в условиях лабораторного плена такой нужды нет , это им так же необходимо – потому что все инстинктивные действия вызываются с т имулами , идущими изнутри , а внешние раздражители лишь направляют запуск этих действий в конкретных условиях места и времени . Точно так же серому гусю необходимо триумфально кричать ; если лишить его возможности удовлетворять эту потребность , он превращаетс я в патологическую карикатуру на самого себя . Он не может разрядить накопившееся возбуждение на какой-нибудь замещающий объект , как мышь , грызущая все , что угодно , или белка , однообразно кувыркающаяся в тесной клетке , чтобы удовлетворить потребность в движ е нии . Серый гусь , лишенный партнера по триумфальному крику , сидит или бродит , печальный и подавленный . Меткое изречение Йеркса : «Один шимпанзе – это вовсе не шимпанзе» вЂ“ в еще большей степени применимо к диким гусям , даже тогда – и особенно тогда , – когда о динокий гусь находится в густонаселенной колонии , где у него нет партнера по триумфальному крику . Если такая печальная ситуация преднамеренно создается в опыте , при котором одного-единственного гусенка выращивают как «Каспара Гаузера» Каспар Гаузер (181 2 – 1833) – юноша загадочного происхождения , появившийся в Нюрнберге в мае 1828 г . Он назвался Каспаром Гаузером и рассказывал , что , сколько себя помнил , находился один в темном помещении . Его история послужила сюжетом для ряда литературных произведений и п о этому известна немецкому читателю. , изолировав от собратьев по виду , то у этого несчастного создания наблюдается ряд характерных нарушений поведения по отношению к неодушевленному и в еще большей степени к одушевленному окружению . Эти нарушения очень сил ьно и далеко не случайно напоминают те , которые описал Рене Спитс , наблюдая в сиротском приюте детей , растущих в условиях дефицита социальных контактов . Такой ребенок не только теряет способность реагировать должным образом на стимулы , исходящие из внешне й среды , но стремится по возможности уклоняться от любых внешних раздражений . «Патогномическим» вЂ“ то есть достаточным для диагноза – признаком такого состояния является положение лежа на животе лицом к стене . Точно так же гуси , душевно искалеченные подобны м образом , садятся , уткнувшись клювом в угол комнаты , а если поместить , как мы однажды сделали , в одну комнату двоих – в два противоположных угла . Когда мы показали этот эксперимент Рене Спитсу , он был потрясен сходством между поведением наших подопытных ж и вотных и детей , которых он изучал в приюте . В отличие от детей , искалеченный таким образом гусь в значительной мере поддается лечению , но мы еще не знаем , полностью ли , потому что на восстановление требуются годы. Едва ли не более драматично , чем такая экс периментальная помеха образованию союза триумфального крика , действует его насильственный разрыв , слишком часто происходящий в естественных условиях . В таких случаях первая реакция серого гуся состоит в том , что он изо всех сил старается отыскать исчезнув ш его партнера . Беспрерывно , буквально день и ночь , он издает трехсложный дальний призыв , торопливо и взволнованно обегает привычные места , где обычно бывал вместе с пропавшим , и все больше расширяет пространство поисков , облетая его с призывным криком . С у т ратой партнера тотчас же пропадает всякая готовность к борьбе : осиротевший гусь вообще перестает защищаться от нападений собратьев по виду , убегает от самых молодых и слабых ; а поскольку в колонии быстро «проходит слух» о его состоянии , он сразу оказывает с я на самой низшей ступени рангового порядка . Пороговые значения всех раздражений , вызывающих бегство , значительно понижаются , гусь проявляет крайнюю трусость не только по отношению к собратьям по виду – он больше пугается всех раздражений , исходящих из вн е шнего мира . Ручной гусь может начать бояться людей , как неприрученный. Впрочем , иногда у гусей , выращенных человеком , происходит обратное : осиротевшая птица снова привязывается к своему воспитателю , на которого не обращала никакого внимания , пока была счас тливо связана с другими гусями . Так было , например , с гусаком Копфшлицем , когда мы , отправили в ссылку его друга Макса . Гуси , нормально выращенные родителями , в состоянии одиночества могут возвращаться к родителям или к братьям и сестрам , с которыми уже н е поддерживали каких-либо заметных отношений , но , как показывают именно эти наблюдения , сохраняли латентную привязанность к ним . К этому же кругу явлений , несомненно , относится и тот факт , что гуси , которых мы уже взрослыми переселяли в дочерние колонии на ш его гусиного поселения – на Аммерзее или на Амперштаувайер в Фюрстенфельдбруке , – возвращались в старое поселение на Эсс-Зее , если теряли супругов или товарищей по триумфальному крику. Все описанные выше симптомы , относящиеся к вегетативной нервной системе и к поведению , весьма сходным образом проявляются у тоскующих людей . Джон Баулби , исследовавший тоску маленьких детей , нарисовал столь же наглядную , сколь трогательную картину этих явлений , и просто невероятно , до каких деталей простирается сходство межд у человеком и птицей ! При долгом сохранении депрессивного состояния человеческое лицо покрывается "знаками судьбы ", особенно вблизи глаз , и в точности то же самое происходит с лицом серого гуся . В обоих случаях ввиду длительного снижения симпатического тон у са особенно сильные изменения происходят под глазами , что придает лицу «опечаленное» выражение . Мою любимую старую гусыню Аду я узнаю издали среди сотен других гусей по этому скорбному выражению глаз , и я получил однажды впечатляющее подтверждение того , ч т о это не плод моей фантазии . Один очень опытный знаток животных и особенно птиц , ничего не знавший об истории Ады , вдруг показал на нее и сказал : «Эта птица , должно быть , хлебнула горя !» По принципиальным гносеологическим соображениям мы считаем научно неп равомерными любые утверждения о субъективных переживаниях животных , за исключением одного : что такие переживания у животных есть . Нервная система животного отличается от нашей , так же как и происходящие в ней физиологические процессы , и можно не сомневать с я , что переживания , соответствующие этим процессам , также качественно отличаются от наших . Но эта гносеологически чистая установка в отношении субъективных переживаний животных , естественно , никоим образом не означает отрицания их существования . Мой учите л ь Гейнрот на упрек , будто он видит в животном бездушную машину , обычно отвечал с улыбкой : «Совсем напротив , я считаю животных эмоциональными людьми с крайне слабым интеллектом !» Мы не знаем и не можем знать , что субъективно происходит с гусем , проявляющим все объективные симптомы человеческого горя , но не можем не испытывать ощущения , что его страдание сродни нашему ! С чисто объективной точки зрения поведение дикого гуся , лишенного союза триумфального крика , во всех отношениях сходно с поведением животного, очень сильно привязанного к месту обитания , когда его вырывают из привычного окружения и пересаживают в чужую обстановку – сходно в такой степени , какую только можно себе представить . Начинаются те же отчаянные поиски и так же пропадает всякая боеспособн о сть до тех пор , пока животное не обретет вновь свои родные места . Для сведущего человека можно наглядно и метко описать связь серого гуся с товарищем по триумфальному крику , сказав , что гусь относится к нему во всех деталях так же , как относится к центру с воего участка животное , чрезвычайно привязанное к территории , у которого эта привязанность тем сильнее , чем больше его "степень знакомства " с ней . В непосредственной близости к центру не только внутривидовая агрессия , но и многие другие автономные жизненн ы е проявления соответствующего вида достигают наивысшей интенсивности . Моника Мейер-Гольцапфель определила партнера по личной дружбе как «животное с притягательной силой родного дома» ( “ das Tier mit der Heimvalenz ” ); этот термин , свободный от антропоморфной субъективизации поведения животных , тем не менее охватывает во всей полноте значение чувств , испытываемых к настоящему другу. Поэты и психоаналитики давно уже знают , как близко соседствуют любовь и ненависть , и знают , что у нас , людей , предмет любви почти всегда «амбивалентным» образом бывает и предметом агрессии . Триумфальный крик гусей представляет собой – на что часто не обращают должного внимания – всего лишь аналог , в лучшем случае сильно упрощенную модель человеческой дружбы и любви , но на этой моде л и хорошо видно , как может возникнуть такая амбивалентность . У серых гусей во втором акте церемонии – дружелюбном приветственном повороте друг к другу – при нормальных условиях примеси агрессии уже почти нет , но в целом , особенно в первой части , сопровожда е мой «грохотом» , ритуал содержит полную меру автохтонной агрессии , направленной , пусть лишь латентно , против возлюбленного друга и товарища . Что это именно так , мы знаем не только из общих эволюционных соображений , приведенных в предыдущей главе , но и из н а блюдения исключительных случаев , проливающих яркий свет на взаимодействие первоначальной агрессии и ставших автономными мотиваций триумфального крика. Наш самый старый белый гусак Паульхен на втором году жизни образовал пару с ровесницей , но сохранил узы т риумфального крика с другим белым гусаком – Шнееротом , – который хотя и не был ему братом , но стал им благодаря братской совместной жизни . У белых гусаков есть обыкновение , широко распространенное у настоящих и нырковых уток , но очень редкое у гусей : наси л овать чужих самок , особенно когда они сидят на яйцах . И когда на следующий год супруга Паульхена построила гнездо , отложила яйца и стала их насиживать , возникла столь же любопытная , сколь ужасная ситуация . Шнеерот постоянно грубейшим образом ее насиловал, а Паульхен ничего не мог поделать ! Когда Шнеерот подходил к гнезду и хватал гусыню , Паульхен с величайшей яростью бросался на развратника , но затем , добежав до него , обходил его резким зигзагом и нападал на какой-нибудь безобидный замещающий объект – напр и мер , на нашего фотографа , снимавшего эту сцену на пленку . Никогда прежде я не видел столь отчетливо эту силу переориентирования , закрепленного ритуализацией : Паульхен хотел напасть на Шнеерота , – тот , вне всяких сомнений , возбуждал его гнев , – но не мог , п отому что накатанная дорога ритуализованной формы движения проносила его мимо предмета ярости так же жестко и надежно , как правильно установленная стрелка посылает локомотив на соседний путь. Поведение этого гусака ясно показывает , что даже стимулы , соверш енно определенно запускающие агрессию , вызывают , если они исходят от партнера , только триумфальный крик , но не нападение . У белых гусей церемония не разделяется на два акта не так отчетливо , как у серых , у которых первый акт содержит больше агрессии и нап р авлен вовне , а второй состоит почти исключительно в социально мотивированном обращении к партнеру . По-видимому , белые гуси вообще , и в особенности их триумфальный крик , сильнее заряжены агрессивностью , чем наши дружелюбные серые . В отношении этого признак а триумфальный крик у белых гусей примитивнее , чем у их серых родственников . Поэтому в описанном аномальном случае стало возможным возникновение формы поведения , полностью соответствующей по механике своих побуждений тому первоначальному переориентированно м у нападению , нацеленному мимо партнера , с которым мы познакомились на примере цихлид . К этому явлению применимо введенное Фрейдом понятие регрессии. Несколько иной процесс регрессии может внести определенные изменения также и в триумфальный крик серого гус я , а именно в его наименее агрессивную вторую фазу , и в этих изменениях отчетливо проявляется изначальное участие инстинкта агрессии . Это в высшей степени драматичное событие случается лишь тогда , когда два сильных гусака вступили в союз триумфального кри к а . Как мы уже говорили , даже самая боеспособная гусыня уступает в борьбе самому маленькому гусаку , так что ни одна нормальная пара гусей не может выстоять против двух таких друзей , и потому они обычно стоят в ранговом порядке очень высоко . С возрастом и б л агодаря долгому пребыванию в высоком ранге у них растет «самоуверенность» , т.е . уверенность в победе , а вместе с ней и агрессивность . Одновременно , вместе со степенью знакомства партнеров , т.е . с продолжительностью союза , возрастает интенсивность их триум ф ального крика . Понятно , что при таких обстоятельствах церемония единства пары гусаков приобретает столь высокую степень интенсивности , какая у разнополой пары не достигается никогда . Неоднократно упоминавшихся Макса и Копфшлица , «женатых» уже девять лет , я узнаю издали по безумной восторженности их триумфального крика. Изредка бывает , что триумфальный крик таких гусаков выходит из всяких рамок , доходит до экстаза , и тогда происходит нечто весьма странное и жуткое . Звуки становятся все громче , сдавленнее и б ыстрее , шеи вытягиваются все более горизонтально , теряя тем самым характерное для церемонии приподнятое положение , а угол , на который отклоняется переориентированное движение от направления на партнера , становится все меньше . Иными словами , ритуализованна я церемония при чрезмерном нарастании интенсивности все больше и больше утрачивает признаки , отличающие ее от неритуализованного прототипа . Таким образом , при этом происходит настоящая регрессия в смысле Фрейда : церемония возвращается к эволюционно более р а ннему , первоначальному состоянию . Впервые такую «деритуализацию» ( “ Е ntritualisierung ” ) обнаружил И . Николаи , изучая снегирей . Церемония приветствия у самок этих птиц , как и триумфальный крик гусей , возникла посредством ритуализации из исходных угрожающих ж естов . Если усилить сексуальные побуждения самки снегиря долгим одиночеством , а затем поместить ее вместе с самцом , она преследует его жестами приветствия , принимающими агрессивный характер тем отчетливее , чем сильнее напряжение полового инстинкта. Такой э кстаз любви-ненависти двух гусаков может на любом уровне прекратиться ; затем снова начинается триумфальный крик , все еще крайне возбужденный , но завершающийся нормально – тихим и нежным гоготанием , – хотя только что жесты угрожающе приближались к проявлен и ям яростной агрессивности . Даже тот , кто наблюдает это впервые , ничего не зная о только что описанных эволюционных процессах , испытывает при виде подобных проявлений чересчур пылкой любви какое-то неприятное чувство . Невольно приходят на ум выражения врод е «Так тебя люблю , что съел бы» , и вспоминается старая мудрость , которую так часто подчеркивал Фрейд : обиходный язык верно и надежно чувствует глубочайшие психологические взаимосвязи. Однако в единичных случаях – в наших протоколах за десять лет наблюдений их всего три – деритуализация , дошедшая до наивысшего экстаза , не отступает . Тогда происходит непоправимое : угрожающие и боевые позы гусаков приобретают все более чистые формы , возбуждение доходит до точки кипения , и бывшие друзья внезапно хватают друг др у га за шиворот и обрушивают друг на друга град ударов ороговелыми сгибами крыльев , звуки которых разносятся очень далеко . Такую смертельно серьезную схватку слышно буквально за километр . В то время как обычная драка гусаков из-за соперничества за самку или за место для гнезда редко длится больше нескольких секунд и никогда не продолжается больше минуты , при одном из трех боев между бывшими партнерами по триумфальному крику мы запротоколировали продолжительность схватки в целых четверть часа после того , как б росились к ним издалека , встревоженные шумом сражения . Ужасающая , ожесточенная ярость таких схваток , видимо , лишь в малой степени объясняется тем , что противники очень хорошо знакомы и потому испытывают друг перед другом меньше страха , чем перед чужими . Ч р езвычайная ожесточенность супружеских ссор тоже возникает не только из этого источника . Я склонен считать , что в настоящей любви всегда спрятан такой заряд замаскированной союзом латентной агрессии , что при разрыве союза возникает тот отвратительный феном е н , который мы называем ненавистью . Нет любви без агрессии , но нет и ненависти без любви ! Победитель никогда не преследует побежденного , и мы ни разу не видели , чтобы между ними возникла новая схватка . Напротив , в дальнейшем эти гусаки намеренно избегают др уг друга ; когда гуси большим стадом пасутся на болотистом лугу за оградой , они всегда находятся в диаметрально противоположных точках . Если они все же оказываются рядом – не заметив друг друга вовремя или благодаря нашему вмешательству , предпринятому ради эксперимента , – то возникает , пожалуй , самое странное поведение , какое мне приходилось видеть у животных ; трудно решиться описать его , не опасаясь навлечь на себя подозрение в крайнем очеловечении : гусаки смущаются ! Они не могут видеть друг друга , не могу т друг на друга смотреть . Их взгляды беспокойно блуждают вокруг , магически притягиваются к предмету любви и ненависти и отскакивают , как отдергивается палец от раскаленного метала ; вдобавок они все время производят замещающие движения : оправляют оперение , т рясут клювом нечто несуществующее и т.п . Просто уйти они тоже не в состоянии , ибо все , что может выглядеть как бегство , запрещено древним заветом – любой ценой «сохранять лицо» . Поневоле становится жаль обоих ; чувствуется , что ситуация чрезвычайно болезне н на . Исследователь , занимающийся проблемами внутривидовой агрессии , дорого дал бы за возможность посредством точного количественного анализа мотиваций установить соотношения , в которых первичная агрессия и обособившееся автономное побуждение к триумфальном у крику взаимодействуют друг с другом в различных частных случаях церемонии . По-видимому , мы постепенно приближаемся к такой возможности , но рассказ об этом завел бы нас слишком далеко. Гораздо лучше будет еще раз окинуть взглядом все , что мы узнали в этой главе об агрессии и о тех особых механизмах торможения , которые не только «выключают» всякую борьбу между определенными индивидами , постоянно связанными друг с другом , но и создают между ними союз того типа , с которым мы познакомились на примере триумфаль н ого крика гусей , а также остановиться на отношении между таким союзом и другими механизмами социальной жизни , описанными в предыдущих главах . Перечитывая их , я испытываю удручающее чувство бессилия : так мало мне удалось воздать должное величию и значению п роцесса эволюции , который я решился описать – хотя я , как мне кажется , знаю , как он протекал . Можно было бы думать , что сколько-нибудь наделенный даром слова ученый , всю жизнь занимавшийся некоторым предметом , должен быть в состоянии изложить добытые тяжк и м трудом результаты так , чтобы передать слушателю или читателю не только то , что он знает , но и то , что чувствует . Мне остается лишь надеяться , что чувства , которые я не сумел выразить словами , станут хотя бы отчасти понятны читателю из краткого обзора. Ка к мы знаем из 8- й главы , некоторые животные полностью лишены внутривидовой агрессии и всю жизнь держатся в прочно связанных стаях . Можно было бы подумать , что таким существам предначертано развитие постоянной дружбы и братской сплоченности отдельных особе й ; но как раз у этих мирных стадных животных ничего подобного никогда не бывает , их сплоченность всегда совершенно анонимна . Личный союз , личную дружбу мы находим только у животных с высокоразвитой внутривидовой агрессией ; более того , этот союз тем прочнее, чем агрессивнее вид . Едва ли есть рыбы агрессивнее цихлид и птицы агрессивнее гусей . Самое агрессивное из всех млекопитающих – вошедший в пословицу волк , “ bestia senza pace ” у Данте , – самый верный из всех друзей . Если животное в зависимости от времени го да попеременно становится то территориальным и агрессивным , то неагрессивным и стадным , то любая возможная для него личная связь ограничена периодом агрессивности. Личный союз возник в ходе великого становления , вне всякого сомнения , в тот момент , когда у агрессивных животных появилась необходимость в совместной деятельности двух или более особей для некоторой цели , служащей сохранению вида , – вероятно , большей частью для заботы о потомстве . Этот союз – любовь – во многих случаях возникал , несомненно , из в н утривидовой агрессии ; в большинстве известных случаев это происходило путем ритуализации переориентированного нападения или переориентированной угрозы . Возникающие таким образом ритуалы связаны с личностью партнера ; в дальнейшем они превращаются в самосто я тельные инстинктивные действия и становятся потребностью , тем самым превращая в насущную потребность также и постоянное присутствие партнера , а его самого в «животное с притягательной силой родного дома». Внутривидовая агрессия на миллионы лет старше лично й дружбы и любви . В течение долгих эпох истории Земли несомненно существовали чрезвычайно свирепые и агрессивные животные . Таковы почти все рептилии , каких мы знаем сегодня , и трудно предположить , что в давние времена было иначе . Но личный союз известен т о лько у костистых рыб , у птиц и у млекопитающих , то есть у групп , возникших не раньше позднего мезозоя . Так что внутривидовая агрессия без ее противника (Gegenspieler) – любви – вполне возможна , но любви без агрессии не бывает. От внутривидовой агрессии нео бходимо четко отличать как особое понятие другой механизм поведения – ненависть , уродливую младшую сестру большой любви . В отличие от обычной агрессии она направлена , как и любовь , на индивида , и , по-видимому , любовь является ее предпосылкой : по-настоящем у ненавидеть можно , наверное , лишь то , что любил и все еще любишь , даже если это отрицаешь. Излишне указывать на аналогии между социальным поведением некоторых животных , прежде всего диких гусей , и поведением человека . Едва ли не все прописные истины наших пословиц в той же мере справедливы и для этих птиц . Как опытные исследователи эволюции и последовательные дарвинисты мы можем и должны сделать из этого важные выводы . Прежде всего , мы знаем , что самыми последними общими предками птиц и млекопитающих были в есьма примитивные рептилии позднего девона и раннего каменноугольного периода , которые заведомо не обладали высокоразвитыми механизмами общественной жизни и вряд ли были умнее лягушек . Отсюда следует , что сходные черты социального поведения серых гусей и ч еловека не унаследованы от общих предков ; они не «гомологичны» , а возникли , несомненно , путем так называемого конвергентного приспособления . И столь же несомненно , что их существование не случайно ; вероятность случайного совпадения можно было бы выразить р азве лишь с помощью астрономических чисел. Когда мы видим , что в высшей степени сложные формы У Лоренца Normen – нормы (по-видимому , опечатка ). поведения , такие , как влюбл енность , дружба , ранговые притязания , ревность , скорбь и т.д . и т.п ., у серых гусей и у людей не только похожи , но просто совпадают вплоть до забавных мелочей , это говорит нам с достоверностью , что каждый такой инстинкт играет некоторую вполне определенну ю роль в сохранении вида , и притом одну и ту же или почти одну и ту же и у серых гусей , и у людей . Совпадения в поведении могли возникнуть только так. Как настоящие естествоиспытатели , не верящие в «безошибочные инстинкты» и прочие чудеса , мы считаем самооч евидным , что каждая такая форма поведения является функцией некоторой специальной организации нервной системы , органов чувств и т.д ., – иными словами , некоторой соматической структуры , выработанной организмом под давлением отбора . Попытавшись представить с ебе – например , с помощью электронной или иной мысленной модели , – какую наименьшую сложность должен иметь подобный физиологический аппарат , чтобы произвести такую форму социального поведения , как , скажем , триумфальный крик , мы с изумлением обнаружим , что в сравнении с этим аппаратом такие достойные восхищения органы , как глаз или ухо , кажутся простыми . Чем сложнее и чем более дифференцированы два органа , аналогично устроенные и выполняющие одну и ту же функцию , тем больше у нас оснований объединить их общ и м функционально определенным понятием и назвать одним именем , даже если они возникли в ходе эволюции совершенно разными путями . Поскольку , например , каракатицы или головоногие с одной стороны и позвоночные с другой независимо друг от друга изобрели глаза, построенные по одному и тому же принципу линзовой камеры и состоящие из одних и тех же элементов – хрусталика , радужной оболочки , стекловидного тела и сетчатки , – нет никаких разумных доводов против того , чтобы оба органа , у каракатиц и у позвоночных , наз ы вать глазами , причем без всяких кавычек . С таким же правом мы можем это себе позволить , говоря о формах социального поведения высших животных , аналогичных формам поведения человека во всяком случае по не меньшему числу признаков. Духовно высокомерным людям содержание этой главы должно послужить серьезным предостережением . У животных , даже не принадлежащих к привилегированному классу млекопитающих , исследование обнаруживает механизм поведения , соединяющий определенных индивидов на всю жизнь и превратившийся в сильнейший мотив , который господствует над всем поведением , пересиливает все «животные» инстинкты - голод , сексуальность , агрессию и страх - и порождает характерный для данного вида общественный порядок . Этот союз во всем аналогичен тем достижениям , кот о рые у нас , людей , связаны с чувствами любви и дружбы в их чистейшей и благороднейшей форме. Глава 12. Проповедь смирения А в дереве твоем сучок, Рубанок застревает в нем : То гордость , твой порок. Всегда ведет она тебя На поводу своем. Кристиан Моргенштер н Содержание предыдущих одиннадцати глав можно считать относящимся к естествознанию . Приведенные в них факты более или менее проверены , насколько это вообще можно утверждать в отношении результатов такого молодого научного направления , как сравнительная этология . Но теперь мы оставим изложение того , что выяснилось в наблюдениях и экспериментах над агрессивным поведением животных , и обратимся к вопросу , можно ли сделать из этого какие-либо выводы , применимые к человеку , которые помогли бы предотвратить оп а сности , угрожающие ему из-за его агрессивности. Некоторые уже в самом этом вопросе усматривают оскорбление человеческого достоинства . Человеку слишком хочется видеть себя центром мироздания , не принадлежащим к остальной природе и противостоящим ей как нечт о иное и высшее . Упорствовать в этом заблуждении – для многих людей потребность , и они остаются глухи к мудрейшему из всех наставлений – знаменитому «Познай самого себя» . (Это изречение Хилона , хотя обычно его приписывают Сократу .) Прислушаться к нему люд я м препятствуют три фактора , очень сильно окрашенные эмоциями . Первое из этих препятствий каждому проницательному человеку легко устранить ; второе , при всей его вредности , все же заслуживает уважения ; третье в свете истории развития человеческого духа поня т но и потому простительно , но избавиться от него , пожалуй , труднее всего . И все они неразрывно связаны и переплетены с тем человеческим пороком , о котором древняя мудрость гласит , что он предшествует падению , – гордыней . Я хочу теперь рассмотреть эти препя т ствия , одно за другим , и показать , каким образом они причиняют вред , а затем постараться внести посильный вклад в их устранение. Первое препятствие – самое примитивное . Оно мешает самопознанию человека , запрещая ему понять историю своего становления . Своей эмоциональной окраской и упрямой силой этот запрет обязан , как это ни парадоксально , нашему сходству с ближайшими родственниками . Людям легче было бы примириться с их происхождением , если бы они не были знакомы с шимпанзе . Неумолимые законы восприятия об р азов не позволяют нам видеть в обезьяне , особенно в шимпанзе , просто животное , подобное всем другим , а заставляют усматривать в ее лице человеческий облик . С такой точки зрения , измеренный человеческой меркой , шимпанзе вполне естественно воспринимается ка к нечто отвратительное , как некая сатанинская карикатура на нас самих . Уже с гориллой , отстоящей от нас несколько дальше , и тем более с орангутаном нам легче . Головы их старых самцов , в которых мы видим причудливые дьявольские маски , можно воспринимать впо л не серьезно и даже находить их красивыми . В отношении шимпанзе это никак не удается . Он выглядит неотразимо смешным и при этом настолько омерзительным , вульгарным и отталкивающим , как может выглядеть лишь совершенно опустившийся человек . Это субъективное в печатление не совсем ошибочно : есть основания предполагать , что общие предки человека и шимпанзе по уровню развития были не ниже , а значительно выше нынешних шимпанзе . Как ни смешна сама по себе эта оборонительная реакция человека на шимпанзе , ее тяжелая э моциональная нагрузка склонила многих философов к построению совершенно безосновательных теорий о возникновении человека . Не отрицая его происхождения от животных , они либо избегают близкого родства с шимпанзе с помощью каких-нибудь логических трюков , либ о обходят его софистическими окольными путями. Вторая преграда для самопознания – эмоциональный протест против вывода , что наши поступки и наши возможности подчинены законам естественной причинности . Бернгард Гассенштейн назвал это «антикаузальным ценностны м суждением» . Смутное , похожее на клаустрофобию чувство скованности , охватывающее многих людей при мысли о всеобщей причинной предопределенности явлений природы , несомненно , связано с их оправданной потребностью в свободе собственной воли и столь же оправ д анным желанием , чтобы их действия определялись не случайными причинами , а высокими целями. Третья очень трудно преодолимая преграда для самопознания человека , по крайней мере в нашей западной культуре , – наследие идеалистической философии . Эта преграда воз никла из-за разделения мира на две части : внешний мир вещей и постижимый разумом мир внутренней закономерности человека ; первый идеалистическое мышление считает в принципе безразличным к ценностям и признает ценность лишь за вторым . Такое разделение побуж д ает мириться с эгоцентризмом человека , потворствуя его нежеланию зависеть от законов природы . Поэтому неудивительно , что оно так глубоко проникло в общественное сознание – насколько глубоко , можно судить по тому , как изменились в нашем немецком языке знач е ния слов Idealist – «идеалист» и Realist – «реалист» : первоначально они означали лишь философские установки , а сегодня содержат моральные оценки . Необходимо уяснить себе , насколько привычным стало в нашем западном мышлении отождествление понятий «доступно г о научному исследованию» и «принципиально безразличного к ценностям». Теперь мне придется защититься от напрашивающегося упрека : что я настойчиво выступаю против трех препятствий , чинимых высокомерием человеческому самопознанию , только потому , что они прот иворечат моим научным и философским воззрениям . Я выступаю не как закоренелый дарвинист против неприятия эволюционного учения , и не как профессиональный исследователь причинности против антикаузального восприятия ценностей , и не как убежденный гипотетичес к ий реалист О гипотетическом реализме см . в книге Лоренца "Оборотная сторона зеркала ". против идеализма . Мои основания совсем другие . В наши дни естествоиспытателей часто обвиняют в том , что они будто бы накликали на человечество ужасные напасти , дав е му слишком большую власть над природой . Это обвинение было бы оправдано лишь в том случае , если бы ученым можно было поставить в вину , что они не сделали предметом изучения также и самого человека . В самом деле , опасность для современного человечества про и стекает не столько из его способности властвовать над физическими явлениями , сколько из неспособности разумно направлять социальные процессы . Но в этой неспособности повинно не что иное , как непонимание причин социальных процессов , которое является , как я надеюсь показать , непосредственным следствием трех препятствий к самопознанию , порожденных высокомерием. Дело в том , что эти препятствия относятся к исследованию только тех явлений человеческой жизни , которые представляются людям высокими ценностями – иным и словами , тех , которыми они гордятся . Необходимо самым отчетливым образом уяснить себе , что если нам сегодня хорошо известны функции нашего пищеварительного тракта и благодаря этим знаниям медицина , особенно полостная хирургия , ежегодно спасает жизнь тыс я чам людей , то мы обязаны этим исключительно тому счастливому обстоятельству , что работа этих органов ни у кого не вызывает особого почтения и благоговения . Если , с другой стороны , человечество в бессилии останавливается перед патологическим разложением св о их социальных структур , если оно , обладая ядерным оружием , не сумело выработать более разумных форм социального поведения , чем у других видов животных , то это в значительной степени объясняется его высокомерием : оно так высоко ценит свое поведение , что ис к лючает его из числа доступных изучению природных явлений. В том , что люди отказываются от самопознания , повинны не естествоиспытатели . Люди сожгли Джордано Бруно , когда он сказал им , что они вместе с их планетой – всего лишь пылинка среди бесчисленных обла ков других пылинок . Когда Чарлз Дарвин открыл , что они одного племени с животными , они охотно убили бы и его , и не было недостатка в стараниях по крайней мере заткнуть ему рот . Когда Зигмунд Фрейд предпринял попытку проанализировать мотивы социального пов е дения человека и объяснить его причины , – хотя и с субъективно-психологической точки зрения , но вполне научно в отношении методики и постановки проблем , – его обвинили в недостатке благоговения , в пренебрежении к ценностям , в слепом материализме и даже в п орнографических наклонностях . Человечество защищает свою самооценку всеми средствами , и более чем уместно проповедать ему смирение и всерьез попытаться взорвать созданные его высокомерием преграды на пути самопознания. Для этого прежде всего нужно преодоле ть его нежелание признать открытия Дарвина ; защищать постижения Джордано Бруно теперь уже не нужно , и это – ободряющий признак постепенного распространения естественнонаучных знаний . Существует , как я думаю , простое средство примирить людей с тем , что они сами – часть природы и возникли без нарушения ее законов в ходе естественного становления : нужно лишь показать им , как велика и прекрасна вселенная и насколько достойны благоговения царящие в ней законы . Прежде всего , я твердо убежден , что человек , достат о чно знающий об эволюционном становлении органического мира , не может внутренне сопротивляться осознанию того , что и сам он обязан своим существованием этому самому величественному из всех природных явлений . Я не хочу обсуждать здесь вопрос о вероятности и л и , лучше сказать , достоверности учения о происхождении видов , многократно превышающей достоверность всего нашего исторического знания . Все , что нам сегодня известно , беспрепятственно вписывается в это учение , ничто ему не противоречит , и ему присущи все д о стоинства , какими может обладать учение о творении : объяснительная сила , поэтическая красота и впечатляющее величие. Кто это хорошо понял , того не оттолкнет ни открытие Дарвина , что мы с животными одного племени , ни прозрение Фрейда , что нами все еще руков одят такие же инстинкты , какие управляли нашими дочеловеческими предками . Напротив , сведущий человек почувствует лишь еще большее благоговение перед достижениями разума и ответственной морали , которые впервые вошли в этот мир лишь с появлением человека и в полне могли бы дать ему силу укротить животное наследие в самом себе , если бы он не отрицал в своей слепой гордыне самое существование такого наследия. Еще одна п ричина широко распространенного неприятия эволюционного учения – глубокое почтение , которое мы , люди , испытываем к своим предкам . Латинское слово “ desс endere ” – происходить – буквально означает «спускаться вниз» , «нисходить» , и уже в римском праве принято было помещать прародителей вверху родословной и рисовать генеалогическое древо , разветвляющееся сверху вниз . То , что человек имеет хотя и всего двух родителей , но 256 пра-пра-пра-пра-пра-прадедушек и пра-пра-пра-пра-пра-прабабушек , не отражается в таких р одословных даже в тех случаях , когда они простираются на необходимое число поколений . Этого избегают потому , что среди всех этих предков нельзя найти достаточно много таких , которыми можно было бы гордиться . По мнению некоторых авторов , выражение «нисходи т ь» , возможно , связано также с тем , что древние любили выводить свои родословные от богов . До Дарвина от внимания людей ускользало , что древо жизни растет не сверху вниз , а снизу вверх . Таким образом , значение слова « desс endere» , в сущности , противоположно тому , что это слово должно было бы означать ; если толковать его буквально , можно было бы , пожалуй , отнести его к тому , что наши предки в свое время спустились с деревьев . Они действительно это сделали , хотя , как мы теперь знаем , задолго до того , как стали людьми. Немногим лучше обстоит дело и со словами «развитие» ( “ Entwicklung ” ) и «эволюция» Русское слово " развитие " является калькой немецкого "Entwicklung", которое , в свою очередь , есть калька латинского " evolutio ", буквально означающего "развертывание ". . Они также возникли в то время , когда люди не имели понятия о творческом становлении видов , а знали только о возникновении отдельного существа из яйца или семени . Цыпленок из яйца или подсолнух из семечка в самом деле раз-вивается в буквальном смысле – из зародыша не возникает ничего , что не было бы в нем заложено с самого начала. Совсем иначе растет Великое Древо Жизни . Хотя древние формы являются необходимой предпосылкой для возникновения их более развитых потомков , этих потомков никоим образом нельз я вывести из исходных форм или предсказать по свойствам этих форм . То , что из динозавров получились птицы или из обезьян люди , – это в каждом случае исторически единственный результат процесса эволюции . Этот процесс хотя и направлен в целом к высшему – со гласно законам , управляющим всей жизнью , – но во всех отдельных проявлениях определяется так называемой случайностью , то есть бесчисленным множеством побочных причин , которые в принципе невозможно охватить во всей полноте . В этом смысле «случайно» , что в А встралии из примитивных предков возникли эвкалипты и кенгуру , а в Европе и Азии – дубы и люди. Такой результат – то вновь возникшее , что невозможно вывести из предыдущей ступени , откуда оно берет начало , – в подавляющем большинстве случаев представляет соб ой нечто высшее в сравнении тем , что было . Наивная оценка , выраженная в заглавии «Низшие животные» , вытисненном золотыми буквами на переплете первого тома нашей любимой старой «Жизни животных» Брема , является для каждого непредубежденного человека неизбеж н ым условием , которому подчинены мысль и чувство . Кто хочет любой ценой остаться «объективным» натуралистом и любой ценой избежать принуждения со стороны «всего лишь субъективного» , пусть попробует – разумеется , лишь мысленно , в воображении – лишить жизни п о очереди кустик салата , муху , лягушку , морскую свинку , кошку , собаку и , наконец , шимпанзе . Он несомненно поймет , как по-разному тяжело дались бы ему убийства на разных уровнях жизни ! Торможение , которое противилось бы каждому из них , – хорошее мерило раз л ичий в ценности , придаваемой нами разным уровням жизни , хотим мы этого или нет. Из независимости естествознания от ценностей вовсе не следует , что эволюция – эта великолепнейшая из всех последовательностей естественно объяснимых процессов – не в состоянии создавать новые ценности . То , что возникновение высшей формы жизни из более простой предшествующей означает для нас приращение ценности , – это столь же несомненная реальность , как наше собственное существование. Ни в одном из западных языков нет непереход ного глагола , подходящего для обозначения филогенетического процесса , сопровождающегося приращением ценности . Если нечто новое и высшее возникает из предыдущей ступени , на которой отсутствует и из которой не выводимо именно то , что составляет сущность это г о нового и высшего , то такой процесс не может быть назван развитием . В принципе это относится к каждому значительному шагу , сделанному генезисом органического мира , начиная с первого – возникновения жизни , – и кончая последним на сегодняшний день : превращ е нием антропоида в человека. Несмотря на все поистине эпохальные , глубоко волнующие достижения биохимии и вирусологии , возникновение жизни остается – пока ! – самым загадочным из всех событий . Различие между органическими и неорганическими процессами удается выразить лишь с помощью инъюнктивного определения , то есть такого , которое включает несколько признаков живого , составляющих жизнь только в их сочетании . Каждый из них в отдельности , как , например , обмен веществ , рост , ассимиляция и т.д ., встречается и в неорганическом мире . Когда мы утверждаем , что жизненные процессы суть процессы физические и химические – это , безусловно , верно . Нет сомнений , что в качестве таковых они в принципе объяснимы естественным путем . Для объяснения их особенностей нет надобност и обращаться к какому-либо чуду , так как сложность молекулярных и иных структур , в которых эти процессы протекают , для этого вполне достаточна. Неверно , однако , другое утверждение , с которым часто приходится сталкиваться : что жизненные процессы – это в сущн ости всего лишь процессы химические и физические : в этом утверждении содержится не сразу заметное ошибочное ценностное суждение , вытекающее из уже неоднократно обсуждавшегося неверного воззрения . Именно «в сущности» , то есть в отношении того , что свойстве н но только этим процессам и составляет их сущность , они представляют собой нечто совершенно иное , нежели то , что обычно понимается под химико-физическими процессами . Неверно и пренебрежительное утверждение , что они «всего лишь» таковы . Эти процессы в силу о собенностей строения материи , в которой они протекают , выполняют совершено особые функции самосохранения , саморегулирования , сбора информации и , самое главное , воспроизводения необходимых для всего этого структур . Хотя эти функции в принципе допускают при ч инное объяснение , они не могут осуществляться в материи , структурированной иначе или менее сложно. В принципе так же , как соотносятся процессы и структуры живого и неживого , соотносится внутри мира организмов любая высшая форма жизни с низшей , от которой о на произошла . Как неверно , что орлиное крыло , ставшее для нас символом всякого стремления ввысь , – это «в сущности всего лишь» передняя лапа рептилии , так же неверно и то , что человек – «в сущности всего лишь» обезьяна. Один сентиментальный человеконенавис тник изрек некогда фразу , которую с тех тор часто пережевывают : «Узнав людей , я полюбил зверей» . Я утверждаю обратное : только тот , кто по-настоящему знает животных , в том числе высших и наиболее родственных нам , и имеет некоторое представление об истории р азвития животного мира , может по достоинству оценить уникальность человека . Мы представляем собой наивысшее достижение Великих Конструкторов Эволюции , какого им удалось добиться на Земле до сих пор ; мы – их «последняя модель» , но , разумеется , не последнее слово . Для естествоиспытателя запретны любые абсолютные утверждения , даже в области теории познания . Такие утверждения – грех против святого духа , против «все течет» , великого прозрения Гераклита , что ничто не «есть» , но все течет в вечном становлении . Во з водить в абсолют сегодняшнего человека и объявлять его венцом творения , который никогда не может быть превзойден , на нынешнем этапе его пути во времени – этапе , который , как хотелось бы надеяться , очень быстро пройдет , – это в глазах естествоиспытателя са м ая кичливая и самая опасная из всех безосновательных догм . Сочтя человека окончательным подобием Божиим , я разуверился бы в Боге . Но если я не буду забывать , что совсем недавно (с точки зрения эволюции ) наши предки были самыми обыкновенными обезьянами из ч исла ближайших родственников шимпанзе , я смогу увидеть проблеск надежды . Не будет слишком большим оптимизмом допустить , что из нас , людей , может еще возникнуть нечто лучшее и высшее . Будучи далек от того , чтобы видеть в человеке окончательное подобие Божи е , я утверждаю более скромно и , по моему убеждению , с большим благоговением перед Творением и его неисчерпаемыми возможностями : то недостающее звено между животным и действительно достойным своего имени человеком , которого так долго ищут , – это мы ! Поскольк у первое серьезное препятствие на пути человеческого самопознания – нежелание верить в наше происхождение от животных – проистекает , как я теперь имею смелость считать доказанным , из незнания или неверного понимания сущности органического творения , оно мо ж ет быть устранено просвещением , по крайней мере в принципе . Так же обстоит дело со вторым препятствием , о котором сейчас будет речь , – с антипатией к причинной обусловленности мировых процессов . Но в этом случае устранить недоразумение гораздо труднее. Его корень – фундаментальное заблуждение , будто причинно обусловленный процесс не может быть направлен к некоторой цели . Конечно , во Вселенной существует бесчисленное множество вовсе не целенаправленных явлений , в отношении которых вопрос «зачем ?» должен ост а ться без ответа , если только нам не захочется найти его любой ценой , с неумеренной переоценкой собственной значимости – считая , например , восход луны включением ночного освещения для нашего удобства . Но нет такого явления , к которому был бы неприложим воп р ос о его причине. Как уже говорилось в 3- й главе , вопрос «зачем ?» имеет смысл только там , где работали Великие Конструкторы – или сконструированный ими живой конструктор . Этот вопрос разумен лишь там , где части общей системы специализировались при разделен ии труда на выполнении различных , дополняющих друг друга функций . Это относится и к жизненным процессам , и к тем неодушевленным структурам и функциям , которые жизнь использует в своих целях – например к машинам , созданным людьми . В этих случаях вопрос «за ч ем ?» не только имеет смысл , но и совершенно необходим . Невозможно догадаться , по какой причине у кошки острые когти , не поняв сначала , что ловля мышей – это специальная функция , для которой они созданы. Но ответ на вопрос «зачем ?» отнюдь не делает излишним вопрос о причинах , как уже говорилось в начале 6- й главы , посвященной Великому Парламенту Инстинктов . Вот простое сравнение , показывающее , что эти вопросы вовсе не исключают друг друга . Я еду на своей старой машине , чтобы сделать доклад в другом городе ; э то цель моего путешествия . По дороге я размышляю о том , как целесообразна и как совершенна конструкция машины , и радуюсь , как хорошо она служит цели моей поездки . Но тут мотор пару раз чихает и глохнет . В этот момент я с огорчением понимаю , что машиной дв и жет не цель . На ее несомненной целесообразности далеко не уедешь . И лучшее , что я могу сделать , – это полностью сосредоточиться на естественных причинах ее движения и разобраться , в каком месте так неприятно нарушилось их взаимодействие. Насколько ошибочно мнение , будто причинные и целевые взаимосвязи исключают друг друга , можно еще нагляднее показать на примере «царицы всех прикладных наук» вЂ“ медицины . Никакой «смысл жизни» , никакой «всесоздающий фактор» , ни одна самая важная неисполненная жизненная задач а не помогут несчастному больному , у которого возникло воспаление в аппендиксе , но ему сможет помочь самый молодой ординатор хирургической клиники , если правильно установит причину расстройства . Таким образом , целевой и причинный подходы к изучению жизненн ы х процессов не только не исключают друг друга , но вообще имеют смысл лишь вместе . Если бы человек не стремился к целям , то не имел бы смысла его вопрос о причинах ; если он не имеет понятия о причинных взаимосвязях , он бессилен направить события к цели , ка к бы хорошо он ее ни представлял. Наличие такой связи между целевым и причинным подходами к жизненным процессам представляется мне абсолютно очевидным , однако для многих ошибочное мнение об их несовместимости , по-видимому , совершенно непреодолимо . Классичес кий пример того , насколько подвержены этому заблуждению даже большие умы , можно найти в работах У . Мак-Дугалла , основателя “ Purposive Psychology ” , психологии цели . В своей книге « Outline of Psychology» [«Очерк психологии» (англ .)] он отвергает все причинно- физиологические объяснения поведения животных за одним-единственным исключением : гибельное действие ориентации на свет , когда она заставляет насекомых ночью лететь на пламя , он объясняет с помощью так называемых тропизмов , т.е . на основе причинного анали з а механизмов ориентации. Вероятно , люди потому так сильно боятся исследования причин , что их мучит безрассудный страх , будто полное проникновение в причины происходящего в мире разоблачит как иллюзию свободу человеческой воли . Разумеется , тот факт , что име нно я чего-то хочу , так же мало подлежит сомнению , как и само мое существование . Более глубокое проникновение в последовательность физиологических причин нашего поведения ни в малейшей степени не может изменить тот факт , что человек чего-то хочет ; но оно м ожет внести изменения в то , чего он хочет. Лишь при очень поверхностном рассмотрении свобода воли кажется состоящей в том , что человек совершенно не связан никакими законами и «может хотеть , чего хочет» . Такое может померещиться только тому , кто бежит от п ричинности , подобно страдающему клаустрофобией . Вспомним , как алчно набросились на «неопределенность» событий в физическом микромире , на «беспричинные» квантовые скачки , и как на этой почве строились теории , призванные посредничать между физическим детерм и низмом и верой в свободу воли , хотя воле оставляли лишь жалкую свободу чисто случайно выпадающей игральной кости . Нельзя всерьез думать , будто свободная воля означает , что человеку дана абсолютная свобода поступать как вздумается , по своему произволу , сло в но некоему ни перед кем не отвечающему тирану . Наша самая свободная воля подчинена строгим законам морали , а наше стремление к свободе существует , в частности , и для того , чтобы препятствовать нам повиноваться не этим , а другим законам . Сознание того , что наши поступки столь же жестко определяются законами морали , как физические процессы законами физики , никогда не вызывает пугающего ощущения несвободы , и это очень показательно . Все мы согласны в том , что наивысшая и прекраснейшая свобода человека тождеств е нна нравственному закону в нем . Большее знание естественных причин своего поведения может лишь приумножить возможности человека и дать ему силу претворить свою свободную волю в дела . Ослабить его стремления это знание не может ни при каких обстоятельствах. И если бы вдруг удался абсолютный и окончательный причинный анализ - который на самом деле по принципиальным основаниям невозможен , - и человек смог бы полностью раскрыть причинные связи всех процессов в мире , в том числе и происходящих в его собственном организме , то и тогда он не перестал бы хотеть , но хотел бы того же самого , чего «хочет» свободная от противоречий закономерность Вселенной , «Мировой Разум» Логоса . Эта идея чужда лишь нашему современному западному мышлению ; древнеиндийской философии и ср е дневековым мистикам она была хорошо знакома. Я подошел теперь к третьему великому препятствию на пути самопознания человека : к глубоко укоренившемуся в нашей западной культуре убеждению , будто естественно объяснимое лишено всякой ценности . Это мнение идет от узко понятой кантианской философии ценностей , которая , в свою очередь , является следствием идеалистического разделения мира на две части . Как мы только что говорили , одним из эмоциональных мотивов высокой оценки непознаваемого является страх перед прич и нностью . Но есть и другие неосознанные факторы . Непредсказуемо поведение Повелителя , отеческой фигуры , к существенным чертам которой принадлежит известная доля произвола и несправедливости . Непостижима воля Божия . Если нечто можно естественным образом объ я снить , то им можно и овладеть , и вместе с непредсказуемостью в значительной степени исчезает ужас перед ним . Из перуна , который Зевс метал по своему непостижимому произволу , Бенджамен Франклин сделал электрическую искру , и от нее наши дома защищает громоо т вод . Необоснованное опасение , что , постигнув причины явлений природы , мы лишим ее божественности , составляет второй главный мотив страха перед причинностью . Так возникает еще одна помеха исследованию , препятствующая ему тем сильнее , чем выше в человеке бл а гоговение перед красотой и величием Вселенной , чем более прекрасным и достойным почитания представляется ему исследуемое явление природы. Преграда , обязанная своим возникновением этой трагической связи , особенно опасна потому , что она никогда не переступае т порог сознания . Те , к кому это относится , если их спросить , с чистой совестью объявят себя друзьями естествознания . Они могут даже быть крупными исследователями в некоторой ограниченной области , но подсознательно полны решимости не переступать в попытка х естественного объяснения границу того , что представляется им достойным почитания . Возникающая таким образом ошибка состоит не в том , что допускается существование непознаваемого . Никто не знает лучше естествоиспытателей , что человеческое познание имеет г р аницы ; но они всегда осознают , что мы не знаем , где эти границы проходят . «В глубь природы , – писал Кант , – проникают наблюдение и анализ ее явлений . Неизвестно , как далеко это может увести в будущем» . В нашем случае исследованию препятствует совершенно п р оизвольное проведение границы между познаваемым и недоступным познанию . Многие очень тонкие наблюдатели природы испытывают такое благоговение перед жизнью и ее особенностями , что проводят границу там , где она возникла . Они постулируют особую жизненную сил у , по-французски force vitale, – некий направляющий и интегрирующий фактор , который считается не нуждающимся в естественном объяснении и не поддающимся ему . Другие проводят границу там , где прекратить всякие попытки естественного объяснения требует , по их о щущению , человеческое достоинство. Как относится или как должен относиться настоящий естествоиспытатель к действительным границам человеческого познания , я понял в ранней молодости из высказывания одного выдающегося биолога – высказывания , несомненно не об думанного заранее . Я никогда не забуду , как Альфред Кюн закончил однажды доклад в Австрийской Академии Наук словами Гёте : «Высшее счастье мыслящего человека – постичь постижимое и спокойно чтить непостижимое» . Сказав это , он на мгновение задумался , потом п ротестующе поднял руку и звонко , перекрывая уже разразившиеся аплодисменты , воскликнул : «Нет , господа ! Не спокойно , спокойно – нет !» Настоящего естествоиспытателя можно определить именно как способного чтить то постижимое , которое ему удалось постичь , нич у ть не меньше , чем прежде . Ибо отсюда и проистекает для него возможность желать , чтобы было постигнуто также и непостижимое : он не боится лишить природу божественности проникновением в причины ее явлений . И природа после научного объяснения какого-либо из е е удивительных явлений никогда не оставалась в положении разоблаченного ярмарочного шарлатана , потерявшего репутацию волшебника ; естественные причинные взаимосвязи всегда оказывались более великолепными и заслуживающими более глубокого благоговения , чем с а мые прекрасные мифические толкования . Кто понимает природу , тот не нуждается в непознаваемом , сверхъестественном , чтобы быть в состоянии испытывать благоговение ; для него существует лишь одно чудо , и состоит оно в том , что решительно все в мире , включая н а ивысшее цветение жизни , возникло без чудес в обычном смысле этого слова . Вселенная стала бы для него менее величественной , если бы ему пришлось узнать , что какое-то явление – пусть даже это было бы поведение благородных людей , направляемое разумом и морал ь ю , – возможно лишь при нарушении вездесущих и всемогущих законов единой Вселенной. Чувство , внушаемое естествоиспытателю великим единством законов природы , нельзя выразить прекраснее , чем словами : «Две вещи наполняют душу все новым и постоянно растущим вос хищением : звездное небо надо мною и нравственный закон во мне» . Восхищение и благоговение не помешали Иммануилу Канту найти естественное объяснение закономерностям звездного неба , и притом именно такое , которое исходит из его становления . Неужели он , еще н е знавший о великом становлении мира организмов , оскорбился бы тем , что и нравственный закон внутри нас мы рассматриваем не как данный a priori, а как возникший в естественном становлении , - точно так же , как он рассматривал законы неба ? Глава 13. Eсс e ho mo [Се человек (лат .)] И на это я ответил, черный мой сапог снимая : это , Демон , страшный символ человека ; вот нога из грубой кожи : не природа, но еще не стала духом ; промежуточная форма между лапой и Гермеса окрыленною стопой. Кристиан Моргерштерн Допустим , что некий объективный этолог сидит на другой планете – скажем , на Марсе – и изучает социальное поведение людей с помощью телескопа , увеличение которого слишком мало , чтобы можно было узнавать отдельных людей и прослеживать их индивидуальное пове д ение , но вполне достаточно , чтобы наблюдать такие крупные события , как переселения народов , битвы и т.п . Ему никогда не пришло бы в голову , что человеческое поведение направляется разумом или тем более ответственной моралью. Если предположить , что наш внез емной наблюдатель – чисто интеллектуальное существо , которое лишено каких-либо инстинктов и ничего не знает о том , как функционируют инстинкты вообще и агрессия в частности и каким образом их функции могут нарушаться , ему было бы очень нелегко понять исто р ию человечества . Постоянно повторяющиеся события этой истории нельзя объяснить , исходя из человеческого рассудка и разума . Сказать , что они обусловлены так называемой «человеческой натурой» , - значит высказать общее место . Разумная , но нелогичная человече с кая натура заставляет две нации состязаться и бороться друг с другом , даже когда их не принуждают к этому никакие экономические причины ; подталкивает к ожесточенной борьбе две политические партии или религии , несмотря на поразительное сходство их программ спасения ; побуждает какого-нибудь Александра или Наполеона жертвовать миллионами своих подданных ради попытки объединить весь мир под своим скипетром . Как ни странно , в школе мы учимся относиться к людям , совершавшим эти и другие подобные нелепости , с ува ж ением и даже почитать их как великих мужей . Мы приучены покоряться так называемой политической мудрости государственных деятелей и настолько привыкли ко всем таким явлениям , что большинство из нас не в состоянии понять , как невероятно глупо и невероятно в р едно для человечества историческое поведение народов. Но если это осознать , невозможно уйти от вопроса : как же получается , что эти якобы разумные существа могут вести себя столь неразумно ? Совершенно очевидно , что здесь должны действовать какие-то подавляю ще сильные факторы , способные полностью отнимать управление у индивидуального человеческого разума , но совершенно неспособные «учиться на опыте» . Как сказал Гегель , опыт истории учит нас , что люди и правительства ничему не учатся у истории и не извлекают и з нее никаких уроков. Все эти поразительные противоречия получают полное и естественное объяснение , если не побояться осознать , что социальное поведение людей диктуется отнюдь не только разумом и культурной традицией , но все еще подчиняется всем закономерн остям , характерным для любого филогенетически возникшего поведения – тем закономерностям , которые хорошо нам известны благодаря изучению поведения животных. Предположим теперь , что наш внеземной наблюдатель – опытный этолог , досконально знающий все , что кр атко изложено в предыдущих главах . Тогда он должен был бы сделать неизбежный вывод , что человеческое общество устроено примерно так же , как общество крыс , которые тоже дружелюбны и готовы помогать друг другу внутри замкнутого клана , но сущие дьяволы по от н ошению к любому собрату по виду , принадлежащему к другой партии . Если бы наш марсианский наблюдатель узнал еще и о демографическом взрыве , и о том , что оружие становится все ужаснее , и о разделении человечества на несколько политических лагерей , – он оцен и л бы наше будущее не более оптимистично , чем будущее нескольких враждующих крысиных стай на корабле , где съедена почти вся пища . И этот прогноз был бы еще слишком благоприятен : можно предвидеть , что крыс после Великого Истребления останется достаточно , чт о бы сохранился их вид , а в отношении человека , если будет применено водородное оружие , такой уверенности вовсе нет. В символе плодов от древа познания заключена глубокая истина . Знание , возникшее благодаря понятийному мышлению , изгнало человека из рая , в ко тором он мог , бездумно следуя своим инстинктам , делать все , что хотел . Начавшееся благодаря этому мышлению диалогически вопрошающее экспериментирование с окружающим миром подарило человеку его первые орудия – ручное рубило и огонь . И он сразу использовал и х для того , чтобы убивать и жарить своих собратьев . Это доказывают находки на стоянках синантропа : возле самых первых следов использования огня лежат раздробленные и , несомненно , поджаренные человеческие кости . Понятийное мышление обеспечило человеку госп о дство над всем вневидовым окружением и тем самым спустило с цепи внутривидовой отбор , о вредных последствиях которого уже была речь ; на его счет следует , видимо , отнести и ту гипертрофированную агрессивность , от которой мы страдаем еще и сегодня . Дав чело в еку словесный язык , понятийное мышление одарило его возможностью передачи сверхиндивидуального знания и возможностью культурного развития ; но это повлекло за собой настолько быстрые и решительные изменения в условиях его жизни , что о них разбилась способн о сть его инстинктов к приспособлению. Можно было бы подумать , что каждый дар , достающийся человеку от его мышления , в принципе должен быть оплачен какой-то опасной бедой , которая неизбежно идет следом . На наше счастье , это не так , потому что благодаря понят ийному мышлению возникает и та разумная ответственность человека , на которой только и держится его надежда справиться с постоянно возрастающими опасностями. Чтобы читатель мог составить себе более целостную картину современного биологического состояния чел овечества , я хочу рассмотреть угрожающие ему опасности в той же последовательности , в какой они перечислены выше , а затем обратиться к ответственной морали , ее функциям и пределам ее действенности. Из главы о поведении , аналогичном моральному , мы уже знаем о тормозящих механизмах , которые у различных общественных животных сдерживают агрессию и предотвращают убийство собратьев по виду и нанесение им повреждений . Эти механизмы , естественно , наиболее важны и потому наиболее развиты у тех животных , которые в с о стоянии легко убить живое существо примерно таких же размеров , как они сами . Ворон может выбить другому ворону глаз одним ударом клюва , волк может одним-единственным укусом вспороть другому волку яремную вену . Если бы этого не предотвращали надежные запре т ы , давно не стало бы ни воронов , ни волков . Голубь , заяц и даже шимпанзе не в состоянии убить себе подобного одним-единственным ударом или укусом . К тому же такие слабо вооруженные существа обладают способностью к бегству , позволяющей им спасаться даже от «профессиональных» хищников , гораздо более искусных в преследовании , поимке и умерщвлении , чем любой сколь угодно превосходящий собрат по виду . Поэтому на воле обычно невозможно , чтобы такое животное причинило вред себе подобному . Вследствие этого нет и с е лекционного давления , вырабатывающего запрет убийства . Всякий , кто держит животных , убедится – на свою беду и на беду своих питомцев , – что такого запрета действительно не существует , если не примет всерьез внутривидовую борьбу совершенно «безобидных» соз д аний . В неестественных условиях неволи , когда побежденный не может спастись бегством , постоянно происходит одно и то же : победитель старательно добивает его , медленно и жестоко . В моей книге «Кольцо царя Соломона» , в главе «Мораль и оружие» описано , как л и шенная запрета горлица , этот символ миролюбия , может замучить себе подобного до смерти. Легко себе представить , что произошло бы , если бы небывалая игра природы вдруг одарила какого-нибудь голубя клювом ворона . Положение такого урода в точности соответство вало бы положению человека , только что обнаружившего возможность использовать острый камень в качестве оружия . Поневоле содрогнешься при мысли о существе , столь же возбудимом , как шимпанзе , размахивающем при внезапных вспышках ярости каменным рубилом. Обыч но думают , что любое человеческое поведение , служащее не благу индивида , а благу общества , диктуется осознанной ответственностью . Такого мнения придерживаются даже многие специалисты в области гуманитарных наук . Но оно , несомненно , ошибочно , как мы покаже м на конкретных примерах уже в этой главе . Наш общий с шимпанзе предок заведомо был не менее предан другу , чем дикий гусь или галка и тем более чем павиан или волк , с таким же презрением к смерти готов был отдать жизнь ради защиты своего сообщества , так же нежно и бережно обращался с детенышами и обладал такими же запретами убийства , как все эти животные . На наше счастье , мы тоже в полной мере унаследовали соответствующие «животные» инстинкты. Антропологи , изучавшие образ жизни австралопитеков , африканских п редшественников человека , утверждали , что эти предки , поскольку они жили охотой на крупную дичь , передали человечеству опасное наследие своей «природы хищника» (carnivorous mentality). В этом утверждении содержится недопустимое смешение понятий хищника и к аннибала : эти понятия почти полностью исключают друг друга , каннибализм встречается у хищных животных лишь как редкое исключение . В действительности можно лишь пожалеть о том , что человек как раз не обладает «природой хищника» . БОльшая часть угрожающих ем у опасностей возникает из-за того , что он от природы сравнительно безобидное всеядное существо без естественного – составляющего часть тела – оружия , которым можно было бы убивать крупных животных . Именно поэтому у него нет и тех возникших в процессе эволю ц ии механизмов безопасности , которые удерживают всех «профессиональных» хищников от применения оружия против собратьев по виду . Правда , львы и волки иногда убивают животных своего вида – чужаков , вторгшихся на территорию их группы ; вероятно , может даже слу ч иться , что во внезапном приступе ярости такое животное неосторожным укусом или ударом лапы убьет члена собственной группы – по крайней мере в неволе это иногда бывает . Но , как было уже сказано в главе о поведении , аналогичном моральному , подобные исключен и я не должны заслонять тот важный факт , что все тяжеловооруженные хищники должны обладать высокоразвитыми механизмами торможения , препятствующими самоуничтожению вида. Во времена предыстории человека никакие особенно развитые механизмы для предотвращения вн езапного убийства не были нужны – оно было невозможно и без того . Нападающий мог только царапать , кусать или душить , а жертва имела достаточно возможностей апеллировать к его тормозам агрессивности жестами покорности и испуганным криком . Понятно , что на т а ких слабо вооруженных животных не действовало селекционное давление , которое могло бы выработать сильные и надежные запреты убийства , совершенно необходимые для выживания видов , обладающих опасным оружием . И когда с изобретением искусственного оружия внез а пно открылись новые возможности для убийства , прежнее равновесие между сравнительно слабым торможением агрессии и столь же слабыми возможностями убийства было резко нарушено. Человечество и в самом деле уничтожило бы себя вследствие своих первых великих от крытий , если бы возможность делать открытия и великий дар ответственности не были , как это ни удивительно , плодами одной и той же специфически человеческой способности : способности задавать вопросы . Если открытия человека не привели его – по крайней мере д о сих пор – к гибели , то лишь благодаря тому , что он способен ставить перед собой вопросы о последствиях своих поступков и отвечать на них . Но этот уникальный дар все же не избавил человечество от опасности самоуничтожения . Хотя моральная ответственность с о времени изобретения ручного рубила значительно возросла и соответственно усилились вытекающие из нее запреты убийства , в то же время , к сожалению , в равной мере возросла и легкость убийства , а главное – усовершенствование техники убийства привело к тому, что его последствия не хватают за душу того , кто его совершил . Расстояние , на котором действует огнестрельное оружие , предохраняет убийцу от раздражающей ситуации , которая в противном случае предстала бы перед ним в чувствительной близости во всем ужасе с воих последствий . Эмоциональные глубины нашей души попросту не принимают к сведению , что сгибание указательного пальца при выстреле разворачивает внутренности другого человека . Ни один психически нормальный человек не пошел бы охотиться даже на зайцев , ес л и бы ему нужно было убивать дичь зубами и ногтями . Лишь благодаря отгораживанию наших чувств от всех очевидных последствий наших действий оказалось возможным , что человек , который едва ли решился бы дать заслуженную оплеуху невоспитанному ребенку , был впо л не способен нажать пусковую кнопку ракетного оружия или открыть бомбовый люк , обрекая сотни милых детей на ужасную смерть в пламени . Добрые , честные , порядочные отцы семейств расстилали бомбовые ковры . Ужасающий , сегодня уже почти невероятный факт ! Демаго г и обладают , по-видимому , превосходным , хотя и только практическим знанием инстинктивного поведения людей : они целенаправленно отгораживают подстрекаемую ими партию от ситуаций , тормозящих агрессивность , и это их важнейший инструмент. С изобретением оружия косвенно связаны также господство внутривидового отбора и все его нежелательные последствия . В третьей главе , где речь шла о видосохраняющей функции агрессии , и в десятой , посвященной организации сообщества крыс , было подробно рассказано , каким образом ко н куренция собратьев по виду , если она понуждает к отбору без связи с вневидовым окружением , может привести к самым странным и нецелесообразным извращениям . В качестве примеров таких вредных последствий мой учитель Гейнрот приводил крылья большого аргуса и т емп работы в западной цивилизации . Следствием той же причины я считаю , как уже говорил , также и гипертрофию человеческого агрессивного инстинкта. В 1955 году я писал в небольшой статье «Об убийстве собратьев по виду» : «Я думаю – и специалистам по человечес кой психологии , особенно специалистам по глубинной психологии и психоаналитикам , следовало бы это проверить , – что современный цивилизованный человек вообще страдает от недостаточной разрядки инстинктивных агрессивных побуждений . Более чем вероятно , что п а губные проявления человеческого агрессивного инстинкта , для объяснения которых Зигмунд Фрейд постулировал особый инстинкт смерти , возникают просто из-за того , что внутривидовой отбор в далекой древности снабдил человека такой мерой агрессивности , для кото р ой он при современной организации общества не находит адекватного выхода» . Если в этих словах чувствуется легкий упрек , я должен теперь решительно взять его назад . В то время , когда я это писал , уже были психоаналитики , вовсе не верившие в инстинкт смерти и вполне правильно объяснявшие ведущие к самоуничтожению проявления агрессии как нарушения действия некоторого инстинкта , предназначенного для поддержания жизни . Я даже познакомился с психоаналитиком , который уже тогда в полном согласии с такой постановко й вопроса изучал проблему гипертрофированной агрессивности , обусловленной внутривидовым отбором. Сидней Марголин , психиатр и психоаналитик из Денвера , штат Колорадо , провел очень точное психоаналитическое и социально-психологическое исследование , наблюдая и ндейцев прерий , в основном из племени юта , и показал , что они тяжко страдают от избытка агрессивных побуждений , которые нет возможности разряжать в условиях урегулированной жизни нынешней индейской резервации в Северной Америке . В течение сравнительно нем н огих столетий , когда индейцы прерий вели дикую жизнь , состоявшую почти исключительно из войн и грабежей , чрезвычайно сильное селекционное давление должно было , по мнению Марголина , выработать у них крайнюю агрессивность . Вполне возможно , что значительные и зменения наследственности были достигнуты за короткий срок ; при жестком отборе так же быстро изменяются породы домашних животных . Кроме того , в пользу предположения Марголина говорит тот факт , что индейцы юта , выросшие уже при совершенно иной системе восп и тания , страдают точно так же , как их старшие соплеменники , а также то , что эти патологические явления известны только у тех индейцев прерий , чьи племена подверглись такому отбору. Индейцы юта страдают неврозами чаще , чем представители любых других групп людей , и общей причиной заболевания Марголин считает не нашедшую выхода агрессивность . Многие из них чувствуют себя больными и говорят об этом , но на вопрос , в чем состоит их болезн ь , могут дать только один ответ : «Ведь я же юта !» Насилие и убийство по отношению к чужим у них в порядке вещей ; по отношению к соплеменникам , напротив , оно крайне редко , поскольку ему препятствует табу , безжалостную суровость которого также легко понять , з ная историю юта : племени , находившемуся в состоянии непрерывной войны с белыми и с соседними индейцами , было необходимо любой ценой пресекать ссоры между своими членами . Согласно строго соблюдаемой традиции убивший соплеменника обязан покончить с собой . Э т у заповедь не смог нарушить даже юта-полицейский , пытавшийся арестовать соплеменника и застреливший его при вынужденной обороне . Тот человек , сильно напившись , ударил своего отца ножом и попал в бедренную артерию , что вызвало смерть от потери крови . Получ и в приказ арестовать убийцу – хотя об умышленном убийстве речи быть не могло , – полицейский заявил своему белому начальнику , что преступник хочет умереть ; он обязан совершить самоубийство и теперь , несомненно , станет сопротивляться аресту и вынудит его , по л ицейского , застрелить его . Но тогда и ему самому придется покончить с собой . Поскольку более чем недальновидный сержант настаивал на выполнении приказа , трагедия развивалась дальше именно так , как предсказал полицейский . Этот и другие протоколы Марголина ч итаются , как греческие трагедии , в которых неотвратимый рок вынуждает людей брать на себя вину и добровольно искупать невольные грехи. Объективно убедительным и даже доказательным доводом в пользу истолкования , которое дает Марголин такому поведению индейц ев юта , может служить их предрасположенность к несчастным случаям . Доказано , что “ accident-proneness ” [«Склонность к несчастным случаям» (англ .)] является следствием не находящей выхода агрессивности , а у индейцев юта относительное число автомобильных авар ий разительно превышает этот показатель для любой другой группы людей , пользующихся автомобилем . Кому приходилось когда-нибудь вести машину на большой скорости , будучи в состоянии ярости , тот знает , – если только он был еще в этом состоянии способен к сам о наблюдению , – как сильно проявляется в такой ситуации тяга к формам поведения , направленным на самоуничтожение . К таким особым случаям применимо , пожалуй , даже выражение «инстинкт смерти». Разумеется , внутривидовой отбор и сейчас действует в нежелательном направлении , но обсуждение связанных с этим явлений увело бы нас слишком далеко от темы агрессии . Отбор интенсивно поощряет инстинктивные мотивы стяжательства , тщеславия и т.п . и столь же интенсивно подавляет простую порядочность . Нынешняя коммерческая ко н куренция грозит вызвать гипертрофию таких побуждений , не менее ужасную , чем гипертрофия внутривидовой агрессии , вызванная войнами каменного века . Хорошо еще , что богатство и власть не ведут к многочисленности потомства , иначе положение человечества было б ы еще хуже. Наряду с оружием и внутривидовым отбором человечество получило в придачу к высокому дару понятийного мышления третий источник бед – головокружительно ускоряющийся темп развития . Благодаря понятийному мышлению и всему , что ему сопутствует , прежде всего символике словесного языка , у человека возникла способность , которая не дана никакому другому живому существу . Когда биолог говорит о наследовании приобретенного , он имеет в виду только приобретенные изменения генома – не вспоминая о том , что слово «наследование» употреблялось в течение многих веков до Грегора Менделя в юридическом смысле , а к биологическим явлениям применялось поначалу лишь по аналогии . Сегодня его второе значение стало для нас настолько привычным , что меня , вероятно , не поняли бы, если бы я написал без всяких пояснений : «Только человек обладает способностью передавать по наследству то , что он приобрел» , – имея в виду , что если , например , некий человек изобрел лук и стрелы или украл их у более развитого соседнего народа , то не тольк о его потомство , но и все его сообщество имеет впредь в своем распоряжении это оружие так же неизменно , как если бы оно было частью тела , возникшей в результате мутации и отбора . Использование такого изобретения забывается не легче , чем становится рудимент а рным какой-нибудь столь же жизненно важный орган. Даже если какую-нибудь важную для сохранения вида особенность или способность приобретает один-единственный индивид , она сразу становится общим достоянием популяции ; именно этим вызвано ускорение историческ ого становления во много тысяч раз , вошедшее в мир вместе с понятийным мышлением . Процессы приспособления , требовавшие прежде целых геологических эпох , теперь могут происходить в течение немногих поколений . На эволюцию , на филогенез , протекающий медленно, почти незаметно в сравнении с новыми процессами , отныне накладывается история ; над филогенетически возникшим сокровищем генома поднялось высокое здание культуры , приобретенной в процессе исторического развития и передаваемой с помощью механизма традиции. К ак и использование оружия и орудий труда , сделавшее возможным мировое господство человека , прекрасный дар понятийного мышления сопряжен с опасностями . Ахиллесова пята всех культурных достижений человека – их зависимость от индивидуальной модификации , от о б учения . Очень многие врожденные формы поведения , свойственные нашему виду , от этого не зависят , и ск