Ответы на вопросы за первый курс Языкознание

Генеалогическая классификация языков. История создания и становления. Основные категории (единицы) в современный период. 2. Гипотезы о происхождении языка. 3. Гласные и согласные звуки, в т.ч. и в изучаемых восточных языках. Фонетические процессы изменения и приспособления звуков. Формула китайского слога. 4. Глоттохронология. 5. Жизнь и творчество Бенджамена Ли Уорфа. Основные идеи. Основные описанные им ситуации, положенные в основу гипотезы. 6. Жизнь и творчество Вильгельма фон Гумбольдта. Антиномии Гумбольдта. Основные идеи.
7. Жизнь и творчество Н. Хомского. 8. Жизнь и творчество Фердинанда де Соссюра. Основные дихотомии Ф.де Соссюра. Основные идеи. - -язык и речь (1 дихотомия)
-синхрония и диахрония
-язык и стабилен и изменчив
9. Лексический уровень языка. Его особенности в языках разной типологии. Лексикография. 10. Морфемно-морфологический уровень языка. 11. Ностратическая макросемья языков. 12. Общая характеристика процесса производства звуков. Рисунок гортани. 13. Общее представление об уровнях языка. 14. Письменность. История и типы. 15. Предмет и объект языкознания. Основные разделы и родственные науки. 16. Психолингвистика. Процессы порождения и восприятия речи. 17. Сино-кавказская макросемья языков. 18. Современные представления о речи и дискурсе.
19. Теория волн 20. Теория моногенеза. 21. Типологическая классификация языков. История создания и становления. Основные типы и варианты классификаций (морфологическая, синтаксическая) в современный период. 22. Уровень простого предложения. 23. Уровень сверхфразового единства, текста. 24. Уровень словосочетания. 25. Уровни и подуровни: распространенное, усложненное, сложноподчиненное и сложносочиненное предложение. 26. Фонетико-фонологический уровень (уровни) языка. История создания понятия «фонемы». Однотипные вопросы на знание конкретной типологии и генеалогии (под номером 3 в билетах; подразумевается знание макросемьи и морфологического и синтаксического типов) 27. Генеалогическая и типологическая характеристика испанского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 28. Генеалогическая и типологическая характеристика английского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 29. Генеалогическая и типологическая характеристика бирманского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 30. Генеалогическая и типологическая характеристика болгарского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 31. Генеалогическая и типологическая характеристика венгерского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 32. Генеалогическая и типологическая характеристика китайского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 33. Генеалогическая и типологическая характеристика литовского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 34. Генеалогическая и типологическая характеристика немецкого языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 35. Генеалогическая и типологическая характеристика норвежского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 36. Генеалогическая и типологическая характеристика турецкого языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 37. Генеалогическая и типологическая характеристика языка иврит. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 38. Генеалогическая и типологическая характеристика языка хинди. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки 39. Генеалогическая и типологическая характеристика японского языка. Генеалогически родственные ему и типологически близкие ему языки ================================================================ Возможные темы рефератов (только по "Энциклопедии лингвистики" [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и ни по какому-либо другому источнику): 1. «Античные представления о языке» 2. «Грамматика Пор-Рояля» 3. «Наиболее выдающиеся лингвисты ХХ столетия» 4. «Август Шлейхер. Жизнь и творчество» 5. «Современное языкознание страны изучаемого языка (Китай, Япония)» 6. «Функции языка в лингвистике и философии» 7. «Наиболее выдающиеся философы, занимавшиеся проблемами языка» 8. «Основные отличия отечественной и западной психолингвистических школ» 9. «Топик и комментарий в современной западной лингвистике» 10. «Типологический статус японского языка в современной западной лингвистике» 11. «Типологический статус китайского языка в современной западной лингвистике» 12. «Проблема происхождения японского языка в современной лингвистике» 13. «Проблема происхождения китайского языка в современной лингвистике»
Классификация языков:

Испанский - флективный
ностратическая -индоевропейская семья - романская группа -иберо-романская подгруппа
(португальский, французский, итальянский, провансальский, румынский)

английский - флективный
ностратическая -индоевропейская семья - западногерманская группа - англо-фризская подгруппа
(немецкий, нидерландский, африкаанс (бурский))

бирманский - изолирующий
сино-кавказская макросемья -сино-тибетская семья - тибето-бирмаские языки – лоло-бирманские
(лису, тибетский)

болгарский – флективный (аналитический)
ностратическая- индоевропейская семья - балто-славянская ветвь - славянская группа - южнославянские
(македонский, словенский, сербохорватский, польский, чешский, словацкий и тд)

венгерский - флективный
ностратическая – уральская- фино-угорская семья - угорская ветвь
(финский, эстонский – 3000 лет, хантыйский, мансийский)

литовский - флективный
ностратическая - индоевропейская семья - балтийская группа
(латышский, прусский (м), латгальский)

немецкий - флективный
ностратическия -индоевропейская семья- германская ветвь- западногерманская группа -верхненемецкая подгруппа
(еврейский (идиш), нидерландский, английский)

норвежский – риксмол и буксмол (букмол и нюнорск) – флективный
ностратическая -индоевропейская семья - германская ветвь -северогерманская группа -континентальная подгруппа (скандинавская ветвь)
(датский, шведский, исландский, фарерский)

китайский - изолирующий
сино-кавказская макросемья - сино-тибетская семья- китайские языки
(дунганский, кантонский диалект)

турецкий - агглютинирующий
ностратическая - алтайские языки - тюркские
(азербайджанский, туркменский, гагаузский, печенежский (м))

иврит – внутренняя флексия
ностратическая – афразийская семья - семитская ветвь - западно-семитская группа -ханаанейская подгруппа
(финикийский, угаритский, пунический, моавитский,

хинди - флективный
ностратическая - индоевропейская семья - индоиранские языки - индийские (индоарийские)
(урду, непали, пенджаби, мальдивский, сингальский)

японский - агглютинирующий
ностратическая - алтайские
1. Генеалогическая классификация языков.
(Лингвистический энциклопедический словарь. - М., 1990. - С. 93-98)
Генеалогическая классификация языков - изучение и группировка языков мира на основании определения родственных связей между ними (отнесения их к одной семье, группе), т. е. на основе общего происхождения из предполагаемого праязыка. Каждая семья происходит из разошедшихся друг с другом диалектов одного языка (праязыка этой семьи), например, все романские языки происходят из диалектов народной (вульгарной) латыни, на которых говорила большая часть населения Римской империи перед ее распадом. Для определения места языка, согласно генеалогической классификации языков, он должен быть сопоставлен с другими родственными языками той же семьи и с их общим праязыком (который обычно известен лишь на основании реконструкций, осуществляемых при сопоставлении всех этих языков друг с другом) посредством сравнительно-исторического метода. Для семей, образовавшихся незадолго до фиксации одного из диалектов праязыка на письме (как в случае славянских и тюркских языков), наличие и характер исходного праязыка не вызывает сомнений. Чем дальше отстоит во времени реконструированный праязык от письменных или устных языков-потомков, тем менее отчетливо его представление. Наиболее достоверные результаты в генеалогической классификации языков могут быть получены при сравнении морфологических показателей, легкость сравнения которых определяется, во-первых, семантическими причинами (ограниченностью набора возможных грамматических значений во всех языках мира и их исключительной устойчивостью при четкости вероятных смысловых изменений, подчиняющихся строгим правилам: морфа, обозначающая наклонение или вид, может приобрести значение времени и т. п.), во-вторых, принципом морфонологического характера, согласно которому из всех фонем каждого языка в окончаниях используется относительно небольшая часть. Это облегчает установление соответствий между языками, особенно в тех случаях, когда совпадающие формы образованы от одинаковых корней и соответствие простирается на всю словоформу (ср. ст.-слав. jes-mь, др.-инд. as-mi, хет. esh-mi 'я есмь' из общеиндоевроп. *es-mi, ст.-слав. jes-tь, др.-инд. as-ti, хет. esh-ti 'oн есть' из общеиндоевроп. *es-ti и т. п.). В языках, использующих морфонологические чередования, которые связаны с изменением места словесного ударения в словоформе, могут быть отождествлены друг с другом по происхождению и целые группы словоформ, связанные друг с другом в пределах одной парадигмы (др.-инд. han-ti, хет. kuen-zi 'он бьет, убивает' из общеиндоевроп. *gwhen-ti, др.-инд, ghn-anti, хет. kunanzi из общеиндоевроп. *gwhn-onti: древнее место ударения в хеттской клинописи передается сдвоенным написанием гласных как "долгих"). При наличии системы таких отождествляемых форм с одинаковыми значениями принадлежность языков, обладающих морфологическими показателями, к одной семье (в приведенных примерах - к индоевропейской) не может вызывать сомнений.
Значительно более сложным является использование для генеалогической классификации языков словарных соответствий между языками. В таких областях лексики, как числительные, возможно заимствование целых лексических групп из одного языка в другой, что даже при наличии системы словарных соответствий, подчиняющихся определенным правилам, не дает возможности непосредственно сделать вывод о вхождении языков в одну семью. Совпадение современных японских форм числительных от 'одного' до 'шести' с современными тибетскими объясняется только тем, что японский язык более 1000 лет назад, в эпоху сильного китайского влияния на японскую культуру, заимствовал эти числительные (сосуществующие в японском языке с другой, собственно японской системой числительных) из китайского языка, в конечном счете родственного тибетскому. При этом фонетическое развитие в самом тибетском яз. привело к такому упрощению звуковой структуры древнетибетских слов (с потерей первого согласного в древней начальной группе фонем и т. п.), при которой современные тибетские формы (лхасского диалекта) оказываются значительно более близкими к японским, чем древнетибетские. Но если бы древнетибетские формы не были известны, то прямое сравнение современных японских и тибетских числительных могло бы привести к ошибочным выводам относительно генеалогической классификации языков. Между тем до недавнего времени были распространены такие опыты сопоставления многих бесписьменных языков (например, Африки), которые основывались преимущественно на сравнении относительно небольшого числа употребительных слов этих языков. Некоторое основание для такого метода (который по отношению к языкам без развитой системы флексий может - при отсутствии контроля лексичических сопоставлений грамматическими - не привести к окончательным выводам) дает лексикостатистика (глоттохронология). согласно которой в пределах нескольких (одной или двух) сотен наиболее употребительных слов языка темп изменений обычно остается очень медленным, хотя этот темп и может сильно варьировать в зависимости от условий развития языка (ср. крайнюю медленность изменения языков, не контактирующих непосредственно с другими, как, например, исландский). В генеалогической классификации языков обычно именно сравнение подобных наиболее употребительных слов и использовалось для выводов о языковом родстве. Однако сравнение лексики разных подгрупп австралийских языков, находившихся в длительном контакте друг с другом (уже через много тысячелетий после распада общеавстралийского языка, к которому все эти подгруппы в конечном счете восходят), показывает, что при определенном типе социальной организации и численной ограниченности коллектива (делающей необходимыми интенсивные смешанные браки между разными племенами) значительное число таких наиболее употребительных слов языка (включая многие термины родства, названия животных и растений, числительные, а также и ряд глаголов) может заимствоваться из одного языка в другой. Наиболее интенсивно лексические контакты этого типа происходят (как и в случае с австралтйскими языками) при наличии первоначального родства позднее контактирующих языков, как, например, при контакте древнеанглийского с древнескандинавскими в эпоху завоевания Британии древнескандинавскими племенами (из их языка в древнеанглийский проникли не только многие употребительные существительные, но и такие местоимения, как 3-е л. мн. ч. they и др.).
Значит, близость двух контактирующих языков (как и в случае аналогичного культурно-исторически обусловленного взаимодействия старославянского - позднее церковнославянского - и древнерусского языков) делала возможным сосуществование двух параллельных форм одного и того же слова (напр., др.-англ. еу 'яйцо' и др.-сканд. egg > совр. англ. egg 'яйцо'; рус. "надежа" и церк.-слав. "надежда"), после чего одно из слов (во многих случаях, как в приведенных примерах, заимствованное слово) побеждало. Наличие письменных памятников (соответственно др.-англ. и др.-сканд., др.-рус. и ст.-слав.) делает возможным проследить по ним это развитие. При отсутствии таких памятников или же (как это было, по-видимому, в истории большинства языков мира) при большой хронологической удаленности процессов позднейшего смешения двух первоначально родственных языков только тщательное применение сравнительно-исторического метода, позволяющего выделить разные типы звуковых соответствий между словами (исконно родственными или позднее заимствованными), дает возможность наметить пути этого смешения. Предполагается, например, наличие целого пласта иранских лексических заимствований в словаре общеславянского праязыка, исконно родственного иранскому (из которого общеславянский, возможно, заимствовал такие термины религиозно-социального характера, как слав. * bogъ < иран. baga, отдельные слова с грамматическим значением: ст.-слав. ради, др.-перс. radiy в сочетаниях типа др.-перс. bagahya radiy 'бога ради' и т. п.).
Процессы такого смешения первоначально родственных языков приводят к тому, что в словаре многих языков имеется два типа слов - слова, непосредственно восходящие к древнему "пра" состоянию данного языка, и их "двоюродные" родственники - слова, происходящие из языка, близкородственного данному, но от него отличного (куршские балтийские заимствования в латышском, мидийские слова в персидском, "догреческие" или "пеласгские" индоевропейские заимствования в древнегреческом и др.). При большом числе таких "этимологических дублетов" отнесение языка к одной из подгрупп в генеалогической классификации языков становится в известной мере условным. В конечном счете именно этим процессом постоянно осуществляющегося лексического взаимодействия близкородственных языков и диалектов объясняется и феномен кажущегося отступления от звуковых законов при развитии группы диалектов. В частности, осуществленное в 70-х гг. 20 в. на ЭВМ сопоставление разных китайских диалектов на протяжении тысячелетнего развития от среднекитайского языка к современным диалектам (далеко отстоящим друг от друга) привело к парадоксальному выводу о том, что звуковые законы выполняются только в части случаев. Это объясняется не отсутствием правильных фонетических изменений, которые определяют (как проверено на большом материале истории отдельных социальных и местных диалектов современного английского языка) переход от каждой предшествующей стадии развития диалекта к последующей (в масштабах микровремени - одного поколения), а интенсивным междиалектным (и межъязыковым) смешением (в масштабах макровремени, например тысячелетия или более). Таким образом, формулируемое в работах У. Лабова и других современных лингвистов кажущееся противоречие младограмматического принципа, по которому звуковые законы не знают исключений, и реальной сложности звуковых соотношений между родственными языками (диалектами) объясняется тем, что большинство родственных языков (диалектов) после отделения друг от друга могут оказаться вторично в языковом контакте, при котором из одного языка (диалекта) в другой заимствуется значительное число слов (в т. ч. и наиболее употребительных). В традиционной генеалогической классификации языков обычно фиксируется только начальная точка отсчета (первоначальное общее происхождение языков из диалектов одного языка), но это схематизированное описание полностью адекватно лишь в том (относительно редко встречающемся) случае, когда родственные языки далее никак не контактировали друг с другом. В противном же случае возможно вторичное интенсивное смешение, накладывающееся на первоначальные отношения между языками, но, как правило, с помощью методов сравнительно-исторической фонетики удается отделить интенсивные позднейшие словарные заимствования (дающие другую систему фонетических соответствий) от исходно унаследованного словарного запаса родственных языков.
По отношению к неродственным языкам (или языкам, находящимся в очень отдаленном родстве друг с другом) в большинстве случаев исконный лексический запас легко отделяется от результатов позднейших контактов тогда, когда языки имеют систему флексии (как правило, не заимствующуюся из одного языка в другой неродственный), поэтому соответствия, наблюдаемые между фонемами в составе грамматических морф, могут служить контрольным материалом для сравнения слов, относимых к общему исходному словарю (и соответственно не объясняемых заимствованиями). При отсутствии в данной группе языков системы флексий такого контрольного материала нет, и тогда вывод о принадлежности слои к общему исходному словарю остается гипотетическим. В качестве альтернативного объяснения в этом случае возможно вторично приобретенное (аллогенетическое, по Г. В. Церетели) родство языков. Гипотеза вторично приобретенного родства в осебенности вероятна по отношению к явлениям синтаксического уровня языка (если они никак не связаны с морфологическими) и к фонетическим структурным сходствам: последние часто возникают при позднейшем ареальном контактировании языков в пределах одного языкового союза (например, балканского). Согласно взглядам ряда лингвистов (Е. Д. Поливанов, Н. С. Трубецкой, В. Пизани), языковые семьи, фиксируемые в генеалогической классификации языков часто (как в случае индоевропейской) в действительности и представляют собой языковой союз.
Если родственные языки или диалекты не полностью прекращают контакты друг с другим, то вторично возникающие межъязыковые (междиалектные) связи могут перекрывать более ранние, что затрудняет последовательное проведение генеалогической классификации языков по принципу родословного древа. Этот последний предполагает, что каждый общий язык (праязык) распадается на два или более праязыка, которые, в свою очередь, могут распадаться на два или более промежуточных праязыка, из которых (при допущении в принципе неограниченного числа промежуточных праязыков) могли развиться реально известные языки. Например, все известные славянские языки выводились из общеславянского (славянского праязыка) через посредство трех промежуточных праязыков (западнославянского, южнославянского и восточнославянского), причем можно предполагать и наличие промежуточных праязыков. Родословное древо по отношению к славянским, как и применительно ко многим другим языкам, является удобным схематическим упрощением, но оно в очень малой степени отражает реальные исторические процессы развития диалектов. В частности, по отношению к славянским языкам несомненно, что южнославянская подгруппа не представляет собой результатов развития реального промежуточного праязыка, а только служит обозначением всех тех славянских диалектов, которые после переселения носителей венгерского языка в Венгрию к концу 1-го тыс. до н. э. оказались отделенными от остальных славянских диалектов и позднее развивались в контакте с языками балканского языкового союза. До этого времени часть западнославянских диалектов, позднее развившихся в словацкий и чешский языки, была связана с тем диалектом, из которого развился словенский язык, другая же часть западнославянских диалектов, из которых развились лехитские языки, имела некоторые общие черты с северным диалектом древневосточнославянского языка, позднее давшим диалект, известный начиная с новгородских берестяных грамот 10-12 вв. Обозначая древние диалекты праславянского языка в соответствии с языками, в которые потом эти диалекты превратились, можно выделигь не менее 7 таких диалектов, находившихся в контактных отношениях друг с другом в 1-м тыс.
Пралехитский
Прасеверно-восточнославянский
Пралужицкий
Прачешско-словацко-словенский
Праюжно-восточнославянский 
Працентрально-южнославянский
Прапериферийно-южнославянский

  Эта схема тоже является условной, но для определенного периода (около сер. 1-го тыс. и несколько ранее) она могла отвечагь определенной исторической реальности. Однако переосмысление традиционной генеалогической классификации языков в терминах таких схем, отвечающих принципам лингвистической географии, еще только начинается.
Согласно этим принципам, намеченным по отношению к генеалогической классификации языков уже в теории волн И. Шмидта, каждое новое языковое явление распространяется из определенного центра постепенно затухающими волнами. Каждый диалект, постепенно развивающийся в родственный язык, представляет собой сочетание ("пучок") таких волн (изоглосс). При исчезновении промежуточных звеньев (диалектов или языков) могут наблюдаться более четкие различия между родственными языками. При сохранении таких звеньев различия между родственными языками (например, западно-романскими: французским, провансальским и др.) являются непрерывными и родственные языки постепенно переходят друг в друга через ряд промежуточных диалектов, позднейшие контакты которых делают особенно сложным разграничение древних и более поздних диалектных связей.
Чем ближе разделение родственных языков к историческому времени и чем больше число памятников, отражающих древнюю диалектную дробность этих языков, тем более реалистической может быть картина их исторических соотношений, фиксируемая в генеалогической классификации языков. При отсутствии же древних текстов и при большой удаленности времени разобщения родственных языков схемы их соотношений, фиксируемые в генеалогической классификации языков, остаются более условными (например, по отношению ко многим языкам Юго-Восточной Азии или Южной Америки).
Особенно много трудностей вызывает проблема реальности промежуточных праязыков (и соответствующих им членений на подгруппы в генеалогической классификации языков) при объединении четко выявляемых языковых семей, разделившихся (как, например, семитские или индоевропейские языки) во время, отделенное от современности 5-7 тысячелетиями, в большие "макросемьи", время разделения которых древнее в два или более раза и относится соответственно к историческому периоду до "неолитической революции", осуществлявшееся после 10-го тыс. до н. э. По отношению к такой макросемье, как ностратическая, проблематична необходимость сохранения всех промежуточных делений, ранее предполагавшихся в генеалогической классификации языков до выявления этой макросемьи. Например, к числу восточно-ностратических языков относят корейский и японский, но пока еще не удалось установить, входили ли они в число языков, образовавшихся из промежуточного алтайского праязыка, или же их (как, возможно, и другие восточно-ностратич. языки, относимые к алтайским) можно прямо возвести к восточно-ностратическому праязыковому диалекту. Аналогичные трудности возникают и по отношению к возможности возведения семитских и других афразийских языков (и ряда других языков Африки, возможно, с ними родственных) к западно-ностратическому праязыковому диалекту без промежуточного афразийского праязыка; в последнее время предположено, что афразийские языки образуют особую семью, праязык которой родствен праностратичсскому, но не произошел от него. Допускается и наличие промежуточных диалектов, делающее различие между западно- и восточноностратическим не столь существенным. Промежуточные праязыки являются некоторой схематизацией, полезной при формулировке выявленных генеалогической классификацией языков соотношений, но не обязательно отвечающей некоторой исторической реальности. Но как промежуточные могут рассматриваться и праязыки отдельных макросемей в связи с постановкой вопроса о возможном моногенезе (общем происхождении) всех языков мира. Путем последовательного сравнения всех реконструированных праязыков древнейших макросемей, чему препятствует количественная ограниченность общих слов, которые могли сохраниться от столь далекого времени, проверяется возможность наличия древнейших родственных связей между языками. Часть наблюдаемых сходств в словаре восстанавливаемых макроязыков для больших семей может объясняться контактами после разделения предполагаемого общего языка всех сравниваемых макросемей. А это, в свою очередь, крайне затрудняет выделение исконно родственных элементов словаря. Поэтому при углублении временной перспективы определение степени языкового родства становится все менее надежным. Следовательно, в генеалогической классификации языков наиболее достоверными следует признать выводы, относящиеся к основным языковым членениям времени после "неолитической революции". Заключения негативного характера (об отсутствии родственных связей между языками), возможно, не являются вполне корректными. Точнее было бы говорить о предельно малом числе доводов в пользу допущения родственных связей (поскольку пока для наиболее древнего периода остается возможной и гипотеза моногенеза). При очевидности основных поздних объединений языков в семьи, фиксируемой в генеалогической классификации языков, она не гарантирует пока точности деления семей на подгруппы, происходящие из промежуточных праязыков, в случае, если языки не разделились в пространстве и времени достаточно рано (но в этом случае родство иногда определяется в меньшей надежностью). Наконец, генеалогическая классификация языков фиксирует только происхождение некоторой основной части грамматических и лексических (корневых) морф, не предполагая, что известен источник всех остальных морф. Например, в таких хорошо известных индоевропейских языках, как германские и греческий, только в настоящее время начинает выясняться происхождение значительного числа субстратных слов, в конечном счете предположительно родственных северокавказским. По всем указанным причинам генеалогическая классификация языков может до сих пор считаться находящейся лишь на предварительной стадии своей разработки. Существенное уточнение ее происходит, с одной стороны, благодяря выявлению ареальных связей между современными контактирующими диалектами, с другой - благодаря выявлению более древних отношений между "макросемьями".
Отдельные наблюдения, предваряющие генеалогическую классификацию языков, содержатся уже в работах средневековых ученых: Махмуда Кашгари по тюркским языкам, арабских и еврейских лингвистов, сравнивавших друг с другом семитские языки, и т. п. Удачный опыт синтеза предшествующих мнений о генеалогической классификации языков можно найти у Г. Лейбница. Но до установления родства индоевропейских языков и выработке в начале 19 в. на их материале принципов генеалогической классификации языков на основе сравнительного метода эти отдельные наблюдения не основывались на сколько-нибудь надежном научном аппарате. Основы генеалогической классификации языков были намечены в сравннительно-историческом языкознании еще в 19 в., но дальнейшее ее совершенствование в духе теории волн Шмидта осуществлялось в свете достижений лингвистической географии в 20 в. Наиболее интенсивные работы по уточнению генеалогической классификации большинства языков Юго-Восточной Азии, Африки, Северной и Южной Америки проведены в середине и 2-й половине 20 в. К этому же времени относится и начало систематических работ по объединению языков в "макросемьи".


Гипотезы о происхождении языка.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЯЗЫКА
Вопрос о происхождении языка до сих пор остается в языковедении областью общих предположений и гипотез. Если любой живой или мертвый, но засвидетельствованный в памятниках письменности язык может быть понят в реальных фактах его существования, то праязык, или "первобытный" язык, не поддается прямому изучению, так как никаких реальных остатков от него нет, они не зафиксированы письменностью. Фактически происхождение языка оказывается тесно связанным с проблемой происхождения человека и жизни. Именно в таком ключе решали эту проблему в древности.
ЛОГОСИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЯЗЫКА
На ранних этапах развития цивилизации возникла логосическая теория (от греч. logos - понятие; разум, мысль) происхождения языка, которая существует в нескольких разновидностях: ведической, библейской, конфуцианской. В представлении народов Индии и Передней Азии, живших ранее X в. до н.э., язык был создан божественным, духовным началом. Обозначая духовное начало, древние люди употребляли термины бог, слово, логос, дао. Самыми древними литературными памятниками являются индийские Веды. Согласно Ведам, установителем имен является Бог, который создавал не все имена, а только подчиненных ему Богов. Имена вещам уже устанавливали люди, но с помощью одного из Богов - вдохновителя красноречия и поэзии.
В мифологии древних греков был сюжет о том, что создателем языка выступает Бог Гермес - покровитель торговли и средств сообщения, отождествлявшийся с египетским Богом мудрости и письма Тотом. В древнегреческой философии эта идея была не очень популярной, поскольку считалось, что ответить на вопрос о происхождении языка можно используя естественные аргументы и не прибегая к сверхъестественной помощи.
По Библии носителем Слова является Бог: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть" (Евангелие от Иоанна). Сотворяя мир, Бог прибегает к акту говорения: "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет... И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды...И стало так" (Бытие). Затем он устанавливает имена сотворенным сущностям: "И назвал Бог свет днем, а тьму ночью... И назвал Бог твердь небом...И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями" (Бытие). Таких имен Бог устанавливает немного: день, ночь, небо, земля, море, поручая именование всего остального Адаму. Таким образом, согласно Библии, Бог наделил людей способностью к языку, которую они употребили для наименования вещей.
Идея божественного происхождения языка проходит через всю историю языкознания. Такие крупные мыслители, как Платон (IV в. до н.э.), византийский богослов, один из отцов христианской церкви Г. Нисский (335-394), епископ Ансельм Кентерберийский (1033-1109), немецкий просветитель и ученый И. Гердер (1744-1803), классик немецкой философии эпохи Просвещения Г.Э. Лессинг (1729-1781), немецкий философ и просветитель Д. Тидеманн (1748-1803), много размышлявшие над происхождением языка, пришли к выводу о его божественном начале.
Крупнейший языковед XIX столетия, основоположник общего языкознания и философии языка Вильгельм фон Гумбольдт (1767-1835) рассматривал язык как деятельность духа. Его представления о языке как энергии и стихийной деятельности человеческого духа - это дальнейшее развитие логосической теории происхождения языка. Взятые в совокупности концепции о возникновении языка как развитии духа настолько глубоки и серьезны, что XXI век со своими новыми данными возвращается к ним, наполняя их современным содержанием.
Ответвлением логосической теории являются представления многих древних народов мира о мудрецах, благородных людях, законодателях как установителях имен. В этих представлениях создание языка приписывается высокочтимым и святым предкам, основателям племени, которые, как правило, были связаны с Богами. Так, в древнеиндийской Ригведе (наиболее древняя и значительная из четырех вед; первый известный памятник индийской литературы) имена устанавливают первые мудрецы. О подобном варианте создания имен говорится и в древнеиранской Священной книге Авесте (букв.: закон): "И их же древние люди гор имена установили".
Роль установителя имен могли выполнять не только предки, но и современники, управляющие государством, что характерно, например, для древнекитайской философии. Дао как реальная созидающая сила устанавливает порядок в обществе через государей. Сами же государи устанавливают порядок в обществе через именование, для чего им необходимо знать точный смысл имени и "предел их употребления": чем больше законов и чем менее они точны, тем больше беспорядка в обществе. Правитель должен давать и произносить имена правильно, только в этом случае возможно эффективное общение между государем и подданными и порядок в обществе.
Правильность установления имен законодателем для достижения гармонии в обществе и мире - тема актуальная и для античной философии. Установление имен мудрым человеком должно происходить по возможности в согласии с природой вещей. Установленное не в соответствии с вещью или искаженное обычаем употребления имя неправильно отражает природу вещи и ведет к заблуждению.
Идея об установителях имен имела своих последователей в истории лингвистики. Так, французский философ и публицист Ж.М. Дежерандо (1772-1842), изучая поведение некоторых племен, приходит к выводу, что язык мог быть сообщен им всего несколькими людьми - более развитыми и мудрыми руководителями. Немецкий филолог Я. Гримм (1785-1863) полагал, что легче всего представить себе происхождение языка в ситуации, где взаимодействуют две-три пары родоначальников и их дети.
ТЕОРИЯ ЗВУКОПОДРАЖАНИЯ
Теория звукоподражания идет от одного из распространенных и влиятельных направлений древнегреческой философии - стоицизма. Она получила поддержку и развитие в XIX веке. Суть этой теории заключается в том, что слова возникли из стремления человека к подражанию звукам окружавшего его мира - шуму ветра, крику птиц, реву зверей и т.д. Любой язык имеет некоторое количество звукоподражательных слов типа русских ку-ку, кря-кря, гав-гав, хрю-хрю, мяу-мяу, кап-кап, дзинъ-дзинъ, бац, апчхи и производных от них: куковать, крякать, гавкать, хрюкать, мяукать, капать и т.п.; бел. кi-гiк кiгiкацъ, кур-няу курняукацъ, туп-туп-туп - тупацъ, га-га-га - гагатацъ и др. Звукоподражания только приблизительно передают звуки окружающего мира. При этом в разных языках подражание звуками одному и тому же предмету, явлению или живому существу происходит по-разному. Так, в русском языке крик петуха передается как ку-ка-ре-ку, во французском как кирико-ко, в армянском - кук-ли-ку, в английском - кок-э-дудль-ду и т.д.
Отрицать звукоподражательные слова в языке нельзя, однако таких слов в языках относительно немного. Наиболее употребительные слова не обнаруживают сходства с подражанием каким-либо звукам окружающего мира: ср. рус. вода, земля, небо, солнце, мать, отец, рука, ходить, писать и т.д.; бел. дзед, зяцъ, вока, нага, карова, болота, ты, вы и т.д. Правда, еще стоики полагали, что для предметов и явлений, которые не звучат, имеет значение то, как они воздействуют на чувства- мягко, жестко, грубо и т.п. Согласие ощущения вещи с ощущением звука, по мнению стоиков, является как бы колыбелью слов. Вместе с тем, для подражания сочетаниями звуков звукам окружающей природы нужно иметь очень гибкую речь, что предполагает ее длительное предшествующее развитие.
В XVIII в. звукоподражательную теорию поддержал знаменитый немецкий ученый В. Лейбниц (1646-1716). Он считал, что образование слов - результат соединения нескольких факторов: звучания окружающих вещей, предметов и явлений; психических и душевных впечатлений от вещей и их звучания; подражания звучанию. По Лейбницу, есть звуки сильные и шумные, мягкие и тихие, вызывающие соответствующие представления. Представление как бы формирует для себя звуковую оболочку слова. Так, звук г в немецком языке вызывает сильное движение и шум, поэтому употребляется в словах, вызывающих соответствующие ассоциации (нем. Riss 'разрыв'); звук / может выражать и нечто мягкое {leben - жить, lieben - любить, Uegen - лежать), и нечто совсем другое, так как слова Поп - лев, lynx - рысь, loup - волк отнюдь не означают чего-то нежного. Здесь обнаруживается связь с иным качеством, а именно скоростью (Lauf), которая заставляет людей бояться и принуждает бежать. Современные же слова в результате случайных искажений отошли от их первоначального звучания и оригинального значения. Придание звукам символического характера проходит через всю историю лингвистики, начиная с ее самых ранних этапов.
МЕЖДОМЕТНАЯ ТЕОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЯЗЫКА
Эта теория берет свое начало от эпикурейцев, противников стоиков, и в более сложных вариантах она находит отзвуки в науке о языке и доныне. Ее суть состоит в том, что слово возникло как выражение душевных состояний человека. Эпикур (341-270 до н.э.) и эпикурейцы считали, что человеческая речь в своем возникновении прошла некоторый предварительный, физиологический этап - этап эмоциональных выкриков, которые связывались с впечатлениями, получаемыми от окружающих вещей, и становились их обозначениями. Первобытные люди инстинктивные выкрики превратили в естественные звуки - междометия, сопровождающие эмоции, откуда якобы произошли и все иные слова.
Первоначально междометия выступали как обозначения всплесков эмоций и воли человека: типа рус. ах, ох, ой, ух, брр, гм, тьфу, и-и-их, у-у-у и др.; бел. мм, шш, уф, фу, фэ, гэй, але, о-ё-ёй и др. Затем появились образования от них типа рус. ахать, охать, ойкать, ухать и т.д.; бел. мыкаць, шыкацъ, уфкацъ, фукацъ, фэкацъ и т.д. Позднее слова стали развиваться из междометных звуков по законам словообразования. Причем связь между звучанием слова и эмоциональным состоянием человека стала лишь косвенной. Слова стали выражать не только всплески эмоций и воли человека, но и другие впечатления, которые вызывались в душе человека окружающим миром. Так звучание слов, связываясь с впечатлениями от вещей, заменяло непосредственное созерцание предметов и явлений. Впечатления древних людей, считает Эпикур, зависели от окружающих вещей и местности, в которой проживало племя. Прежде, чем племена установили обозначения вещей, у них развились особые способы выдыхания воздуха, обусловленные особенностями впечатлений, испытываемых различными племенами. Это привело впоследствии, по мнению Эпикура, к появлению различных языков.
В XVIII в. междометная теория происхождения языка получает свое дальнейшее развитие у И. Гердера. В истории языкознания она получила название теории рефлексий. Первую стадию возникновения языка И. Гердер рассматривает в традиционном для междометной теории ключе: язык - это естественные крики души, проявление инстинктов. Такие выкрики вызывают у других существ с родственной душой сочувствующие ощущения. Поэтому язык первых людей - это язык ощущений. Настоящий человеческий язык еще очень далеко отстоит от него. Благодаря разуму человек может наблюдать самого себя, анализировать свой внутренний мир. Способность человека к рефлексии породила сначала внутренний, а затем внешний человеческий язык.
Рефлексия создает отличительные признаки образа предмета и формирует отчетливые понятия о нем - "слово души". "Словом души" становится наиболее яркий для нее и повторяемый признак предмета. Например, для белого, кроткого ягненка таким признаком будет "блеять". При повторных встречах с ягненком душа воскликнет: "А, это ты, блеющий!" Звук блеяния соединился с признаком ягненка и в результате рефлексии сделался названием овцы. Звук, признак предмета и его идея, по Гердеру, могут соединяться в душе и сами по себе, естественно, даже если человек и не будет пытаться произносить имя.
В XIX в. теория междометий получает свое дальнейшее развитие под названием ономатопоэтической (от греч. onomatopoiia - производство названий) теории в работах немецкого психолога и лингвиста Г. Штейнталя, А.А. Потебни, Я. Гримма и др.
Штейнталь считал, что становление языка происходило стихийно, вместе с развитием человека и его сознания. Первоначально слова возникали во время игры, развлечения или отдыха первобытных людей. В одной из этих ситуаций кто-то произносил набор звуков, который использовался ранее как сигнал для совместных действий, например, при охоте на диких животных. Этот набор звуков остальные участники в момент игры повторяют, закрепляя его таким образом в коллективном сознании уже как обозначение определенного предмета, явления или действия. Здесь Штейнталь подчеркивает три момента: 1) язык возникает из сигнала, поданного вне ситуации, когда сигнал употребляется; 2) язык возникает как повтор привычных звуков; 3) язык возникает при потребности у человека в эмоциональной экспрессии, напоминающей экспрессию художественную.
Если в теории звукоподражания толчком для возникновения языка был внешний мир, то междометная теория стимулом для появления слов считала внутренний мир человека, его эмоции. Общим для обеих теорий является то, что они изучают происхождение механизма говорения как основу для становления языка.
ТЕОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЯЗЫКА ИЗ ЖЕСТОВ
Основателем этой теории считается немецкий философ и психолог второй половины XIX в. В. Вундт (1832-1920). По своей сути эта теория очень близка к междометной теории, но дополняет и расширяет ее. По Вундту, первоначальное слово - это бессознательный продукт внутреннего мира человека, психических движений этого мира. Истоки языка находятся в ярких, бросающихся в глаза признаках предметов. Первые звуки, вызванные этими признаками, могли быть и эмоциональными выкриками (междометиями), и подражанием звучанию соответствующего предмета. На первом этапе развития языка звуковым эмоциональным реакциям сопутствовали мимические и пантомимические, которые отражали внутреннее состояние человека.
Вундт считал, что первоначально существовало как бы два языка - язык звуков (физические движения языка и губ) и язык жестов (движение рук, головы, тела, мышц лица). Звуками выражались чувства, эмоциональное состояние, жестами - представления о предметах, воля человека. Рукой и мимикой выражали разрешение и запрет, указание и просьбу, угрозу и поощрение. Постепенно звуковой язык совершенствуется, а язык жестов начинает играть вспомогательную роль, как менее удобный по сравнению со звуковым. Приречевая жестикуляция начинает играть различную роль у разных народов, что соответствует их особой ментальности, то есть психическому и душевному складу. Так, в течение часового разговора современный мексиканец использует жестикуляцию 180 раз, француз - 120, итальянец- 80, а финн - всего один раз.
Свой вариант жестовой теории происхождения языка предложил немецкий филолог Л. Гейгер (1829-1870). Он полагал, что в основе формирования языка лежат зрительные восприятия, наиболее сильными из которых являются восприятия человеческого движения. Произнесение человеком какого-либо звука обязательно связано с мимикой лица, легко наблюдаемой собеседником. Этот "жест" лица изображает звук, и каждый звук имеет свой жест. В процессе развития языка звук освобождается от мимики и уже самостоятельно обозначает впечатления от окружающего мира.
Следует отметить, что язык жестов наблюдается у многих современных племен. Например, жестовый язык австралийского племени аранда насчитывает около 450 различных жестов, не только указывающих на конкретные предметы, но и обозначающих общие представления. Этот язык дополняет звуковой. Широко развит жестовый язык в межплеменном общении у индейцев Америки.
Многие исследователи происхождения языка подчеркивали особую роль жестов и пантомимы в становлении человеческого сознания и звуковой речи. Древние драматические действия -пляски, сопровождаемые выкриками, отражали охоту, воспроизводили сцены сражений. Они изображали те моменты реальных ситуаций, которые воспринимались с большим эмоциональным волнением - радостью, отчаянием, ужасом. Постепенно из этих игровых ситуаций выделяются пляска, песня и язык. В результате разделения пантомимы звуки становятся символами и всей си
туации, и ее отдельных элементов. Так, по мнению этих исследователей, возникает язык.
ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ДОГОВОРА
В XVIII в. появилась теория общественного договора, которая опиралась на античность (например, мнения Диодора Сицилийского (90-21 гг. до н.э.)), и во многом отвечала рационализму XVIII столетия. Особенно большое внимание уделили ей французские просветители П. Мопертюи (1698-1759), Э. Кон-дильяк (1715-1780), Ж.-Ж. Руссо (1712-1778), шотландский философ А. Смит (1723-1790) и др.
Некоторые основополагающие идеи теории общественного договора сформулировал в XVII в. один из предшественников просветителей, английский философ Т. Гоббс (1588-1679). Он считал, что речь была изобретена людьми подобно тому, как люди изобрели книгопечатание. Первобытным людям "пришло в голову" давать названия вещам. С помощью названий люди получили возможность удерживать в памяти свои мысли и сообщать их друг другу для взаимной пользы и приятного общения.
XVIII в. явился эпохой первой промышленной революции, когда делалась масса изобретений и открытий, а в философии доминировала вера во всемогущество человеческого разума. Просветители XVIII в. выдвинули принцип сознательной организованности простых людей, объясняющий, по их мнению, происхождение общества и его разумное социальное устройство. Этот принцип оформился в виде теории общественного договора, в которой язык возникает в результате коллективного соглашения.
Французский математик, физик и философ П. Мопертюи разработал концепцию придумывания языка людьми, отмечая в ней три этапа становления речи. На первом этапе человек выражал свои простые и необходимые нужды с помощью нескольких жестов и криков, которых было достаточно для общения. По мере увеличения потребностей к природным жестам и крикам стали присоединяться условные крики и жесты, формируя собственно язык. Второй этап занял достаточно длительный промежуток времени. На третьем этапе формирования языка способы выражения стали независимыми от жестов и тона выкриков. Люди заметили, что при общении можно обойтись без движений тела, заменив их "ударениями языка и губ". Ощутив преимущества нового способа, люди сохранили его, и так возникло слово.
По мнению Э. Кондильяка, язык возник из естественных криков людей, когда они сострадали друг другу и обращались к взаимопомощи. Крики связывались с восприятиями предметов, вызывавшими их, и сопровождались жестами или действиями, которые уточняли значение крика. Затем естественные крики стали использоваться в качестве элементов нового условного языка, в котором звуки связывались с представлениями о предметах.
У Ж.-Ж. Руссо теория общественного договора связана с делением жизни человечества на два периода - природный и цивилизованный. В первый период человек был частью природы и язык происходил от чувств, эмоций, страстей. Истоки языка лежат прежде всего в эмоционально-эстетических переживаниях и их выражении голосом. Нравственные страсти - любовь, ненависть, сострадание, гнев - вызывали первые непроизвольные звуки, "природные вопли". По мере сближения людей между собой они стали искать другие знаки для общения, более удобные и многочисленные, чем "вопли".Такими знаками стали жесты и звукоподражания. Жестами обозначались предметы, видимые глазом и простые для изображения, подражательными звуками -предметы, "поражающие" слух.
Эмоциональные выкрики, полагает Руссо, происходят от природы человека, звукоподражания - от природы вещей. Но голосовые артикуляции - это чистая условность, они не могут возникнуть без общего согласия. Замена жестов на артикулированные звуки требовала не только коллективного согласия первобытных людей, но и слов, чтобы ввести в употребление новые слова и договориться об их значении. Понять механизм такой замены, признается Руссо, очень трудно.
Как нетрудно заметить, концепция общественного договора объединяет разные этимологические теории происхождения языка- звукоподражательную и междометную. Возможность их 26
объединения в одной теории заключается в том, что теория общественного договора источником языкового единства людей устанавливает единство человеческой психики, разума и мышления. Поэтому не так важно, каковы были первые слова языка какого-либо народа, а важно то, что любой народ, благодаря единству человеческой психики и мышления, может Достигать единого понимания ситуаций и знаков, передающих мысли людей по поводу этих ситуаций.
ТЕОРИЯ ТРУДОВЫХ ВЫКРИКОВ И ТРУДОВАЯ ТЕОРИЯ
В XIX в. в трудах вульгарных материалистов - французского философа Л. Нуаре (1829-1889) и немецкого ученого К. Бюхера (1847-1930) - была выдвинута теория происхождения языка из трудовых выкриков. Ее основная суть сводилась к тому, что язык возник из выкриков, сопровождавших коллективный труд. Л. Нуаре подчеркивал, что мышление и действие были первоначально неразрывны. Выкрики и возгласы при совместной деятельности облегчали и организовывали действия первобытных людей.
Трудовая деятельность первых людей осуществлялась с помощью естественных предметов. Затем люди научились изготовлять орудия труда, которые способствовали его ритмизации. Процесс трудовой деятельности стал сопровождаться более или менее ритмическими возгласами. Эти возгласы постепенно превратились в символы трудовых процессов. Таким образом, первоначальный язык был набором глагольных корней. Теория трудовых выкриков является, по сути, вариантом междометной теории.
В более сложном виде в последней трети XIX в. Ф. Энгельсом (1820-1895) была сформулирована трудовая теория происхождения языка. Общий процесс развития человека и общества Энгельс представляет в ней как взаимодействие труда, сознания и языка. Труд, язык и мысль формировались одновременно, в единстве и взаимодействии. Развитие орудий труда, обогащение трудовых навыков заставляло интенсивнее работать человеческую мысль, совершенствовало сознание человека. Усиление деятельности мысли, совершенствование сознания оказывали влияние и на развитие языка. В свою очередь развитие сознания, мышления и речи оказывало воздействие на труд, вело к созданию новых орудий труда и технологий, к изменению сферы материального производства. Таким образом, на протяжении всей истории человечества осуществлялось взаимостимулирующее влияние труда, мысли и языка.
Таковы вкратце основные теории происхождения языка, представляющие собой более или менее вероятные гипотезы, традиционно носящие в языкознании название теорий. Наиболее сильное рациональное обоснование с опорой на актуальное научное знание имеет логосическая теория происхождения языка.


3. Гласные и согласные звуки.
Гласные и согласные звуки
В русском языке звуки делятся на гласные и согласные. При образовании гласного звука воздушная струя проходит через полость рта, не встречая преграды (нет шума), голосовые связки напряжены и дрожат (есть голос). Глаcный звук состоит только из голоса.
При образовании согласного звука воздушная встречает на своём пути преграду, в результате чего возникает характерный шум. Голосовые связки могут быть напряжены и дрожать (есть голос), а могут быть расслаблен! (голоса нет). Согласный звук состоит из голоса и шума или только из шума.
Состав гласных звуков
В русском языке имеется шесть основных гласных звуков, которые выделяются под ударением: [а], [о], [э], [у], [и], [ы]. Например: сад [сат], сон [сон], эхо [эхъ], [суп], пил [п'ил], сыр [сыр].
В безударных слогах указанные звуки подвергаются редукции, т.е. получают ослабленное звучание, и, соответственно, меняют своё качество, например: д[о]м, д[^]ма д[ъ]мовой.
Состав согласных звуков
В составе согласных звуков русского языка имеется 36 звуковых единиц, каждая из которых в определённой позиции способна выполнять смыслоразличительную функцию: [б], [б'], [п], [п'], [в], [в'], [ф], [ф'] [г], [г'], [к], [к'], [д], [д'], [т] [т'], [з], [з'], [с], [с'], [л], [л'], [м], [м'], [н], [н'], [р], [р'], [х] [х'], [ж], [ш], [ц], [ч'], [j], [ш'].
Согласные звуки русского языка могут характеризоваться по двум основным признакам: 1) по участию голоса и шума в их образовании; 2) по наличию или отсутствие «смягчения».
Звонкие и глухие согласные звуки
По соотношению голоса и шума согласные звуки делятся на сонарные (от лат. sonorus «звонкий», «звучный») и шумные, а шумные - на звонкие и глухие.
У сонорных согласных голос преобладает над шумом. К ним относятся [р], [р'] [л], [л'}, [м], [м'], [н], [н'], [j].
У шумных звонких шум преобладает над голосом, это согласные [б], [б'], [в], [в'], [г], [г'] и др.
У шумных глухих голос отсутствует, они состоят только из шума, это согласные [к], [к'], [п], [п'], [с], [с'] и др.
Шумные согласные образуют пары по звонкости-глухости: [б] - [п]; [б'} - [п']; [в] - [ф]; [в'] - [ф']; [г] - [к]; [г'] - [к']; [д] [т]; [д'] [т']; [з] [с]: [з'] [с']; [ж] [ш].
Непарными глухими являются [х], [х'], [ц], [ч'], [ш'].
Сонорные согласные также являются непарными (у них нет глухой пары).
Твёрдые и мягкие согласные звуки
Согласные звуки бывают твёрдыми и мягкими и образуют пары по твёрдости-мягкости: [б] [б']; [в] [в']; [г] [г']; [д] - [д']; [з] - [з']; [к] - [к']; [л] - [л']; [м] - [м']; [н] -[н']; [п] - [п']; [р] - [р']; [с] - [с']; [т] - [т']; [ф] - [ф']; [х] - [х'].
Выделяются непарные согласные: непарные твёрдые ([ж], [ш], [ц]) и непарные мягкие ([ч'], [ш'], [j]).
Звук [j]
Звук [j] является звонким мягким согласным и не имеет пар по звонкости-глухости и твёрдости-мягкости.
Звук [j] произносится перед ударными гласными звуками, например: яма [jамъ], ёлка [joлкъ].
В других положениях произносится слабый вариант этого звука неслоговой гласный, обозначаемый в транскрипции знаком и, например: край - [край], война [в^ина].


4.5. ФОНЕТИЧЕСКОЕ ЧЛЕНЕНИЕ РЕЧЕВОГО ПОТОКА
Речь фонетически представляет собой непрерывный поток звуков, следующих друг за другом во времени. Звуковой поток, однако, не является сплошным: с фонетической точки зрения он может быть расчленен на определенные единицы. Фонетические единицы речевого потока - это текст, фразы, такты, слова, слоги и звуки.
Самой крупной единицей выступает текст, который в фонетическом плане ограничен паузами и имеет собственный звуковой рисунок. При этом дискуссионным остается вопрос о минимальной протяженности текста. Например, может ли считаться текстом одна однословная реплика.
Фраза- вторая после текста по величине фонетическая единица. В речевом потоке фразы разделяются паузами, то есть остановкой звучания, разрывающей звуковую цепь. Паузы отделяют данную фразу от соседних. Во время пауз вдыхается воздух, необходимый для произнесения следующей фразы. Нельзя отождествлять фразу и предложение, так как фраза - это фонетическая единица, а предложение - грамматическая; одна фраза может охватывать несколько предложений, а предложение может распадаться на несколько фраз.
Наличие пауз, которые ограничивают фразу, имеет прямое отношение к выражению мысли в языке: произвольность в членении приводит или к полному нарушению мысли, или к созданию совершенно новой мысли. Например, следующее предложение в нормальном случае может распадаться на несколько фраз: Позвякивает оружие, консервные банки // кто-то бормочет во сне // негр милисиано, прикрыв глаза, выстукивает на кружке сложный синкопический ритм //. При ином членении мысль может быть совершенно искажена: Позвякивает оружие, консервные // банки кто-то бормочет // во сне негр милисиано, прикрыв // глаза , выстукивает на кружке // сложный синкопический ритм //. Невозможность подобного членения очевидна.
Каждая фраза интонационно оформлена. Интонационная организация фразы включает в себя ее членение на такты, распределение акцентных характеристик слов, мелодический рисунок всей фразы и отдельных тактов, темп произнесения и силу звучания, общий тембр высказывания (мрачный, веселый, испуганный) и т.д.
Речевой такт, или синтагма (от греч. syntaqma- вместе построенное, соединенное) - это часть фразы, ограниченная паузами и характеризующаяся интонацией незаконченности. Паузы, отделяющие один такт от другого, более короткие, чем между фразами. Членение фразы на такты также имеет прямое отношение к выражению содержания в языке: произвольность членения приводит или к искажению, или к изменению мысли. Так, известный литературный случай необходимости правильной постановки запятой в предложении Казнить нельзя помиловать может быть интерпретирован и фонетически - разной постановкой пауз: Казнить | нельзя помиловать и Казнить нельзя \ помиловать. Очевидно, что разная расстановка пауз в одной и той же фразе привела к получению двух фраз с противоположным содержанием.
Целостность самой синтагмы создается прежде всего невозможностью пауз внутри ее, а также определенной акцентной структурой, придающей каждому слову такта ту или иную степень ударенности. Обычно в речевом такте объединяется не-64
сколько слов, хотя он может совпадать и с отдельным словом. Синтагма представляет собой, таким образом, интонационно-смысловое единство.
Речевой такт распадается на еще меньшие единицы - фонетические слова. Фонетическое слово представляет собой часть речевого такта (или фразы, если она не делится на синтагмы), объединенную одним ударением. Фонетическое слово не всегда совпадает со словом в его лексическом и грамматическом понимании. Так, во фразе А в роще полутьма лексических слов 4, а фонетических - 2. Чаще всего все знаменательные слова в составе фразы или такта имеют свое ударение. Слова незнаменательные, не имея своего ударения, примыкают спереди или сзади к знаменательному слову, образуя с ним одно фонетическое слово. К неударяемым словам обычно относятся предлоги, союзы, частицы, артикли. В роли неударных могут выступать также некоторые местоимения, числительные, наречия.
Слова, которые теряют ударение и примыкают спереди к следующему слову, называются проклитиками (от греч. proklino - наклоняю вперед), например: на дому, три года, не знал, мой дядя, о чем и думать, где безударные на, три, не, мой, о, и- проклитики. Энклитики (от греч. enklino - склоняюсь) -это безударные слова, примыкающие сзади к предшествующему слову, например: знал бы, читала ли, что он, кто это, знаю я, где бы, ли, он, это, я - энклитики. Нередки случаи, когда в неударяемом положении оказываются и знаменательные слова, например: на год, за город, из лесу, без вести.
Фонетическое слово делится на слоги. Слог выступает как минимальная произносительная единица речи, состоящая из одного или нескольких звуков, объединенных в фонетическое целое. При этом не все звуки могут образовывать слог, то есть быть слогообразующими. Чаще всего вершину, или ядро, слога образуют гласные звуки, а на периферии слога располагаются согласные. Вместе с тем возможны слоги, которые вообще не содержат гласного звука. В русской разговорной речи постоянно встречаются слоговые согласные, прежде всего сонорные, которые обычно замещают исчезнувший слабый гласный, например:
[ ф с а м / д ' э л ' иэ] из в самом деле, где о между двумя м исчезло, а м стало слоговым; [мар'иванна]из Марья Ивановна, где вместо пропавшего -ов- предшествующее соседнее н стало слоговым. Реже в русском языке встречаются слогообразующие шумные, например [ с ] в междометии тсс!
Есть языки, в которых слоговые согласные - обычное явление в любых разрядах слов и в любом стиле речи, например, сербскохорватский и чешский. Такими являются слоговой [ г ] в
сербскохорватских словах прет палец, срп серб, рт мыс, чешских vrba - верба, Brno (название города), слоговой [ 1 ] в
чешском vlk и т.д. С другой стороны, можно найти примеры, когда слог содержит в себе два гласных звука (нем. Maus - мышь). Тогда один гласный (в нашем примере [а]) составляет ядро слога, а другой - его периферию.
Во всех языках гласные как звуки наибольшей звучности являются слоговыми, вокруг них в слоге организуются согласные. Вслед за гласными по способности к слогообразованию, по мере убывания звучности идут сонорные согласные, звонкие согласные и глухие согласные. Внутри этих основных групп есть свои подгруппы, распределяющиеся также по принципу сонорности.
Несмотря на то, что членение речи на слоги представляется на практике очевидным (дети свободно делят речь на слоги), все же определение слога и его границ является одной из сложных проблем фонетики. В известной степени эта сложность определяется тем, что слог не является носителем смысла, не имеет своей семантики, а выступает лишь результатом артикуляций, дающих определенный акустический эффект. Древние греки и индийцы определяли слог наличием гласной- сколько гласных в слове, столько и слогов. Затем, начиная с конца XIX века, развитие получили экспираторная и сонорная теории слога, а в начале XX века возникла мускульная теория слога.
Экспираторная (от лат. expirare выдыхать) теория считает слог выдыхательным толчком воздуха. При произнесении фразы воздушная струя выходит не плавно, а толчками, и каждому толчку соответствует слог. При этом границей слога считается момент самого слабого выдыхания. Однако экспериментальные исследования показали, что число слогов не обязательно совпадает с числом толчков.
Сонорная, или акустическая, теория слога в начале своего развития объединяла в своем составе дыхательный принцип экспираторной теории и собственный звуковой. Считалось, что слоги определяются дыхательным толчком, однако вершину слога образует звук, обладающий наибольшей звучностью. Если же оба звука в слоге имеют одинаковую звучность, то решающую роль играет сила выдоха. В дальнейшим сонорная теория была развита датским лингвистом О. Есперсеном (1860-1943), определившим слог как сочетание более звучного (сонорного) элемента с менее звучным. Эта теория получила большое распространение и была принята многими лингвистами.
Мускульная теория слога говорит о различном мускульном напряжении во время артикуляции. В этой теории, развитой Л.В. Щербой (1880-1944), слог рассматривается как отрезок звучания, произносимый одним импульсом мускульного напряжения произносительного аппарата. Единством этого импульса и объясняется неделимость слога с точки зрения произношения. В теории Л.В. Щербы слоговая структура речи основана на своего рода пульсации, когда чередуются напряжение и разрядка мускулов речевого аппарата во время говорения. При этом параллельно происходит нарастание и спад звучности.
Поскольку любой речевой акт имеет как артикуляционную, так и акустическую характеристику, то слог часто рассматривают комплексно, исходя из этих двух аспектов. Комплексный подход к слогу свойственен артикуляционно-акустической теории, в которой слог определяют как минимальную произносительную единицу речи, элементы которой тесно связаны между собой как акустически, так и артикуляционно.
По звуковому строению слоги делятся на открытые, которые оканчиваются слоговым звуком, и закрытые, оканчивающиеся неслоговым звуком. Например, все слоги в русском папа - открытые, а в слове ам-бар - закрытые. По характеру начального звука слоги могут быть прикрытыми, если начинаются с неслогового звука (например, стро-ка, сту-дент, го-род), и неприкрытыми, если начинаются со слогообразующего звука (например, ас, а-ул, и-ва, у-ха).
Деление на морфемы и слоги может не совпадать. Например, существительное вода состоит из морфем вод-а и слогов вода. Поскольку слог не является семантической единицей, то в слоговых границах возможны колебания, чему часто способствует морфологическая структура слова. Например, фонетически слова ра-зда-вить, ра-зде-лить делятся на слоги указанным образом, однако, учитывая их морфологический состав, могут расчленяться и по-другому: раз-да-витъ, раз-де-лить. Асемантичность слога делает иногда слогоделение вариативным, представляющим на практике известную трудность. В некоторых языках - китайский, тайский слог является устойчивым звуковым образованием, где количество морфем и слогов в слове обычно совпадает, причем среди корней преобладают однослоговые. Такие языки называют однослоговыми, или моносиллабическими.
Наименьшей единицей речевого потока выступает звук речи. Звук речи иногда определяют как часть слога, произнесенную за одну артикуляцию. В звуковой цепи связной речи звуки влияют друг на друга, что часто приводит к их видоизменению.
4.6. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЗВУКОВ В РЕЧЕВОМ ПОТОКЕ
Звуки речи, употребляясь в составе слова, такта и фразы, оказывают друг на друга влияние, претерпевая изменения. Видоизменение звуков в речевой цепи называют фонетическими процессами. Фонетические процессы бывают комбинаторными (от лат. combinare - соединять, сочетать) и позиционными. Комбинаторные процессы вызываются взаимным влиянием звуков, находящихся в непосредственном или близком соседстве. Позиционные процессы связаны с положением звука в слове - в ударном или безударном слоге, на конце слова и т.д.
Комбинаторные фонетические процессы. К комбинаторным изменениям звуков в потоке речи относятся ассимиляции, диссимиляции и аккомодации.
Ассимиляция (от лат. assimilatio - уподобление) - это артикуляционное уподобление звуков друг другу в потоке речи в пределах слова или словосочетания. Например, если предшествующий звук звонкий, а последующий глухой, то предшествующий может стать глухим: ло[д\очка, но ло[т]ка, во[з]ит, но во[с]ка; если предшествующий звук твердый, а последующий мягкий, то предшествующий может стать мягким: [з']десь, ко[с']ти и т.д. Ассимиляция происходит между звуками одного типа - гласными либо согласными. В соответствии с тем, какой дополнительный общий признак получают звуки в результате ассимиляции, различают разные ее виды: по глухости-звонкости, по мягкости-твердости, по месту артикуляции, по способу артикуляции и т.д.
Ассимиляция бывает полной и частичной. При полной ассимиляции оба взаимодействующих звука становятся совершенно одинаковыми, например, бе[ш]шумнып, [ж]жечъ. Если после ассимиляции звуки сохраняют различие, то ассимиляция является неполной, или частичной. Например, в слове сбить [с] уподобляется [б] только по звонкости и мягкости [побить, оставаясь при этом переднеязычным зубным звуком.
По направлению уподобления различают ассимиляцию прогрессивную (прямую) и регрессивную (обратную). Если предшествующий звук уподобляется последующему, то происходит регрессивная ассимиляция, как во всех приведенных выше примерах. При прогрессивной ассимиляции, которая в русском языке встречается значительно реже регрессивной, последующий звук изменяется под влиянием предшествующего. Например, в английском языке после звонких согласных окончание -s произ носится как [z]: hand[z] -руки, readfz] - читает; рус. диалектное Ванъкя из Ванька.
Взаимодействовать могут как смежные звуки, тогда это ассимиляция контактная, так и звуки, разделенные другими звуками, тогда это ассимиляция дистактная, или дистантная (от лат. dis - раз и tactum, tangere - касаться). Русскому литературному языку дистактная ассимиляция не свойственна, хотя и встречается в диалектах и разговорной речи, например: чичас из сейчас, ху-люган из хулиган.
Ассимиляция свойственна многим языкам мира - русскому, латинскому, французскому, испанскому, итальянскому, немецкому, хотя степень ее распространенности различна в разных языках.
Диссимиляция (от лат. dissimilatio - расподобление) противоположна ассимиляции: она заключается в расподоблении двух одинаковых или подобных звуков. Например, в просторечном произношении изменение губного [м] в зубной [н] перед губным [б]: бонба из бомба. В русском литературном языке диссимиляция встречается редко, она характерна для ненормированной речи (диалекты, просторечие, детская речь). Диссимиляции, как и ассимиляции, возникают между звуками одного типа-гласными либо согласными. Они также могут быть прогрессивными (просторечное пролубъ из прорубь изменение последующего [р] в [л]) и регрессивными (просторечное колидор из коридор - изменение предшествующего [р] в [л]). Возможна диссимиляция контактная и дистактная. Из дистактных диссимиляций типичны расподобления [р], когда из двух [р] один звук превращается в [л]: коридор - колидор, прорубь - пролубъ, секретарь - секлетаръ, директор - дилектор.
Аккомодация (от лат. accomodatio - приспособление) - это взаимодействие соседних гласных и согласных звуков. В современном русском языке, как правило, гласные приспосабливаются к согласным, при этом и прогрессивно и регрессивно. При прогрессивной аккомодации русские гласные [а], [о], [у] после мягких становятся в артикуляции более передними, а на слух (акустически) - выше: рад - ряд, мат - мят, ток - тёк, сок - сёк, лук - люк. При регрессивной аккомодации все русские гласные перед мягкими согласными артикуляционно более закрыты и напряженны, акустически - менее звучны: бит - бить, кон - конь, пар - парь, цел - цель, дул - дуль. Гласные и согласные звуки относятся к звукам различного типа и до конца уподобиться друг другу не могут, поэтому аккомодации касаются лишь частичного приспособления звуков.
К другим комбинаторным фонетическим процессам относятся диэрезы, эпентезы, протезы и метатезы, которые основываются либо на ассимилятивных, либо на диссимилятивных тенденциях, либо на тех и других вместе.
Диэреза, или выкидка, чаще всего происходит на ассимилятивной основе и представляет собой выпадение звука в сложном сочетании звуков, например: честный, счастливый, лестница выпадает [т], праздный выпадает [д]. Разновидностью диэрезы
является гаплология (от греч. gaplos - простой и logos - учение), когда выкидке подвергается один из двух непосредственно следующих друг за другом слогов: знаменосец из знаменоносец, трагикомедия из трагикокомедия, розоватый из розововатыи. Однако в отличие от диэрезы основой гаплологии выступает диссимиляция.
Диссимилятивную основу имеют чаще всего и эпентезы, или вставки дополнительных, неэтимологических согласных или гласных звуков. Вставки возникают при освоении заимствований (например, [j]-отовая эпентеза в иноязычных словах на -ia: fa-milia - фамилия, Italia - Италия, aria - ария, India - Индия), в ненормированной речи (диалекты, просторечие, детская речь): шпи-ё'н, скорпиён, Родивон, радиво, какаво, страм, ндрав.
На ассимилятивной и диссимилятивной основе могут осуществляться метатезы, то есть перестановки звуков. Метатеза возникает при освоении заимствованных слов (футляр из нем. Futteral, Фрол из лат. Floris, тарелка <талерка ср. польск. Talerz), в просторечии и диалектах, детской речи: ведъмедь вместо медведь, ралёк вместо ларёк, макейка вместо камейка из скамейка.
Еще одним комбинаторным фонетическим процессом является протеза, или надставка - приставление звука к началу слова. Протетическими могут быть как согласные, так и гласные звуки. Например, в белорусском языке протетическими выступают согласные [в], [г], [j] и гласные [a], [i]: восень, вакно, Ганна, ён, яна, аржаны, iмшара, iмгла. В южнорусских диалектах известно протетическое [и], разгружающее группу начальных согласных: ишла вместо шла, Ильгов вместо Льгов, Илъвовна вместо Львовна.
Позиционные фонетические процессы. К основным позиционным фонетическим процессам относят редукцию безударных гласных, гармонию гласных и оглушение звонких согласных в конце слова.
Редукция (от лат. reductio - отодвигание назад) - это изменение артикуляционных и акустических характеристик звука, связанное с сокращением его длительности или ослаблением напряженности. Редукции подвергаются в основном гласные звуки, хотя встречается редукция согласных и даже слогов и слов. Различают количественную и качественную редукцию. При количественной редукции происходит уменьшение длительности звука, вызванное его безударностью, однако при этом характерный тембр звука сохраняется в любом слоге. В русском языке такой редукции подвергается, например, гласный [у]: бур- бурав- буровой. При качественной редукции сокращается не только длительность звука, но и меняется характер его артикуляции. Безударные гласные, подвергшиеся качественной редукции, выступают как звуки с недовыполненной артикуляторной программой, например, гласный [о] в словах вода, водовоз. Полная степень качественной редукции происходит при полном исчезновении гласного, например, в таких словах, как жав[о]ронки, прбв[о]лока, сутол[о]ка.
Гармония гласных, или сингармонизм (греч. syn - вместе), характеризуется уподоблением гласных в аффиксах гласному корня. В зависимости от артикуляционного признака выделяют различные типы сингармонизма, но чаще всего в учебной литературе гармонию гласных рассматривают по уподоблению звуков по ряду. Сингармонизм присущ тюркским, финно-угорским, тунгусо-маньчжурским и некоторым другим языкам (ср. заимствования в русском языке шалаш, баран, сундук, утюг, урюк, бурдюк).
Оглушение звонких согласных на конце слова перед паузой как позиционный фонетический процесс наблюдается во многих языках мира. Этот процесс характерен и для русского языка, например, в словах дуб, зуб, город, труб, дуг происходит оглушение конечного звонкого согласного. Физиологической основой этого явления считается преждевременное возвращение произносительного аппарата в состояние покоя.
4.7; УДАРЕНИЕ И ИНТОНАЦИЯ
В речевом потоке все фонетические единицы - звуки, слоги, слова, такты, фразы представлены линейными отрезками (сегментами) той или иной протяженности, располагающимися последовательно друг за другом. Кроме таких единиц, звуковой поток характеризуется наличием фонетических явлений, которые наслаиваются на линейную цепочку сегментных единиц. Эти явления не могут существовать сами по себе, независимо от линейных (сегментных) единиц, а только вместе с ними, поэтому их называют суперсегментными (иначе - сверхсегментными, супра-сегментными) элементами. Линейный отрезок можно обособить и произнести отдельно, а суперсегментный - только вместе с ним. Суперсегментные особенности звукового потока называют также просодическими явлениями. Просодия (от греч. prosodia -ударение, припев) в широком смысле включает в себя все акцентные и мелодические характеристики речи, в узком - ударение и интонацию.
Ударение. При характеристике ударения выделяют, по крайней мере, два его типа словесное и фразовое. Под словесным ударением чаще всего понимают выделение слога в слове теми или иными фонетическими средствами. Ударение является таким же обязательным элементом слова, как и его звуковой состав. Опознание слова, особенно в затрудненных условиях общения, тесно связано с правильным восприятием ударного слога. Способов выделения ударного слога при словесном ударении как минимум три: 1)сила или интенсивность артикуляции; 2) длительность, или долгота (количество), произношения; 3) изменение тона. Если ударный слог произносится с большей силой или интенсивностью артикуляции, то это силовое, или динамическое, ударение. Ударный слог может выделяться среди других увеличением длительности звучания (чаще всего за счет гласного) - это количественное, или квантитативное (от лат. quantum - сколько) ударение. Если ударный слог выделяется среди прочих слогов изменением тона (его повышением или понижением, или комбинированием повышения и понижения), то это музыкальное, или тоническое, ударение.
Каждый вид ударения всегда характеризуется целым комплексом средств, но доминирующим обычно выступает какой-то один способ выделения слога. Так, в чешском языке таким способом выступает сила артикуляции (динамическое ударение), в современном новогреческом - длительность (количественное ударение), в китайском, японском, шведском - изменение тона (музыкальное ударение). В ряде языков все явления соединены вместе или в их разных комбинациях. К их числу относится русский язык, в котором ударение квантитативно-силовое, или количественно-динамическое. Это означает, что ударный слог в русском языке характеризуется удлинением гласного, а также произносится с большей силой. С акустической точки зрения, это отличает ударный слог большей громкостью, а с физиологической-усилением мускульного напряжения. Ударный слог в русском языке отличается и качественно от безударных слогов. Он произносится более ясно, отчетливо, в то время как безударные редуцируются, произносятся нечетко.
В некоторых языках словесное ударение отсутствует. К таким языкам относят палеоазиатские языки (языки севера и северо-востока Азии и Северной Америки) и некоторые языки тунгусо-маньчжурской группы. Л.В. Щерба считал, что во французском языке словесное ударение почти незаметно и практически не осознается.
Наряду с фонетическими видами словесного ударения выделяют его структурные типы - по месту ударения в слове. По этому признаку различают ударение связанное (фиксированное) и свободное (нефиксированное). Связанное ударение фиксируется по отношению ко всем словам языка, в которых оно падает только на определенный по счету слог. Например, в чешском, венгерском и латышском языках ударение обычно падает на первый слог, в польском - на предпоследний, во французском и турецком - на последний слог. Это языки с фиксированным одноместным ударением, которое падает в любых словах на один и тот же по счету слог. Есть языки с фиксированным, но разноме-стным ударением, когда отдельные слова имеют закрепленное ударение, но на разных по счету слогах. К таким языкам относят, например, итальянский, где ударение может фиксироваться на предпоследнем слоге (cdsa - дом), на последнем (libertd - свобода), на третьем с конца (tempera - темпера; специальные краски или картина, написанная такими красками).
Свободное ударение может падать на любой слог: в этом случае каждое слово имеет в языке свое закрепленное ударение, то есть ударение для всей лексики языка не фиксируется на каком-то одном по счету слоге или нескольких слогах. Место ударения в слове в таких языках определяется, в сущности, только традицией. Например, в русском языке ударение может падать на любой по счету слог: кухня, сосна, молочный, огород, ландыш, собака, молодость и т.д.
Применительно к морфологической структуре слова в ряде языков, например, славянских и балтийских, различают подвижное (или переходящее) и неподвижное (или постоянное) ударение. Подвижность ударения означает, что в разных формах одного и того же слова оно может быть то на основе, то на окончании. В русском языке ударение свободное, разноместное и подвижное, например, в словах люди - людей - людьми, рука - руки - руками, гора - горы - горами, голова - голову - на голову, хожу - ходишь и т.д. Конечно, это распространяется не на все слова русского языка.
Фразовое ударение оформляет законченность фразы и ее коммуникативный тип: повествовательная речь, вопросительная фраза, восклицательная фраза. Иногда фразовое ударение рассматривают как интонационный центр фразы, который выражается комбинациями различных интонационных средств - мелодикой, интенсивностью, длительностью. Повествовательная речь характеризуется повышением тона в начале фразы и понижением тона в ее конце; вопросительной фразе свойственно резкое повышение тона на отступе; в восклицательной фразе - ровный высокий тон.
Некоторые лингвисты полагают, что термин "фразовое ударение" неточно отражает суть явления и следует говорить не о фразовом, а о синтагматическом ударении. Понятие синтагматического ударения было разработано Л.В. Щербой и его учениками. Согласно этой точке зрения, синтагматическое ударение обладает рядом фонетических признаков: 1) усиленным последним ударением речевого такта; 2) увеличенной длительностью последнего ударного слова по сравнению с этим же словом, но не находящимся под синтагматическим ударением; 3) мелодикой синтагмы (повышением или понижением тона).
Наряду с фонетическими типами ударения выделяют также логическое, или смысловое, ударение, с помощью которого обычно подчеркивают какую-то часть содержания высказывания, например: Как поразили его слова брата; Как поразили его слова брата; Как поразили его слова брата; Как поразили его слова брата; Как поразили его слова брата. Из приведенных случаев только в первом примере логическое ударение совпадает с привычными нормами синтагматического ударения. Таким образом, логическое ударение характеризуется подчеркнутым выделением слов во фразе, связанным со смысловыми оттенками фразы. И словесное, и синтагматическое, и фразовое, и логическое ударения выступают в тесном переплетении друг с другом и вместе с интонацией служат членению и выражению содержания высказывания.
Интонация. Интонацией (от лат. intono - громко произношу) обычно называют единство взаимосвязанных суперсегментных свойств речи: мелодики, то есть движений тона во фразе, интенсивности, длительности, темпа речи и тембра произнесения. Некоторые исследователи включают в состав компонентов интонации паузы, а также ударение, за исключением словесного. Все эти суперсегментные элементы речевого потока, накладывающиеся на линейную структуру речи, так переплетаются между собой, что их очень трудно отделить друг от друга.
Акустически интонацию рассматривают как взаимосвязанные изменения частоты основного тона и интенсивности, воспринимающиеся как модификации мелодического движения (выше - ниже, плавно - резко), мелодического диапазона (шире -уже), громкости (слабее - сильнее), темпа речи (быстрее - медленнее). Этими мелодическими особенностями создается ритм речи.
Мелодика фразы формирует ее интонационный рисунок, лежащий в основе интонационной модели фразы - интонемы, или интонационной конструкции, которая выступает основной единицей интонации. В свое время известный русский фонетист В.А. Богородицкий (1857-1941) давал мелодику в нотной записи. Сейчас используются графические кривые, с помощью которых изображаются движения тона. Например, так выглядит мелодическая схема односинтагменного повествовательного предложения Таня пойдет в библиотеку (пример М.И. Матусевич):
В высказывании интонация выполняет коммуникативные функции, оформляя высказывание в единое целое и одновременно расчленяя его на синтагмы. Интонация различает также части высказывания соответственно их смысловой важности и выражает эмоции говорящего. Часто интонация создает подтекст высказывания, то есть особый его смысл, который не вытекает из значений слов. Интонация характеризует и конкретную ситуацию общения в целом: она может быть эмоционально нейтральной, проходить на повышенных тонах, обретать ореол таинственности, секретности, важности, интимности и т.д.
Интонация выступает важным грамматическим средством, находясь в тесной связи с синтаксическими и лексико-семантическими средствами формирования предложения. Она является одним из категориальных признаков предложения, различая предложения по цели высказывания (повествовательные, вопросительные и побудительные) и выделяя бессоюзные предложения. В качестве грамматического средства интонация выделяет вводные слова и предложения, обращения, обособленные слова. Таким образом, как языковой фактор интонация тесно связана и с синтаксисом, и с семантикой, составляя в каждом языке его особую мелодическую структуру.

Восточные языки. Китайская фонетика.
Фонетические особенности Китайского языка (путунхуа).
Инициали и финали.
Китайский язык относится к китайско0тибетской семье языков, в которую кроме китайского входят такие исторически родственные языки как дунганский, тибетский, бирманский и т. д. На китайском языке говорит 95 % населения Китая.
В китайском языке представлено семь основных диалектных групп, из которых наиболее распространена группа северных диалектов, она охватывает около 70 % говорящих. Главным представителем этой группы является пекинский диалект.
Китайские диалекты в целом обладают единым грамматическим строем и словарным составом. Вместе с тем между диалектами существуют значительные лексические и некоторые грамматические различия. Но наиболее существенными являются фонетические расхождения, касающиеся как звукового состава, так и системы тонов. Несмотря на то, что фонетические расхождения между диалектами укладываются в определенную систему регулярных звуковых соотношений, различия эти мешают междиалектному общению. Носители диалектов одной группы довольно свободно понимают друг друга, представители же разных диалектных групп с трудом добиваются речевого контакта. Так, пекинец не без труда понимает шанхайца и почти не понимает кантонца. Полное взаимопонимание достигается в таких случаях благодаря иероглифической письменности, которая общенациональна и едина для всех диалектов Китая.
Государственным языком Китая является путунхуа (букв. «всеобщий язык»). Это язык современной китайской общественно-политической, научной и художественной литературы, язык радио и телевидения. Путунхуа базируется на граматическом строе северных диалектов и произносительной норме пекинского диалекта.
Китайская фонетичекая система отличается от русской целым рядом особенностей, касающихся как звукового состава, так и структуры слога. В русском языке количественный состав слога довольно широк, к него может входить от одного до семи звуков, сравните а, раз, круг, взгляд, всплеск. При этом последовательность звуков в слоге свободна и разнообразна. Слог китайкого языка характеризуется определенной структурой. Количество звуков в китайском слоге не превышает четырех, и их последовательность строго закономерна.
Овладеть произношением иностранного языка – значит овладеть его артикуляционной базы, т.е. совокупностью характерных для данного языка артикуляторных навыков. Уклад органов речи, необходимый для звукообразования в том или ином языке, в большей или меньшей степени различен в разных языках. В одном языке преимущественно используются одни уклады, в другом – другие, различна степень напряженности, силы выдоха, характер работы голосовых связок.
Артикуляторные навыки родного языка настолько привычны и автоматизированы, что не требуется никаких сознательных усилий для их контроля. Овладеть артикуляционной базой иностранного языка – значит добиться того, чтобы непривычные для родного языка движения речевых органов были автоматизированы, т.е. стали привычными и совершались при минимуме сознательного контроля.
Артикуляционная база китайского языка является для нас более сложной, так ка здесь мы имеем дело не только с артикуляционными особенностями звуков и звукосочетаний, но и с непривычным для нас модулированием речи, т.е. изменением движения тона голоса на каждом слоге.
Китайский слог состоит из двух основных структурных элементов, каждый из которых занимает свое определенное место в слоге: согласная часть –в начале слога (отсюда и название «инициаль»), гласная часть – конце сога, что дает ей название «финаль».
Всего в китайском языке 21 инициаль.













Как видно из таблицы, китайские согласные составляют семь рядов, объединенных по месту артикуляции. Различие между этими рядами согласных проявляется в их сочетаемости с гласными. Рассмотрим этот вопрос по каждому ряду в отдельности.
Первые два вертикальных ряда содержат губные b, p, m, f. От всех других согласных они отличаются тем, что за ними не может следовать сложная финаль, содержащая губную медиаль -u- или -ь-. Кроме того, эти согласные не сочетаются с гласным е, а сочетаются лишь с его губным вариантом – гласным о (bo, po, mo, fo).
Третий вертикальный ряд, содержащий переднеязычные чистые согласные (эти согласные условно называются чистыми в отличие от шипящих и свистящих), характеризуется широкой сочетаемостью с финалями: n и l сочетаются с любыми финалями; d и t не сочетаются только с финялями, содержащими медиаль -ь-.
Заднеязычные согласные g, k, h сочетаются толь с финялями основного и лабиального рядов (например: g
·, g
·o, hъ, kuаng).
Среднеязычные мягкие согласные j, q, x, наоборот, не сочетаются с финалями основного и лабиального рядов; они сочетаютсся только с мягкими финялями (содержащими медиаль -i- или -ь-).
Два последних ряда твердых шипящих и свистящих харатеризуются тем, что только после этих семи согласных возможен особый гласный. Кроме того, они, как и заднеязычные g, k, h, сочетаются только с финалями основного и лабиального рядов.
Китайские инициали образуют ряды и по способу артикуляции (в табл. они расположены по горизонтали). В этом отношении их прежде всего можно разделить на три группы: полузвонкие (верхний ряд), глухие (два следующих ряда) и звонкие (два нижних ряда). Особого внимания заслуживают два верхних ряда согласных, противопоставленных по наличию и отсутствию придыхания. (12 согласных).
Согласная часть может быть выражена только одним согласным звуком. Поэтоу в китайском языке невозможны группы согласных вроде русских кран, взрыв, встряска. Всего в китайском языке 21 инициаль, из них шесть аффрикат (zh, ch, z, c, j, q) – сложных звуков, представляющих собой сочетание двух элементов: взрыного начала и фрикативного (щелевого) продолжения. В русском языке таких звуков только два – ц и ч. Большое количество аффрикат и их высокая частотность придают китайской речи специфическую окраску.
Инициали.
Согласные m, h, sh.
Китайский согласный m артиикулируется так же, как русский твердый м. Китаский m отличается от русского лишь большей напряженностью и длительностью.
Китайский согласный звук h похож на русский твердый х; по месту образования они одинаковы, но китайский h произносится несколько мягче.
Китайский согланый звук, передаваемый буквосочетанием sh , и русский трердый ш в общем сходны. Разница между ними заключается в том, что при произнесении китайского sh кончиик языка слегка загибается кверху и назад, дальше, чем при русском ш.

Согласные l, n, f, s.
На слух китайское l производит впечатление нчто среднего между твердым [л] и мягким [л’].
Китайский согласный n в отличие от русского н также альвеолярным: при произнесении русского н кончик языка опущен, а при артикуляции китайского n он загнут к альвеолам.
Китайские согласные f и s по артикуляции аналогичны русским ф и с, но более интерсивны и длительны.
Придыхательные согласные p, t, k, c, ch.
Китайские согласные, передаваемые латинскими буквами p, t, k, по месту образования сходны с русскими п, т, к, но отличаются от последних способом образования. Китайские p, t, k являются придыхательными, т.е. произносятся на сильном выдохе и с дополнительным х-образным шумом в конце согласного.
Придыхательными являются также китайские согласные, передаваемые буквами c и ch.
Артикуляция китайского с сходна с артикуляцией русского ц. Сначала кончик и передняя часть спинки языка прижиаются к альвеолам, но эта сычка тотчас же преходит в щель, так что образуется слитный звук, называемый аффрикатой. В отличие от русского ц китайский с является придыхательным.
Китайский согласный ch существенно отличается от русского ч как по месту, так и по способу образования. Если при русском ч кончик языка опущен и смычку обраует только передняя часть спинки языка, то при китайском ch кончик языка поднят к альвеолам. Кроме того, китайский согласный ch является придыхательным.
В отличие от русского ч, который всегда мягкий, китайский согласный ch всегда твердый, и надо обратить особое внимание на то, чтобы не смягчать его.
Согласные b, d, g.
Привычного для нас сопоставления звонких и глухих согласных звуков (б-п, д-т, г-к) не существует в пекинском диалекте и в путунхуа. Соответствующие взрывные согласные образуют пары, различающиеся по иному признаку – наличию/ отсутствию придыхания.
Известным нам придыхательным p, t, k противостоят непридыхательные b, d, g. Здесь мы имеем следующие отношения: p/b, t/d, k/g.
Звуки каждой пары одинаковы по месту образования: p, b – двугубные, t,d – переднеязычные, k,g – заднеязычные. Различаются они наличием придыхания у первых и отсутствию придыхания у вторых.
Придыхание очень важным смыслоразличительным признаком. В китайском языке 21 согласный, из которых 12, т.е больше половины, различаются только придыханием.
Китайские согласные b, d, g существенно отличаются от русских б, д, г, их правильное произнесение составляет немалую трудность для русских.
В чем же отличие китайских b, d, g от наших звонких взрывных? При произнесении русских б, д, г голосовые связки начинают колебаться одновременно с образованием преграды. В результате ещё до образования согласного слышен своебразный рокот. При китайских b, d, g сначала образуется преграда, и лишь затем, в моент взрыва, начинают вибрировать голосовые связки ( и притом довольно слабо), что дает основание характеризовать эти согласные как полузвонкие.
Китайцы явственно слышат разницу между своими придыхательными p, t, k и русскими непридыхательными, но для них несущественно различие по звонкости взрывных, и они его не слышат: в русских словах как п, т, к, так и б, д, г одинаково воспринимаются ими как эквиваленты китайских b, d, g; например, там и дам, год и кот звучат для них, по существу одинаково. В свою очередь, русские слыша китайские слова с согласными b, d, g, воспринимают их как п, т, к, не подозревая, что в традиционной русской транскрипции они пердаются буквами, обозначающими звонкие звуки б, д, г.
Согласные z, zh, r.
Китайский согласный z по месту образования является таким же, как и с: сначала кончик и передняя часть спинки языка прижимаются к альвеолам, но эта смычка тотчас переходит в щель, в результате чего образуется слитный звук – аффриката. При полном сходстве артикуляции согласние с и z различаются придыханием (с-придыхательный, z-неридыхательный).
Китайский согласный, передаваемый буквосочетанием zh, артикулируется так же , как ch, но отличается от него отсутствием придыхания.
Таким образом мы уже знаем пять пар звуков, различающихся наличием или отсутствиенм придыхания: b/p, d/t, g/k, z/c, zh/ch
Согласные z и zh являются перднеязычными непридыхательными аффрикатами,артикуляционно они различаются лишь местом образования смычки: при согласном z кончик и пердняя часть спинки языка прижимаются к альвеолам, при zh – за альвеолами, у начала твердого неба. Точно так же по месту образования различаются между собой согласные c и ch.
И произнесении согласных z и zh надо следить за тем, чтобы голосовые связки не вибрировали до образования звука, т.е. чтобы не было слышно своеобразного рокота, предшествующего звуку. Участие здесь голосовых связок такое же, как при произнесении b, d, g.
Звуки, напоминающие китайкие z и zh, в русском языке встречаются в небольшо количествве слов, например: джем, джентельмен, джунгли. Но при произнесении китайских z и zh надо остерегаться обычной ошибки – расщепления этих аффрикат на два звука ц+з и ч+ж; ведь китайским звукам z и zh столь же несвойственно распадаться на два отдельных звука, как и русским аффрикатам ц и ч.
Китайский согласный r по месту образования такой же, как sh, но отличается от последнего участием голосовых связок: sh- глухой (голосовые связки не вибрируют), r – звонкий (голосовые связки вибрируют).
Согласные j, q, x.
Китайские согласные j, q, x представляют немалую трудность для русских, поскольку таких звуков в русском языке нет.
Артикуляция китайского согласного х по месту образования примерно совпадает с русским мягким [c’].
При произнесении согласного х кончик языка прижат к нижним зуба, и его боковые края соприкасаются с боковыми зубами. Язык продвинут вперед, средняя часть спинки языка поднята к твердому небу, с которым образует узкую щель. В отличии от русского [c’] этот согласный произносится с легким щипящим призвуком.
Звуки j, q тоже являются среднеязычными мягкими согласными, но отличаются от х способом артикуляции: х- щелевой звук, а j, q –аффрикаты, т.е. вначале средняя часть спинки языка, прижимаясь к твердому небу, образует полную смычку, которая тут же переходит в узкую щель.
Являясь одинаковыми по месту образования: q-глухой, придыхательный, j- полузвонкий, непридыхательный. Участие голосовых связок при произнесении j такое же, как при рассмотренных выше b, d, g и z, zh.
Теперь мы можем привести полный ряд пар согласных, противопоставленных по наличию/отсутствию придыхания. Всего в китайском языке таких согласных 12 (6 – придыхательных, 6- непридыхательных): b/p, d/t, g/k, z/c, zh/ch, j/q.

Финали.
Гласная часть слога , или финаль, может быть выражена как монофтонгом, так и дифтонгом или трифтонгом. в китайском слоге невозможно сочентание согласных, характерное для русских слогов, но возможно сочетание гласных, чего не бывает в слогах русского языка. Наличие большого количества дифтонгов и трифтонгов составляет специфику вокализма китайского языка: из 35 финалей 24 являются дифтонгами или трифтонгами. Соединение гласных в дифтонги и трифтонги происходит по определенным правилам. Характерны для китайского вокализма также назалированные финали, т.е. финали, кодержащие конечный носовой элемент. Таких финалей 17.
В китайском языке есть две категории финалей: простые (собственно финали) и сложные (производные от собственно финалей).
Собственно финалей составляющих основной ряд финалей, десять: a, e(o), ai, ei, ao, ou, an, en, ang, eng.
Эти финали, в свою очередь , подразделяются на две параллельные пятичленные серии: серию «а» и серию «е».








В центре первой серии лежит гласный а, он же является слогообразующим в составе остальных четырех элементов этой серии: дифтонгов ai, ao и носовых финалей an, ang.
Вторая серия представляет собой полную параллель первой. В ценстре этой серии лежит гласный е, также дающий четыре производных элеента: дифтонги ei, ou и носовые финали en, eng.
Деление финалей на две серии имеет практический смысл, оно связано с различной сочетаемостью этих финалей с медиалями. Финали серии «а» проявляют устойчивость в любых сочетаниях и остаются в своем низменном виде. Финали же серии «е» подвергаются существенным изменениям, причем изменения эти затрагивают слогообразующий гласный е.

Сложные финали с медиалью -u-.
Финали основного ряда, сочетаясь с медиалями ( их три), дают ещё три ряда финалей, различающихся между собой медиалями.
Сейчас мы рассмотри лабиальный (губной) ряд финалей, содержащих медиаль -u-. Образование этих финалей показано в таблице.









В таблице дается двоякая запись лабиальных финалей: при наличии в слоге начального согласного (в таблице он условно показан дефисом) медиаль записывается буквой u, если же согласный отсутствует и слог начинется с медиали, она записывается буквой w.
Финали ao, ou, как видно из таблицы, не сочетаются с медиалью -u-. Это связано с правилом образования трифтонга: в китайском языке отсутствуют трифтонги, у которых конечный неслоговой компонент совпадал бы с начальным медиальным компонентом.
Как видно из таблицы, финали серии «а», сочетаясь с медиалью -u-, остаются в своем неизменном виде.
Иная картина наблюдается в лабиальных финалях серии «е» ( это не касается центральной финали –uo).
При отсутствии в слоге начального согласного каждая из трех финалей (wei, wen, weng) произносится как трифтонг с вершиной слога на е.
При наличии же инициали гласный е редуцируется. В финалях же –ui, -un он довольно ясно слышен, особенно в слогах 3-го и 4-го тонов.
Сложные финали с медиалью -i-.
Серия «а».
Гласный [i] в структуре китайского слога большей частью выполняет функцию медиали. Финали основного ряда, сочетаясь с этой медиалью, дают палатальный (мягкий) ряд финалей.







Финаль ai, как видно из таблицы, не имеет палатальной параллели (в соответствии с уже известным правилом образования трифтонга). Остальные финали серии «а» сочетаются с этой медиалью и дают сложные финали с вершиной слога на а. Таким образо, и в сочетании с медиалью -i- финали серии «а» проявляют устойчивость, гласный а не только не редуцируется, но и составляет вершину слога.
Звучание медиали -i- заслуживает пристального внимания.
В начале слога (когда отсутствует согласный) эта медиаль записывается буквой y и не создает трудностей для русских, так как произносится примерно так же, как русское й.
При наличии согласного медиаль -i- полностью сохраняет свой главный характер, звучит как краткое, но хорошо слышное [ i ]. Кроме того, согласный, предшествуюший медиали -i- не смягчается.
Серия «е».
Финали серии «е» в сочетании с медиалью -i- видоизменяются ещё больше, чем в лабиальном ряду. Здесь гласный е в носовых финалях редуцируется (полностью) в любом случае.









Медиаль [ i ] в начале слога записывается то одной буквой у, то буквосочетанием yi. Здесь действует правило: если [ i ] является единственным гласным в слоге, он записывается буквосочетанием yi, если же в слоге есть ещё какой-либо другой гласный, [ i ] записывается буквой у.
Финаль –ui соответствует финали ou основного ряда; это ясно отражено на письме в слогах без начального согласного.
При наличии начального согласного, слогообразующий гласный о частично редуцируется, так что при графической записи –iu фактически звучит трифтонг iou с очень кратким гласным о.
Сложные финали с медиалью -ь-.
Финали основного ряда, сочетаясь с медиалью -ь-, дают губной мягкий звук (лабио-палатальный) ряд сложных финалей. Вэтом ряду всего 4 сложные финали.
Сочетаемоть медиали -ь- с собственно финалями в большинстве случаев ограничена првилом образования трифтонгов. Поскольку медиаль -ь- объединяет в себе характерные черты звуков u и i, она не сочетается ни с теми финалями, которые оканчиваются на u (ao, ou), ни с теми, которые оканчиваются на i (ai, ei).









В серии «а» имеется лишь одна лабио-палатальная финаль – ьan; в серии «е» -три финали: - ье, ьn, iong.
В начале слога медиаль -ь- записывается буквосочетанием yu.
Система финалей китайского языка.






















Эризорованные финали.
















Слоги.
В фонетической системе китайского языка все инициали и финали организованы в ограниченное количество слогов фиксированного состава. В путунхуа насчитывается около 400 слогов, различающихся по звуковому составу. Сочетаемость инициалей и финалей регламентируется определенными правилами. Например, в путунхуа имеются слоги de, ge, le, но невозможны сочетания be, pe, me; есть слоги tuan, luan, но недопустимы сочетания muan, buan; сужествуют слоги jing, qing, но отсутствуют hing, king и т.п. В слоге может отсутствовать инициаль, но финаль обязательна.
Слог как единица речи играет в китайском языке чрезвычайно важную роль.. Слогоделение в китайком языке морфологически значимо: слог всегда соответсвует либо слову, либо морфеме. Но звучание значимого слога немыслемо без соответствующего тона. Для знаменательного слога принадлежность к соответствующему тону исторически обусловленна.
Наличие тонов увеличивает число слогов, но не каждый слог представлен во всех четырех тонах. Лишь около половины слогов (174) имеет по четыре тональных варианта; 148 имеет по три тональных варианта; 57 имеет два тоновых варианта; 25 слогов существуют только в одном тоне.
Если все тонированные слоги путунхуа разбить по тонам на четыре группы, то больше всего слогов окажется в группе 4-го тона, несколько меньше – в группах 2-го и 1-го и заметно меньше – в руппе 3-го тона. В китайском имеется много одинаково звучащих морфем- омонимов.


















Система тонов китайского языка.
В китайском языке, как и в других языках, существует интонация предложения. Но помимо этого каждый слог, получающий ударение (сильное или слабое), произносится тем или иным тоном. В зависимоти от диалекта число тонов варьируется от 3 до 9. В путунхуа их четыре.
Природа тона в китайском языке слоговая. Это значит, что тон присущ слогу, как таковому, независимо от языковой функции последнего. Одни слоги могут употребляться как самостоятельные слова, другие – только как часть слова; один и тот же слог может функционировать то как самостоятельное слово, то как часть слова – любом случае слог выступает со своим определенным тоном. Более того, тон присущ слогу даже вне слова.
Наличие у значимого слога соответствующего тона являтся исторически обусловленным и поэтоу сохраняется за ним постоянно. Такой исторически присущий слогу тон называется этимологическим
В китайсикх словорях каждый слог, записываемый тем или иным иероглифом, дается со своим этимологическим тоном.
Мелодический рисунок четырех тонов графически можно изобразить следующим образом:



































Нейтральный тон.
В безударных слогах происходит утрата этимологического тона. Утрачиваются все существенные признаки каждого из четырех этимологических тонов – форма тона, распределение интенсивности, высотный интервал.
Независимо от этимологического тона все безударные слоги произносятся одним и те же тоном, котрый называется нейтральным ( или, по китайской терминологии, «легким»).
Форма нейтрального тона не является ни ровной, как у 1-го тона, нивосходящей, как у 2-го или 3-го тонов, а напоминает 4-й тон, нисходящая мелодия которого из-за краткости безударного слога почти не улавливается на слух.
Следует отметить, что в зависимости от тона предыдущего слога нейтральный тон произносится на разной высоте, таким образом получаются комбинаторные разновидности нейтрального тона, различающиеся между собой по высоте.
Высота нейтрального тона по отношению к тону предшествующего слога графически показана на рисунке (нейтральный тон обозначен закрашенным кружком)
Как видно из рисунка, нейтральный тон после 1-го, 2-го и 4-го тонов произносится на низком уровне речевого голоса (на уровне окончания 4-го тона), и только после 3-го тона он произносится высоко (почти на уровне 1-го). После 2-го тона возможны два варианта.
В тонированном алфавитном тексте нейтральный тон не обозначается никаким знаком.
Ударение.
В двухсложных словах китайского языка слоги могут быть противопоставлены как ударные и безударные.
Ударный слог отличается от безударного большей длительностью и более напряженной и четкой артикуляцией звуков, составляющих слог. Безударный слог краткий, его финаль звучит слабо и нечетко; утрачивается также напряженность артикуляции согласных (например, придыхательные согласные ослаблябтся и теряют придыхание).
Но наиболее существенным является различие в тонировании ударного и безударного слогов: ударный слог всегда произносится одним из четырех тонов, в безударном слоге происходит утрата этимологического тона. Важно отметить, что в китайском двусложном слове безударным может быть только конечный слог, начальный же всегда является ударным и , следовательно, всегда тонируется.
Однако слов с конечным безударным слогом в китайском языке сравнительно немного. В большинстве двусложных слов оба слога получают ударение; при этом есть слова с равноударными слогами и слова с разной степенью ударения ( сильным и слабым ударением). Сильноударным может быть как начальный, так и конечный слог.
Таким образом, в соответствии с распределением ударения намечаются четыре типа двусложных слов. Графически это может быть показано следующим образом:








В китайском трехсложном слове сильноударными являются началльный и конечный слоги. При этом большая сила ударения часто падает на конечный слог. Что касается среднего слога, то он может быть или слабоударным, или вовсе безударным.
Сравним акцентную структуру следующих слов: xuйsheng и dаxuйsh
·ng «студент». В двусложном слове слог sheng безударный и нейтральный по тону. В трехсложном же слове этот слог получает сильное ударение и у него восстанавливается этимологический тон.
Итак, в трехсложном слове конечный слог сильноударный. Исключение составляют слова, в которых конечным слогом является типовая словообразовательная морфема. В китайском языке есть довольно большая группа морфем, который, регулярно встречаясь в качестве конечного компонента слова, указывают на принадлежность данного слова к определенному смыловому разряду и определенной части речи. Одной из таких морфем является rйn «человек», которая используется для образования существительных, обозначающих национальность, например: Zh
·ngguу «Китай» - zh
·nguуrйn китаец’
S
·liбn СССР’ – s
·liбnrйn советский человек’
Rмb
·n Япония’ – rмb
·nrйn 'японец’
В таких словах конечный слог произносится слабоударно.
Ритмическая структура предложения.
G
·ge / kаn sh
·, dмdi / y
· kаn sh
·.
Mиimei / h
· chб, dмdi / y
· h
· chб.
W
· pа g
·u, t
· y
· / pа g
·u
Данные предложения однотипны по своей стреуктуре: каждое из них состоит из двух синтагм, разделенных паузой.
Синтагма – это минимальная интонационно неделимая единица речи, выражающая единое сысловое целое. Синтагма ожет состоять из группы слов или одного слова. Внутри синтагмы пауза невозможна, после же неё она возможна, хотя и не обязательна.
Помимо членения фразы на синтагмы существует внутрисинтагменное членени на более мелкие речевые единицы. Внутри синтагмы слоги сочетаются не в последовательно равномерной цепи, а образуют определенные периоды – группы, объединенные внутри более тесным сочетанием слогов и более сильном ударении на одном из них (как правило, на начальном). И хотя такая группировка происходит без пауз, она четко воспринимается на слух и создает впечатление ритмичности речи. Такое внутрисинтагментальное членение называется ритмическим членением, а образующие его элементарные фонетические единицы – ритмическими словами. В предложениях членение синтагмы на ритмические слова обозначено чертами.
Ритмическое слово и лексическое слово – два разных понятия. Лексическое слово соответствует изолированно произносимому словарному слову. Ритмоческое слово – это слово в потоке речи, где оно под влиянием ритмо-интонационных факторов многообразно варьируется. Ритмическое слово может соответсвовать одному лексическому слову, но может также обединять в себе два или более слова.
В основе членения китайской речи на ритмические слова, как правило, лежат смысловые и лксико –граматические отношения сочетаемых элементов. Существенное значение при этом имеет структура исходного (лексического) слова. Двусложное или многосложное слово потенциально всегда является той единицей, которая становится ритмическим словом. Односложные ритмические слова возможны лишь в особых случаях.
Преобладающей слоговой нормой для ритмического слова китайского языка является двух – или трехсложное сочетание. Образование четырех-, пяти-, а иногда и более сложных ритмических слов вызввается лишь определенными грамматическими обстоятельствами.
В китайской речи постоянно прявляется тенденция к группировке односложных слов в более крупные сочетание – двусложные или трехсложные, которые и составяют единые ритмичекие слова. Это явление имеет место и в каждом из предложений.
Если односложное слововыступает в функции дополнения, оно никогда не выделяется в самостоятельное ритмическое слово и всегда объединяется в одну группу с предшествующим сказуемым, независимо от того, выражено последнее односложным или двусложным словом. Поэтому словосочетания типа kаn sh
· «читать книгу», hй ch
· «пить чай» всегда составляют одно ритмическое слово.
Ударение играет очень важную роь в ритмичекой организации китаской фразы. В ритмичеком слове любой структуры наблюдается концентрация ударения на начально слоге, сопрождаемая ослаблением ударения в последующих слогах. Таким образом, ударение выполняет разграничительную функцию: указывает на нчало ритмического слова и тем самым выделяет его в потоке речи. Такое ударение называется ритмическим.
Японская фонетика.
Фонемы
Следуюшие фонетические особенности характеризуют этот период:
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] перешли в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Возникли долгие гласные и закрытые слоги
Некоторые согласные в определённых ситуациях перестали произноситься
Изменилась мелодия и соответственно ритмическая структура языка, основной единицей ритма стал не [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], а [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] - единица ритма, соответствуюшая короткой гласной.
Изменилась система слогов, вместо 88 базовых слогов возникла система из 66 слогов:
a
i
u
e
o

ka
ki
ku
ke
ko

ga
gi
gu
ge
go

sa
si
su
se
so

za
zi
zu
ze
zo

ta
ti
tu
te
to

da
di
du
de
do

na
ni
nu
ne
no

ha
hi
hu
he
ho

ba
bi
bu
be
bo

ma
mi
mu
me
mo

ya
 
yu
 
yo

ra
ri
ru
re
ro

wa
wi
 
we
 

В результате этих изменений старая слоговая система [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
·
·
·
·
·
·
·) потеряла актуальность, исчезло различие между двумя типами гласных "и", "е" и "о" - этот процесс начался в начале классического периода, а к концу периода разница в произношении гласных исчезла окончательно. Последними утраченными фонемами стали /ko1/ and /ko2/.
В течении [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] столетия /e/ и /ye/ слились в /e/, а в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] столетии /o/ и /wo/ слились в /o/.[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Фонетика
Гласные
/a/: [a]
/i/: [i]
/u/: [u]
/e/: [je][ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
/o/: [wo]
Согласные
/k, g/
/k, g/: [k, g]
/s, z/
У этой группе согласных относят [s, z], [ts, dz] и [[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]]. Произношение варьируется в зависимости от последующего гласного звука, как в современном японском.
/t, d/
/t, d/: [t, d]
/n/
/n/: [n]
/h/
/h/ продолжает отражать звук [[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]] . В [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] возникло исключение: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] /h/ стало выражать [[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]].
/m/
/m/: [m]
/y/
/y/: [j]
/r/
/r/: [r]
/w/
/w/: [w]


4. Глоттохронология. Вяч. Вс. Иванов ГЛОТТОХРОНОЛОГИЯ (Лингвистический энциклопедический словарь. - М., 1990. - С. 109-110) Глоттохронология (от греч. glotta - язык, chronos - время и logos - слово, учение) - область сравнительно-исторического языкознания, занимающаяся выявлением скорости языковых изменений и определением на этом основании времени разделения родственных языков и степени близости между ними. Хотя для их установления можно исследовать разные уровни родственных языков (в частности, фонологический и грамматические), как это делается при выяснении относительной хронологии внутри истории одного языка, наиболее достоверные количественные результаты для исторического языкознания дает статистическое исследование словаря (лексикостатистика). Лексикостатистическая глоттохронология (сокращенно называемая также глоттохронология) определяет время разделения родственных языков, исходя из предположения об одинаковой скорости изменения той основной части словаря, которая нужна для обслуживания наиболее часто встречающихся и существенных ситуаций общения. К этой части словаря естественных языков принадлежат, согласно глоттохронологии, такие наиболее сохранные слова, как личные и вопросительные местоимения, некоторые глаголы, обозначающие движение ('приходить'), элементарные физиологические функции и ощущения ('пить', 'слышать', 'видеть'), обозначения размеров ('широкий', 'длинный'), космических явлений ('солнце', 'небо'), животных ('червь', 'змея'), цвета ('черный'), названия родства и т. п. Внутри группы в 200 или 100 слов, принадлежащих к этой части словаря (основному списку), в тех случаях, когда удается проследить историю языка на протяжении одного или нескольких тысячелетий (например, в истории древнеегипетского языка в его отношении к коптскому, латинского языка в его отношении к романским и т. д.), за одно тысячелетие сохраняется в среднем не менее 80% словаря (для списка в 200 слов - 80,5 или 81%, для списка в 100 слов - 86%). Поэтому, сопоставив процент сохранившихся родственных слов в основных списках двух языков одной семьи, можно определить наименьшее время их разделения t no формуле t = log C : 2 log r, где С - доля совпадающих слов в осн. списке, r - коэффициент, характеризующий степень сохранности основного списка за интервал времени (принимаемый за r = 81 или 86%). Для значительного числа языков такой способ определения абсолютного времени их разделения хорошо согласуется с другими контрольными данными (в большинстве случаев косвенными). Вместе с тем предполагается, что использование глоттохронологии на материале относительно недавно разошедшихся языков дает систематически ошибку в сторону их приближения к нашему времени. Однако в некоторых случаях, где, как для славянских языков, вычисленное t (ок. 550-700 лет для русского и праславянского языков, по подсчетам И. Федора, не всеми принимаемым) представлялось существенно меньшим, чем принимавшееся обычно, эту датировку оказывается возможным подтвердить некоторыми другими косвенными данными (в частности, возможностью определения 12 в. как границы общеславянских изменений, сохранением целого ряда праславянских архаизмов в фонологической и морфологической системах языка древненовгородских текстов 11-12 вв. и др.). Таким образом, глоттохронология может предсказать выводы, которые могут подтвердиться при дальнейших исследованиях уровней языка, не связанных с лексикой. Однако в узком смысле выводы глоттохронологии касаются только лексики. Иначе говоря, родственные диалекты, различающиеся только фонологически и морфологически, могут вообще не быть разными с точки зрения глоттохронологии; однако важность фонологического и морфологического критериев такова, что расхождение между языками только по ним достаточно для того, чтобы признать эти языки разными, хотя бы их словарь или основные списки слов внутри словарей и не различались сколько-нибудь существенно. Такой случай имеет место в исланском языке, лексика которого мало изменилась после обособления его носителей на острове от носителей других скандинавских языков, поэтому время для исландского по отношению к древненорвежском определяется как t = 63-194 годам при реальном историческом разрыве связи носителей языков за несколько веков до этого; разрыв связей, однако, никогда не означает автоматически прекращения пользования одним и тем же языком (ср. судьбу английского, немецкого, испанского, португальского языков в разных странах). Следовательно, глоттохронология позволяет определить время разделения языков в той мере, в какой это время в макроэволюции (при достаточно больших интервалах времени) сказывается и словаре, но не обязательно в других уровнях языка (имеющих другие скорости изменения), и лексико-статистическое время t может не прямо соотноситься с экстралингвистическими данными - такими, как историческое разъединение носителей соответствующих языков или диалектов. Закономерна постановка вопроса о разных видах лингвистического времени, один из которых может быть измерен с помощью глоттохронологии. Возможно и понимание t не как абсолютного времени, а как относительной меры степени близости основных списков слов сопоставляемых языков. Поэтому глоттохронология имеет большое значение для установления диалектных отношений между языками в пределах данной семьи. Эмпирический вывод об одинаковости величины r (при достаточной протяженности лексического развития языка, превышающей одно тысячелетие) представляет несомненный интерес для общей теории коммуникации, так как он указывает на наличие некоторых обязательных условий, без соблюдения которых нарушилось бы взаимопонимание между членами коллектива, принадлежащими к разным возрастным группам. Для общей теории эволюции языковых и других дискретных кодов очень важна аналогия между глоттохронологией и гипотезой о "молекулярных часах", обсуждаемой в рамках современной теории эволюции, согласно которой предполагается наличие одинакового темпа эволюции, определяемого при сравнении совпадающих частей геномов родственных организмов. Глоттохронология принадлежит к числу достижений современной науки, позволивших уточнить некоторые основные принципы классического сравнительно-исторического языкознания. Глоттохронология была создана в 1948-52 М. Сводешом, опиравшимся на некоторые общие идеи Э. Сепира. Сводеш, исходивший при построении аппарата теории из уравнений радиоактивного распада и методов радиоуглеродного датирования, дал первые образцы определения величины r для языков, имеющих древнюю письменность, и t для бесписьменных языков Америки. В дальнейшем он предложил уточнения, согласно которым всегда определяется наименьшее время (min t), причем учитывается одинаковость ступени развития языков и контакт после их разделения. для чего определяется мера дивергенции как St - средняя степень расхождения языков (S), умноженная на время. Дальнейшее развитие глоттохронологии шло по пути уточнения понятий (сем), задаваемых основным списком (который должен для общности выводов как можно меньше зависеть от социальных и культурных условий употребления языка), определения правил однозначного перевода этих понятий словами сравниваемых языков, выяснения разной степени сохраняемости тех или иных групп слов (и сем) внутри основного списка, что приводит к некоторому усложнению математического аппарата глоттохронологии, где может быть отражена разная скорость изменения этих групп. Неясно, насколько выводы, сделанные и проверенные на основе письменной истории языков, развивавшихся после неолитической революции, справедливы для более ранней бссписьменной истории. В советском языкознании (С. А. Старостин) предложен и такой усовершенствованный способ глоттохронологии, который предполагает подсчет не слов, а корневых морфем (основ), сохраняющихся в текстах определенной длины. Вычисления по уточненной методике дают лучшее приближение к датам, основанным на исторических данных. Вместе с тем установлен факт "старения" лексики языка, делающий необходимым при оперировании древними языками до их сопоставления с современными вводить определенный количественный коэффициент (поправку на "старение"). Сам Сводеш полагал, что возможно доказательство моногенеза всех языков, однако глоттохронология показала, что число сохраняющихся родственных слов в основных списках для интервалов времени в несколько десятков тысяч лет крайне мало. Возможно, что для более ранних эпох темп лексических изменений меняется (ср. подобную поправку в работах по радиоуглеродной датировке), но пока эту гипотезу не представляется возможным проверить надежным образом.




5. Жизнь и творчество Бенджамена Ли Уорфа. Основные идеи. Основные описанные им ситуации,
Бенджамен Л. Уорф НАУКА И ЯЗЫКОЗНАНИЕ О ДВУХ ОШИБОЧНЫХ ВОЗЗРЕНИЯХ НА РЕЧЬ И МЫШЛЕНИЕ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИХ СИСТЕМУ ЕСТЕСТВЕННОЙ ЛОГИКИ, И О ТОМ, КАК СЛОВА И ОБЫЧАИ ВЛИЯЮТ НА МЫШЛЕНИЕКаждый нормальный человек, вышедший из детского возраста, обладает способностью говорить и говорит. Именно поэтому каждый независимо от образования проносит через всю свою жизнь некоторые хотя и наивные, но глубоко укоренившиеся взгляды на речь и на ее связь с мышлением. Поскольку эти воззрения тесно связаны с речевыми навыками, ставшими бессознательными и автоматическими, они довольно трудно поддаются изменению и отнюдь не являются чем-то сугубо индивидуальным или хаотичным в их основе лежит определенная система. Поэтому мы вправе назвать эти воззрения системой естественной логики. Этот термин представляется мне более удачным, чем термин «здравый смысл», который часто используется с тем же значением. Согласующийся с законами естественной логики факт, что все люди с детства свободно владеют речью, уже позволяет каждому считать себя авторитетом во всех вопросах, связанных с процессом формирования и передачи мыслей. Для этого, как ему представляется, достаточно обратиться к здравому смыслу и логике, которыми он, как и всякий другой человек, обладает. Естественная логика утверждает, что речь это лишь внешний процесс, связанный только с сообщением мыслей, но не с их формированием. Считается, что речь, т.е. использование языка, лишь «выражает» то, что уже в основных чертах сложилось без помощи языка. Формирование мысли это якобы самостоятельный процесс, называемый мышлением или мыслью и никак не связанный с природой отдельных конкретных языков. Грамматика языка это лишь совокупность общепринятых традиционных правил, но использование языка подчиняется якобы не столько им, сколько правильному, рациональному, или логическому, мышлению. Мысль, согласно этой системе взглядов, зависит не от грамматики, а от законов логики или мышления, будто бы одинаковых для всех обитателей вселенной и отражающих рациональное начало, которое может быть обнаружено всеми разумными людьми независимо друг от друга, безразлично, говорят ли они на китайском языке или на языке чоктав. У нас принято считать, что математические формулы и постулаты формальной логики имеют дело как раз с подобными явлениями, т.е. со сферой и законами чистого мышления. Естественная логика утверждает, что различные языки это в основном параллельные способы выражения одного и того же понятийного содержания и что поэтому они различаются лишь незначительными деталями, которые только кажутся важными. По этой теории математики, символическая логика, философия и т. п. это не особые ответвления языка, но системы, противостоящие языку и имеющие дело непосредственно с областью чистого мышления. Подобные взгляды наши и отражение в старой остроте о немецком грамматисте, посвятившем всю свою жизнь изучению дательного падежа. С точки зрения естественной логики и дательный падеж, и грамматика в целом вещи незначительные. Иного мнения придерживались, по-видимому, древние арабы: рассказывают, что два принца оспаривали друг у друга честь надеть туфли самому ученому из грамматистов королевства, а их отец, калиф, видел славу своего королевства в том, что великие грамматисты почитались здесь превыше королей. Известное изречение, гласящее, что исключения подтверждают правила, содержит немалую долю истины, хотя с точки зрения формальной логики оно превратилось в нелепость, поскольку «подтверждать» больше не значило «подвергнут» проверке». Поговорка приобрела глубокий психологический смысл с тех пор, как она утратила значение в логике. Сейчас она означает то, что, если у правила совершенно нет исключений, его не признают за правило и вообще его не осознают. Такие явления часть нашего повседневного опыта, который мы обычно не осознаем. Мы не можем выделить какое-либо явление или сформулировать для него правила до тех пор, пока не найдем ему противопоставления и не обогатим наш опыт настолько, что столкнемся наконец с нарушением данной регулярности. Так, мы вспоминаем о воде лишь тогда, когда высыхает колодец, и осознаем, что дышим воздухом, только когда его нам начинает не хватать. Или, например, предположим, что какой-нибудь народ в силу какого-либо физиологического недостатка способен воспринимать только синий цвет. В таком случае вряд ли его люди смогут сформулировать мысль, что они видят только синий цвет. Термин синий будет лишен для них всякого значения, в их языке мы не найдем названий цветов, а их слова, обозначающие оттенки синего цвета, будут соответствовать нашим словам светлый, темный, белый, чернью и т. д., но не нашему слову линий. Для того чтобы осознать, что они видят только синий цвет, они должны в какие-то отдельные моменты воспринимать и другие цвета. Закон тяготения не знает исключении; нет нужды доказывать, что человек без специального образования не имеет никакого понятия о законах тяготения и ему никогда бы не пришла в голову мысль о возможности существования планеты, на которой тела подчинялись бы законам, отличным от земных. Как синий цвет у нашего вымышленного народа, так и закон тяготения составляют часть повседневного опыта необразованного человека, нечто неотделимое от этого повседневного опыта. Закон тяготения нельзя было сформулировать до тех пор, пока падающие тела не были рассмотрены с более широкой точки зрения с учетом и других миров, в которых тела движутся по орбитам или иным образом. Подобным же образом, когда мы поворачиваем голову, окружающие нас предметы отражаются на сетчатке глаза так, как если бы эти предметы двигались вокруг нас. Это явление часть нашего повседневного опыта, и мы не осознаем его. Мы не думаем, что комната вращается вокруг нас, но понимаем, что повернули голову в неподвижной комнате. Если мы попытаемся критически осмыслить то, что происходит при быстром движении головы или глаз, то окажется, что самого движения мы не видим; мы видим лишь нечто расплывчатое между двумя ясными картинами. Обычно мы этого совершенно не замечаем, и мир предстает перед нами без этих расплывчатых переходов. Когда мы проходим мимо дерева или дома, их отражение на сетчатке меняется так же, как если бы это дерево или дом поворачивались на оси; однако, передвигаясь при обычных скоростях, мы не видим поворачивающихся домов или деревьев. Иногда неправильно подобранные очки позволяют увидеть, когда мы оглядываемся вокруг, странные движения окружающих предметов, но обычно мы при передвижении не замечаем их относительного движения. Наша психическая организация такова, что мы игнорируем целый ряд явлений, которые хотя и всеобъемлющи и широко распространены, но не имеют значения для нашей повседневной жизни и нужд. Естественная логика допускает две ошибки. Во-первых, она не учитывает того, что факты языка составляют для говорящих на данном языке часть их повседневного опыта и поэтому эти факты не подвергаются критическому осмыслению и проверке. Таким образом, если кто-либо, следуя естественной логике, рассуждает о разуме, логике и законах правильного мышления, он обычно склонен просто следовать за чисто грамматическими фактами, которые в его собственном языке или семье языков составляют часть его повседневного опыта, но отнюдь не обязательны для всех языков и ни в каком смысле не являются общей основой мышления. Во-вторых, естественная логика смешивает взаимопонимание говорящих, достигаемое путем использования языка, с осмысливанием того языкового процесса, при помощи которого достигается взаимопонимание, т. е. с областью, являющейся компетенцией презренного и с точки зрения естественной логики абсолютно бесполезного грамматиста. Двое говорящих, например на английском языке, быстро придут к договоренности относительно предмета речи; они без труда согласятся друг с другом в отношении того, к чему относятся их слова. Один из них (А) может дать указания, которые будут выполнены к полному его удовлетворению другим говорящим (В). Именно поэтому, что А и В так хорошо понимают друг друга, они в соответствии с естественной логикой считают, что им, конечно, ясно, почему это происходит. Они полагают, например, что все дело просто в том, чтобы выбрать слова для выражения мыслей. Если мы попросим А объяснить, как ему удалось так легко договориться с В, он просто повторит более или менее пространно то, что он и понятия не имеет о том процессе, который здесь происходит. Сложнейшая система языковых моделей и классификаций, которая должна быть общей для А и В, служит им для того, чтобы они вообще могли вступить в контакт. Эти врожденные, и приобретаемые со способностью говорить основы и есть область грамматиста, или лингвиста, если дать этому ученому более современное название. Слово «лингвист» в разговорной и особенно в газетной речи означает нечто совершенно иное, а именно человека, который может быстро достигнуть взаимопонимания при общении с людьми, говорящими на различных языках. Такого человека, однако, правильнее было бы назвать полиглотом. Ученые-языковеды уже давно осознали, что способность бегло говорить на каком-либо языке еще совсем не означает лингвистического знания этого языка, т.е. понимания его основных особенностей (backgroundphenomena), его системы и происходящих в ней регулярных процессов. Точно так же способность хорошо играть на биллиарде не подразумевает и не требует знания законов механики, действующих на биллиардном столе Сходным образом обстоит дело в любой другой отрасли науки. Всех подлинных ученых интересует прежде всего основа явлений, играющая как таковая небольшую роль в нашей жизни. И, тем не менее, изучение основы явления позволяет обнаружить тесную связь между многими остающимися в тени областями фактов, принимаемыми за нечто данное, и такими занятиями, как транспортировка товаров, приготовление пищи, уход за больными, выращивание картофеля. Все эти виды деятельности могут с течением времени подвергнуться весьма значительным изменениям под влиянием сугубо научных теоретических изысканий, ни в коей мере не связанных с самими этими банальными занятиями. Так и в лингвистике изучаемая ею основа языковых явлений, которые как бы находятся на заднем плане, имеет отношение ко всем видам нашей деятельности, связанной с речью и достижением взаимопонимания, во всякого рода рассуждениях и аргументации, в юриспруденции, дискуссиях, при заключении мира, заключении различных договоров, в изъявлении общественного мнения, в оценке научных теорий, при изложении научных результатов. Везде, где в делах людей достигается договоренность или согласие, независимо от того, используются ли при этом математические или какие-либо другие специальные условные знаки или нет, эта договоренность достигается при помощи языковых процессов или не достигается вовсе. Как мы видели, ясное понимание лингвистических процессов, посредством которых достигается та или иная договоренность, совсем не обязательно для достижения этой договоренности, но, разумеется, отнюдь ей не мешает. Чем сложнее и труднее дело, тем большую помощь может оказать такое знание. В конце концов, можно достигнуть такого уровня и я подозреваю, что современный мир почти достиг его, когда понимание процессов речи является уже не только желательным, но и необходимым. Здесь можно провести аналогию с мореплаванием. Всякое плывущее по морю судно попадает в сферу действия притяжения планет. Однако даже мальчишка может провести свое суденышко вокруг бухты, не зная ни географии, ни астрономии, ни математики или международной политики, в то же время для капитана океанского парохода знание всех этих предметов весьма существенно. Когда лингвисты смогли научно и критически исследовать большое число языков, совершенно различных по своему строю, их опыт обогатился, основа для сравнения расширилась, они столкнулись с нарушением тех закономерностей, которые до того считались универсальными, и познакомились с совершенно новыми типами явлений. Было установлено, что основа языковой системы любого языка (иными словами, грамматика) не есть просто инструмент для воспроизведения мыслей. Напротив, грамматика сама формирует мысль, является программой и руководством мыслительной деятельности индивидуума, средством анализа его впечатлений и их синтеза. Формирование мыслей - это не независимый процесс, строго рациональный в старом смысле этого слова, но часть грамматики того или иного языка и различается у различных народов в одних случаях незначительно, в других весьма существенно, так же как грамматический строй соответствующих языков. Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного речевого коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка. Это соглашение, разумеется, никак и никем не сформулировано и лишь подразумевается, и, тем не менее, мы участники этого соглашения; мы вообще не сможем говорить, если только не подпишемся под систематизацией и классификацией материала, обусловленной указанным соглашением. Это обстоятельство имеет исключительно важное значение для современной науки, поскольку из него следует, что никто не волен описывать природу абсолютно независимо, но все мы связаны с определенными способами интерпретации даже тогда, когда считаем себя наиболее свободными. Человеком, более свободным в этом отношении, чем другие, оказался бы лингвист, знакомый с множеством самых разнообразных языковых систем. Однако до сих пор таких лингвистов не было. Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем. Этот поразительный вывод не так очевиден, если ограничиться сравнением лишь наших современных европейских языков да еще, возможно, латинского и греческого. Системы этих языков совпадают в своих существенных чертах, что на первый взгляд, казалось бы, свидетельствует в пользу естественной логики. Но это совпадение существует только потому, что все указанные языки представляют собой индоевропейские диалекты, построенные в основном по одному и тому же плану и исторически развившиеся из того, что когда-то давно было одной речевой общностью; сходство упомянутых языков объясняется, кроме того, тем, что все они в течение долгого времени участвовали в создании общей культуры, а также тем, что эта культура во многом, и особенно в интеллектуальной области, развивалась под большим влиянием латыни и греческого. Таким образом, данный случай не противоречит принципу лингвистической относительности, сформулированному в конце предыдущего абзаца. Следствием этого является сходство в описании мира у современных ученых. Нужно, однако, подчеркнуть, что понятия «все современные ученые, говорящие на «индоевропейских языках» и «все ученые» не совпадают. То, что современные китайские или турецкие ученые описывают мир, подобно европейским ученым, означает только, что они переняли целиком всю западную систему мышления, но совсем не то, что они выработали эту систему самостоятельно, с их собственных наблюдательных постов, Расхождения в анализе природы становятся более очевидными при сопоставлении наших собственных языков с языками семитскими, китайским, тибетским или африканскими. И если мы привлечем языки коренного населения Америки, где речевые коллективы в течение многих тысячелетий развивались независимо друг от друга и от Старого Света, то тот факт, что языки расчленяют мир по-разному, становится совершенно неопровержимым. Обнаруживается относительность всех понятийных систем, в том числе и нашей, и их зависимость от языка. То-то американские индейцы, владеющие только своими родными языками, никогда не выступали в качестве ученых или исследователей, не имеет отношения к делу. Игнорировать свидетельство своеобразия человеческого разума, которое предоставляют их языки, это все равно, что ожидать от ботаников исчерпывающего описания растительного мира, зная, что они изучили только растения, употребляемые для пищи, и оранжерейные розы. Рассмотрим несколько примеров. В английском языке мы распределяем большинство слов по двум классам, обладающим различными грамматическими и логическими особенностями. Слова первого класса мы называем существительными (ср., например, house «дом», man «человек»); слова второго глаголами (например: hit «ударить», run «бежать»). Многие слова одного класса могут выступать еще и как слова другого класса (например: а hit «удар», а run «бег» или to man the boat «укомплектовывать лодку людьми, личным составом»). Однако, в общем, граница между этими двумя классами является абсолютной. Наш язык дает нам, таким образом, деление мира на два полюса. Но сама природа совсем так не делится. Если мы скажем, что strike «ударять», turn «поворачивать», гun «бежать» и т. п. глаголы потому, что они обозначают временные и кратковременные явления, то есть действия, тогда почему же fist «припадок» существительное? Ведь это тоже временное явление! Почему lightning «молния», spark «искра», wave «волна», eddy «вихрь», pulsation «пульсация», flame «пламя», storm «буря», phase «фаза», cycle «цикл», spasm «спазм», noise «шум», emotion «чувство» и т. п. существительные? Все это временные явления. Если man «человек» и house «дом» существительные потому, что они обозначают длительные и устойчивые явления, то есть предметы, тогда почему Веер «держать», adhere «твердо держаться, придерживаться», extend «простираться», project «выдаваться, выступать», сопtinuе «продолжаться, длиться», persist «упорствовать, оставаться», grow «расти», dwell «пребывать, жить» и т. п. глаголы? Если нам возразят, что possess «обладать», adhere «придерживаться» глаголы потому, что они обозначают скорее устойчивые связи, чем устойчивые понятия, почему же тогда equilibrium «равновесие», ргessure «давление», current «течение, ток», реасе «мир», groоp «группа», nation «нация», society «общество», tribe «племя», sister «сестра» или другие термины родства относятся к существительным? Мы обнаруживаем, что «событие» (event) означает для нас «то, что наш язык классифицирует как глагол» или нечто подобное. Мы видим, что определить явление, вещь, предмет, отношение и т. п., исходя из природы, невозможно; их определение всегда подразумевает обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка. В языке хопи «молния», «волна», «пламя», «метеор», «клуб дыма», «пульсация» глаголы, так как все это события краткой длительности и именно поэтому не могут быть ничем иным, кроме как глаголами. «Облако» и «буря» обладают наименьшей продолжительностью, возможной для существительных. Таким образом, как мы установили, в языке хопи существует классификация явлений (или лингвистически изолируемых единиц), исходящая из их длительности, нечто совершенно чуждое нашему образу мысли. С другой стороны, в языке нутка (о-в Ванкувер) все слова показались бы нам глаголами, но в действительности там нет ни класса I, ни класса II; перед нами как бы монистический взгляд на природу, который порождает только один класс слов для всех видов явлений. О house «дом» можно сказать и «а house occurs» «дом имеет место» и «it houses» «домит» совершенно так же, как о flame «пламя» можно сказать и «а flameoccurs» «пламя имеет место» и «it burns» «горит». Эти слова представляются нам похожими на глаголы потому, что у них есть флексии, передающие различные оттенки длительности и времени, так что суффиксы слова, обозначающего «дом», придают ему значения «давно существующий дом», «временный дом», «будущий дом», дом, который раньше был», «то, что начало быть домом» и т.п. В языке хопи есть существительное, которое может относиться к любому летающему предмету или существу, за исключением птиц; класс птиц обозначается другим существительным. Можно сказать, что первое существительное обозначает класс Л-П «летающие минус птицы», действительно, хопи называют одним и тем же словом и насекомые, и самолет, и летчика и не испытывают при этом никаких затруднений. Разумеется, ситуация помогает устранить возможное смешение различных представителей любого широкого лингвистического класса, подобного Л-П. Этот класс представляется нам уж слишком обширным и разнородным, но таким же показался бы, например, эскимосу наш класс «снег». Мы называем одним и тем же словом, падающий снег, снег на земле, снег, плотно слежавшийся, как лед, талый снег, снег, несомый ветром, и т.п., независимо от ситуации. Для эскимоса это всеобъемлющее слово было бы почти немыслимым; он заявил бы, что падающий снег, талый снег и т. п. различны и по восприятию и по функционированию (sensuously and operationally). Это различные вещи, и он называет их различными словами. Напротив, ацтеки идут еще дальше нас: в их языке «холод», «лед» и «снег» представлены одним и тем же словом с различными окончаниями: «лед» - это существительное, «холод» прилагательное, а для «снега» употребляется сочетание «ледяная изморозь». Однако удивительнее всего то, что различные широкие обобщения западной культуры, как, например, время, скорость, материя, не являются существенными для построения всеобъемлющей картины вселенной. Психические переживания, которые мы подводим под эти категории, конечно, никуда не исчезают, но управлять космологией могут и иные категории, связанные с переживаниями другого рода, и функционируют они, по-видимому, ничуть не хуже наших. Хопи, например, можно назвать языком, не имеющим времени. В нем различают психологическое время, которое очень напоминает бергсоновскую «длительность», но это «время» совершенно отлично от математического времени Т, используемого нашими физиками. Специфическими особенностями понятия времени в языке хопи является то, что оно варьируется от человека к человеку, не допускает одновременности, может иметь нулевое измерение, то есть количественно не может превышать единицу. Индеец хопи говорит не «я оставался пять дней», но «я уехал на пятый день». См. рисунок. Слово, относящееся к этому виду времени, подобно слову «день», не имеет множественного числа. Загадочные картинки на приведенном рисунке помогут представить, как глагол в языке хопи обходится без времен. И действительно, в одноглагольном предложении единственная польза от наших времен заключается в различении 5 типичных ситуаций, изображенных на картинках. В не знающем времен языке хопи глагол не различает настоящее, прошедшее или будущее события, но всегда обязательно указывает, какую степень достоверности говорящий намеревается придать высказыванию: а) сообщение о событии (ситуации 1, 2 и 3 на рисунке), б) ожидание события (ситуация 4), в) обобщение событий или закон (ситуация 5). Ситуация 1, где говорящий и слушающий объединены единым полем наблюдения, подразделяется английским языком на два возможных случая 1а и 1б, которые у нас называются соответственно настоящим и прошедшим. Это подразделение не обязательно для языка, оговаривающего, что данное высказывание представляет собой констатацию события. Грамматика языка хопи позволяет также легко различать посредством форм, называемых видами и наклонениями, мгновенные, длительные и повторяющиеся действия и указывать действительную последовательность сообщаемых событий. Таким образом, вселенную можно описать, не прибегая к понятию измеряемого времени. А как же будет действовать физическая теория, построенная на этих основах, без Т (время) в своих уравнениях? Превосходно, как можно себе представить, хотя, несомненно, она потребует иного мировоззрения и, вероятно, иной математики. Разумеется, понятие V (скорость - velocity) также должно будет исчезнуть. В языке хопи нет слова, полностью эквивалентного нашему слову «скорость» или «быстрый». Обычно эти слова переводятся словом, имеющим значение «сильный» или «очень» и сопровождающим любой глагол движения. В этом ключ к пониманию сущности нашей новой физики. Нам, вероятно, понадобится ввести новый термин I- интенсивность (intensity). Каждый предмет или явление будет содержать в себе I независимо от того, считаем ли мы, что этот предмет или явление движется, или просто длится, или существует. Может случиться, что I (интенсивность) электрического заряда окажется совпадающей с его напряжением или потенциалом. Мы должны будем ввести в употребление особые «часы» для измерения некоторых интенсивностей или, точнее, некоторых относительных интенсивностей, поскольку абсолютная интенсивность чего-либо будет бессмысленной. Наш старый друг ускорение (acceleration) тактике будет присутствовать при этом, хотя, без сомнения, под новым именем. Возможно, мы назовем его V, имея в виду не скорость (velocity), а вариантность (variation). Вероятно, все процессы роста и накопления будут рассматриваться как V. У нас не будет понятия темпа (rate) во временном смысле, поскольку, подобно скорости (velocity), темп предполагает математическое и лингвистическое время. Мы, разумеется, знаем, что всякое измерение покоится на отношении, но измерение интенсивностей путем сравнения с интенсивностью хода часов либо движения планеты мы не будем трактовать как отношение, точно так же как мы не трактуем расстояние на основе сравнения с ярдом. Ученому, представляющему иную культуру, культуру, оперирующую понятиями времени и скорости, пришлось бы тогда приложить немало усилий, чтобы объяснить нам эти понятия. Мы говорили бы об интенсивности химической реакции; он о скорости ее протекания или о ее темпе, Первоначально мы бы просто думали, что его слова «скорость» и «темп» соответствуют «интенсивности» в нашем языке, а он, вероятно, сначала считал бы, что «интенсивность» это просто слово, передающее то же, что слово «скорость» в его языке. Сперва мы бы соглашались, потом начались бы разногласия. И, наконец, обе стороны начали бы, по-видимому, осознавать, что все дело в использовании различных систем мышления. Ему было бы очень трудно объяснить нам, что он разумеет под «скоростью» химической реакции. В нашем языке не оказалось бы подходящих слов. Он попытался бы объяснить «скорость», сопоставляя химическую реакцию со скачущей лошадью или указывая на различие между хорошей лошадью и ленивой. Мы пытались бы с улыбкой превосходства показать ему, что его аналогия также иллюстрирует не что иное, как различные интенсивности, и что, кроме этого обстоятельства, никакого другого сходства между лошадью и химической реакцией в пробирке нет. Мы не преминули бы отметить, что скачущая лошадь движется относительно земли, в то время как вещество в пробирке находится в состоянии покоя. Важным вкладом в науку с лингвистической точки зрения было бы более широкое развитие чувства перспективы. У нас больше нет оснований считать несколько сравнительно недавно возникших диалектов индоевропейской семьи и выработанные на основе их моделей приемы мышления вершиной развития человеческого разума. Точно так же не следует считать причиной широкого распространения этих диалектов в наше время их большую пригодность или нечто подобное, а не исторические явления, которые можно назвать счастливыми только с узкой точки зрения заинтересованных сторон. Нельзя считать, что все это, включая собственные процессы мышления, исчерпывает всю полноту разума и познания, они (эти явления и процессы) представляют лишь одно созвездие в бесконечном пространстве галактики. Поразительное многообразие языковых систем, существующих на земном шаре, убеждает нас в невероятной древности человеческого духа; в том, что те немногие тысячелетия истории, которые охватываются нашими письменными памятниками, оставляют след не толще карандашного штриха на шкале, какой измеряется наш прошлый опыт на этой планете; в том, что события этих последних тысячелетий не имеют никакого значения в ходе эволюционного развития; в том, что человечество не знает внезапных взлетов и не достигло в течение последних тысячелетий никакого внушительного прогресса в создании синтеза, но лишь забавлялось игрой с лингвистическими формулировками и мировоззрениями, унаследованными от бесконечного в своей длительности прошлого. Но ни это ощущение, ни сознание произвольной зависимости всех наших знаний от языковых средств, которые еще сами в основном не познаны, но должны обескураживать ученых, но должны, напротив, воспитать ту скромность, которая неотделима от духа подлинной науки, и, следовательно, положит конец той надменности ума, которая мешает подлинной научной любознательности и вдохновению. Отношение норм поведения и мышления к языку
ОТНОШЕНИЕ НОРМ ПОВЕДЕНИЯ И МЫШЛЕНИЯ К ЯЗЫКУ (Новое в лингвистике. Вып. 1. - М., 1960) “Люди живут не только в объективном мире и не только в мире общественной деятельности, как это обычно полагают; они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать реальность, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых специальных проблем общения и мышления. На самом же деле “реальный мир” в значительной степени бессознательно строится на основании языковых норм данной группы... Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения”. Эдуард Сепир Вероятно, большинство людей согласится с утверждением, что принятые нормы употребления слов определяют некоторые формы мышления и поведения; однако это предположение обычно не идет дальше признания гипнотической силы философского и научного языка, с одной стороны, и модных словечек и лозунгов - с другой. Ограничиться только этим - значит не понимать сути одной из важнейших форм связи, которую Сепир усматривал между языком, культурой и психологией и которая кратко сформулирована в приведенной выше цитате. Мы должны признать влияние языка на различные виды деятельности людей не столько в особых случаях употребления языка, сколько в его постоянно действующих общих законах и в его повседневной оценке им тех или иных явлений. ОБОЗНАЧЕНИЕ ЯВЛЕНИЯ И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА ДЕЙСТВИЯ ЛЮДЕЙ Я столкнулся с одной из сторон этой проблемы еще до того, как начал изучать Сепира, в области, обычно считающейся очень отдаленной от лингвистики. Это произошло во время моей работы в обществе страхования от огня. В мои задачи входил анализ сотен докладов об обстоятельствах, приведших к возникновению пожара или взрыва. Я фиксировал чисто физические причины, такие, как неисправная проводка, наличие или отсутствие воздушного пространства между дымоходами и деревянными частями зданий и т. п., и результаты обследования описывал в соответствующих терминах. При этом я не ставил перед собой никакой другой задачи. Но с течением времени стало ясно, что не только сами физические обстоятельства, но и обозначение этих обстоятельств было иногда тем фактором, который, через поведение людей, являлся причиной пожара. Этот фактор обозначения становился яснее всего тогда, когда это было языковое обозначение, исходящее из названия, или обычное описание подобных обстоятельств средствами языка. Так, например, около склада так называемых gasoline drums (бензиновых цистерн) люди ведут себя определенным образом, т. е. с большой осторожностью; в то же время рядом со складом с названием empty gasoline drums (пустые бензиновые цистерны) люди ведут себя иначе недостаточно осторожно, курят и даже бросают окурки. Однако эти “пустые” (empty) цистерны могут быть более опасными, так как в них содержатся взрывчатые испарения. При наличии реально опасной ситуации лингвистический анализ ориентируется на слово “пустой”, предполагающее отсутствие всякого риска. Существуют два различных случая употребления слова empty: 1) как точный синоним слов - null, void, negative, inert (порожний, бессодержательный, бессмысленный, ничтожный, вялый) и 2) в применении к обозначению физической ситуации, не принимая во внимание наличия паров, капель жидкости или любых других остатков в цистерне или другом вместилище. Обстоятельства описываются с помощью второго случая, а люди ведут себя в этих обстоятельствах, имея в виду первый случай. Это становится общей формулой неосторожного поведения людей, обусловленного чисто лингвистическими факторами. На лесохимическом заводе металлические дистилляторы были изолированы смесью, приготовленной из известняка, именовавшегося на заводе “центрифугированным известняком”. Никаких мер по предохранению этой изоляции от перегревания и соприкосновения с огнем принято не было. После того как дистилляторы были в употреблении некоторое время, пламя под одним из них проникло к известняку, который, ко всеобщему удивлению, начал сильно гореть. Поступление испарений уксусной кислоты из дистилляторов способствовало превращению части известняка в ацетат кальция. Последний при нагревании огнем разлагается, образуя воспламеняющийся ацетон. Люди, допускавшие соприкосновение огня с изоляцией, действовали так потому, что само название “известняк” {limestone) связывалось в их сознании с понятием stone (камень), который “не горит”. Огромный железный котел для варки олифы оказался перегретым до температуры, при которой он мог воспламениться. Рабочий сдвинул его с огня и откатил на некоторое расстояние, но не прикрыл. Приблизительно через одну минуту олифа воспламенилась. В этом случае языковое влияние оказалось более сложным благодаря переносу значения (о чем ниже будет сказано более подробно) “причины” в виде контакта или пространственного соприкосновения предметов на понимание положения on the fire (на огне) в противоположность off the fire (вне огня). На самом же деле та стадия, когда наружное пламя являлось главным фактором, закончилась; перегревание стало внутренним процессом конвенции в олифе благодаря сильно нагретому котлу и продолжалось, когда котел был уже вне огня (off the fire). Электрический рефлектор, висевший на стене, мало употреблялся и одному из рабочих служил удобной вешалкой для пальто. Ночью дежурный вошел и повернул выключатель, мысленно обозначая свое действие как turning on the light (включение света). Свет не загорелся, и это он мысленно обозначил как light is burned out (перегорели пробки). Он не мог увидеть свечения рефлектора только из-за того, что на нем висело старое пальто. Вскоре пальто загорелось от рефлектора, отчего вспыхнул пожар во всем здании. Кожевенный завод спускал сточную воду, содержавшую органические остатки, в наружный отстойный резервуар, наполовину закрытый деревянным настилом, а наполовину открытый. Такая ситуация может быть обозначена как pool of water (резервуар, наполненный водой). Случилось, что рабочий зажигал рядом паяльную лампу и бросил спичку в воду. Но при разложении органических остатков выделялся газ, скапливавшийся под деревянным настилом, так что вся установка была отнюдь не watery (водной). Моментальная вспышка огня воспламенила дерево и очень быстро распространилась на соседнее здание. Сушильня для кож была устроена с воздуходувкой в одном конце комнаты, чтобы направить поток воздуха вдоль комнаты и далее наружу через отверстие на другом конце. Огонь возник в воздуходувке, которая направила его прямо на кожи и распространила искры по всей комнате, уничтожив, таким образом, весь материал. Опасная ситуация создалась таким образом благодаря термину blower (воздуходувка), который является языковым эквивалентом that which blows (то, что дует), указывающим на то, что основная функция этого прибора - blow (дуть). Эта же функция может быть обозначена как blowing air for drying (раздувать воздух для просушки); при этом не принимается во внимание, что он может “раздувать” и другое, например искры и языки пламени. В действительности воздуходувка просто создает поток воздуха и может втягивать воздух так же, как и выдувать. Она должна была быть поставлена на другом конце помещения, там, где было отверстие, где она могла бы тянуть воздух над шкурами, а затем выдувать его наружу. Рядом с тигелем для плавки свинца, имевшим угольную топку, была помещена груда scrap lead (свинцового лома) - обозначение, вводящее в заблуждение, так как на самом деле “лом” состоял из листов старых радиоконденсаторов, между которыми все еще были парафиновые прокладки. Вскоре парафин загорелся и поджег крышу, половина которой была уничтожена. Количество подобных примеров может быть бесконечно увеличено. Они показывают достаточно убедительно, как рассмотрение лингвистических формул, обозначающих данную ситуацию, может явиться ключом к объяснению тех или иных поступков людей и каким образом эти формулы могут анализироваться, классифицироваться и соотноситься в том мире, который “в значительной степени бессознательно строится на основании языковых норм данной группы”. Мы ведь всегда исходим из того, что язык лучше, чем это на самом деле имеет место, отражает действительность. ГРАММАТИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ В КАЧЕСТВЕ ИСТОЛКОВАТЕЛЕЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ Лингвистический материал приведенных выше примеров ограничивается отдельными словами, фразеологическими оборотами и словосочетаниями определенного типа. Изучая влияние такого материала на поведение людей, нельзя не думать о том, какое несравненно более сильное влияние на это поведение могут оказывать разнообразные типы грамматических категорий, таких, как, категория числа, понятие рода, классификация по одушевленности, неодушевленности и т. п.; времена, залоги и другие формы глагола, классификация по частям речи и вопрос о том, обозначена ли данная ситуация одной морфемой, формой слова или синтаксическим словосочетанием. Такая категория, как категория числа (единственное в противоположность множественному), является попыткой обозначить целый класс явлений действительности. В ней содержится указание на то, каким образом различные явления должны классифицироваться и какой случай может быть назван “единичным” и какой - “множественным”. Но обнаружить такое косвенное влияние чрезвычайно сложно, во-первых, из-за его неясности, а во-вторых, из-за трудности взглянуть со стороны и изучить объективно свой родной язык, который является привычным средством общения и своего рода неотъемлемой частью культуры. Если же мы возьмем язык, совершенно не похожий на наш родной, мы начинаем изучать его так, как мы изучаем природу. Мы обычно мыслим средствами своего родного языка и при анализе чужого, непривычного языка. Или же мы обнаруживаем, что задача разъяснения всех морфологических трудностей настолько сложна, что поглощает все остальное. Однако, несмотря на сложность задачи выяснения того косвенного влияния грамматических категорий языка на поведение людей, о котором говорилось выше, она все же выполнима и разрешить ее легче всего при помощи какого-нибудь экзотического языка, так как, изучая его, мы волей-неволей бываем выбиты из привычной колеи. И, кроме того, в дальнейшем обнаруживается, что такой экзотический язык является зеркалом по отношению к родному языку. Мысль о возможности работы над этой проблемой впервые пришла мне в голову во время изучения мною языка хопи, даже раньше, чем я задумался над самой проблемой. Казавшееся бесконечным описание морфологии языка, наконец, было закончено. Но было совершенно очевидно, особенно в свете лекций Сепира о языке навахо, что описание языка в целом являлось далеко не полным. Я знал, например, правила образования множественного числа, но не знал, как оно употребляется. Было ясно, что категория множественного числа в языке хопи значительно отличается от категории множественного числа в английском, французском и немецком. Некоторые понятия, выраженные в этих языках множественным числом, в языке хопи обозначаются единственным. Стадия исследования, начавшаяся с этого момента, заняла еще два года. Прежде всего, надо было определить способ сравнения языка хопи с западноевропейскими языками. Сразу же стало очевидным, что даже грамматика хопи отражала в какой-то степени культуру хопи, так же как грамматика европейских языков отражает “западную”, или “европейскую”, культуру. Оказалось, что эта взаимосвязь дает возможность выделить при помощи языка классы представлений, подобные “европейским” - “время”, “пространство”, “субстанция”, “материя”. Так как в отношении тех категорий, которые будут подвергаться сравнению в английском, немецком и французском, а также и в других европейских языках, за исключением, пожалуй (да и это очень сомнительно), балто-славянских и неиндоевропейских языков, существуют лишь незначительные отличия, я собрал все эти языки в одну группу, названную SAE, или “среднеевропейский стандарт” (Standard Average European). Та часть исследования, которая здесь представлена, может быть кратко суммирована в двух вопросах: 1) являются ли наши представления “времени”, “пространства” и “материи” в действительности одинаковыми для всех людей или они до некоторой степени обусловлены структурой данного языка и 2) существуют ли видимые связи между: а) нормами культуры и поведения и б) основными лингвистическими категориями? Я отнюдь не утверждаю, что есть непосредственная прямая связь между культурой и языком и тем более между этнологическими рубриками, как например “сельское хозяйство”, “охота” и т. д., и такими лингвистическими рубриками, как “флективный”, “синтетический” или “изолирующий” [2]. Когда я начал изучение данной проблемы, она вовсе не была так ясно сформулирована, и у меня не было никакого представления о том, каковы будут ответы на поставленные вопросы. МНОЖЕСТВЕННОЕ ЧИСЛО И СЧЕТ В SAE И ХОПИ В наших языках, т. е. в SAE, множественное число и количественные числительные применяются в двух случаях: 1) когда они обозначают действительно множественное число и 2) при обозначении воображаемой множественности. Или более точно, хотя менее выразительно: при обозначении воспринимаемой нами пространственной совокупности и совокупности с переносным значением. Мы говорим ten men (десять человек) и ten days (десять дней). Десять человек мы или реально представляем, или во всяком случае можем себе представить эти десять как целую группу [3] (десять человек на углу улицы, например). Но ten days (десять дней) мы не можем представить себе реально. Мы представляем реально только один день, сегодня, остальные девять (или даже все десять) - только по памяти или мысленно. Если ten days (десять дней) и рассматриваются как группа, то это “воображаемая”, созданная мысленно группа. Каким образом создается в уме такое представление? Таким же, как и в случаях ошибочных представлений, служивших причиной пожара, благодаря тому, что наш язык часто смешивает две различные ситуации, так как для обеих имеется один и тот же способ выражения. Когда мы говорим о “десяти шагах вперед” (ten steps forward), “десяти ударах колокола” (ten strokes on a bell) и о какой-либо подобной циклической последовательности, имея в виду несколько “раз” (times), у нас возникает такое же представление, как и в случае “десять дней” (ten days). Цикличность вызывает представление о воображаемой множественности. Но сходство цикличности с совокупностью не обязательно дается нами в восприятии раньше, чем это выражается в языке, иначе это сходство наблюдалось бы во всех языках, а этого не происходит. В нашем восприятии времени и цикличности содержится что-то непосредственное и субъективное: в основном мы ощущаем время как что-то “становящееся все более и более поздним”. Но в мышлении людей, говорящих на SAE, это отражается совсем иным путем, который не может быть назван субъективным, хотя и является мысленным. Я бы назвал его “объективизированным” или воображаемым, так как он основан на понятиях внешнего мира. В нем отражаются особенности нашей языковой системы. Наш язык не делает различия между числами, составленными из реально существующих предметов, и числами “самоисчисляемыми”. Сама форма мышления обусловливает то, что в последнем случае числа составляются из каких-то предметов, так же как и в первом. Это и есть объективизация. Понятия времени теряют связь с субъективным восприятием “становящегося более поздним” и объективизируются в качестве исчисляемых количеств, т. е. отрезков, состоящих из отдельных величин, в частности длины, так как длина может быть реально разделена на дюймы. “Длина”, “продолжительность” времени представляется как ряд одинаковых величин, подобно, скажем, ряду бутылок. В языке хопи положение совершенно иное. Множественное число и количественные числительные употребляются только для обозначения тех предметов, которые образуют или могут образовать реальную группу. Там не существует воображаемых множественных чисел, вместо них употребляются порядковые числительные в единственном числе. Такое выражение, как ten days (десять дней), не употребляется. Эквивалентом ему служит выражение, указывающее на процесс счета. Таким образом, they stayed ten days (они пробыли десять дней) превращается в “они прожили до одиннадцатого дня”, или “они уехали после десятого дня”. Ten days is greater than nine days (десять дней - больше чем девять дней) превращается в “десятый день - позже девятого”. Наше понятие “продолжительность времени” рассматривается не как фактическая продолжительность или протяженность, а как соотношение между двумя событиями, одно из которых произошло раньше другого. Вместо нашей лингвистически осмысленной объективизации той области сознания, которую мы называем “время”, язык хопи не дал никакого способа, содержащего идею “становиться позднее”, являющуюся сущностью понятия времени. СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫЕ, ОБОЗНАЧАЮЩИЕ МАТЕРИАЛЬНОЕ КОЛИЧЕСТВО В SAE И ХОПИ Имеются два вида существительных, обозначающих материальные предметы: существительные, обозначающие отдельные предметы, и существительные, обозначающие вещества: water, milk, wood, granite, sand, flour, meat (вода, молоко, дерево, гранит, песок, мука, мясо). Существительные первой группы относятся к предметам, имеющим определенную форму: a tree, a stick, a man, a hill (дерево, палка, человек, холм). Существительные второй группы обозначают однородную массу, не имеющую четких границ. Существует и лингвистическое различие между этими двумя группами: у существительных первой группы отсутствует множественное число [4], в английском языке перед ними опускается артикль, во французском ставится партитивный артикль du, de, la, des. Это различие гораздо более ярко выступает в языке, чем в действительности. Очень немногое можно представить себе как не имеющее границ: air (воздух), иногда water, rain, snow, sand, rock, dirt, grass (вода, дождь, снег, песок, горная порода, грязь, трава). Но butter, meat, cloth, iron, glass (масло, мясо, материя, железо, стекло), как и большинство им подобных веществ, встречаются не в “безграничном” количестве, а в виде больших или малых тел определенной формы. Различие это в какой-то степени навязано нам потому, что оно имеется в языке. В большинстве случаев это оказывается так неудобно, что приходится применять новые лингвистические способы, чтобы конкретизировать существительные второй группы. Отчасти это делается с помощью названий, обозначающих ту или иную форму: stick of wood, piece of cloth, pane of glass, cake of soap (брусок дерева, лоскут материала, кусок стекла, брусок мыла); гораздо чаще с помощью названий сосудов, в которых находятся вещества, хотя в данных случаях мы имеем в виду сами вещества: glass of water, cup of coffee, dish of food, bag of flour, bottle of beer (стакан воды, чашка кофе, тарелка пищи, мешок муки, бутылка пива). Эти обычные формулы, в которых of имеет явное значение “содержащий”, способствовали появлению менее явных случаев употребления той же самой конструкции: stick of wood, lump of dough (обрубок дерева, ком теста) и т. д. В обоих случаях формулы одинаковы: существительное первой группы плюс один и тот же связывающий компонент (в английском языке предлог of). Обычно этот компонент обозначает содержание. В более сложных случаях он только “предполагает” содержание. Таким образом, предполагается, что lumps, chunks, blocks, pieces {комья, ломти, колоды, куски) содержат какие-то stuff, substance, matter (вещество, субстанцию, материю), которые соответствуют water, coffee, flour (воде, кофе, муке) в соответствующих формулах. Для людей, говорящих на SAE, философские понятия “субстанция” и “материя” несут в себе более простую идею; они воспринимаются непосредственно, они общепонятны. Это происходит благодаря языку. Законы наших языков часто заставляют нас обозначать материальный предмет словосочетанием, которое делит представление на бесформенное вещество плюс та или иная его конкретизация (“форма”). В хопи опять-таки все происходит иначе. Там есть строго ограниченный класс существительных. Но в нем нет особого подкласса - “материальных” существительных. Все существительные обозначают отдельные предметы и имеют и единственное и множественное число. Существительные, являющиеся эквивалентами наших “материальных” существительных, тоже относятся к телам с неопределенными, не имеющими четких границ формами. Но они имеют в виду неопределенность, а не отсутствие формы и размеров. В каждом конкретном случае water (вода) обозначает определенное количество воды, а не то, что мы называем “субстанцией воды”. Абстрактность передается глаголом или предикативной формой, а не существительным. Так как все существительные относятся к отдельным предметам, нет необходимости уточнять их смысл названиями сосудов или различных форм, если, конечно, форма или сосуд не имеют особого значения в данном случае. Само существительное указывает на соответствующую форму или сосуд. Говорят не a glass of water (стакан воды), a ka·yi (вода), не a pool of water (лужа воды), a pa·ha [5], не a dish of cornflour (миска муки), а hэmni (количество муки), не a piece of meat (кусок мяса), a sikwi (мясо). В языке хопи нет ни необходимости, ни соответствующих правил для обозначения понятия существования вещества как соединения бесформенного предмета и формы. Отсутствие определенной формы обозначается не существительными, а другими лингвистическими символами. ПЕРИОДИЗАЦИЯ ВРЕМЕНИ В SAE И ХОПИ Такие термины, как summer, winter, September, morning, moon, sunset (лето, зима, сентябрь, утро, луна, заход солнца), которые у нас являются существительными и мало чем формально отличаются по форме от других существительных, могут быть подлежащими или дополнениями; мы говорим at sunset (на заходе солнца) или in winter (зимой), так же как мы говорим at a corner (на углу), in the orchard (в саду) [6]. Они образуют множественное число и исчисляются подобно тем существительным, которые обозначают предметы материального мира, о чем говорилось выше. Наше представление о явлениях, обозначаемых этими словами, таким образом, объективизируется. Без объективизации оно было бы субъективным переживанием реального времени, т. е. сознания - becoming later and later (становление более поздним), проще говоря, - повторяющимся периодом, подобным предыдущему периоду в становлении все более поздней протяженности. Только в воображении можно представить себе подобный период рядом с другим таким же, создавая, таким образом, пространственную (мысленно представляемую) конфигурацию. Но сила языковой аналогии такова, что мы устанавливаем подобную объективизацию циклической периодизации. Это происходит даже в случае, когда мы говорим a phase (период) и phases (периоды) вместо, например, phasing (периодизация). Модель, охватывающая как существительные, обозначающие отдельные предметы, так и существительные, обозначающие вещества, результатом которого является двучленное словосочетание “бесформенное вещество плюс форма”, настолько распространена, что подходит для всех существительных. Таким образом, такие общие понятия, как substance, matter (субстанция, материя), могут заменить в данном словосочетании почти любое существительное. Но даже и они недостаточно обобщены, так как не могут включить в себя существительные, выражающие протяженность во времени. Для последних и появился термин time (время). Мы говорим a time, т. е. какой-то период времени, событие, исходя из правила о mass nouns (существительных, обозначающих вещества), подобно тому как a summer (некое лето) мы превращаем в summer (лето как общее понятие) по той же модели. Итак, используя наше двучленное словосочетание, мы можем говорить или представлять себе a moment of time (момент времени), a second of time (секунда времени), a year of time (год времени). Я считаю долгом еще раз подчеркнуть, что здесь точно сохраняется формула a bottle of milk (бутылка молока) или a piece of cheese (кусок сыра). И это помогает нам представить, что a summer реально содержит такое и такое-то количество time. В хопи, однако, все “временные” термины, подобные summer, morning (лето, утро) и другие, являются не существительными, а особыми формами наречии, если употреблять терминологию SAE. Это особая часть речи, отличающаяся от существительных, глаголов и даже от других наречий в хопи. Они не являются формой местного или другого падежа, как des Abends (вечером) или in the morning (утром). Они не содержат морфем, подобных тем, которые есть в in the house (в доме) и at the tree (на дереве) [7]. Такое наречие имеет значение when it's morning (когда утро) или while morning-phase is occurring (когда период утра происходит). Эти temporals (“временные наречия”) не употребляются ни как подлежащее, ни как дополнение, ни в какой-либо другой функции существительного. Нельзя сказать it's a hot summer (жаркое лето) или summer is hot (лето жарко); лето не может быть жарким, лето - это тогда, когда погода теплая, когда наступает жара. Нельзя сказать this summer (это лето), надо сказать summer now (теперь лето) или summer recently (недавно лето). Здесь нет никакой объективизации (например, указания на период, длительность, количество) субъективного чувства протяженности во времени. Ничто не указывает на время, кроме постоянного представления о getting later (становлении более позднем). Поэтому в этом языке и нет основания для создания абстрактного термина, подобного нашему time. ВРЕМЕННЫЕ ФОРМЫ ГЛАГОЛА В SAE И ХОПИ Трехвременная система глагола в SAE оказывает влияние на все наши представления о времени. Эта система объединяется с той более широкой схемой объективизации субъективного восприятия длительности, которая уже отмечалась в других случаях - в двучленной формуле, применимой к существительным вообще, во “временных” (обозначающих время) существительных, во множественности и исчисляемости. Эта объективизация помогает нам мысленно “выстроить отрезки времени в ряд”. Осмысление времени как ряда гармонирует с системой трех времен, однако система двух времен, “раннего” и “позднего”, более точно соответствовала бы ощущению “длительности” в его реальном восприятии. Если мы сделаем попытку проанализировать сознание, мы найдем не прошедшее, настоящее и будущее, а сложный комплекс, включающий в себя все эти понятия. Они присутствуют в нашем сознании, неразрывно связанные друг с другом. В нашем сознании соединены чувственная и нечувственная стороны восприятия. Мы можем назвать чувственную сторону - то, что мы видим, слышим, осязаем - the present (настоящее), а другую сторону - обширную, воображаемую область памяти - обозначить the past (прошедшее), а область веры, интуиции и неопределенности - the future (будущее), но и чувственное восприятие, и память, и предвидение все это существует в нашем сознании вместе; мы не можем обозначить одно как yet to be (еще не существующее), а другое как опсе but no more (существовало, но уже нет). В действительности реальное время отражается в нашем сознании как getting later (становиться позднее), как необратимый процесс изменения определенных отношений. В этом latering (“опозднении”) или durating (протяженности во времени) и есть основное противоречие между самым недавним, позднейшим моментом, находящимся в центре нашего внимания, и остальными, предшествовавшими ему. Многие языки прекрасно обходятся двумя временными формами, соответствующими этому противоречивому отношению между later (позже) и earlier (раньше). Мы можем, конечно, создать и мысленно представить себе систему прошедшего, настоящего и будущего времени в объективизированной форме точек на линии. Именно к этому ведет нас наша общая тенденция к объективизации, что подтверждается системой времен в наших языках. В английском языке настоящее время находится в наиболее резком противоречии с основным временным отношением. Оно как бы выполняет различные и не всегда вполне совпадающие друг с другом функции. Одна из них заключается в том, чтобы обозначать нечто среднее между объективизированным прошедшим и объективизированным будущим в повествовании, аргументации, обсуждении, логике и философии. Вторая заключается в обозначении чувственного восприятия: I see him (я вижу его). Третья включает в себя констатацию общеизвестных истин: we see with our eyes (мы видим глазами). Эти различные случаи употребления вносят некоторую путаницу в наше мышление, чего мы в большинстве случаев не осознаем. В языке хопи, как и можно было предполагать, это происходит иначе. Глаголы здесь не имеют времен, подобных нашим: вместо них употребляются формы утверждения (assertions), видовые формы и формы, связывающие предложения (наклонения), - все это придает речи гораздо большую точность. Формы утверждения обозначают, что говорящий (не субъект) сообщает о событии (это соответствует нашему настоящему и прошедшему), или что он предполагает, что событие произойдет (это соответствует нашему будущему) [8], или что он утверждает объективную истину (что соответствует нашему “объективному” настоящему). Виды определяют различную степень длительности и различные направления “в течение длительности”. До сих пор мы не сталкивались ни с каким указанием на последовательность двух событий, о которых говорится. Необходимость такого указания возникает, правда, только тогда, когда у нас есть два глагола, т. е. два предложения. В этом случае наклонения определяют отношения между предложениями, включая предшествование, последовательность и одновременность. Кроме того, существует много отдельных слов, которые выражают подобные же отношения, дополняя наклонения и виды: функции нашей системы грамматических времен с ее линейным, трехчленным объективизированным временем распределены среди других глагольных форм, коренным образом отличающихся от наших грамматических времен; таким образом, в глаголах языка хопи нет (так же, как и в других категориях) основы для объективизации понятия времени; но это ни в коей мере не значит, что глагольные формы и другие категории не могут выражать реальные отношения совершающихся событий. ДЛИТЕЛЬНОСТЬ, ИНТЕНСИВНОСТЬ И НАПРАВЛЕННОСТЬ В SAE И ХОПИ Для описания всего многообразия действительности любой язык нуждается в выражении длительности, интенсивности и направленности. Для SAE и для многих других языковых систем характерно описание этих понятий метафорически. Метафоры, применяемые при этом, - это метафоры пространственной протяженности, т. е. размера, числа (множественность), положения, формы и движения. Мы выражаем длительность словами: long, short, great, much, quick, slow (длинный, короткий, большой, многое, быстрый, медленный) и т. д.; интенсивность - словами: large, much, heavy, light, high, low, sharp, faint (много, тяжело, легко, высоко, низко, острый, слабый) и т. д. и направленность - словами: more, increase, grow, turn, get, approach, go, come, rise, fall, stop, smooth, even, rapid, slow (более, увеличиваться, расти, превращаться, становиться, приближаться, идти, приходить, подниматься, падать, останавливаться, гладкий, равный, быстрый, медленный) и т. д. Можно составить почти бесконечный список метафор, которые мы едва ли осознаем как таковые, так как они практически являются единственно доступными лингвистическими средствами. Неметафорические средства выражения данных понятий, такие, как early, late, soon, lasting, intense, very (рано, поздно, скоро, длительный, напряженный, очень), настолько малочисленны, что ни в коей мере не могут быть достаточными. Ясно, каким образом создалось такое положение. Оно является частью всей нашей системы - объективизации, мысленного представления качеств и потенций как пространственных, хотя они не являются на самом деле пространственными (насколько это ощущается нашими чувствами). Значение существительных (в SAE), отталкиваясь от названий физических тел, идет к обозначениям совершенно иного характера. А так как физические тела и их форма в видимом пространстве обозначаются терминами, относящимися к форме и размеру, и исчисляются разного рода числительными, такие способы обозначения и исчисления переходят в символы, лишенные пространственного значения и предполагающие воображаемое пространство. Физические явления: move, stop, rise, sink, approach (двигаться, останавливаться, подниматься, опускаться, приближаться) и т. д. - в видимом пространстве вполне соответствуют, по нашему мнению, их обозначениям в мыслимом пространстве. Это зашло так далеко, что мы постоянно обращаемся к метафорам, даже когда говорим о простейших непространственных ситуациях. “Я “схватываю” “нить” рассуждении моего собеседника, но, если их “уровень” слишком “высок”, мое внимание может “рассеяться” и “потерять связь” с их “течением”, так что, когда мы “приходим” к конечному “пункту”, мы “далеко расходимся” во мнениях, наши “взгляды” так “отстоят” друг от друга, что “вещи”, о которых он говорит, “представляются” очень условными или даже “нагромождением чепухи”. Поражает полное отсутствие такого рода метафор в хопи. Употребление слов, выражающих пространственные отношения, когда таких отношений на самом деле нет, просто невозможно в хопи, на них в этом случае как бы наложен абсолютный запрет. Причина становится ясной, если принять во внимание, что в языке хопи есть многочисленные грамматические и лексические средства для описания длительности, интенсивности и направления как таковых, а грамматические законы в нем не приспособлены для проведения аналогий с мыслимым пространством. Многочисленные виды глаголов выражают длительность и направленность тех или иных действий, в то время как некоторые формы залогов выражают интенсивность, направленность и длительность причин и факторов, вызывающих эти действия. Далее, особая часть речи, интенсификаторы (the tensors), многочисленнейший класс слов, выражает только интенсивность, направленность, длительность и последовательность. Основная функция этой части речи - выражать степень интенсивности, “силу”, в каком состоянии она находится и как выражается; таким образом, общее понятие интенсивности, рассматриваемое с точки зрения постоянного изменения, с одной стороны, и непрерывности - с другой, включает в себя также и понятия направленности и длительности. Эти особые временные формы - интенсификаторы - указывают на различия в степени, скорости, непрерывности, повторяемости, увеличения и уменьшения интенсивности, прямой последовательности, последовательности, прерванной некоторым интервалом времени, и т. д., а также на качества напряженности, что мы бы выразили метафорически посредством таких слов, как smooth, even, hard, rough (гладкий, ровный, твердый, грубый). Поражает полное отсутствие в этих формах сходства со словами, выражающими реальные пространственные отношения и движения, которые для нас значат одно и то же. В них почти нет следов непосредственной деривации от пространственных терминов [9]. Таким образом, хотя хопи в отношении существительных кажется предельно конкретным языком, в формах интенсификаторов он достигает такой абстрактности, что она почти превышает наше понимание. НОРМЫ МЫШЛЕНИЯ В SAE И ХОПИ Сравнение, проводимое между нормами мышления людей, говорящих на языках SAE, и нормами мышления людей, говорящих на языке хопи, не может быть, конечно, исчерпывающим. Оно может лишь коснуться некоторых отчетливо проявляющихся особенностей, которые, по-видимому, происходят в результате языковых различий, уже отмечавшихся выше. Под нормами мышления, или “мыслительным миром”, разумеются более широкие понятия, чем просто язык или лингвистические категории. Сюда включаются и все связанные с этими категориями аналогии, все, что они с собой вносят (например, наше “мыслимое пространство” или то, что под этим может подразумеваться), все взаимодействие между языком и культурой в целом, в котором многие факторы, хотя они и не относятся к языку, указывают на его формирующее влияние. Иначе говоря, этот “мыслительный мир” является тем микрокосмом, который каждый человек несет в себе и с помощью которого он пытается измерить и понять макрокосм. Микрокосм SAE, анализируя действительность, использовал, главным образом слова, обозначающие предметы (тела и им подобные), и те виды протяженного, но бесформенного существования, которые называются “субстанцией” или “материей”. Он стремится увидеть действительность через двучленную формулу, которая выражает все сущее как пространственную форму плюс пространственная бесформенная непрерывность, соотносящаяся с формой, как содержимое соотносится с формой содержащего. Непространственные явления мыслятся как пространственные, несущие в себе те же понятия формы и непрерывности. Микрокосм хопи, анализируя действительность, использует главным образом слова, обозначающие явления (events или, точнее, eventing), которые рассматриваются двумя способами: объективно и субъективно. Объективно - и это только в отношении к непосредственному физическому восприятию - явления обозначаются главным образом с точки зрения формы, цвета, движения и других непосредственно воспринимаемых признаков. Субъективно как физические, так и нефизические явления рассматриваются как выражение невидимых факторов силы, от которой зависит их незыблемость и постоянство или их непрочность и изменчивость. Это значит, что не все явления действительности одинаково становятся “все более и более поздними”. Одни развиваются, вырастая как растения, вторые рассеиваются и исчезают, третьи подвергаются процессу превращения, четвертые сохраняют ту же форму, пока на них не воздействуют мощные силы. В природе каждого явления, способного проявляться как единое целое, заключена сила присущего ему способа существования: его рост, упадок, стабильность, повторяемость или продуктивность. Таким образом, все уже подготовлено ранними стадиями к тому, как явление проявляется в данный момент, а чем оно станет позже - частично уже подготовлено, а частично еще находится в процессе “подготовки”. В этом взгляде на мир как на нечто находящееся в процессе какой-то подготовки заключается для хопи особый смысл и значение, соответствующее, возможно, тому “свойству действительности”, которое “материя” или “вещество” имеет для нас. НОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ В КУЛЬТУРЕ ХОПИ Поведение людей, говорящих на SAE, как и поведение людей, говорящих на хопи, очевидно, многими путями соотносится с лингвистически обусловленным микрокосмом. Как можно было наблюдать при регистрации случаев пожара, в той или иной ситуации люди ведут себя соответственно тому, как они об этом говорят. Для поведения хопи характерно то, что они придают особое значение подготовке. О событии объявляется, и к нему начинается подготовка задолго до того, как оно должно произойти, разрабатываются соответствующие меры предосторожности, обеспечивающие желаемые условия, и особое значение придается доброй воле как силе, способной подготовить нужные результаты. Возьмем способы исчисления времени. Время исчисляется главным образом “днями” (talk-tala) или “ночами” (tok), причем эти слова являются не существительными, а особой частью речи (tensors); первое слово образовано от корня со значением “свет”, второе - от корня со значением “спать”. Счет ведется порядковыми числительными. Этот способ счета не применяется к группе различных людей или предметов, даже если они следуют друг за другом, ибо даже в этом случае они могут объединяться в группу. Но этот способ применяется по отношению к последовательному появлению того же самого человека или предмета, не способных объединиться в группу. “Несколько дней” воспринимается не так, как “несколько людей”, к чему как раз склонны наши языки, а как последовательное появление одного и того же человека. Мы не можем изменить сразу нескольких человек, воздействуя на одного, но Мы можем подготовить и таким образом изменить последующие появления того же самого человека, воздействуя на его появление в данный момент. Так хопи рассматривают будущее - они действуют в данной ситуации так или иначе, полагая, что это окажет влияние, как очевидное, так и скрытое, на предстоящее событие, которое их интересует. Можно было бы сказать, что хопи понимают нашу пословицу “Well begun is half done” (“Хорошее начало - “это уже половина дела”), но не понимают нашу другую пословицу “Tomorrow is another day” (“Завтра - это уже новый день”). Это многое объясняет в характере хопи. Что-то подготавливающее поведение хопи всегда можно грубо разделить на объявление, внешнюю подготовку, внутреннюю подготовку, скрытое участие и настойчивое проведение в жизнь. Объявление или предварительное обнародование является важной обязанностью особого официального лица - Главного Глашатая. Внешняя подготовка охватывает широкую, открытую для всех деятельность, в которой не все, с нашей точки зрения, является непосредственно полезным. Сюда входят обычная деятельность, репетиция, подготовка, предварительные формальности, приготовление особой пищи и т. п. (все это делается с такой тщательностью, которая может показаться нам чрезмерной), интенсивно поддерживаемая физическая деятельность, например бег, состязания, танцы, которые якобы способствуют интенсивности развития событий (скажем, росту посевов), мимикрическая и прочая магия, действия, основанные на таинствах, с применением особых атрибутов, как например священные палочки, перья, пища и, наконец, танцы и церемонии, якобы подготовляющие дождь и урожай. От одного из глаголов, означающих “подготовить”, образовано существительное “жатва”, или “урожай”, na'twani - то, что подготовлено, или то, что подготовляется [10]. Внутренней подготовкой являются молитва и размышление и в меньшей степени добрая воля и пожелания хороших результатов. Хопи придают особое значение силе желания и мысли. Это вполне естественно для их микрокосма. Желание и мысль являются самой первой и потому важнейшей, решающей стадией подготовки. Более того, с точки зрения хопи, наши желания и мысли влияют не только на наши поступки, но также и на всю природу. Это также понятно. Мы сами сознаем, ощущаем усилие и энергию, которые вложены в желание и мысль. Опыт более широкий, чем опыт языка, говорит о том, что, если расходуется энергия, достигаются результаты. Мы склонны думать, что мы в состоянии остановить действие этой энергии, помешать ей воздействовать на окружающее до тех пор, пока мы не приступили к физическим действиям. Но мы думаем так только потому, что у нас есть лингвистическое основание для теории, согласно которой элементы окружающего мира, лишенные формы, как например “материя”, являются вещами в себе, воспринимаемыми только посредством подобных же элементов и благодаря этому отделимыми от жизненных и духовных сил. Считать, что мысль связывает все, охватывает всю вселенную, не менее естественно, чем думать, как мы все это делаем, так о свете, зажженном на улице. И естественно предположить, что мысль, как и всякая другая сила, всегда оставляет следы своего воздействия. Так, например, когда мы думаем о каком-то кусте роз, мы не предполагаем, что наша мысль направляется к этому кусту и освещает его подобно направленному на него прожектору. С чем же тогда имеет дело наше сознание, когда мы думаем о кусте роз? Может быть, мы полагаем, что оно имеет дело с “мысленным представлением”, которое является не кустом роз, а лишь его мысленным заменителем? Но почему представляется естественным думать, что наша мысль имеет дело с суррогатом, а не с подлинным розовым кустом? Возможно, потому, что в нашем сознании всегда присутствует некое воображаемое пространство, наполненное мысленными суррогатами. Мысленные суррогаты - знакомое нам средство. Данный, реально существующий розовый куст мы воспринимаем как воображаемый наряду с образами мыслимого пространства, возможно, именно потому, что для него у нас есть такое удобное “место”. “Мыслительный мир” хопи не знает воображаемого пространства. Отсюда следует, что они не могут связать мысль о реальном пространстве с чем-либо иным, кроме реального пространства, или отделить реальное пространство от воздействия мысли. Человек, говорящий на языке хопи, стал бы, естественно, предполагать, что его мысль (или он сам) путешествует вместе с розовым кустом или, скорее, с ростком маиса, о котором он думает. Мысль эта в таком случае должна оставить какой-то след и на растении в поле. Если это хорошая мысль, мысль о здоровье или росте, - это хорошо для растения, если плохая, - плохо. Хопи подчеркивает интенсифицирующее значение мысли. Для того чтобы мысль была наиболее действенной, она должна быть живой в сознании, определенной, постоянной, доказанной, полной ясно ощущаемых добрых намерений. По-английски это может быть выражено как “concentrating, holding it in your heart, putting your mind on it, earnestly hoping” (“сосредоточиваться, сохранять в своем сердце, направлять свой разум, горячо надеяться”). Сила мысли - это та сила, которая стоит за церемониями со священными палочками, обрядовыми курениями и т. п. Священная трубка рассматривается как средство, помогающее “сосредоточиться” (так сообщил мне информант). Ее название na'twanpi значит “средство подготовки”. Скрытое участие есть мысленное соучастие людей, которые фактически не действуют в данной операции, что бы это ни было: работа, охота, состязание или церемония, - они направляют свою мысль и добрую волю к достижению успеха предпринятого. Объявлением часто стремятся обеспечить поддержку подобных мысленных помощников, так же как и действительных участников, - в нем содержится призыв к людям помочь своей доброй волей [11]. Это напоминает сочувствующую аудиторию или подбадривающих болельщиков на футбольном матче, и это не противоречит тому, что от скрытых соучастников ожидается прежде всего сила направленной мысли, а не просто сочувствие или поддержка. В самом деле, ведь основная работа скрытых соучастников начинается до игры, а не во время нее. Отсюда и сила злого умысла, т. е. мысли, несущей зло; отсюда одна из целей скрытого соучастия - добиться массовых усилий многих доброжелателей, чтобы противостоять губительной мысли недоброжелателей. Подобные взгляды очень способствуют развитию чувства сотрудничества и солидарности. Это не значит, что в обществе хопи нет соперничества или столкновения интересов. В качестве противодействия тенденции к общественной разобщенности в такой небольшой изолированной группе теория “подготовки” силой мысли, логически ведущая к усилению объединенной, интенсивированной и организованной мысли всего общества, должна действовать в значительной степени как сила сплачивающая, несмотря на частные столкновения, которые наблюдаются в селениях хопи во всех основных областях их культурной деятельности. “Подготавливающая” деятельность хопи еще раз показывает действие лингвистической мыслительной среды, в которой особенно подчеркивается роль упорства и постоянного неустанного повторения. Ощущение силы всей совокупности бесчисленных единичных энергий притупляется нашим объективизированным пространственным восприятием времени, которое усиливается мышлением, близким к субъективному восприятию времени как непрестанному потоку событий, расположенных на “временной линии”. Нам, для которых время есть движение в пространстве, кажется, что неизменное повторение теряет свою силу на отдельных отрезках этого пространства. С точки зрения хопи, для которых время есть не движение, а “становление более поздним” всего, что когда-либо было сделано, неизменное повторение не растрачивает свою силу, а накапливает ее. В нем нарастает невидимое изменение, которое передается более поздним событиям [12]. Это происходит так, как будто возвращение дня воспринимается так же, как возвращение того же самого лица, ставшего немного старше, но несущего все признаки прошедшего дня. Мы воспринимаем его не как “другой день”, т. е. не как совсем другое “лицо”. Этот принцип, соединенный с принципом силы мысли и общим характером культуры пуэбло, выражен как в передаче смысла церемониального танца хопи, призванного вызывать дождь и урожай, так и в его коротком дробном ритме, повторяемом тысячи раз в течение нескольких часов. НЕКОТОРЫЕ СЛЕДЫ ВЛИЯНИЯ ЯЗЫКОВЫХ НОРМ В ЗАПАДНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Обрисовать в нескольких словах лингвистическую обусловленность некоторых черт нашей собственной культуры труднее, чем в культуре хопи. Это происходит потому, что трудно быть объективным, когда анализируются знакомые, глубоко укоренившиеся в сознании явления. Я бы хотел только дать приблизительный набросок того, что свойственно нашей лингвистической двучленной формуле - форма + лишенное формы “вещество”, или “субстанция”, нашей метафоричности, нашему мыслительному пространству и нашему объективизированному времени. Все это, как мы уже видели, относится к языку. Философские взгляды, наиболее традиционные и характерные для “западного мира”, во многом основываются на двучленной формуле - форма + содержание. Сюда относится материализм, психофизический параллелизм, физика - по крайней мере в ее традиционной - ньютоновской - форме и дуалистические взгляды на вселенную в целом. По существу сюда относится почти все, что можно назвать “твердым, практическим, здравым смыслом”. Монизм, холизм и релятивизм во взглядах на действительность близки философам и некоторым ученым, но они с трудом укладываются в рамки “здравого смысла” среднего западного человека не потому, что их опровергает сама природа (если бы это было так, философы бы открыли это), но потому, что, для того чтобы о них говорить, требуется какой-то новый язык. “Здравый смысл”, как показывает само название, и “практичность”, название которой ничего не показывает, составляют содержание такой речи, в которой все легко понимается. Иногда утверждают, что ньютоновские пространство, время и материя ощущаются всеми интуитивно, в то время как относительность приводится как доказательство того, как математический анализ опровергает интуицию. Данное суждение, не говоря уже о его несправедливости по отношению к интуиции, является попыткой, не задумываясь, ответить на первый вопрос, поставленный в начале этой работы, и ради которого было предпринято данное исследование. Изложение соображений и наблюдений почти исчерпано, и ответ, я думаю, ясен. Импровизированный ответ, возлагающий всю вину за нашу медлительность в постижении таких тайн космоса, как, например, относительность, на интуицию, является ошибочным. Правильно ответить на этот вопрос следует так: ньютоновские понятия пространства, времени и материи не есть данные интуиции. Они даны культурой и языком. Именно из этих источников и взял их Ньютон. Наше объективизированное представление о времени соответствует историчности и всему, что связано с регистрацией фактов, в то время как представление хопи о времени противоречит этому. Представление хопи о времени слишком тонко, сложно и постоянно развивается, оно не дает готового ответа на вопрос о том, когда “одно” событие кончается и “другое” начинается. Если считать, что все, что когда-либо произошло, продолжается и теперь, но обязательно в форме, отличной от того, что дает память или запись, то ослабляется стремление изучать прошлое. Настоящее же не записывается, а рассматривается как “подготовка”. А наше объективизированное время вызывает в представлении что-то вроде ленты или свитка, разделенного на равные отрезки, которые должны быть заполнены записями. Письменность, несомненно, способствовала нашей языковой трактовке времени, даже если это последнее направляло использование письменности. Благодаря этому взаимообмену между языком и всей культурой мы получаем, например: 1. Записи, дневники, бухгалтерию, счетоводство, математику, стимулированную счетом. 2. Интерес к точной последовательности - датировку, календари, хронологию, часы, исчисление зарплаты по затраченному времени, измерение времени, время, как оно применяется в физике. 3. Летописи, хроники - историчность, интерес к прошлому, археологию, проникновение в прошлые периоды, как оно выражено в классицизме и романтизме. Подобно тому, как мы представляем себе наше объективизированное время простирающимся в будущем так же, как оно простирается в прошлом, наше представление о будущем складывается на основании записей прошлого, и по этому образцу мы вырабатываем программы, расписания, бюджеты. Формальное равенство якобы пространственных единиц, с помощью которых мы измеряем и воспринимаем время, ведет к тому, что мы рассматриваем “бесформенное явление” или “субстанцию” времени как нечто однородное и пропорциональное по отношению к какому-то числу единиц. Поэтому стоимость мы исчисляем пропорционально затраченному времени, что приводит к созданию целой экономической системы, основанной на стоимости, соотнесенной со временем: заработная плата (количество затраченного времени постоянно вытесняет количество вложенного труда); квартирная плата, кредит, проценты, издержки по амортизации и страховые премии. Конечно, это некогда созданная обширная система продолжала бы существовать при любом лингвистическом понимании времени, но сам факт ее создания, обширность и та особая форма, которая ей присуща в западном мире, находятся в полном соответствии с категориями языков SAE. Трудно сказать, возможна была бы или нет цивилизация, подобная нашей, с иным лингвистическим пониманием времени; нашей цивилизации присущи определенные лингвистические категории и нормы поведения, складывающиеся на основании данного понимания времени, и они полностью соответствуют друг другу. Конечно, мы употребляем календари, различные часовые механизмы, мы пытаемся все более и более точно измерять время, это помогает науке, и наука в свою очередь, следуя этим, хорошо разработанным путям, возвращает культуре непрерывно растущий арсенал приспособлений, навыков и ценностей, с помощью которых культура снова направляет науку. Но что находится за пределами этой спирали? Наука начинает находить что-то во вселенной, что не соответствует представлениям, которые мы выработали в пределах этой спирали. Она пытается создать новый язык, чтобы с его помощью установить связь с расширившимся миром. Ясно, что особое значение, которое придается “экономии времени”, вполне понятное на фоне всего вышесказанного и представляющее очевидное выражение объективизации времени, приводит к тому, что “скорость” приобретает высокую ценность, и это отчетливо проявляется в нашем поведении. Влияние данного понимания времени на наше поведение заключается еще и в том, что характер однообразия и регулярности, присущей нашему представлению о времени как о ровно вымеренной безграничной ленте, заставляет нас вести себя так, как будто это однообразие присуще и событиям. Это еще более усиливает нашу косность. Мы склонны отбирать и предпочитать все то, что соответствует данному взгляду, мы как будто приспосабливаемся к этой установившейся точке зрения на существующий мир. Это проявляется, например, в том, что в своем поведении мы исходим из ложного чувства уверенности, верим в то, что все всегда будет идти гладко, и не способны предвидеть опасности и предотвращать их. Наше стремление подчинить себе энергию вполне соответствует этому установившемуся взгляду, и, развивая технику, мы идем все теми же привычными путями. Так, например, мы как будто совсем не заинтересованы в том, чтобы помешать действию энергии, которая вызывает несчастные случаи, пожары и взрывы, происходящие постоянно и в широких масштабах. Такое равнодушие к непредвиденному в жизни было бы катастрофическим в обществе, столь малочисленном, изолированном и постоянно подвергающемся опасностям, каким является, или, вернее, являлось, общество хопи. Таким образом, наш лингвистически детерминированный мыслительный мир не только соотносится с нашими культурными идеалами и установками, но захватывает даже наши, собственно, подсознательные действия в сферу своего влияния и придает им некоторые типические черты. Это проявляется, как мы видели, в небрежности, с какой мы, например, обычно водим машины, или в том, что мы бросаем окурки в корзину для бумаги. Типичным проявлением этого влияния, но уже в несколько ином плане, является наша жестикуляция во время речи. Очень многие из жестов, характерных по крайней мере для людей, говорящих по-английски, а возможно и для всей группы SAE, служат для иллюстрации, с помощью движения в пространстве, по существу не пространственных понятий, а каких-то внепространственных представлений, которые наш язык трактует с помощью метафор мыслимого пространства: мы скорее склонны сделать хватательный жест, когда мы говорим о желании поймать ускользающую мысль, чем когда говорим о том, чтобы взяться за дверную ручку. Жест стремится передать метафору, туманное высказывание сделать более ясным. Но если язык, имея дело с непространственными понятиями, обходится без пространственной аналогии, жест не сделает непространственное понятие более ясным. Хопи очень мало жестикулируют, а в том смысле, как понимаем жест мы, они не жестикулируют совсем. Казалось бы, кинестезия, или ощущение физического движения тела, хотя она и возникла до языка, должна сделаться значительно более осознанной через лингвистическое употребление воображаемого пространства и метафорическое изображение движения. Кинестезия характеризует две области европейской культуры - искусство и спорт. Скульптура, в которой Европа достигла такого мастерства (так же как и живопись), является видом искусства в высшей степени кинестетическим, ярко передающим ощущение движения тела. Танец в нашей культуре выражает скорее наслаждение движением, чем символику или церемонию, а наша музыка находится под сильным влиянием формы танца. Этот элемент “поэзии движения” в большой степени проникает и в наш спорт. В состязаниях и спортивных играх хопи на первый план ставится, пожалуй, выносливость и сила выдержки. Танцы хопи в высшей степени символичны и исполняются с большой напряженностью и серьезностью, но в них мало движения и ритма. Синестезия, или возможность восприятия с помощью органов какого-то одного чувства, явлений, относящихся к области другого, например восприятие цвета или света через звуки, и наоборот, должна была бы сделаться более осознанной благодаря лингвистической метафорической системе, которая передает непространственное представление с помощью пространственных терминов, хотя, вне всяких сомнений, она возникает из более глубокого источника. Возможно, первоначально метафора возникает из синестезии, а не наоборот, но, как показывает язык хопи, метафора не обязательно должна быть тесно связана с лингвистическими категориями. Непространственному восприятию присуще одно, хорошо организованное чувство - слух, обоняние же и вкус менее организованны. Непространственное восприятие - это главным образом сфера мысли, чувства и звука. Пространственное восприятие - это сфера света, цвета, зрения и осязания, и оно дает нам формы и измерения. Наша метафорическая система, называя непространственные восприятия по образцу пространственных, приписывает звукам, запахам и звуковым ощущениям, чувствам и мыслям такие качества, как цвет, свет, форму, контуры, структуру и движение, свойственные пространственному восприятию. Этот процесс в какой-то степени обратим, ибо, если мы говорим: высокий, низкий, резкий, глухой, тяжелый, чистый, медленный звук, нам уже нетрудно представлять пространственные явления как явления звуковые. Так, мы говорим о “тонах” цвета, об “однотонном” сером цвете, о “кричащем” галстуке, о “вкусе” в одежде - все это составляет обратную сторону пространственных метафор. Для европейского искусства характерно нарочитое обыгрывание синестезии. Музыка пытается вызвать в воображении целые сцены, цвета, движение, геометрические узоры; живопись и скульптура часто сознательно руководствуются музыкально-ритмическими аналогиями; цвета ассоциируются по аналогии с ощущениями созвучия и диссонанса. Европейский театр и опера стремятся к синтезу многих видов искусства. Возможно, именно таким способом наш метафорический язык, который неизбежно несколько искажает мысль, достигает с помощью искусства важного результата - создания более глубокого эстетического чувства, ведущего к более непосредственному восприятию единства, лежащего в основе явлений, которые в таких разнообразных и разрозненных формах даются нам через наши органы чувств. ИСТОРИЧЕСКИЕ СВЯЗИ Как исторически создается такое сплетение между языком, культурой и нормами поведения? Что было первичным? Нормы языка или нормы культуры? В основном они развивались вместе, постоянно влияя друг на друга. Но в этом взаимовлиянии природа языка является тем фактором, который ограничивает свободу и гибкость этого взаимовлияния и направляет его развитие строго определенными путями. Это происходит потому, что язык является системой, а не просто комплексом норм. Структура большой системы поддается существенному изменению только очень медленно, в то время как во многих других областях культуры изменения совершаются сравнительно быстро. Язык, таким образом, отражает массовое мышление; он реагирует на все изменения и нововведения, но реагирует слабо и медленно, в то время как в сознании производящих эти изменения это происходит моментально. Возникновение комплекса язык-культура SAE относится к древним временам. Многое из его метафорической трактовки непространственного посредством пространственного утвердилось в древних языках, в частности в латыни. Это даже можно назвать отличительной чертой латинского языка. Сравнивая его, скажем, с древнееврейским языком, мы видим, что если для древнееврейского языка и характерно некоторое отношение к непространственному как к пространственному, - для латыни это характерно в большей степени. Латинские термины для непространственных понятий, как-то: educo, religio, principia, comprehendo, - это обычно метафоризованные физические понятия: вывести, связывать и т. д. Это относится не ко всем языкам, это совсем не относится к хопи. Тот факт, что в латыни направление развития шло от пространственного к непространственному (отчасти вследствие столкновения интеллектуально неразвитых римлян с греческой культурой, давшего новый стимул к абстрактному мышлению) и что более поздние языки стремились подражать латинскому, способствовал, возможно, появлению теории, которой еще и теперь придерживаются некоторые лингвисты, что это естественное направление семантического изменения во всех языках, а также явился причиной твердо укоренившегося в западных научных кругах убеждения (которое не разделяется учеными Востока), что объективные восприятия первичны по отношению к субъективным. Некоторые философские доктрины представляют убедительные доказательства в пользу противоположного взгляда, и, конечно, иногда процесс идет в обратном направлении. Так можно, например, доказать, что в хопи слово, обозначающее “сердце”, является поздним образованием, созданным от корня, означающего “думать” или “помнить”. То же самое происходит со словом “radio” (радио), если мы сравним значение слова “radio” (радио) в предложении “Не bought a new radio” (Он купил новое радио) с его первичным значением “Science of wireless telephony” (Наука о беспроволочной телефонии). В средние века влияние языковых категорий, уже выработанных в латыни, стало переплетаться со все увеличивающимся влиянием изобретений в механике, влиянием торговли и схоластической и научной мысли. Потребность в измерениях в промышленности и торговле, склады и грузы материалов в различных контейнерах, типовые вместилища для разных товаров, стандартизация единиц измерения, изобретение часового механизма и измерение “времени”, ведение записей, счетов, хроник, рост математики и соединение прикладной математики с наукой - все это, вместе взятое, привело наше мышление и язык к их современному состоянию. В истории хопи, если бы мы могли прочитать ее, мы нашли бы иной тип языка и иной характер взаимовлияния культуры и окружающей среды. Мирное земледельческое общество, изолированное географически положением и врагами-кочевниками, обитающее на земле, бедной осадками, земледелие на сухой почве, способное принести плоды только в результате чрезвычайного упорства (отсюда то значение, которое придается настойчивости и повторению), необходимость сотрудничества (отсюда та роль, которую играет психология коллектива и психологические факторы вообще), зерно и дождь как исходные критерии ценности, необходимость усиленной подготовки и мер предосторожности для обеспечения урожая на скудной почве при неустойчивом климате, ясное сознание зависимости от угодной природе молитвы и религиозное отношение к силам природы, особенно молитва и религия, направленные к вечно необходимому благу - дождю, - все это, взаимодействуя с языковыми нормами хопи, формирует их характер и мало-помалу создает определенное мировоззрение. Чтобы подвести итог всему вышесказанному относительно первого вопроса, поставленного вначале, можно, следовательно, сказать так: понятия “времени” и “материи” не даны из опыта всем людям в одной и той же форме. Они зависят от природы языка или языков, благодаря употреблению которых они развились. Они зависят не столько от какой-либо одной системы (как-то: категории времени или существительного) в пределах грамматической структуры языка, сколько от способов анализа и обозначения восприятии, которые закрепляются в языке как отдельные “манеры речи” и которые накладываются на типические грамматические категории так, что подобная “манера” может включать в себя лексические, морфологические, синтаксические и т. п., в других случаях совершенно несовместимые средства языка, соотносящиеся друг с другом в определенной форме последовательности.
Отношение норм поведения и мышления к языку (продолжение) Наше собственное “время” существенно отличается от “длительности” у хопи. Оно воспринимается нами как строго ограниченное пространство или иногда как движение в таком пространстве и соответственно используется как категория мышления. “Длительность” у хопи не может быть выражена в терминах пространства и движения, ибо именно в этом понятии заключается отличие формы от содержания и сознания в целом от отдельных пространственных элементов сознания. Некоторые понятия, явившиеся результатом нашего восприятия времени, как например понятие абсолютной одновременности, было бы или очень трудно или невозможно выразить в языке хопи, или они были бы бессмысленны в восприятии хопи и были бы заменены какими-то иными, более приемлемыми для них понятиями. Наше понятие “материи” является физическим подтипом “субстанции” или “вещества”, которое мыслится как что-то бесформенное и протяженное, что должно принять какую-то определенную форму, прежде чем стать формой действительного существования. В хопи, кажется, нет ничего, что бы соответствовало этому понятию; там нет бесформенных протяженных элементов; существующее может иметь, а может и не иметь формы, но зато ему должны быть свойственны интенсивность и длительность - понятия, не связанные с пространством и в своей основе однородные. Но как же следует рассматривать наше понятие “пространства”, которое также включалось в первый вопрос? В понимании пространства между хопи и SAE нет такого отчетливого различия, как в понимании времени, и, возможно, понимание пространства дается в основном в той же форме через опыт, независимый от языка. Эксперименты, проведенные структурной психологической школой (Gestaltpsychologie) над зрительными восприятиями, как будто уже установили это, но понятие пространства несколько варьируется в языке, ибо как категория мышления [13] оно очень тесно связано с параллельным использованием других категорий мышления, таких, например, как “время” и “материя”, которые обусловлены лингвистически. Наш глаз видит предметы в тех же пространственных формах, как их видит и хопи, но для нашего представления о пространстве характерно еще и то, что оно используется для обозначения таких непространственных отношений, как время, интенсивность, направленность; и для обозначения вакуума, наполняемого воображаемыми бесформенными элементами, один из которых может быть назван “пространство”. Пространство в восприятии хопи не связано психологически с подобными обозначениями, оно относительно “чисто”, т. е. никак не связано с непространственными понятиями. Обратимся к нашему второму вопросу. Между культурными нормами и языковыми моделями есть связи, но нет корреляций или прямых соответствий. Хотя было бы невозможно объяснить существование Главного Глашатая отсутствием категории времени в языке хопи, вместе с тем, несомненно, наличествует связь между языком и остальной частью культуры общества, которое этим языком пользуется. В некоторых случаях “манеры речи” составляют неотъемлемую часть всей культуры, хотя это и нельзя считать общим законом, и существуют связи между применяемыми лингвистическими категориями, их отражением в поведении людей и теми разнообразными формами, которые принимает развитие культуры. Так, например, значение Главного Глашатая, несомненно, связано если не с отсутствием грамматической категории времени, то с той системой мышления, для которой характерны категории, отличающиеся от наших времен. Эти связи обнаруживаются не столько тогда, когда мы концентрируем внимание на чисто лингвистических, этнографических или социологических данных, сколько тогда, когда мы изучаем культуру и язык (при этом только в тех случаях, когда культура и язык сосуществуют исторически в течение значительного времени) как нечто целое, в котором можно предполагать взаимозависимость между отдельными областями, и если эта взаимозависимость действительно существует, она должна быть обнаружена в результате такого изучения. Примечания 1. В. Whоrf, The Relation of Habitual Thought and Behavior to Language (1939). Перепечатано в книге В.. Whоrf, Language, Thought and Reality, New-York, 1956. Перевод Л. H. Натан и Е. С. Турковой. 2. У нас есть масса доказательств того, что это не так. Достаточно только сравнить хопи и уте с языками, обладающими таким сходством в области лексики и морфологии, как, скажем, английский и немецкий. Идея взаимосвязи между языком и культурой в общепринятом смысле этого слова, несомненно, является ошибочной. 3. Так, говоря “десять одновременно”, мы показываем, что в нашем языке и мышлении мы воспроизводим факт восприятия множественного числа в терминах понятия времени, о языковом выражении которого будет сказано ниже. 4. Не является исключением из этого правила (отсутствия множественного числа) и тот случай, когда лексема существительного, обозначающего вещество, совпадает с лексемой “отдельного” существительного, которое, несомненно, имеет форму множественного числа, так, например, stone (не имеет множественного числа) совпадаете a stone (мн. ч. - stones). Множественное число, обозначающее различные сорта, например wines, представляет собой нечто отличающееся от настоящего множественного числа; такие существительные являются своеобразным ответвлением от “материальных” существительных в SAE, образуя особую группу, изучение которой не является задачей данной работы. 5. В хопи есть два слова для обозначения количества воды: ka·yi и ра·hэ. Разница между ними примерно та же, что и между stone и rock в английском языке: ра·hэ обозначает больший размер и wildness (природность, естественность); текущая вода, независимо от того, в помещении она или в природе, будет pa·hэ, так же как и moisture (влага). Но в отличие от stone и rock разница здесь существенная, не зависящая от контекста, и одно слово не может заменять другое. 6. Конечно, существуют некоторые незначительные отличия от других существительных в английском языке, например в употреблении артиклей. 7. Year (год) и некоторые словосочетания year с названиями времен года, а иногда и сами названия времен года могут встречаться с “локальной” морфемой at, но это является исключением. Такие случаи могут быть или историческими напластованиями ранее действовавших законов языка, или вызываются аналогией с английским языком. 8. “Предполагающие” и “утверждающие” суждения сопоставляются друг с другом согласно “основному временному отношению”. “Предполагающие” выражают ожидание, существующее раньше, чем произошло само событие, и совпадают с этим событием позже, чем об этом заявляет говорящий, положение которого во времени включает в себя весь итог прошедшего, выраженного в данном сообщении. Наше понятие “будущее”, оказывается, выражает одновременно то, что было раньше, и то, что будет позже, как видно из сравнения с языком хопи. Этот порядок указывает, насколько трудна для понимания тайна реального времени и каким искусственным является ее изображение в виде линейного отношения: прошедшее - настоящее - будущее. 9. Одним из таких следов является то, что tensor, обозначающий long in duration (длинный по протяженности), хотя и не имеет общего корня с пространственным прилагательным long (длинный), зато имеет общий корень с пространственным прилагательным large (широкий). Другим примером может служить то, что somewhere (где-то, в пространстве), употребленное с этой особой частью речи (tensors), может означать at some indefinite time (в какое-то неопределенное время). Возможно, правда, что только присутствие tensor придает данному случаю значение времени, так что somewhere (где-то) относится к пространству; при данных условиях неопределенное пространство означает просто общую отнесенность независимо от времени и пространства. Следующим примером может служить временная форма наречия afternoon; здесь элемент, означающий after (после), происходит от глагола to separate (разделять). Есть и другие примеры этой деривации, но они очень малочисленны и являются исключениями, очень мало походящими на нашу пространственную объективизацию. 10. Глаголы хопи, означающие “подготовить”, не соответствуют точно нашему “подготовить”; таким образом, na'twani может быть передано как “то, над чем трудились”, “то, ради чего старались”, или что-либо подобное. 11. Смотри пример, приведенный Ernst Beaglahole “Notes on Hopi economic life” (Yale University Publications in Anthropology, № 15, 1937), особенно ссылку на объявление о заячьей охоте и на стр. 30 описание деятельности в связи с очищением источника Торева - объявление различных подготовительных мероприятий и, наконец, обеспечение того, чтобы уже достигнутые хорошие результаты сохранялись и чтобы источник продолжал действовать. 12. Это представление о нарастающей силе, которая вытекает из поведения хопи, имеет свою аналогию в физике: ускорение. Можно сказать, что лингвистические основы мышления хопи дают возможность признать, что сила проявляется не как движение или быстрота, а как накопление или ускорение. Лингвистические основы нашего мышления мешают подобному истолкованию, ибо, признав силу как нечто вызывающее изменение, мы воспринимаем это изменение посредством нашей языковой метафорической аналогии - движения, вместо того чтобы воспринимать его как нечто абсолютно неподвижное и неизменное, т. е. накопление и ускорение. Поэтому мы бываем так наивно поражены, когда узнаем из физических опытов, что невозможно определить силу движения, что движение и скорость, так же как и состояние покоя, - понятия относительные и что сила может быть измерена только ускорением. 13. Сюда относятся “ньютоновское” и “евклидово” понятия пространства и т. п.







6. Жизнь и творчество Вильгельма фон Гумбольдта. Антиномии Гумбольдта. Основные идеи.

ВИЛЬГЕЛЬМ ФОН ГУМБОЛЬДТ
Вильгельм фон Гумбольдт (17671835) был одним из крупнейших лингвистов-теоретиков в мировой науке. По поводу его роли в языкознании В. А. Звегинцев писал: «Выдвинув оригинальную концепцию природы языка и подняв ряд фундаментальных проблем, которые и в настоящее время находятся в центре оживленных дискуссий, он, подобно непокоренной горной вершине, возвышается над теми высотами, которых удалось достичь другим исследователям». В. фон Гумбольдт был многосторонним человеком с разнообразными интересами. Он был прусским государственным деятелем и дипломатом, занимал министерские посты, играл значительную роль на Венском конгрессе, определившем устройство Европы после разгрома Наполеона. Он основал Берлинский университет, ныне носящий имена его и его брата, знаменитого естествоиспытателя и путешественника А. фон Гумбольдта. Ему принадлежат труды по философии, эстетике и литературоведению, юридическим наукам и др. Его работы по лингвистике не столь уж велики по объему, однако в историю науки он вошел в первую очередь как языковед-теоретик. Время, когда работал В. фон Гумбольдт, было периодом расцвета немецкой классической философии; в это время работали такие великие мыслители, как старший современник В. фон Гумбольдта И. Кант и принадлежавший к одному с В. фон Гумбольдтом поколению Г. Гегель. Вопрос о связи гумбольдтовской теории с теми или иными философскими концепциями, в частности, И. Канта, по-разному трактуется историками науки. Однако несомненно одно: влияние на ученого общей философской атмосферы эпохи, способствовавшее рассмотрению крупных, кардинальных вопросов теории. В то же время эпоха сказывалась и на научном стиле ученого: перед ним не стояла задача строить логически непротиворечивую теорию или доказывать каждое из ее положений; такого рода требования появились в лингвистике позже. Зачастую философская манера рассуждений В. фон Гумбольдта кажется современному читателю не очень понятной, особенно это относится к его главному лингвистическому труду. Однако за сложно изложенными и никак не доказанными рассуждениями скрывается глубокое содержание, часто очень актуальное для современной науки. Наряду с несомненно устаревшими положениями мы видим у В. фон Гумбольдта постановку и решение, пусть в зачаточном виде, многих проблем, к которым впоследствии вновь приходила наука о языке. Лингвистикой В. фон Гумбольдт в основном занимался в последние полтора десятилетия жизни, после отхода от активной государственной и дипломатической деятельности. Одной из первых по времени работ был его доклад «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития», прочитанный в Берлинской академии наук в 1820 г. Несколько позже появилась другая его работа «О возникновении грамматических форм и их влиянии на развитие идей». В последние годы жизни ученый работал над трудом «О языке кави на острове Ява», который не успел завершить. Была написана его вводная часть «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества», опубликованная посмертно в 1848 г. Это безусловно главный лингвистический труд В. фон Гумбольдта, в котором наиболее полно изложена его теоретическая концепция. Работа сразу стала очень знаменитой, и уже спустя десятилетие появился ее русский перевод, хотя и не бывший достаточно адекватным. В хрестоматию В. А. Звегинцева включены доклад «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития» и фрагменты из его главного труда. Наконец, в 1984 г. вышла книга В. фон Гумбольдта «Избранные труды по языкознанию», куда впервые включены русские переводы всех его основных лингвистических работ. В двух более ранних работах В. Гумбольдта, прежде всего в статье «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития», ученый высказывает идеи, связанные с так называемой стадиальной концепцией языка. Эти идеи были основаны на анализе значительного для того времени количества языков; в частности, на основании материалов, собранных его братом, он первым среди языковедов-теоретиков стал изучать языки американских индейцев. Сравнительное изучение языков было нужно В. фон Гумбольдту не для выяснения языкового родства (работы Ф. Боппа он оценивал высоко, но сам компаративистикой такого типа не занимался), но и не просто для выявления общего и различного в языковых структурах, как в типологии более позднего времени. Для него было необходимым выявить общие закономерности исторического развития языков мира. Языкознание он, как и все его современники, понимал как историческую науку, но история языков не сводилась для него к истории языковых семей. В связи с выделяемыми им тремя этапами развития В. фон Гумбольдт выделял «три аспекта для разграничения исследований языков». Первый этап период происхождения языков. Владевший материалом многих языков так называемых примитивных народов ученый четко осознавал, что «еще не было обнаружено ни одного языка, находящегося ниже предельной границы сложившегося грамматического строения. Никогда ни один язык не был застигнут в момент становления его форм». Тем более нет никаких прямых данных о происхождении языка. В. фон Гумбольдт отказывался от сколько-нибудь развернутых гипотез в духе XVIII в. о происхождении языка, предполагая лишь, что «язык не может возникнуть иначе как сразу и вдруг», то есть происхождение языка из чего-то ему предшествовавшего скачкообразный переход из одного состояния в другое. На первом этапе происходит «первичное, но полное образование органического строения языка». Второй этап связан со становлением языков, формированием их структуры; его изучение «не поддается точному разграничению» от исследования первого этапа. Как уже отмечено выше, этот этап также недоступен прямому наблюдению, однако данные о нем можно полнить, исходя из различий структур тех или иных языков. Становление языков продолжается вплоть до «состояния стабильности», после достижения которого принципиальное изменение языкового строя уже невозможно: «Как земной шар, который прошел через грандиозные катастрофы до того, как моря, горы и реки обрели свой настоящий рельеф, но внутренне остался почти без изменений, так и язык имеет некий предел законченности организации, после достижения которого уже не подвергаются никаким изменениям ни его органическое строение, ни его структура... Если язык уже обрел свою структуру, то важнейшие грамматические формы уже не претерпевают никаких изменений; тот язык, который не знает различий в роде, падеже, страдательном или среднем залоге, этих пробелов уже не восполнит». Согласно В. фон Гумбольдту, языки проходят принципиально единый путь развития, но «состояние стабильности» может достигаться на разных этапах. Здесь он развил существовавшие и до него идеи о стадиях развития языков, отражающих разные уровни развития тех или иных народов. Здесь позиция ученого оказывается несколько противоречивой. С одной стороны, он предостерегает против установления принципиальной пропасти между уровнями развития языков «культурных» и «примитивных» народов: «Даже так называемые грубые и варварские диалекты обладают всем необходимым для совершенного употребления»; «Опыт перевода с различных языков, а также использование самого примитивного и неразвитого языка при посвящении в самые тайные религиозные откровения показывают, что, пусть даже с различной точностью, каждая мысль может быть выражена в любом языке». С другой стороны, он же определенно пишет: «Наивысшего совершенства по своему строю, без сомнения, достиг греческий язык» (имеется в виду древнегреческий). В статье «О возникновении грамматических форм и их влиянии на развитие идей», откуда взята последняя цитата, В. фон Гумбольдт стремится выявить шкалу, по которой можно расположить языки, достигшие «состояния стабильности» на том или ином уровне (он допускает и возможность того, что некоторые языки еще развиваются и «состояния стабильности» не достигли и достигнут лишь в будущем). В этом пункте В. фон Гумбольдт развил идеи, высказанные незадолго до того двумя другими немецкими мыслителями, принадлежавшими к тому же поколению, братьями Августом и Фридрихом Шле-гелями. Они ввели понятия аморфных (позднее переименованных в изолирующие), агглютинативных и флективных языков; эти понятия, позднее ставшие чисто лингвистическими, связывались братьями Шле-гелями и затем В. фон Гумбольдтом со стадиями развития языков и народов. В. фон Гумбольдт выделяет четыре ступени (стадии) развития языков: «На низшей ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи оборотов речи, фраз и предложений... На второй ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи устойчивого порядка слов и при помощи слов с неустойчивым вещественным и формальным значением... На третьей ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи аналогов форм... На высшей ступени грамматическое обозначение осуществляется при помощи подлинных форм, флексий и чисто грамматических форм». Нетрудно видеть, что три последние ступени соответствуют изолирующему, агглютинативному и флективному строю («аналоги форм» отделяются от «подлинных форм» тем, что в первых «связь... компонентов еще недостаточно прочна, заметны места соединения. Образовавшаяся смесь еще не стала одним целым», то есть речь идет явно об агглютинации). Стадиальное различие прямо связывается со степенью духовного развития: «Первое, и самое существенное, из того, что дух требует от языка, это не смешение, а четкое разграничение вещи и формы, предмета и отношения... Однако такое разграничение происходит только при образовании подлинных грамматических форм путем флексии или грамматических слов... при последовательном обозначении грамматических форм. В каждом языке, располагающем только аналогами форм, в грамматическом обозначении, которое должно быть чисто формальным, остается материальный компонент». Правда, тут же В. фон Гумбольдт вынужден констатировать, что в данную схему с трудом укладывается китайский язык, составляющий, по его мнению, «самый необычный пример», другой сходный пример представлял и древнеегипетский язык. Оказывается, что «два самых необычных народа были в состоянии достигнуть высокой ступени интеллектуального развития, обладая языками совершенно или большей частью лишенными грамматических форм». Однако В. фон Гумбольдт не склонен данные примеры считать опровержением своей точки зрения: «Там, где человеческий дух действует при сочетании благоприятных условий и счастливого напряжения своих сил, он в любом случае достигает цели, пусть даже пройдя к ней трудным и долгим путем. Трудности при этом не уменьшаются оттого, что духу приходится их преодолевать». Все-таки к языкам, «обладающим истинным строем грамматических форм», относятся, согласно В. фон Гумбольдту, санскрит, семитские языки и, наконец, классические языки Европы с греческим на вершине. Позиция ученого оказывается здесь не вполне цельной. С одной стороны, он ставит в данной статье важную и не потерявшую актуальности проблему описания «экзотических» языков в их собственных категориях, без европеизации: «Поскольку к изучению неизвестного языка подходят с позиции более известного родного языка или латыни, то для иностранного языка избирается способ обозначения грамматических отношений, принятый в ряде языков... Во избежание ошибки необходимо изучать язык во всем его своеобразии, чтобы при точном расчленении его частей можно было определить, при помощи какой определенной формы в данном языке в соответствии с его строем обозначается каждое грамматическое отношение». В этой связи он разбирает некоторые испанские и португальские грамматики индейских языков, показывая, что, например, инфинитивом в них именуют то, что не соответствует европейскому инфинитиву. Но с другой стороны, он считает, что «дух требует от языка» тех качеств, которые специфичны для флективных, прежде всего классических языков. Во времена В. фон Гумбольдта еще сильны были шедшие от эпохи Возрождения представления об античной культуре как самой «мудрой» и совершенной; после открытия санскрита такое же совершенство стали видеть и в древнеиндийской культуре. Имелось и объективное «доказательство» такого подхода: максимальная морфологическая сложность, действительно свойственная санскриту или древнегреческому по сравнению с большинством языков мира. Типологическими проблемами В. фон Гумбольдт занимался и в главном своем лингвистическом труде. Там на основе изучения индейских языков он выделил наряду с тремя типами братьев Шлегелей еще один языковой тип инкорпорирующий. Стадиальная типологическая концепция после В. фон Гумбольдта в течение нескольких десятилетий господствовала в европейской науке. Однако многие ее положения нельзя было тактически доказать. Это относилось не только к представлениям о том, чего «дух требует от языка», но и к тезису о достижении каждым языком «предела законченности организации» (аналогия с земным шаром, соответствовавшая представлениям времен В. фон Гумбольдта, также была отвергнута последующей наукой). Как дальше будет показано, стадиальная концепция потеряла влиятельность уже во второй половине XIX в. и ушла из языкознания, если не считать неудачной попытки ее возрождения Н. Я. Марром. И в то же время кое-что осталось. Сами понятия агглютинативных, флективных, изолирующих (аморфных) и инкорпорирующих языков, также как и сопряженные с ними понятия агглютинации, инкорпорации и др., несмотря ни на что всегда оставались в арсенале науки о языке. Братья Шлегели и Гумбольдт сумели открыть некоторые существенные черты языковых структур. Вопрос о закономерностях развития языкового строя, впервые поставленный В. фон Гумбольдтом, остается важным и серьезным и сейчас, хотя современная наука решает его не столь прямолинейно. И наконец, сама идея структурного сравнения языков вне зависимости от их родственных связей легла в основу одной из важнейших лингвистических дисциплин лингвистической типологии. Вернемся к докладу В. фон Гумбольдта «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития». Третий и последний этап языковой истории начинается с момента, когда язык достиг «предела законченности организации». Язык уже не развивается, но и не деградирует (такого рода идеи появились позже). Однако в органическом строении языка и его структуре, «как живых создания? духа», может до бесконечности происходить более тонкое совершенствование языка». «Посредством созданных для выражения более тонки? ответвлений понятий, сложением, внутренней перестройкой структуры слов, их осмысленным соединением, прихотливым использованием первоначального значения слов, точно схваченным выделением отдельных форм, искоренением излишнего, сглаживанием редких звучаний язык, который в момент своего формирования беден, слаборазвит и не значителен, если судьба одарит его своей благосклонностью, обретет но вый мир понятий и доселе неизвестный ему блеск красноречия». Ш этом этапе истории находятся, в частности, современные языки Европы Изучение языка на этом этапе составляет предмет собственно исторической лингвистики. Совершенствование языка тесно связано с историческим развитием соответствующего народа. В то же время и здесь можно и нужно сопоставлять языки. Только на материале языков, стоящих на одинаковой ступени развития, «можно ответить на общий вопрос о том, как все многообразие языков вообще связано с процессом происхождения человеческого рода». Уже здесь В. фон Гумбольдт отвергает идею о том, что представления человека о мире независимы oт его языка. Различное членение мира различными языками, как отмечал ученый, «выявляется при сопоставлении простого слова с простым понятием... Безусловно, далеко не безразлично, использует ли один язык описательные средства там, где другой язык выражает это одним словом, без обращения к грамматическим формам... Закон членения неизбежно будет нарушен, если то, что в понятии представляется как единство, не проявляется таковым в выражении, и вся реальная действительность отдельного слова пропадает для понятия, которому недостает такого выражения». Уже в этой сравнительно ранней работе В. фон Гумбольдт заявляет: «Мышление не просто зависит от языка вообще, потому что до известной степени оно определяется каждым отдельным языком». Здесь уже сформулирована так называемая гипотеза лингвистической относительности, выдвигавшаяся лингвистами, в частности, Б. Уорфом, и в XX в. Здесь же В. фон Гумбольдт описывает, что такое язык. Он указывает на его коллективный характер: «Язык не является произвольным творением отдельного человека, а принадлежит всегда целому народу; позднейшие поколения получают его от поколений минувших». Очень важна и такая формулировка: «Языки являются не только средством выражения уже познанной действительности, но, более того, и средством познания ранее неизвестной. Их различие не только различие звуков и знаков, но и различие самих мировоззрений. В этом заключается смысл и конечная цель всех исследований языка». Как отмечает комментатор В. фон Гумбольдта Г. В. Рамишвили, точнее по-русски говорить не о мировоззрении (этот термин имеет другой устоявшийся смысл), а о миро-видении. Итак, если сравнение языков на этапе их становления это типология, то сравнение языков на этапе их совершенствования это прежде всего сопоставление «мировидений», картин мира, создаваемых с помощью языков. Такого рода сопоставительные исследования продолжают вестись и в наше время; более того, к такого рода проблемам наука о языке всерьез стала подступаться лишь в самые последние годы. Во многом данная дисциплина еще дело будущего: при значительном количестве фактов и наблюдений общая теория сопоставления языковых картин мира пока не создана. Теперь следует рассмотреть главный лингвистический труд ученого «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества». Как указывал он сам, эта работа должна была стать теоретическим введением к оставшемуся нереализованным замыслу конкретного описания языка древнеяванских письменных памятников. Первичное и неопределяемое для В. Гумбольдта понятие «человеческая духовная сила», конкретно проявляющаяся в виде «духа народа». Он пишет: «Разделение человечества на народы и племена и различие его языков и наречий, конечно, тесно связаны между робой, но вместе с тем и то и другое непосредственно зависит от третьего явления более высокого порядка действия человеческой духовной силы, выступающей всегда в НОВЫХ и часто более совершенных формах... Выявление человеческой духовной силы, в разной степени и разными способами совершающееся в продолжение тысячелетий на пространстве земного круга, есть высшая цель всего движения духа, окончательная идея, которая должна явственно вытекать из всемирно-исторического процесса». Как «язык вообще» неразрывно связан с «человеческой духовной силой», так каждый конкретный язык связан с «духом народа»: «Язык... всеми тончайшими нитями своих корней сросся... с силой национального духа, и чем сильнее воздействие духа на язык, тем закономерней и богаче развитие последнего. Во всем своем строгом сплетении он есть лишь продукт языкового сознания нации, и поэтому на главные вопросы о началах и внутренней жизни языка, а ведь именно здесь мы подходим к истокам важнейших звуковых различий, вообще нельзя должным образом ответить, не поднявшись до точ: зрения духовной силы и национальной самобытности». В. фон Гумбольдт не дает ни определения народа, ни определения отдельного языка, но он постоянно указывает на их неразрывность: язык в отличие диалекта, с одной стороны, и языковой семьи, с другой, есть достоян отдельного народа, а народ это множество людей, говорящих на одном языке. В первой половине XIX в. такая точка зрения имела и четкий политико-идеологический смысл: шла борьба за объединение Германии, в которой ведущую роль играла именно Пруссия, а одним из обоснований этой борьбы была идея о единстве немецкоговорящей нации. Согласно В. фон Гумбольдту, язык неотделим от человеческой культуры и представляет собой важнейший ее компонент: «Язык тесно переплетен с духовным развитием человечества и сопутствует ему на каждой ступени его локального прогресса или регресса, отражая в себе каждую стадию культуры». По сравнению с другими видами культур язык наименее связан с сознанием: «Язык возникает из таких глубин человеческой природы, что в нем никогда нельзя видеть намерение произведение, создание народов. Ему присуще очевидное для нас, хотя необъяснимое в своей сути самодеятельное начало, и в этом плане он вовсе не продукт ничьей деятельности, а непроизвольная эманация духа, не создание народов, а доставшийся им в удел дар, их внутренняя судьба. Они пользуются им, сами не зная, как его построили». Идея о полностью бессознательном развитии языка и невозможности вмешательства в него потом получила развитие у Ф. де Соссюра и других лингвистов. Человек не может ни мыслить, ни развиваться без языка: «Создание языка обусловлено внутренней потребностью человечества. Язык -не просто внешнее средство общения людей, поддержания общественных связей, но заложен в самой природе человека и необходим для развития его духовных сил и формирования мировоззрения, а этого человек только тогда сможет достичь, когда свое мышление поставит : связь с общественным мышлением». «Языкотворческая сила в человечестве» стремится к совершенству, этим и обусловливаются единые закономерности развития всех языков, даже тех, «которые не обнаруживают между собой никаких исторических связей». Отсюда необходим стадиальный подход и кажущееся В. фон Гумбольдту несомненный разграничение более и менее совершенных языков. При этом он указывает, что «язык и цивилизация вовсе не всегда находятся в одинаково» соотношении друг с другом»; в частности, «так называемые примитивные и некультурные языки могут иметь в своем устройстве выдающиеся достоинства, и действительно имеют их, и не будет ничего удивительного, если окажется, что они превосходят в этом отношении языки более культурных народов». Как уже говорилось, для Ф. фон Гумбольдта язык безусловно общественное явление: «Жизнь индивида, с какой стороны ее ни рассматривать, обязательно привязана к общению... Духовное развитие, даже при крайней сосредоточенности и замкнутости характера, возможно только благодаря языку, а язык предполагает обращение к отличному от нас и понимающему нас существу... Отдельная индивидуальность есть вообще лишь явление духовной сущности в условиях ограниченного бытия». Такая точка зрения была естественной, если исходить из первичности духа народа; позднее, как мы увидим, вопрос о соотношении индивидуального и коллективного в языке получал в лингвистике и иные решения. Дух народа и язык народа неразрывны: «Духовное своеобразие и строение языка народа пребывают в столь тесном слиянии друг с другом, что коль скоро существует одно, то из этого обязательно должно вытекать другое... Язык есть как бы внешнее проявление духа народов: язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное». При этом единстве первичен все же дух народа: «Мы должны видеть в духовной силе народа реальный определяющий принцип и подлинную определяющую основу для различий языков, так как только духовная сила народа является самым жизненным и самостоятельным началом, а язык зависит от нее». В то же время дух народа в полной мере недоступен наблюдению, о нем мы можем узнавать лишь по его проявлениям, прежде всего по языку: «Среди всех проявлений, посредством которых познается дух и характер народа, только язык и способен выразить самые своеобразные и тончайшие черты народного духа и характера и проникнуть в их сокровенные тайны. Если рассматривать языки в качестве основы для объяснения ступеней духовного развития, то их возникновение следует, конечно, приписывать интеллектуальному своеобразию народа, а это своеобразие отыскивать в самом строе каждого отдельного языка». Но чтобы понять, как дух народа реализуется в языке, надо правильно понять, что же такое язык. Как отмечает В. фон Гумбольдт, «язык предстает перед нами в бесконечном множестве своих элементов слов, правил, всевозможных аналогий и всякого рода исключений, и мы впадаем в немалое замешательство в связи с тем, что все это многообразие явлений, которое, как его ни классифицируй, все же предстает перед нами обескураживающим хаосом, мы должны возвести к единству человеческого духа». Нельзя ограничиться фиксацией этого хаоса, надо в каждом языке искать главное. А для этого надо «определить, что следует понимать под каждым языком». И здесь В. фон Гумбольдт дает определение языка, ставшее, пожалуй самым знаменитым местом всего его труда: «По своей действительной сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Даже его фиксация посредством письма представляет собой далеко не совершенное мумиеобразное состояние, которое предполагает воссоздание его в живой речи. Язык есть не продукт деятельности (ergon), а деятельность (energeia). Его истинное определение может быть поэтому только генетическим. Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли. В подлинном и действительном смысле под языком можно понимать только всю совокупность актов речевой деятельности. В беспорядочном хаосе слов и правил, который мы по привычке именуем языком, наличествуют лишь отдельные элементы, воспроизводимые и притом неполно речевой деятельностью; необходима все повторяющаяся деятельность, чтобы можно было познать сущность живой речи и составить верную картину живого языка, по разрозненным элементам нельзя познать то, что есть высшего и тончайшего в языке; это можнс постичь и уловить только в связной речи... Расчленение языка на словг и правила это лишь мертвый продукт научного анализа. Определение языка как деятельности духа совершенно правильно и адекватно уже потому, что бытие духа вообще может мыслиться только в деятель ности и в качестве таковой». Два греческих слова, ergon и energeia, употребленные В. фон Гумбольдтом, с тех пор часто рассматривались многими лингвистами и не редко употребляются как термины без перевода. Понимание языка в качестве energeia было новым в науке о языке. Как верно определил В. фон Гумбольдт, вся европейская лингвистика начиная по крайней мере со стоиков и александрийцев сводила язык к множеству правил, устанавливаемому в грамматиках, и множеству слов, записанных в словарях. Ориентация на изучение продукта деятельности была отчасти связана и с преимущественным, особенно в Средние века и в Новое время, вниманием к письменным текстам в ущерб устным. Еще еще в большей степени она определялась аналитическим подходом к языку. Языковед моделировал деятельность слушающего, а не говорящего. Он имел дело с речевой деятельностью, либо прямо, либо косвенно через посредство письменных текстов, расчленяя ее на части, извлекая из нее единицы, в том числе слова, и правила оперирования этими единицами. Этого было достаточно для тех практических целей, из которых выросла европейская традиция (обучение языкам, толкование текстов, помощь при стихосложении и пр.), а после появления теоретической лингвистики аналитический подход к языку оставался господствующим. В. фон Гумбольдт впервые поставил вопрос иначе, хотя и признавал, что для изучения языков происходит «неизбежное в языковедении расчленение языкового организма». Какого-либо примера конкретного описания языка в соответствии со своим подходом В. фон Гумбольдт 30-е гг. XIX в. не дал и, вероятно, еще не мог дать. Однако после него все направления теоретического языкознания не могли не учитывать его разграничения. Наряду с подходом к языку как ergon, получившим законченное развитие в структурализме, существовало и так называемое гумбольдтовское направление, для которого язык energeia. Это направление было влиятельным в течение всего XIX в., отошло на периферию науки, но не исчезло совсем в первой половине XX в., а затем нашло новое развитие в генеративной лингвистике. Язык, согласно В. фон Гумбольдту, состоит из материи (субстанции) и формы. «Действительная материя языка это, с одной стороны, звук вообще, а с другой совокупность чувственных впечатлений и непроизвольных движений духа, предшествующих образованию понятия, которое совершается с помощью языка». Говорить что-либо о языковой материи в отвлечении от формы невозможно: «в абсолютном смысле в языке не может быть никакой неоформленной материи»; в частности, звук «становится членораздельным благодаря приданию ему формы». Именно форма, а не играющая лишь вспомогательную роль материя составляет суть языка. Как пишет В. фон Гумбольдт, «постоянное и единообразное в этой деятельности духа, возвышающей членораздельный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и систематичности, и составляет форму языка». Ученый выступал против представления о форме как о «плоде научной абстракции». Форма, как и материя, существует объективно; форма «представляет собой сугубо индивидуальный порыв, посредством которого тот или иной народ воплощает в языке свои мысли и чувства». Нетрудно видеть, что формулировка Ф. де Соссюра «Язык форма, а не субстанция» восходит к В. фон Гумбольдту, хотя понимание формы у него во многом иное. Форму нельзя познать в целом, ее нам дано наблюдать «лишь в конкретно-единичных проявлениях». С одной стороны, все в языке так или иначе отражает его форму. С другой стороны, разные явления имеют разную значимость: «в каждом языке можно обнаружить много такого, что, пожалуй, не искажая сущности его формы, можно было бы представить и иным». Лингвист должен уметь находить наиболее существенные черты языка (к их числу В. фон Гумбольдт относил, в частности, флексию, агглютинацию, инкорпорацию), но в то же время ему «приходится обращаться к представлению о едином целом», выделение отдельных черт не дает полного представления о форме того или иного языка. Если же он не стремится изучать язык как форму воплощения мыслей и чувств народа, то «отдельные факты будут представляться изолированными там, где их соединяет живая связь». Тем самым необходимо системное изучение языка; то есть В. фон Гумбольдт предвосхищает здесь еще одно основополагающее требование структурной лингвистики. Форма не должна пониматься узко только как грамматическая форма. Форму мы видим на любом уровне языка: и в области звуков, и в грамматике, и в лексике. Форма каждого языка отдельна и неповторима, но формы разных языков имеют те или иные сходства. «Среди прочих сходных явлений, связывающих языки, особенно бросается в глаза их общность, которая основывается на генетическим родстве народов... Форма отдельных генетически родственных языков должна находиться в соответствии с формой всей семьи языков». Но можно говорить и об общей форме всех языков, «.если только идет речь о самых общих чертах». «В языке таким чудесным образом сочетается индивидуальное со всеобщим, что одинаково правильно сказать, что весь род человеческий говорит на одном языке, а каждый человек обладает своим языком». Здесь ученый обратил внимание на одно из кардинальных противоречий языкознания; для него все находилось в диалектическом единстве, но ряд ученых более позднего времени был склонен к абсолютизации только чего-то одного, чаще индивидуального языка. Поскольку бесформенные «непроизвольные движения духа» не могут создать мысль, то невозможно мышление без языка: «Язык есть орган, образующий мысль. Интеллектуальная деятельность, совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая в известном смысле бесследно, посредством звука материализуется в речи и становится доступной для чувственного восприятия. Интеллектуальная деятельность и язык представляют собой поэтому единое целое. В силу необходимости мышление всегда связано со звуками языка; иначе мысль не сможет достичь отчетливости и ясности, представление не сможет стать понятием». Важно и такое высказывание В. фон Гумбольдта: «Даже не касаясь потребностей общения людей друг с другом, можно утверждать, что язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека. Но обычно язык развивается только в обществе, и человек понимает себя только тогда, когда на опыте убедится, что его слова понятны также и другим людям... Речевая деятельность даже в самых своих простейших проявлениях есть соединение индивидуальных восприятий с общей природой человека. Так же обстоит дело и с пониманием». Такой подход к взаимоотношениям языка и мышления в течение долгого времени оставался самым влиятельным в языкознании. В. фон Гумбольдт подчеркивал творческий характер языка: «В языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определенны, но объем и в известной мере также способ порождения остаются совершенно произвольными. Усвоение языка детьми это не ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не подражательное лепечущее повторение их, а рост языковой способности с годами и упражнением». В этих фразах уже есть многое из того, к чему в последние десятилетия пришла наука о языке, показателен сам термин «порождение». В связи с этим В. фон Гумбольдтом трактуется и противоречие между неизменностью и изменчивостью языка: «В каждый момент и в любой период своего развития язык... представляется человеку в отличие от всего уже познанного и продуманного им неисчерпаемой сокровищницей, в которой дух всегда может открыть что-то еще неведомое, а чувство всегда по-новому воспринять что-то еще не прочувствованное. Так на деле и происходит всякий раз, когда язык перерабатывается поистине новой и великой индивидуальностью... Язык насыщен переживаниями прежних поколений и хранит их живое дыхание, а поколения эти через звуки материнского языка, которые и для нас становятся выражением наших чувств, связаны с нами национальными и родственными узами. Эта отчасти устойчивость, отчасти текучесть языка создает особое отношение между языком и поколением, которое на нем говорит». Если отвлечься от стиля, который в наши дни может казаться ненаучным, мы имеем здесь важное положение о динамике языкового развития, о связи каждого состояния языка с предшествующим и последующим, а к этому в конечном итоге пришла и лингвистика XX в. Важны для последующего развития вопроса о причинах языковых изменений и такие слова В. фон Гумбольдта: «Ясно, до чего ничтожна сила одиночки перед могущественной властью языка... И все-таки каждый со своей стороны в одиночку, но непрерывно воздействует на язык, и потому каждое поколение, несмотря ни на что, вызывает в нем какой-то сдвиг, который, однако, часто ускользает от наблюдения». Язык помогает человеку познавать мир, и в то же время это познание зависимо от языка: «Как отдельный звук встает между предметом и человеком, так и весь язык в целом выступает между человеком и природой, воздействующей на него изнутри и извне, человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять в себя и переработать мир вещей... Человек преимущественно да даже и исключительно, поскольку ощущение и действие у него зависят от его представлений, живет с предметами так, как их преподносит ему язык... И каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого 1зыка». Таким образом и здесь, как и в более ранней работе, В. фон Гумбольдт ставит вопрос о языковых картинах мира, высказывая точку зрения о том, что многое в представлении каждого человека о мире обусловлено его языком; эта проблематика была позднее развита Б. Уорфом. В. фон Гумбольдт в связи с этим выделяет два способа освоения иностранного языка. Если мы освоили его адекватно, то такое освоение можно было бы уподобить завоеванию новой позиции в прежнем видении мира». Однако чаще этого не происходит, поскольку «мы в большей или меньшей степени переносим на иностранный язык свое собственное миропонимание и, больше того, свое собственное представление языке». В пределах европейской культуры подобный перенос не приводил к трудностям во взаимопонимании из-за очень сходных языковых картин мира. Однако при исследовании, например, индейских языков такая проблема, как будет сказано ниже, в главе о дескриптивизме, стала серьезной. Говоря о звуковой стороне языка, В. фон Гумбольдт исходил из не очень развитого состояния фонетики его времени и даже смешивал звук с буквой. И в то же время у него присутствуют высказывания, предвосхищающие идеи сложившейся лишь почти столетие спустя фонологии: «В языке решающим фактором является не обилие звуков, а, скорее, наоборот, гораздо существенней строгое ограничение числа звуков, необходимых для построения речи, и правильное равновесие между ними. Языковое сознание должно поэтому содержать... предчувствие всей системы в целом, на которую опирается язык в данной индивидуальной форме. Здесь уже проявляется то, что, в сущности, проявляется во всем процессе образования языка. Язык можно сравнить с огромной тканью, все нити которой более или менее заметно связаны между собой и каждая со всей тканью в целом». Среди единиц языка В. фон Гумбольдт прежде всего выделял слово. Выступая против традиционных наивных представлений о происхождении языка, он писал: «Нельзя себе представить, чтобы создание языка начиналось с обозначения словами предметов, а затем уже происходило соединение слов. В действительности речь строится не из предшествующих ей слов, а, наоборот, слова возникают из речи». В то же время любая речь членится на слова; «под словами следует понимать знаки отдельных понятий»; «слово образует границу, вплоть до которой язык в своем созидательном процессе действует самостоятельно». То есть слова уже даны говорящему языком, тогда как «для предложения и речи язык устанавливает только регулирующие схемы, предоставляя их индивидуальное оформление произволу говорящего». Ср. существующую у ряда лингвистов XX в. концепцию, согласно которой слова и «регулирующие схемы» предложений принадлежат языку, а сами предложения единицы речи. Наряду со словами В. фон Гумбольдт выделял и корни. Он разграничивал корни «как продукт частой рефлексии и результат анализа слов», то есть «как результат работы грамматистов», и существующие в ряде языков реальные корни, нужные говорящим в связи с «определенными законами деривации». Языковая форма далеко не сводится к внешней, звуковой форме. Еще большее значение имеет внутренняя форма языка, членящая «чувственные впечатления и непроизвольные движения духа». Внутренняя форма, специфическая для каждого языка, проявляется как в членении мира в области лексики, так и в системе грамматических категорий. Например, по мнению В. фон Гумбольдта «понятие наклонения» получило подлинное развитие в древнегреческом, тогда как в санскрите «осталось явно недоразвитым». В связи с внутренней формой языка В. фон Гумбольдт затрагивает проблему, которая позже стала трактоваться как различие значения и смысла слова; с точки зрения образования понятия «слово не эквивалент чувственно воспринимаемого предмета, а эквивалент того, как он был осмыслен речетворческим актом в конкретный момент изобретения слова. Именно здесь главный источник многообразия выражений для одного и того же предмета: так, в санскрите, где слона называют то дважды пьющим, то двузубым, то одноруким, каждый раз подразумевая один и тот же предмет, тремя словами обозначены три равных понятия. Поистине язык представляет нам не сами предметы, а всегда лишь понятия о них». Позднее в отечественной традиции начиная с А. А. По-тебни термин «внутренняя форма» стал употребляться в суженном по сравнению с В. фон Гумбольдтом значении: говорится не о внутренней форме языка, а о внутренней форме слова в связи с тем, как в морфемной структуре слова или же в его этимологической структуре отражаются те или иные смысловые признаки. Образование понятий в указанном выше смысле специфично для каждого народа, поэтому «влияние национального своеобразия обнаруживается в языке... двояко: в способе образования отдельных понятий и в относительно неодинаковом богатстве языков понятиями определенного рода». Здесь опять-таки В. фон Гумбольдт исходил из разных уровней развития языков, которые проявляются не только в звуковой форме, но и в образовании понятий; вновь самыми богатыми и в этом плане признаются санскрит и древнегреческий. Ни звуковая, ни внутренняя форма языка не создают язык сами по себе, необходим их синтез: «Соединение звуковой формы с внутренними языковыми законами придает завершенность языкам, и высшая ступень их завершенности знаменуется переходом этой связи, всегда возобновляющейся в одновременных актах языкотворческого духа, в их подлинное и чистое взаимопроникновение. Начиная со своего первого элемента, порождение языка синтетический процесс, синтетический в том подлинном смысле слова, когда синтез создает нечто такое, что не содержалось ни в одной из сочетающихся частей как таковых». Этот процесс завершается, только когда весь строй звуковой формы прочно и мгновенно сливается с внутренним формообразованием. Благотворным следствием этого является полная согласованность одного элемента с другим». Фактически здесь речь идет о том, что позднее получило название двусторонности знака, и еще раз здесь В. фон Гумбольдт подчеркивает системность языка, взаимосвязанность его элементов. Безусловно, многое у В. фон Гумбольдта устарело. Особенно это относится к его исследованию конкретного языкового материала, часто не вполне достоверного. Лишь историческое значение имеют его идеи стадиальности и попытки выделять более или менее развитые языки. Однако можно лишь удивляться тому, сколько идей, которые рассматривала лингвистика на протяжении последующих более чем полутора столетий, в том или ином виде высказано у ученого первой половины XIX в. Безусловно, многие проблемы, впервые поднятые В. фон Гумбольдтом, крайне актуальны, а к решению некоторых из них наука лишь начинает подступаться.
Антиномии языка Основные положения учения Гумбольдта о языке можно сформулировать в виде антиномий, в существовании которых он видел диалектику языка. В работе "О сравнительном изучении..." Гумбольдт писал, что "сущность языка беспрерывно повторяется и концентрически проявляется в нем самом; уже в простом предложении, основанном на грамматической форме, видно ее завершенное единство, и так как соединение простейших понятий побуждает к действию всю совокупность категорий мышления, где положительное есть отрицательное, часть - целое, единичное - множественность, следствие - причина, случайное -необходимое, относительное - абсолютное, измерение в пространстве - определение во времени, где одно ощущение находит себе отклик в другом, то как только достигается ясность и определенность выражения простейшего соединения мысли, в изобилии слов оказывается представленным язык как целое" (Гумбольдт 1859, 283) Язык как целое состоит из противоречащих друг другу понятий, именно эта противоречивость и определяет характер языка. Антиномия языка и мышления. С одной стороны, язык есть орган, образующий мысль. Без языка невозможно образование понятий; понятие не может отрешиться от слова; слово является единством звука и понятия. С другой стороны, "дух человека" постоянно стремится освободиться от уз языка, ибо слова стесняют внутреннее чувство. Антиномия произвольности знака и мотивированности элементов языка. Слова - знаки отдельных понятий, слово облекается в звуковую форму. Звуки и понятия по природе своей различны: звук служит для человека представлением предмета; понятие является выражением нашего взгляда на предмет, формирование понятий представляет собой внутренний процесс. Что касается мотивированности элементов языка, то они обусловливаются внутренними закономерностями языка, всей его структурой. Антиномия субъективного и объективного в языке. Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен. "Язык мне принадлежит, так как я воспроизвожу его моею собственной деятельностью; но так как я воспроизвожу его так, а не иначе потому, что так говорят и говорили все поколения, передававшие его друг другу до настоящего времени, то меня, очевидно, ограничивает самый язык" (Гумбольдт 1859, 61). Антиномия языка как деятельности и как продукта деятельности. По своей сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Постоянное развитие - основа существования языка. Антиномия индивидуального и коллективного в языке. Язык принадлежит одновременно и отдельному человеку, и всему коллективу. Всякий язык раскрывается во всей своей полноте только в живом употреблении, в речи говорящего лица. "Языки можно считать творением народов и в то же время они остаются творением отдельных лиц" (Гумбольдт 1858, 34) Язык выражает мировоззрение отдельного человека, но человек всегда зависит от народа, которому принадлежит. Антиномия языка и речи. "Язык как масса всего произведенного живою речью, не одно и то же, что самая речь эта в устах народа" (Гумбольдт 1859, 58). То есть язык как целое отличается от отдельных актов речевой деятельности. Антиномия понимания и непонимания. Окончательную определенность слова получают только в речи отдельного лица. Но особенность общения состоит, по Гумбольдту, в том, что говорящий и слушающий воспринимают один и тот же предмет с разных стороны вкладывают различное, индивидуальное содержание в одно и то же слово. Отсюда следует, что "никто не принимает слов совершенно в одном и том же смысле, и мелкие оттенки значений переливаются по всему пространству языка, как круги на воде при падении камня. Поэтому взаимное разумение между говорящими в то же время есть недоразумение, и согласие в мыслях и чувствах в то же время и разногласие" (Гумбольдт 1859, 62).

Основные идеи.
ВВЕДЕНИЕ Языкознание наряду с науками о мышлении принадлежит к числу тех отраслей человеческого знания, которое обнаруживает наиболее тесные связи с философией на всем протяжении его развития, что объясняется природой самого предмета лингвистики. Язык представляет собой непременное условие осуществления абстрактного, обобщенного мышления и рациональной ступени человеческого познания. Те или иные философские направления оказывают влияние на лингвистические течения. Сознательно или бессознательно, но любой лингвист исходит в своих исследованиях языка из определенной философской; концепции о закономерностях бытия и познания. Вильгельм фон Гумбольдт (1767-1835), "один из величайших людей Германии" (по словам В.Томсена), считается основателем общего языкознания и философии языка. Однако, круг интересов этого выдающегося немецкого мыслителя и гуманиста, помимо языка и языкознания, охватывал философию, литературоведение, классическую филологию, теорию искусства, государственное право. Ему принадлежат переводы эсхиловского "Агамемнона" и од Пиндара. Он .был дипломатом, принимавшим участие в европейских конгрессах, крупным государственным деятелем. Блестящее образование, происхождение и материальная обеспеченность дали ему возможность общаться не только с монархами и видными политическими деятелями, но и с учеными, писателями и поэтами, в том числе и с Гёте и Шиллером, с которыми он находился в тесной дружбе. Гуманистический идеал Гумбольдта - всестороннее и гармоничное развитие как личности, так и всего человеческого рода; этому идеалу он оставался верен и в своей практической деятельности. Основанный им Берлинский университет ныне носит имя братьев Гумбольдтов. Оценка его как ученого и гражданина дана в обобщающей характеристике известного лингвиста XIX века Б.Дельбрюка: "Его высокая и бескорыстная любовь к истине, его взгляд, направленный всегда к высшим идеальным целям, его стремление не упускать из-за подробностей целое и из-за целого отдельные факты, его всесторонне образованный ум и благородная гуманность - все эти свойства действуют укрепляюще и просветляюще на каждую другую научную личность, приходящую в соприкосновение с Вильгельмом фон Гумбольдтом, и такое влияние Гумбольдта, по моему мнению, сохранит еще надолго и будет производить даже на тех, кто останавливаться беспомощно перед его теориями". В. Гумбольдт был первым среди лингвистов, который сознательно положил в основу своей концепции языковой принцип деятельности: "Язык следует рассматривать не как мертвый продукт. Но как созидающий процесс" (Гумбольдт 1984). Одним из первых в истории языкознания Гумбольдт обосновал системный характер языка. Гумбольдт приходит к выводу о том, что "в языке нет ничего единичного, каждый его элемент проявляет себя лишь как часть целого" (Гумбольдт 1984). Гумбольдт был убежден, что посредством языка можно "обозреть самые высшие и глубокие сферы и всё многообразие мира". Он размышлял о совершенно новой форме сравнения языков. Задачу, стоящую перед сравнительным языкознанием, Гумбольдт сформулировал следующим образом: "Главное здесь... верный и достойный взгляд на язык, на глубину его истоков и обширность сферы его действия". Отмежевываясь от традиционного подхода и философски осмыслив (вслед за Гердером) проблему генезиса языка, Гумбольдт переносит её на такую плоскость, где фактор времени как бы иррелевантен. Его рассмотрение ориентировано не на внешние факторы происхождения, а на внутренний генезис, усматривающий в языковой способности не только уникальный дар человека, но и его сущностную характеристику. В своей теории Гумбольдту удалось восстановить нужное равновесие между языком и мышлением. Гумбольдтовский способ рассмотрения языка в широком контексте связанной с ним проблематики в одинаковой мере отвечает требованиям как философии, так и лингвистики. Перед нами попытка их интеграции, в которой преодолены односторонности как одной, так и другой науки. Однако, по мнению Г. В. Рамишвили, такое сочетание не следует понимать в обычном смысле как философское языкознание или философию языка, наподобие философии права, религии, или философии физики, и т.д. поскольку язык касается не того или иного фрагмента действительности, а мира как целого в его первоначальном постижении, то связь изучающей его науки с философией более органична и будет иного порядка, чем отношение к философии других специальных наук, исследующих лишь отдельные сферы деятельности (Рамишвили 1978). Способ рассмотрения ученым самых различных аспектов языка и связанной с ним проблематики, глубина и сила его аргументации убеждают, что Гумбольдт постепенно вырабатывает метод, посредством которого можно подойти к изначальному единству языка и мышления, а также к единству феноменов культуры, заложив тем самым лингвистический фундамент для объединения наук о культуре. ГЛАВА I. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ КОНЦЕПЦИИ В. ГУМБОЛЬДТА Проблема человека всегда приковывала глубокое внимание такого ученого как Гумбольдт, и если свести вместе все философские интересы В. Гумбольдта, то их можно обозначить одним термином - философская антропология. Большинство исследователей учения В. Гумбольдта, в частности А.В.Гулыга, Р. Гайм, Г. В. Рамишвили, Г. Шпет, В.И.Постовалова, отмечают влияние идей немецкой классической философии на философскую концепцию языка В.Гумбольдта. В первую очередь упоминаются имена Гердера, Гегеля, Канта. Для позднего Канта основная задача философии состояла в ответе на вопрос: "Что такое человек?". Гумбольдт здесь примыкает непосредственно к Канту. Народ - такой же организм, как человеческий индивид. Эта мысль, зародившаяся в эстетических работах Гумбольдта, затем пронизывает его работы по философии и истории языка. Таким образом, и теоретико-методологическую базу учения Гумбольдта о языке составляет антропологический подход, в соответствии с которым адекватное изучение языка должно производиться в тесной связи с сознанием и мышлением человека, его культурной и духовной жизнью. Всем своим анализом языка Гумбольдт показывает, что "язык разделяет природу всего органического, где одно проявляется через другое, общее в частном, а целое обладает всепроникающей силой" (Гумбольдт 1859: 102). Основным в лингвистической концепции Гумбольдта является учение о тождестве "духа народа" и его языка ("язык народа есть его дух и дух народа есть его язык - трудно представить себе что-либо более тождественное") Как отмечает Ф.М.Березин, в этом положении идеи Гумбольдта перекликаются с идеями Шеллинга и Гегеля (Березин 1975). Философия природы Шеллинга и его трансцендентальный идеализм основывались на тождестве духа и природы. Субъект и объект неразрывно связаны в абсолютном разуме. Разум перестает быть чем-то субъективным или объективным, так как объект возможен только по отношению к мыслящему субъекту. Философия приходит к тождеству субъективного и объективного. Именно так подходит к пониманию языка и Гумбольдт: "Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен...Сам по себе субъективный характер всего человечества снова становится для него чем-то объективным... Ибо объективное является тем, что, собственно, и должно быть постигнуто, и когда человек субъективным путем языкового своеобразия приближается к этому, он должен приложить новое усилие для того, чтобы отделить субъективное и совершенно вычленить из него объект" (Гумбольдт 1859: 95). Гумбольдовское понимание духа перекликается с трактовкой духа у Гегеля. В концепции абсолютного идеализма Гегеля абсолютный дух - это природное начало, "абсолютная идея", наделенная самостоятельным существованием. Дух составляет третью и последнюю (после логики и природы) ступень абсолютной идеи. Дух, в понимании Гегеля, есть идеальное целое, характеризующееся чертами системности и динамичности. Гегель понимает это целое как процесс и видение в отличие от классического рационализма, где при трактовке системности такого идеального целого подчеркивалась его неподвижность. Всепроникающая характеристика духа есть деятельность, порождаемая его имманентной потребностью в само изменении, которое и составляет стимул к его движению и развертыванию. Проходя три этапа развития, дух выступает первоначально как субъективный дух (общество и общественное сознание - мораль, право), и, наконец, - как абсолютный дух (единство того и другого), принимающей форму искусства, религии, философии. Основной чертой духа, по Гегелю, является спонтанная, разумная активность; она свойственна и деятельности как атрибуту духа, которая, по Гегелю, носит целерациональный характер. В понимании Гумбольдта, дух не имеет других позитивных атрибутов, кроме деятельностного начала. По Гумбольдту, дух самобытен, свободен, самостоятелен, целеустремлен, деятелен, всепроникающ , в известной степени индивидуализирован. Как отмечает В.И. Постовалова, понятие духа используется Гумбольдтом для формального замыкания своей теории и достижения ее внутренней целостности. По Гумбольдту, все, что живет в духовной и телесной природе, можно представить действием самобытной силы, которая лежит в основании всего, но развивается при неизвестных для нас условиях (Постовалова 1982: 387-388). Гегель выделяет два этапа в развитии языка: "...языки, на которых говорили народы в их неразвитом состоянии, достигали весьма высокой степени развития... Далее, является фактом, что с прогрессом цивилизации в обществе и государстве ... язык становится более бедным и менее расчлененным" (Цит. по кн. : Березин 1975: 47). Положение Гумбольдта об этапах развития языка перекликается с идеями Гегеля, а также с идеями Я. Гримма и немецких романтиков. По Гумбольдту, на первом этапе становления языка идет очень деятельное звукотворчество. Богатство и полнота форм языка компенсируют примитивное мышление. На втором этапе развития языка бурно развивается мышление, а именно в это время каждый язык приобретает свой колорит и характер; в развитии грамматической формы языка наступает застой. Гумбольдт, признавая искусственность деления на два периода, считает, что в истории человечества или определенного народа нет этапа, для которого было бы характерно одно строение языка. Вслед за Гердером Гумбольдт заинтересовался проблемами происхождения и генеалогии языка, сравнительного изучения языков и их классификации и роли языка в развитии духа. Гердер в своей статье " О возрастах языка" писал: "Благодаря языку народы постепенно учились мыслить, и благодаря мышлению они постепенно учились говорить" (Цит. По кн. :Гулыга 1975: 35). В работе о философии Гердера А. В. Гулыга приводит высказывание В.М.Жирмунского: "... Гердер является создателем первой исторической теории языка. Его учение о связи развития языка с развитием мышления, обусловленным в конечном счете развитием человеческого общества, легло в основу философии языка В.Гумбольдта, Штейнталя, Потебни" (Гулыга 1975: 30). На лингвистическую концепцию Гумбольдта повлияли также идеи Фридриха и Августа-Вильгельма фон Шлегелей, созданная ими типологическая классификация языков. Кроме того, как уже было указано выше, формирование воззрений Гумбольдта шло в свете немецкой классической философии (И.Кант, Г.В.Ф.Гегель, В.Ф.Шеллинг, Ф.Г.Якоби и др.). Идеи Гумбольдта явились одним из источников философской антропологии.. Из числа наиболее фундаментальных трудов Гумбольдта по языкознанию следует прежде всего назвать его сочинение "О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества", а также такие работы, как "Труд о басках" и "Лаций и Эллада". В них изложены общетеоретические взгляды Гумбольдта на язык и разработан ряд частных вопросов. Кроме того, проблемы общего языкознания и отдельные аспекты языка рассматриваются и уточняются в его многочисленных статьях : "О мышлении и речи", "О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития", "О влиянии различного характера языков на литературу и духовное развитие", "План сравнительной антропологии", "О двойственном числе" и др. В своей книге "Язык как деятельность" В. И. Постовалова выделяет следующие теоретико-методологические основы программы В.Гумбольдта: 1. Синтез натуралистического и деятельностного принципов изучения языка и человека: язык трактуется им как организм духа и как его само деятельность. 2. Диалектический подход: видение объекта как внутренне противоречивого, антиномическая трактовка природы языка. 3. Системно-целостный взгляд на язык: онтологически объект рассматривается как определенная целостность, хотя методологически и допускается известный аналитизм. 4. Приоритет динамического, процессуального подхода над структурно-статистическим, приоритете описания живой речи над структурой языка. 5. Трактовка языка как порождающего себя организма. 6. Приоритет вневременного (панхронического) взгляда на язык над историческим анализом движения языка в конкретные эпохи. 7. Сочетание интереса к живому разнообразию реально существующих языков и языку как общему достижению человечества. 8. Отказ от описания языка только изнутри его самого; сопоставление языка с другими видами духовной деятельности человека, и прежде всего с искусством. Широкий контекст рассмотрения предмета изучения. Гумбольдт включает в число координат поля исследования языка следующие группы понятий (которые организованы в рамках его концепции в неразрывную целостность): 1). язык (языки); 2). человек, народ, человечество; 3). мир, природа; 4). мысль, мышление, мировидение; 5) дух, национальный дух; 6) цивилизация, культура, этнос; 7). деятельность, сила. 9. Сочетание философски отвлеченного взгляда на язык со скрупулёзно-научным подходом к его изучению. В.И.Постовалова подчеркивает такую черту мышления В.Гумбольдта, как метафоричность: идея круга символизирует у Гумбольдта целостность, изолированность; огонь, пламя, вспышка символизируют деятельность духа, одухотворенность, поток, полет -вечное движение и изменение в мире и в языке и т.д. Сила человеческого духа, по Гумбольдту, в самом своем существе человеку не доступна. Она открывается косвенно через свои проявления (язык, цивилизацию, культуру и т.д.) Её проявления - это её создания, сила духа является человеку в том, что она производит, открывается в своих созданиях. Поскольку непосредственное проникновение в мир духа невозможно, то всякое постижение его есть реконструкция, восстановление, предугадывание его черт. язык - главная деятельность человеческого духа. Проблема взаимоотношения языка и духа становится одной из центральных в творчестве Гумбольдта. Между языком и духом существует отношение воплощаемости; дух воплощается в языке как в своем орудии. ГЛАВА II. УЧЕНИЕ В.ГУМБОЛЬДТА О ЯЗЫКЕ. 2.1. Происхождение языка Вопросом о происхождении языка занимались многие ученые, и он принадлежит к числу древнейших вопросов. Уже Платоновский Кратил рассматривает вопрос о том, принадлежат ли лексические обозначения объектам обозначения по природе, или они приданы им по общему соглашению. Этот же вопрос был поднят Аристотелем, который пришел к выводу, что язык создан людьми. Большой интерес к себе вызвала эта тема в XVIII веке. Различные теории, появившиеся в это время, пытались показать естественное происхождение языка. Э. Кодильяк отстаивал идею возникновения языка в результате договора как следствия общения людей, он полагал, что люди, одинаково реагируя на внешние воздействия, могли бы без труда договориться о значении слов. Существовала также теория возникновения языка путем подражания звукам природы. В этом, в частности, был убежден Лейбниц, который проводил различие между современными "производными" языками и их основой - "первичным" языком, возникшим, якобы, в результате звукоподражания, в работе "Новые опыты о человеческом разуме". Производные языки, отходя от первичного, все более теряли естественный характер и все более приобретали условный характер, однако и в них можно найти множество доказательств, указывающих на связь речи с звучащими предметами. Была также высказана теория естественного происхождения языка, т.е. "эмоциональная теория", развитая Руссо, который полагал, что первый язык человека был ни чем иным, как естественными криками, передающими его чувства. Для людей характерно произнесенное слово, тогда как животные пользуются языком жестов и взглядов. Богословы в противовес мнению просветителей стали настаивать на божественном происхождении языка. На премию, объявленную Берлинской Академией Наук, Гердер написал увенчанное этой премией сочинение, в котором выступил в защиту человеческого происхождения языка. Характерная особенность человека - рассудительность, т.е. способность размышлять возникает из природной организации человека. Человек, вследствие своей "смышлености", мог задерживать внимание на окружающих предметах, подмечать в них характерные признаки, благодаря которым он мог различать вещи. Сохраняя в памяти характерные признаки, он придает вещам в своем уме определенность. Первый, сохранившийся в памяти признак, нашел свое выражение в слове, и это означало рождение языка. Гердер подверг сомнению общепринятое мнение, согласно которому мышление занимает доминирующее положение, а язык как его "внешнее" выражение лишь сопутствует ему, не принимая притом никакого участия в формировании мысли. Философски осмыслив проблему генезиса языка, Гумбольдт переносит ее на такую плоскость, где фактор времени как бы иррелевантен. Его рассмотрение ориентировано не на внешние факторы происхождения, а на внутренний генезис, усматривающий в языковой способности не только уникальный дар человека, но и его сущностную характеристику. Касаясь генезиса языка, В.Гумбольдт рассматривает два возможных допущения. Факт сложности строения языка может навести на мысль, будто эта сложность - явление вторичного характера, то есть результат постепенного усложнения простых структур в ходе времени, либо она продукт "колоссальных мыслительных усилий" его создателей. Гумбольдт опровергает как первое, так и второе допущение. Факт "сложности" языковой структуры не представляется ему достаточной логической основой для правомерности вышеуказанных допущений. "Для того, чтобы человек мог постичь хотя бы одно-единственное слово..., весь язык полностью и во всех своих взаимосвязях уже должен быть заложен в нем" (Гумбольдт 1984, 313). "Каким бы естественным, - говорит он, ни казалось предположение о постепенном образовании языков, они могли возникнуть лишь сразу" (Гумбольдт 1984, 314). В понимании Гумбольдта, язык тесно связан с духовным развитием человечества и сопутствует ему на каждой ступени его развития, отражая в себе каждую стадию культуры (Гумбольдт 1984, 48). Языку "присуще очевидное для нас, хотя и необъяснимое в своей сути самодеятельное начало, и в этом плане он вовсе не продукт ничьей деятельности, а непроизвольная эманация духа, не создание народов, а доставшийся им в удел дар, их внутренняя судьба" (Гумбольдт 1984, 49). Согласно его концепции целостности языка, нашедшей свое завершение в понятии "внутренней формы языка", каждый, даже мельчайший языковой элемент, не может возникнуть без наличия пронизывающего все части языка единого принципа формы. Допущение же о том, что возникновению языка, якобы, предшествовали "колоссальные мыслительные усилия его создателей", не выдерживает критики, так как "сознательным творением человеческого рассудка язык объяснить невозможно". "Именно из самого первобытного состояния мог возникнуть язык, который сам есть творение природы", -но "природы человеческого разума (Гумбольдт 1984, 314). Гумбольдт тем самым подчеркивает уникальность языка как антропологического феномена и обращает наше внимание, с одной стороны, на неосознанную форму его существования, а с другой стороны, - на его интеллектуальную активность, заключающуюся в "акте превращения мира в мысли" (Гумбольдт 1984, 67). Это означает, что, "с необходимостью возникая из человека", язык "не лежит в виде мертвой массы в потемках души, а в качестве закона обусловливает функции мыслительной силы человека" (Гумбольдт 1984, 314). Язык, по словам Гумбольдта, представляет собой "вечно порождающий себя организм", создание которого обусловлено внутренней потребностью человечества. 2.2. Язык и мышление Проблема соотношения языка и мышления - одна из центральных в лингвистической концепции Гумбольдта. Практически все его сочинения по языкознанию в большей или меньшей степени затрагивают этот вопрос. В специально посвященной ему небольшой статье ("О мышлении и речи") Гумбольдт видит сущность мышления в рефлексии, т.е. в различении мыслящего и предмета мысли. Далее в этой же статье через мышление он дает определение языка, подчеркивая этим их тесную связь: " Чувственное обозначение единств, с которыми связаны определенные фрагменты мышления для противопоставления их как частей другим частям большого целого, как объектов субъектам, называется в широчайшем смысле слова языком" (Гумбольдт 1984,301). Согласно его теории, человек ищет знак, с помощью которого он мог бы представить целое как совокупность единств. Когда он подыскивает эти знаки, его рассудок занят различением, расчленением, анализом. Далее он строит целое, синтезирует понятия, допускающие свободную обработку, вторичное разъединение и новое слияние. "В соответствии с этим, - пишет Гумбольдт, - и язык выбирал артикулированные звуки, состоящие из элементов, которые способны участвовать в многочисленных новых комбинациях" (Гумбольдт 1984, 302). Мысль, деятельность вполне внутренняя и субъективная, в слове становится чем-то внешним и ощутимым, становится объектом, внешним предметом для себя самой и посредством слуха, уже как объект, возвращается к первоначальному источнику. Мысль при этом не теряет своей субъективности, так как произнесенное мной слово остается моим. Только посредством объективирования мысли в слове может из низших форм мысли образоваться понятие (Гумбольдт 1984). Связь языка и мышления настолько безусловна, что "язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека" (Гумбольдт 1984, 76-77). Но язык обычно развивается только в обществе и человек понимает себя только тогда, когда на опыте убедится, что его слова понятны и другим людям. Необходимая взаимосвязанность, взаимообусловленность, взаимовлияние языка и мышления является тем фактором, который "делает человека человеком", отличая его от остальной природы. Природный звук, по Гумбольдту, завершает лишь "чувство", мысли же необходим язык: "хотя чувство везде сопровождает даже самого образованного человека, он тщательно отличает свой экспрессивный крик от языка. Если он настолько взволнован, что не может даже и подумать отделить предмет от самого себя даже в представлении, у него вырывается природный звук, в противоположном случае он говорит и только повышает тон по мере роста своего аффекта." (Гумбольдт 1984, 302). Связь языка и мышления обуславливает и особый взгляд Гумбольдта на происхождение языка. По его мнению, зарождение языка не может происходить по отдельным кусочкам или отдельным словам: "Для того, чтобы человек мог понять хотя бы единственное слово не просто как душевное побуждение, а как членораздельный звук, обозначающий понятие, весь язык полностью и во всех своих связях уже должен быть заложен в нем." Так как в языке нет ничего единичного, и "каждый отдельный его элемент проявляет себя лишь как часть целого". Надо отметить, что это последнее положение получило многообразную интерпретацию лишь у языковедов XX века, положивших понятия системы и структуры в основу своих лингвистических теорий. 2.3. Язык как деятельность В своей работе "О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества" Гумбольдт выдвигает тезис : "Язык не есть продукт деятельности, а деятельность" (Гумбольдт 1984, 70). Он подчеркивает, что истинное определение языка как энергеий может быть только генетическим. "Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли" (Гумбольдт 1984, 70) Форма языка при этом рассматривается как нечто "постоянное и единообразное в этой деятельности духа". "Генезисная дефиниция" (применяемая как к энергейе, так и к форме) - это не определения языка как эргона, то есть в состоянии статики, а рассмотрение его в действии, выявляющее одновременно и сущность языка. Понимаемая подобным образом форма языка не является "плодом научной абстракции"; она имеет "реальное бытие" не в "языках вообще", а в отдельных языках". Поле и граница действия энергеий измеряются измеряются масштабом объема формы конкретного языка. Противопоставление "эргон-энергейя" соотносится с другим противопоставлением: "Язык есть не мертвый продукт, а созидающий процесс" (Гумбольдт 1984, 69). В рамках гумбольдтовской диалектической картины мира язык и все связанное с ним предстают то как нечто готовое, законченное, то как пребывающее в процессе формирования. Так, с одной точки зрения, материал языка предстает как уже произведенный, а с другой - как никогда не достигающий состояния завершенности, законченности. Развивая первую точку зрения, Гумбольдт пишет, что каждый народ получает с незапамятных времен материал своего языка от прежних поколений, и деятельность духа, трудящаяся над выработкой выражения мыслей, имеет дело уже с готовым материалом и соответственно не творит, а только преобразует (Гумбольдт 1984). Развивая вторую точку зрения, Гумбольдт замечает, что состав слов языка нельзя представлять готовой массой. Не говоря о постоянном образовании новых слов и форм, весь запас слов в языке, пока язык живет в устах народа, есть непрерывно производящийся и воспроизводящийся результата словообразовательных сил. Он воспроизводится, во-первых, целым народом, которому язык обязан своей формой, в обучении детей речи и, наконец, в ежедневном употреблении речи (Гумбольдт 1984). В языке как в "вечно повторяющейся работе духа" не может быть ни минуты застоя, его природа - непрерывное развитие под влиянием духовной силы каждого говорящего. Дух непрестанно стремится внести в язык что-либо новое, чтобы, воплотив в него это новое, опять стать под его влияние (Гумбольдт 1984). Гумбольдт полагает, что в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать за частью, а "вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определенны, но объем и в известной мере также способ порождения остаются совершенно произвольными" (Гумбольдт 1984, 78). В качестве примера Гумбольдт рассматривает усвоение языка детьми, что представляет собой не только ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не подражательное лепечущее повторение их, а рост языковой способности с годами и упражнениями (Гумбольдт 1984, 78-79). В языке образуется запас слов и правил, посредством которых он в течение тысячелетий становится самостоятельной силой. Как справедливо отмечет Потебня, хотя речь живого человека или мертвого языка, изображенная письменами, оживляется только тогда, когда читается и произносится, хотя совокупность слов и правил только в живой речи становится языком; но как эта "мумие образная или окаменелая в письме речь, так и грамматика со словарем действительно существуют и язык есть столько же деятельность, сколько и произведение" (Потебня 1993, 23-27). 2.4. Понятие формы языка. Термин "энергейя" впервые встречается именно в главе "Форма языков" (§ 8 "Введения в труде В.Гумбольдта "О различии строения человеческих языков и его влияния на духовное развитие человечества"). Как будто не должно быть ничего общего между "энергейей" и "формой" обычно понимаемой статически. Рассмотрение же представленных именно в этой главе отдельных высказываний Гумбольдта приводит нас к убеждению, что его концепция формы языка с необходимостью связана с идеей "энергейи". Поскольку понятие формы истолковывается по-разному, Гумбольдт считает необходимым с самого же начала разъяснить, в каком смысле он его употребляет. Для установления определенной корреляции между понятиями энергейи и формы можно привести следующие высказывания. Рассматривая язык как энергейю, Гумбольдт пишет: "Язык представляет собой постоянную работу духа, направленную на то, чтобы сделать артикулируемый звук пригодным для выражения мысли." (1984, 70). А в форме языка (которая "отнюдь не только так называемая грамматическая") он дает такое определение: "Постоянное и единообразное в этой деятельности духа, возвышающей членораздельный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и систематичности, и составляет форму языка" (Гумбольдт 1984, 74). Итак, очевидна связь понятия формы с понятиями энергейи о порождения языка. Поскольку язык есть "все повторяющая деятельность" (а не продукт ее), эта деятельность, по Гумбольдту, должна протекать определенным образом, т.е. в определенной форме. По сути дела, эта форма и обеспечивает систематичность и своеобразие деятельности языка; и "в действительности она представляет собой индивидуальный способ, посредством которого народ выражает в языке мысли и чувства". Иными словами, то своеобразие и та систематичность, которые наблюдаются в проявлении деятельности языка, обуславливаются его связью с народом, с его национальным характером, с его образом мышления, почему и оказывается возможным утверждать, что "языки всегда имеют национальную форму, являясь непосредственно и собственно национальным творением". Форма каждого языка является неповторимо индивидуальным образованием, хотя в своих существенных чертах она и схожа для всех языков. Она -"духовная настроенность говорящих на одном языке", "индивидуальный порыв, посредством которого тот или иной народ воплощает в языке свои мысли и чувства" (Гумбольдт 1984,70). Возможно дать определение формы языка, и оно приводится Гумбольдтом (см. выше), но нельзя дать определение формы отдельного конкретного языка, его внутренней формы, так как "определение формы языка представляется научной абстракцией". Сознательно прибегая к довольно элементарной формулировке, можно сказать, что внутренняя форма языка обуславливает то, что его деятельность протекает так, а не иначе, использует такие средства, а не иные. "Характерная форма языка отражается в его мельчайших элементах, и вместе с тем каждый из этих элементов тем или иным и не всегда ясным образом определяется языком" (Гумбольдт 1984, 71). При этом Гумбольдт прибегает к метафорическому сопоставлению: конкретные языки "можно сравнить с человеческими физиономиями: сравнивая их между собой, живо чувствуешь их различия и сходства, но никакие измерения и описания каждой черты в отдельности и в их связи не дают возможность сформулировать их своеобразие в едином понятии" (Гумбольдт 1984, 72). Гумбольдт различает "внутреннюю форму языка" как глубинный принцип его порождения, определяющий собой все своеобразие языковой организации, и "внешнюю форму языка" (звуковую, грамматическую и т.д.), в которой проявляется и воплощается внутренняя форма. "Форме противостоит, конечно, материя", и на основе своих суждений Гумбольдт приходит к заключению: "В абсолютном смысле в языке не может быть материи без формы". Деятельность языка всегда протекает в определенной форме, и если ее отнять, останется неорганизованная, хаотичная груда материи, поэтому "понятие языка существует и исчезает вместе м понятием формы, ибо язык есть форма и ничего кроме формы" (Гумбольдт 1984, 72). Ведь даже то, что в языке "в одном отношении считается материей, в другом отношении оказывается формой". Заимствуя чужие слова, язык может трактовать их как материю, но материей они будут лишь по отношению к данному (заимствующему) языку, а не сами по себе. Гумбольдт не раз подчеркивает важность понятия формы как основы для описания языков. Ведь "по разрозненным элементам нельзя познать то, что есть высшего и тончайшего в языке. ... Расчленение языка на слова и правила - это лишь мертвый продукт научного анализа" (Гумбольдт 1984, 70). Понятие формы, как считает Гумбольдт, открывает исследователю путь к постижению тайн языка, к выяснению его сущности. Пренебрегая этим путем, он непременно проглядит множество моментов, и они останутся неизученными. Без объяснения останется масса фактов, и, наконец, "отдельные факты будут представляться изолированными там, где в действительности их соединяет живая связь (Гумбольдт 1984, 71). Частности должны включаться в понятие формы языков не в виде изолированных фактов, а "лишь постольку, поскольку в них вскрывается единый способ образования языка" (Гумбольдт 1984,7). Как же можно постичь эту самую форму языков, каким путем пойти в ее изучение? - Её можно постичь и уловить только в связной речи, изучая язык как всю совокупность актов речевой деятельности. Ведь форма языка - это синтез отдельных элементов в "их духовном единстве". 2.5. Соотношение понятий "национальный дух" и "язык" В своих лингвистических исследованиях Гумбольдт затронул важные проблемы социально-философского характера, связанные с выявлением понятий "народ" и "язык". Гумбольдт считает "нацию" (для него это почти то же самое, что и "народ") такой формой "индивидуализации человеческого духа", которая имеет "языковой" статус. Считая нацию духовной формой человечества, имеющей языковую определенность" (Гумбольдт 1984, 9), специфику этой формы он усматривает главным образом в языке, хотя при этом подчеркивает, что в формировании нации, помимо языка, участвуют и другие факторы: "если нами нации назывались духовной формой человечества, то этим совершенно не отрицались их реальность и их земное бытие; такое выражение мы выбирали только потому, что здесь вопрос касался рассмотрения их (наций) интеллектуального аспекта (Гумбольдт 1984, 10). Так как деление человечества на языки совпадает с делением его на народы, то отсюда должно следовать, что между языком и народом, или, точнее, духом народа, существует необходимая корреляция. "Язык и духовная сила народа развиваются не отдельно друг от друга и последовательно один за другой , а составляют исключительно и нераздельно одно и то же действие интеллектуальной способности". "Хотя мы и разграничиваем интеллектуальную деятельность и язык, в действительности такого разделения не существует" (Гумбольдт 1984, 68). Каков же смысл употребления понятия "дух народа" в работах В. Гумбольдта? следует помнить, что он обсуждает этот вопрос с связи с выявлением условий и причин различия языков. Считая недостаточным один лишь звуковой фактор для объяснения различия и специфики языков, он ищет более "высокий принцип", который по его мнению, объяснит и подтвердит различие конкретных языков ("В практических целях очень важно не останавливаться на низшей ступени объяснения языковых различий, а подниматься до высшей и конечной..." (Гумбольдт 1984, 68). Различие языков эмпирически связано с различием народов; нельзя ли это различие, то есть специфику языков, объяснить исходя из "духа народа" как из более высокого принципа"? В.Гумбольдт ввел понятие "дух народа" в сравнительное языкознание как понятие необходимое, однако, его трудно постичь в чистом виде: без языкового выражения "дух народа" - неясная величина, знание о которой следует извлечь опять-таки из самого языка, язык же толкуется не только как средство для постижения "духа народа", но и как фактор его создания. Тут как бы замкнулся заколдованный круг: дух народа как "высший принцип", обусловливая различие и специфику языков, со своей стороны сам нуждается в объяснении через язык. Гумбольдт разъясняет такое рассуждение: "Не будет заколдованного круга, если языки считать продуктом силы народного духа и в то же время пытаться познать дух народа посредством построения самих языков: поскольку каждая специфическая духовная сила развивается посредством языка и только с опорой на него, то она не может иметь иной конструкции, кроме как языковой" (Гумбольдт 1984, 11). В понимании Гумбольдта, правильность и богатство развития языка прямо пропорционально связаны с соразмерностью воздействия на язык силы национального духа (по Гумбольдту, язык преобразуется с каждой новой ступенью духа). "Всеми своими корнями и тончайшими их фибрами он (язык) сплетен с силой национального духа, и чем соразмернее действует на язык сила национального духа, тем правильнее и богаче развитие языка (Цит. по кн.: Постовалова 1982: 52). Что может в языке зависеть от действия духа? - прежде всего от народного духа зависит сам принцип образования языка. Влияние духа расширяется также на структуру языка и образование форм. Языки, соответственно, также обладают силой, воздействующей на дух. И это воздействие носит всесторонний и гармоничный характер. По образному выражению Гумбольдта, языки - это колеи, по которым деятельность духа совершает свое течение, или, при другом сравнении, - русло, по которому дух катит волны своей жизни. В 1801 году в своих фрагментах монографии о басках Гумбольдт выдвинул тезис о том, что разные языки - это не различные обозначения одного и того же предмета, а "различные видения" его. Тезис о "языковом мировидении", с чисто эмпирической точки зрения содержит мысль о том, что различие языков не сводится к одному лишь звуковому фактору. Язык не есть ряд готовых этикеток к заранее данным предметам, не их простое озвончение, а промежуточная реальность, сообщающая не о том, как называются предметы, а, скорее, о том, как они нам даны. Языком охватываются преимущественно объекты, входящие в круг потребностей и интересов человека, и отображаются не столько чисто субстанциональные свойства внеязыкового мира, а, скорее, отношение человека к нему. Эти отношения в различных языках преломляются по-разному, через свойственное каждому языку семантическое членение. Соответственно, можно предположить, что в наших высказываниях о вещах и явлениях мы до некоторой степени следуем и тем ориентирам, которые предначертаны семантикой естественного языка. Следовательно, звучание соединяется не с предметом непосредственно, а через семантически переработанные единицы, которые уже в качестве содержательных образований могут стать основой самого акта обозначения и речевой коммуникации. Положения Гумбольдта о том, что язык определяет отношение человека к объективной действительности и его поведение, легли впоследствии в основу теории Э. Сепира - Б. Уорфа, согласно которой язык упорядочивает поток впечатлений действительности, и в основу неогумбольдтианской лингвистической теории Л. Вейсгебера, согласно которой язык превращает окружающий мир в идеи, "вербализует" мир. 2.6. Сравнительное языковедение Главной лингвистической дисциплиной, по Гумбольдту, является сравнительное языковедение. То общее, на чем оно строится, - это общечеловеческая языковая способность превращения мира в мысли. Хотя общее свойство языковой способности охватывает все человечество, однако, эта способность не реализована в одном общечеловеческом языке, а осуществляется в великом многообразии языков. Каждую человеческую индивидуальность, даже независимо от языка, можно считать особой позицией в видении мира, поэтому ко всякому объективному восприятию неизбежно примешивается субъективное. "И поскольку на язык одного и того же народа воздействует субъективность одного рода, ясно, что в каждом языке заложено самобытное миросозерцание" (Гумбольдт 1984, 80). Каждый язык содержит всю структуру понятий и весь способ представлений определенной части человечества. Отсюда и конечная цель языкознания, по Гумбольдту, - Это "тщательно исследование разных путей, какими бесчисленные народы решают всечеловеческую задачу постижения мира путем языка". Как пишет Гумбольдт в своей статье "Характер языка и характер народа", сравнительное изучение языков должно объединять три направления (Гумбольдт 1985, 371): 1). Как решает каждый язык различные задачи, возникающие из потребностей речи, - как грамматические, так и все прочие? 2). Как и почему языки, которые мы можем наблюдать на протяжении длительного времени, претерпели изменения в своей внутренней структуре? 3). Какие различия в словообразовании и словоизменении близкородственных и далеких друг от друга языков допускают возведение к единому источнику? В широко задуманном Гумбольдтом проекте сравнительного языковедения язык выглядит не как изолированный объект грамматического анализа, а как предмет, раскрываемый полностью лишь в своих многосторонних и необходимых связях." ... Язык и постигаемые через него цели человека вообще, род человеческий в его поступательном развитии и отдельные народы являются теми четырьмя объектами, которые в их взаимной связи и должны изучаться в сравнительном языковедении", (Гумбольдт 1984, 311). Сравнительное языковедение именно в гумбольдтовском его понимании раскрывает суть "философски обоснованного сравнения языков". 2.7. Антиномии языка Основные положения учения Гумбольдта о языке можно сформулировать в виде антиномий, в существовании которых он видел диалектику языка. В работе "О сравнительном изучении..." Гумбольдт писал, что "сущность языка беспрерывно повторяется и концентрически проявляется в нем самом; уже в простом предложении, основанном на грамматической форме, видно ее завершенное единство, и так как соединение простейших понятий побуждает к действию всю совокупность категорий мышления, где положительное есть отрицательное, часть - целое, единичное - множественность, следствие - причина, случайное -необходимое, относительное - абсолютное, измерение в пространстве - определение во времени, где одно ощущение находит себе отклик в другом, то как только достигается ясность и определенность выражения простейшего соединения мысли, в изобилии слов оказывается представленным язык как целое" (Гумбольдт 1859, 283) Язык как целое состоит из противоречащих друг другу понятий, именно эта противоречивость и определяет характер языка. Антиномия языка и мышления. С одной стороны, язык есть орган, образующий мысль. Без языка невозможно образование понятий; понятие не может отрешиться от слова; слово является единством звука и понятия. С другой стороны, "дух человека" постоянно стремится освободиться от уз языка, ибо слова стесняют внутреннее чувство. Антиномия произвольности знака и мотивированности элементов языка. Слова - знаки отдельных понятий, слово облекается в звуковую форму. Звуки и понятия по природе своей различны: звук служит для человека представлением предмета; понятие является выражением нашего взгляда на предмет, формирование понятий представляет собой внутренний процесс. Что касается мотивированности элементов языка, то они обусловливаются внутренними закономерностями языка, всей его структурой. Антиномия субъективного и объективного в языке. Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен. "Язык мне принадлежит, так как я воспроизвожу его моею собственной деятельностью; но так как я воспроизвожу его так, а не иначе потому, что так говорят и говорили все поколения, передававшие его друг другу до настоящего времени, то меня, очевидно, ограничивает самый язык" (Гумбольдт 1859, 61). Антиномия языка как деятельности и как продукта деятельности. По своей сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Постоянное развитие - основа существования языка. Антиномия индивидуального и коллективного в языке. Язык принадлежит одновременно и отдельному человеку, и всему коллективу. Всякий язык раскрывается во всей своей полноте только в живом употреблении, в речи говорящего лица. "Языки можно считать творением народов и в то же время они остаются творением отдельных лиц" (Гумбольдт 1858, 34) Язык выражает мировоззрение отдельного человека, но человек всегда зависит от народа, которому принадлежит. Антиномия языка и речи. "Язык как масса всего произведенного живою речью, не одно и то же, что самая речь эта в устах народа" (Гумбольдт 1859, 58). То есть язык как целое отличается от отдельных актов речевой деятельности. Антиномия понимания и непонимания. Окончательную определенность слова получают только в речи отдельного лица. Но особенность общения состоит, по Гумбольдту, в том, что говорящий и слушающий воспринимают один и тот же предмет с разных стороны вкладывают различное, индивидуальное содержание в одно и то же слово. Отсюда следует, что "никто не принимает слов совершенно в одном и том же смысле, и мелкие оттенки значений переливаются по всему пространству языка, как круги на воде при падении камня. Поэтому взаимное разумение между говорящими в то же время есть недоразумение, и согласие в мыслях и чувствах в то же время и разногласие" (Гумбольдт 1859, 62). ЗАКЛЮЧЕНИЕ Вильгельм фон Гумбольдт занимает в науке о языке совершенно особое место. Выдвинув оригинальную концепцию природы языка и подняв ряд фундаментальных проблем, которые и в настоящее время находятся в центре оживленных дискуссий. Многие из исследователей числят себя его учениками и последователями - А.Потт, Х.Штейнталь, Г.Курциус, А.А.Потебня, и даже такой независимый ученый, как И.А.Бодуэн де Куртенэ. В. Гумбольдту была дана высокая оценка со стороны видных философов, в частности, Канта. Такого же высокого мнения были современные ему языковеды (Ф.Бопп, Я.Гримм) . Такое отношение к Гумбольдту вызвано тем, что его способ рассмотрения языка в широком контексте связанной с ним проблематики в одинаковой мере отвечает требованиям как философии, так и лингвистики. Гумбольдт предпринял попытку их интеграции, в которой преодолены односторонности как одной, так и другой науки. Во второй половине Х1Х-го века, в эпоху позитивизма, бурного развития индоевропеистики, имя Гумбольдта упоминается в основном лишь в трудах, посвященных классификации языков. В России осмысление наследия Гумбольдта началось с перевода на русский язык П.Билярским основного сочинения Вильгельма фон Гумбольдта "О различии строения человеческих языков..." (СПб., 1859 г.) А.А.Потебня способствовал распространению идей Гумбольдта в России и оказался одним из самых ярких интерпретаторов этих идей в русской традиции (см., например, его "Мысль и язык", 1862, 1892 и др. работы). Правда, его истолкование идей Гумбольдта не было свободно от влияния психологизма Штейнталя. Особое усиления интереса к наследию Гумбольдта связано с новым издание сочинений Вильгельма фон Гумбольдта (в 17-ти томах) Прусской Академией наук в 1903 году. Новый этап развития гумбольдтианства в России соотнося с появлением в Москве книги Густава Шпета "Внутренняя форма слова" (1927г.). В 20-х годах нашего столетия на западе Эрнст Кассирер, а у нас Густав Шпет связывают, по словам Г.Рамишвили, идеи Гумбольдта с "возрождающимся поворотом в философии". Г. Шпет в своей книге излагает концепцию Гумбольдта, сопровождая её комментариями и собственными соображениями. В 20-х годах XX века, главным образом, в Германии и США возникает неогумбольдтиансткое направление современного языкознания, характеризующееся преимущественным вниманием к семантической стороне языка, стремлением изучать язык в тесной связи с культурой данного народа, а также процессами мышления и познания. Основные положения европейского неогумбольдтианства были сформулированы Л.Вайсгербером, Й.Триром, Х.Гиппером и др. Согласно им, язык определяет мышление человека и процесс познания, поэтому люди, говорящие на разных языках, создают различные картины мира. В российском языкознании уже ближе к нашему времени следует назвать серию работ Г.В.Рамишвили (см., например, его книгу "Вопросы энергетической концепции Гумбольдта, а также книгу В.И.Постоваловой "Язык как деятельность". Все большее количество лингвистических исследований рассматривает язык в отношении к когнитивным, историко-культурным и социальным факторам. Можно констатировать, что в современном языкознании на первом плане стоят проблемы, связанные в живым функционированием языка, с его ролью в построении картины мира.

7. Жизнь и творчество Н. Хомского.
Хомский родился в 1928 году в Филадельфии, штат Пенсильвания. Его отцом был Зеев Владимир Вильям Хомский, уроженец Украины, учёный, еврей по национальности. С 1945 года Ноам Хомский изучал философию и лингвистику в Университете Пенсильвании. Одним из его преподавателей был профессор лингвистики Зеллиг Харрис, политические взгляды которого он перенял. Хомский получил докторскую степень от Университета Пенсильвании в 1955, но четыре года перед этим большинство своих исследований проводил в Гарвардском университете. В докторской диссертации он начал развивать некоторые свои лингвистические идеи, которые затем раскрыл подробнее в книге «Синтаксические структуры» 1957 года. Это, пожалуй, его самая известная работа в области лингвистики. После получения степени доктора философии, Хомский преподавал в МТИ в течение 19 лет. Именно в это время он оказался вовлечённым в политику, примерно с 1964 года публично выступая против участия США во Вьетнамской войне. В 1969 Хомский опубликовал книгу-эссе о Вьетнамской войне под названием «Американская держава или Новые мандарины». С этого времени Хомский стал широко известен благодаря своим политическим взглядам, выступлениям и ещё нескольким книгам по теме. Его взгляды, чаще всего классифицируемые как либертарный социализм, принесли ему как широкую поддержку среди левых, так и множество критиков из всех областей политического спектра. Несмотря на вовлечённость в политику, Хомский продолжает заниматься лингвистикой и преподаванием. «Нью-Йорк таймс Бук Ревью» однажды написала: «Если судить по энергии, размаху, новизне и влиянию его идей, Ноам Хомский возможно, самый важный из живущих сегодня интеллектуалов» (впрочем, как Хомский с иронией отметил, далее в этой статье выражается недовольство тем, что его политические работы, которые часто обвиняют «Нью-Йорк таймс» в искажении фактов, «сводят с ума бесхитростностью» [1]). По данным «Arts and Humanities Citation Index», между 1980 и 1992 годами Хомский был самым цитируемым из живущих учёных и восьмым по частоте использования источником для цитат вообще. Вклад в лингвистику Наиболее известная работа Хомского «Синтаксические структуры» (1957) оказала огромное влияние на развитие науки о языке во всём мире; многие говорят о «хомскианской революции» в лингвистике (смене научной парадигмы в терминах Куна). Восприятие тех или иных идей созданной Хомским теории порождающей грамматики (генеративизма) ощущается даже в тех направлениях лингвистики, которые не принимают её основных положений и выступают с резкой критикой данной теории. Со временем теория Хомского эволюционировала (так что о его теориях можно говорить и во множественном числе), но фундаментальное положение её, из которого, по мнению создателя, выводятся все прочие о врождённом характере способности говорить на языке оставалось незыблемым. Оно впервые высказано в ранней работе Хомского «Логическая структура лингвистической теории» 1955 года (переиздана в 1975), в которой он ввёл понятие трансформационной грамматики. Теория рассматривает выражения (последовательности слов), соответствующие абстрактным «поверхностным структурам», которые, в свою очередь, соответствуют ещё более абстрактным «глубинным структурам». (В современных версиях теории различия между поверхностными и глубинными структурами во многом стёрлись.) Трансформационные правила вместе со структурными правилами и принципами описывают как создание, так и интерпретацию выражений. С помощью конечного набора грамматических правил и понятий люди могут создать неограниченное количество предложений, в том числе создавать предложения, никем ранее не высказанные. Способность таким образом структурировать наши выражения является врождённой частью генетической программы людей. Мы практически не осознаём эти структурные принципы, как не осознаём большинства других своих биологических и когнитивных особенностей. Недавние версии теории Хомского (такие, как «Минималистская программа») содержат сильные утверждения об универсальной грамматике. Согласно его воззрениям, грамматические принципы, лежащие в основе языков, являются врождёнными и неизменными, а различия между языками мира могут быть объяснены в терминах параметрических установок мозга, которые можно сравнить с переключателями. Исходя из этой точки зрения, ребёнку для изучения языка необходимо только выучить лексические единицы (то есть слова) и морфемы, а также определить необходимые значения параметров, что делается на основе нескольких ключевых примеров. Такой подход, по мысли Хомского, объясняет удивительную скорость, с которой дети изучают языки, схожие этапы изучения языка ребёнком вне зависимости от конкретного языка, а также типы характерных ошибок, которые делают дети, усваивающие родной язык, в то время как другие, казалось бы, логичные ошибки, не случаются. По мнению Хомского, невозникновение или возникновение таких ошибок свидельствует о используемом методе: общем (врождённом) или зависящем от конкретного языка. Идеи Хомского имели большое влияние на учёных, исследующих процесс усвоения языка детьми, хотя некоторые из них с этими идеями и не согласны, следуя эмерджионистским или коннективистским теориям, которые основываются на попытках объяснения общих процессов обработки информации мозгом. Впрочем, практически все теории, объясняющие процесс усвоения языка, пока являются спорными, и проверка теорий Хомского (как и других теорий) продолжается. Взгляд на критику научной культуры Хомский в корне не согласен с деконструкционистской и постмодернистской критикой науки: Я провёл значительную часть моей жизни над такими вопросами, используя единственные известные мне методы; те методы, которые осуждаются здесь как «наука», «рационализм», «логика» и так далее. Поэтому я читал различные работы, питая надежду, что они позволят мне «переступить» эти ограничения или, может быть, предложат совершенно другой курс. Боюсь, я был разочарован. Возможно, это моя собственная ограниченность. Достаточно часто «мои глаза тускнеют», когда я читаю многосложные рассуждения на темы постструктурализма и постмодернизма; то что я понимаю это или в значительной степени трюизм, или ошибка, но это лишь часть всего текста. Действительно, существует множество других вещей, которые я не понимаю, например, статьи по современной математике или физические журналы. Но здесь есть разница. Во втором случае я знаю, как прийти к пониманию, и делал это в особенно интересных для меня случаях; и я знаю, что люди из этих областей могут объяснить мне содержание с учётом моего уровня, так что я могу достичь желаемого понимания (пусть частичного). Напротив, похоже, никто не может объяснить мне, почему современный пост-то-или-это не является (по большей части) трюизмом, ошибкой или тарабарщиной, и я не знаю, как поступать дальше. [2] Хомский отмечает, что критика «науки белых мужчин» имеет много общего с антисемитскими, политически мотивированными атаками нацистов против «еврейской физики» во время существования движения «Deutsche Physik», направленными на очернение результатов, полученных учёными-евреями: Фактически, сама идея «науки белых мужчин», боюсь, напоминает мне «еврейскую физику». Возможно, это ещё один мой недостаток, но когда я читаю научную работу, я не могу сказать, является ли автор белым и мужчина ли он. Это же справедливо в отношении обсуждения работы в классе, в офисе или где-нибудь ещё. Я сильно сомневаюсь, что небелые, немужского пола студенты, друзья и коллеги, с которыми я работал, были бы сильно впечатлены доктриной, согласно которой их мышление и понимание отличается от «науки белых мужчин» из-за их «культуры или пола и расы». Подозреваю, что «удивление» будет слишком мягким словом для их реакции. [3] Политические взгляды Ноам Хомский на Всемирном социальном форуме 2003 годаХомский является одной из самых известных фигур левого крыла американской политики. Он характеризует себя в традициях анархизма (либертарного социализма), политической философии, которую он кратко объясняет как отрицание всех форм иерархии и их искоренение, если они не оправданы. Хомский особенно близок к анархо-синдикализму. В отличие от многих анархистов, Хомский не всегда выступает против избирательной системы; он даже поддерживал некоторых кандидатов. Он определяет себя как «fellow traveler» («попутчик») анархистской традиции, по контрасту с «чистым» анархистом. Этим он объясняет свою готовность иногда сотрудничать с государством. Хомский также считает себя консерватором («Chomsky’s Politics», стр. 188), предположительно классическим либералом, а также сионистом, хотя он отмечает, что его определение сионизма в наше время большинством рассматривается как антисионизм. Он утверждает, что такое расхождение во мнениях вызвано сдвигом (с 1940-х) в значении слова «сионизм». В интервью «C-Span Book TV» он заявил: [источник?] Я всегда поддерживал идею еврейской этнической родины в Палестине. Это не то же самое, что еврейское государство. Существуют сильные доводы в поддержку этнической родины, но должно ли там быть еврейское государство, или мусульманское государство, или христианское государство, или белое государство, это совершенно другой вопрос. В целом, Хомский не сторонник политических званий и категорий, и предпочитает, чтобы его взгляды говорили сами за себя. Его политическая активность заключается, в основном, в написании журнальных статей и книг, а также в публичных выступлениях. Сегодня он один из самых известных левых деятелей, особенно среди учёных и студентов университетов. Хомский часто путешествует по США, Европе и Третьему миру. Хомский имеет большое число сторонников по всему миру и плотный график выступлений, притягивая много внимания и людей, куда бы он ни отправился.[источник?] Его выступления часто запланированы надолго, до двух лет вперёд. Он был одним из главных ораторов на Всемирном социальном форуме 2002 года. Хомский о терроризме В ответ на объявление США «войны с терроризмом» в 1980-х и 2000-х годах, Хомский утверждает, что основными источниками международного терроризма являются ведущие мировые державы, например США. Он использует определение терроризма, используемое в руководствах армии США, описывающего терроризм как «преднамеренное использование насилия или угрозы насилия для достижения политических или религиозных идеологических целей через запугивание или принуждение». Поэтому, он считает терроризм объективным описанием определённых действий, без учёта мотивов. Хомский отмечает: Беспричинное убийство невиновных гражданских лиц это терроризм, а не война с терроризмом. («9-11», с. 76) Цитата по поводу эффективности терроризма: Во-первых, фактом является то, что терроризм работает. Он не терпит неудачу. Он работает. Насилие обычно срабатывает. Это мировая история. Во-вторых, это серьёзная аналитическая ошибка, говорить, как это общепринято, что терроризм оружие слабых. Как и другие средства насилия, это в первую очередь оружие сильных, фактически в подавляющем большинстве случаев. Он рассматривается как оружие слабых, потому что сильные также контролируют систему доктрин, и их террор не считается террором. Это практически универсально. Я не могу припомнить исторического контрпримера, даже худшие массовые убийцы смотрели на мир таким образом. Например, возьмите нацистов. Они не проводили политику террора в оккупированной Европе. Они защищали местное население от терроризма партизан. И как в остальных движениях сопротивления, там был терроризм. Нацисты осуществляли политику контртерроризма. Критика политики США Хомский является последовательным критиком правительств США и их политики. Он указывает две причины своего особого внимания к США. Во-первых, это его страна и его правительство, поэтому работа по изучению и критике именно их будет иметь больший эффект. Во-вторых, США является единственной на текущей момент сверхдержавой, и поэтому ведёт агрессивную политику, как и все сверхдержавы (впрочем, Хомский бегло критикует и официальных врагов, таких как бывший Советский Союз.) Одним из ключевых устремлений сверхдержав, по утверждению Хомского, является организация и реорганизация окружающего мира в собственных интересах с использованием военных и экономических средств. Так, США вступили во Вьетнамскую войну и включающий её Индокитайский конфликт из-за того, что Вьетнам, или, точнее, его часть, вышла из американской экономической системы. Хомский также критиковал вмешательство США в дела центрально- и южноамериканских стран и военную поддержку Израиля, Саудовской Аравии и Турции. Хомский постоянно акцентирует внимание на своей теории, согласно которой большая часть американской внешней политики базируется на «угрозе хорошего примера» (что он считает другим названием теории домино). «Угроза хорошего примера» заключается в том, что какая-либо страна могла бы успешно развиваться вне сферы влияния США, таким образом, предоставляя ещё одну работающую модель для других стран, в том числе тех, в которых США сильно заинтересованы экономически. Это, по утверждению Хомского, неоднократно побуждало США к интервенции для подавления «независимого развития, невзирая на идеологию» даже в регионах мира, где у США нет значительных экономических, или связанных с национальной безопасностью, интересов. В одной из своих наиболее известных работ «Чего действительно хочет Дядя Сэм» Хомский использовал именно эту теорию для объяснения вторжений США в Гватемалу, Лаос, Никарагуа и Гренаду. Хомский считает, что политика США времён Холодной войны объяснялась не только антисоветской паранойей [источник?], но в большей мере желанием сохранить идеологическое и экономическое доминирование в мире. Как он написал в «Дяде Сэме»: «Чего США действительно хотят, так это стабильности, что означает безопасность для верхушки общества и крупных зарубежных предприятий». Хотя Хомский критикует внешнюю политику США почти во всех её проявлениях, во многих своих книгах и интервью он выражал восхищение свободой слова, которой пользуются американцы. Даже другие западные демократии, такие как Франция или Канада, не столь либеральны в этом вопросе, и Хомский не упускает возможность критиковать их за это, как, например, в деле Фориссона. Тем не менее, многие критики Хомского рассматривают его отношение к внешней политике США как атаку на ценности, на которых основано американское общество, видимо, упуская из вида его отношение к свободе слова[источник?]. Взгляды на социализм Хомский является непримиримым оппозиционером к (его словами) «корпоративно-государственному капитализму», практикуемому США и их союзниками. Он сторонник анархических (либертарно-социалистических) идей Михаила Бакунина, требующих экономической свободы, а также «контроля за производством самими трудящимися, а не владельцами и управляющими, которые стоят над ними и контролируют все решения». Хомский называет это «настоящим социализмом» и считает социализм в духе СССР похожим (в терминах «тоталитарного контроля») на капитализм в духе США, утверждая, что обе системы базируются на различных типах и уровнях контроля, а не на организации и эффективности. В защиту этого тезиса он иногда отмечает, что философия научного управления Ф. В. Тэйлора явилась организационным базисом как для советской индустриализации, так и для корпоративной Америки. Хомский отмечает, что замечания Бакунина о тоталитарном государстве явились предсказанием грядущего советского «казарменного социализма». Он повторяет слова Бакунина: «через год революция станет хуже, чем сам царь», аппелируя к той идее, что тираническое советское государство явилось естественным следствием большевистской идеологии государственного контроля. Хомский определяет советский коммунизм как «ложный социализм» и утверждает, что, вопреки общему мнению, развал СССР следует рассматривать как «маленькую победу социализма», а не капитализма. В книге «For Reasons of State» Хомский отстаивает идею о том, что вместо капиталистической системы, в которой люди «рабы зарплаты», и вместо авторитарной системы, в которой решения принимаются централизованно, общество может функционировать без оплачиваемого труда. Он говорит, что люди должны быть свободны выполнять ту работу, которую сами выбрали. Тогда они смогут поступать в соответствии со своими желаниями, а свободно выбранная работа будет и «наградой самой по себе» и «социально полезной». Общество существовало бы в состоянии мирной анархии, без государства или других управленческих институтов. Работа, которая принципиально неприятна всем, если такая найдётся, распределялась бы между всеми членами общества. Литература о Н. Хомском Литвинов, В. П. Мышление Ноама Хомского: Курс лекций / Международная академия бизнеса и банковского дела. Тольятти, 1999. Гурьянова, Н. В. Понятие языка, знания языка и овладения этим знанием в концепции языка и мышления Н. Хомского // Учен. зап. Ульянов. гос. ун-та. Сер.: Образование. Ульяновск, 1999. Вып. 2. С. 182191. Капишин, А. Е. «Генеративная лингвистика» Н. Хомского // Иностранный язык в школе. 2002. № 2. С. 8186. Гурьянова, Н. В. Современная лингвистическая концепция Н. Хомского : Автореф. дис. канд. филол. наук: 10.02.19 / [Московский гос. лингвистический ун-т]. М., 1998.
ХОМСКИЙ, НОАМ (Chomsky, Noam Avram), или Ноэм Чомски, американский лингвист и общественный деятель. Родился в Филадельфии 7 декабря 1928. Его отец, Уильям Хомский, эмигрировал из России в 1913 и к моменту рождения сына был уже авторитетным ученым-гебраистом; впоследствии автор ряда известных монографий по изучению, преподаванию и истории иврита. С 1945 Хомский изучал в Пенсильванском университете лингвистику, математику и философию, находясь при этом под сильным влиянием (не только научным, но и политическим) своего учителя Зелига Хэрриса; как и Хэррис, Хомский считал и считает свои политические взгляды близкими к анархизму. Первая крупная научная работа Хомского, магистерская диссертация Морфонология современного иврита (1951), осталась неопубликованной. Докторскую степень Хомский получил в Пенсильванском университете в 1955, однако большая часть исследований, положенных в основу диссертации (полностью опубликованной только в 1975 под названием Логическая структура лингвистической теории) и его первой монографии Синтаксические структуры (Syntactic Structures, 1957, рус. пер. 1962), была выполнена в Гарвардском университете в 1951–1955. В том же 1955 ученый перешел в Массачусетский технологический институт, профессором которого он стал в 1962. Неоднократно читал лекции в крупнейших университетах США и других стран. Член Национальной академии наук США, Академии гуманитарных и точных наук, других научных ассоциаций, почетный доктор Чикагского, Пенсильванского и ряда других университетов, лауреат многих престижных научных премий. Хомский – создатель системы грамматического описания, известной как генеративная (порождающая) грамматика; соответствующее течение лингвистической мысли часто называется генеративизмом. Основы его были сформулированы Хомским в середине 1950-х годов; в настоящее время генеративизм прошел уже более чем сорокалетний путь развития, успев приобрести всемирную популярность, в значительной мере утратить эту популярность на рубеже 1960-х и 1970-х годов под влиянием критики со стороны представителей «порождающей семантики» и восстановить свои позиции в 1980-х и 1990-х годах (см. ЛАКОФФ, ДЖОРДЖ). За время своего существования генеративизм прошел несколько этапов. Наиболее крупные из них следующие. 1. Стандартная теория, подэтапами развития которой являются: Модель «Синтактических структур», называемая так по имени первой монографии Хомского, в которой было реализовано представление о языке как механизме порождения бесконечного множества предложений с помощью конечного набора грамматических средств, для чего он предложил понятия глубинной (скрытой от непосредственного восприятия и порождаемой системой рекурсивных, т.е. могущих применяться многократно, правил) и поверхностной (непосредственно воспринимаемой) грамматических структур, а также трансформаций, описывающих переход от глубинных структур к поверхностным. Считается, что одной глубинной структуре могут соответствовать более одной поверхностных структур (например, пассивная конструкция Указ подписывается президентом выводится с помощью трансформации пассивизации из той же глубинной структуры, что и активная конструкция Президент подписывает указ) и наоборот (так, неоднозначность Посещение родственников может быть утомительным описывается как результат совпадения поверхностных структур, восходящих к двум различным глубинным, в одной из которых родственники являются тем, кто посещает кого-то, а в другой – теми, кого кто-то посещает). Модель «Аспектов», или стандартная теория, изложенная в книге Хомского Аспекты теории синтаксиса (Aspects of the Theory of Syntax, 1965, рус. пер. 1972) и представляющая собой прежде всего попытку введения в формальную модель семантического компонента – так называемых правил семантической интерпретации, приписывающих значение глубинным структурам. В «Аспектах» было введено противопоставление языковой компетенции (системы процессов порождения языковых высказываний) и употребления языка (performance), принята так называемая гипотеза Катца – Постала о сохранении смысла при трансформации, в связи с чем исключено понятие факультативной трансформации, а также введен аппарат синтаксических признаков, описывающих лексическую сочетаемость. Расширенная стандартная теория, или «лексикализм», в которую был введен лексический компонент и многочисленные правила семантической интерпретации. Основные положения теории были изложены Хомским в статье Заметки о номинализации (Remarks on Nominalization, 1970). 2. Теория управления и связывания, формировавшаяся в течение 1970-х годов и в суммарном виде представленная в книге Хомского Лекции об управлении и связывании (Lectures on Government and Binding, 1981); по первым буквам английских слов она часто называется GB-теорией. Основным изменением при переходе к этой теории стал отказ от специфических правил, описывающих синтаксические структуры конкретных языков, и замена их некоторыми универсальными ограничениями. Все трансформации были заменены одной универсальной трансформацией перемещения. В рамках GB-теории были выделены частные модули (Х-штрих-теория, теория ограничивания, теория связывания, теория управления, теория падежа, Тета-теория), каждый из которых отвечает за свою часть грамматики, действует в соответствии со своими принципами и имеет ряд настраиваемых параметров, определяющих конкретно-языковую специфику. Поскольку понятия принципов и параметров сохранились и на следующем этапе развития генеративизма, иногда говорят о теории принципов и параметров как особой стадии, охватывающей второй и третий этапы генеративизма. 3. Минималистская программа, основные положения которой были изложены Хомским в нескольких статьях, собранных впоследствии в одноименной книге (The Minimalist Program, 1995). Эта программа (не модель и не теория) предполагает минимизацию языковых представлений и описание их взаимодействия с другими когнитивными системами, постулируя в языковом аппарате человека две главных подсистемы: лексикон и вычислительную систему, а также два интерфейса – фонетический и логический. Аппарат и многие теоретические постулаты генеративизма за четыре десятилетия изменились почти до неузнаваемости; достаточно указать на то, что теория, в 1960-е годы называвшаяся чаще всего трансформационной и формулировавшаяся как система правил, в настоящее время ни понятия трансформации, ни даже понятия правила не использует. Из новейшей версии генеративизма были исключены и понятия глубинной и поверхностной структур, когда-то занимавшие центральное место в порождающей теории. Принято считать, что неизменными в генеративизме остались лишь постулаты о врожденности языковой способности человека, о единстве базовых принципов устройства различных языков, различающихся лишь установкой некоторых частных параметров, и об автономности грамматики. Это верно, но, во-первых, эти постулаты, в особенности первые два, отнюдь не являются отличительными чертами генеративизма; они, порой неявно, принимались во многих лингвистических теориях и раньше, а главное – есть основания полагать, что эти постулаты могут быть выведены из некоторых более общих соображений. Реальным инвариантным ядром генеративизма Хомского является прежде всего так называемый методологический монизм, т.е. требование, в соответствии с которым объяснение во всех науках должно быть построено одинаково – по образцу естественных наук и прежде всего физики как их эталона. В качестве же законов природы выступают грамматические правила и принципы – автономный и невыводимый синтаксис (в широком понимании), задающий формальные структуры, которые, также по некоторым правилам, переводятся в звуковую форму и которым по определенным правилам приписывается значение. Из методологического монизма вытекают и автономность синтаксиса (его ничем не надо объяснять), и постулат о врожденной языковой способности (она дана человеку в готовом виде так же, как ему даны законы природы), а из тезиса о врожденности естественным образом выводится тезис о глубинном единстве всех языков. Генеративная теория Хомского, несомненно, представляет собой выдающееся интеллектуальное достижение. На первом (до своего кризиса рубежа 1960–1970-х годов) этапе она оказала огромное влияние на развитие формальных грамматик и вычислительной лингвистики, предоставив исследователям экономный и более мощный по сравнению с грамматиками непосредственных составляющих аппарат описания формальных языковых структур. Синтаксические структуры Хомского считается одним из трудов, заложивших основы современной когнитивной науки. В теоретическом плане генеративная теория ознаменовала собой радикальный разрыв с бихевиоризмом (Хомского, после его знаменитой полемики начала 1960-х годов с психологом-бихевиористом Б.Скиннером, признали «могильщиком бихевиоризма»). Хомский, говоря в эти годы об интеллектуальных корнях своих идей, всячески дистанцировался от дескриптивистского этапа в развитии лингвистики и апеллировал к далеким предшественникам – В. фон Гумбольдту, французским грамматистам Пор-Рояля и особенно Р.Декарту. Хомский уже около двух десятилетий является самым знаменитым лингвистом мира; ему и его теории посвящено множество статей, ряд монографий и даже полнометражный документальный фильм, а развитие науки о языке в последней трети 20 в. многими авторами описывается как «хомскианская революция». Следует заметить, что Хомский одним из первых объявил лингвистику частью когнитивной психологии – однако на практике как раз максимально автономизировал изучение языка, введя для этого представление о модульности человеческих когнитивных способностей и относительной независимости «модулей». Попытка соотнести языковую способность с другими когнитивными способностями человека появилась лишь в минималистской программе, а также в работах Р.Джэкендоффа (р. 1945), небезуспешно пытающегося на практике выстроить «мост» между генеративизмом и когнитивной лингвистикой. Хомский пользуется в США широчайшей известностью как общественный деятель – критик внешней и внутренней политики США и мировой политики в целом, а также манипулятивной практики средств массовой информации. В годы Вьетнамской войны за участие в массовой манифестации Хомский был арестован (сидел в одной камере с Н.Мейлером). Социально-критические публикации Хомского столь же многочисленны, как и его лингвистические работы; среди них – Американская мощь и новые мандарины (American Power and the New Mandarins, 1969), Права человека и американская внешняя политика (Human Rights and American Foreign Policy, 1978), Политэкономия прав человека, в 2-х томах (с Э.Херманом, The Political Economy of Human Rights, 1979), Пираты и императоры: международный терроризм в реальном мире (Pirates and Emperors: International Terrorism in the Real World, 1986), Язык и политика (Language and Politics, 1989), Необходимые иллюзии: контроль над мыслью в демократических обществах (Necessary Illusions: Thought Control in a Democratic Society, 1989), Сдерживающая демократия (Deterring Democracy, 1992), Год 501: Конкиста продолжается (Year 501: The Conquest Continues, 1993), Новый военный гуманизм: уроки Косово (The New Military Humanism: Lessons From Kosovo, 1999) и др. В последние годы Хомского часто называют в числе духовных лидеров антиглобализма.




8. Жизнь и творчество Фердинанда де Соссюра. Основные дихотомии Ф.де Соссюра. Основные идеи. - -язык и речь (1 дихотомия)
-синхрония и диахрония
-язык и стабилен и изменчив
СОССЮР, ФЕРДИНАНД (Saussure, Ferdinand de) (1857–1913), швейцарский лингвист, один из основоположников современной лингвистической науки, а также структурализма как научной идеологии и методологии. Теоретические труды Соссюра ознаменовали поворот лингвистики от исторического и сравнительного изучения языков в их развитии (т.е. диахронии) к анализу языковой синхронии, т.е. структуры конкретного языка в определенный момент времени. Соссюр первым последовательно разграничил синхронический и диахронический подходы к языку. Его обращение к синхронии произвело революцию в лингвистике. При всей значительности появившихся с тех пор новых теорий и методов сам тип предложенных им синхронных структурных описаний играл определяющую роль в лингвистических исследованиях на протяжении почти всего 20 в. Соссюр родился 26 ноября 1857 в Женеве (Швейцария) в семье французских эмигрантов. В 18 лет поступил в Лейпцигский университет в Германии, в 1880 получил степень доктора. Затем переехал во Францию, в 1881–1891 преподавал санскрит в Школе высших исследований в Париже. В те же годы Соссюр исполнял обязанности секретаря Парижского лингвистического общества и в этом качестве оказал весьма значительное влияние на развитие лингвистики. Позже, с 1906 по 1911, читал лекционные курсы по сравнительной грамматике и общему языкознанию в Женевском университете. Умер Соссюр в Вюфлане (кантон Во, Швейцария) 22 февраля 1913. Еще студентом, в Лейпциге, Соссюр опубликовал Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках (Memoire sur le systeme primitif des voyelles dans les langues indo-europйennes). Мемуар (написанный в 1878), хотя и остался единственной работой, опубликованной Соссюром, сразу поставил его в ряд ведущих авторитетов в лингвистике того времени. Основываясь на чисто структурных соображениях, он предположил, что в индоевропейском праязыке – реконструируемом предке многих языков Европы и Азии – имелись особые фонемы, исчезнувшие в дочерних индоевропейских языках (таких, как санскрит, древнегреческий и латинский). Эта гипотеза, известная как ларингальная теория (утраченные фонемы были впоследствии условно названы ларингалами), помогла объяснить многие проблемы в изучении эволюции индоевропейской фонологической системы. Хотя многие ее положения не бесспорны, сам факт существования ларингальных фонем в праиндоевропейском языке ныне ни у кого не вызывает сомнений. В расшифрованном уже после смерти Соссюра хеттском языке были выявлены ларингальные фонемы, существование которых он предположил для праиндоевропейского языка. Другой важнейший труд Соссюра – Курс общей лингвистики (Cours de linguistique generale) – был издан в 1916, уже после смерти ученого. Эта книга, в которой перу самого Соссюра не принадлежит ни одной строки, представляет собой реконструкцию курса, составленную по записям студентов учениками лингвиста Шарлем Балли и Альбером Сеше. Именно благодаря публикации Курса взгляды Соссюра на природу языка и задачи лингвистики получили широкую известность. Среди многочисленных теоретических положений Курса особенно важно различение диахронической (исторической и сравнительной) и синхронической (дескриптивной) лингвистики. Соссюр доказывает, что диахроническое исследование должно основываться на тщательно выполненных синхронических описаниях. Ученый полагал, что исследование изменений, происходящих в историческом развитии языка, невозможно без внимательного синхронного анализа языка в определенные моменты его эволюции. Сопоставление же двух разных языков возможно лишь на основе предварительного тщательного синхронного анализа каждого из них. Наконец, по Соссюру, лингвистическое исследование только тогда адекватно своему предмету, когда учитывает как диахронический, так и синхронический аспекты языка. Второе важнейшее положение теории Соссюра – различение между знанием языка его носителем и использованием языка в повседневных ситуациях. Соссюр подчеркивал, что лингвисты должны отличать набор единиц, образующих грамматику языка и используемых всеми его носителями при построении фраз на данном языке, от конкретных высказываний конкретных говорящих, которые вариативны и непредсказуемы. Общий для всех говорящих набор единиц Соссюр называл языком (la langue), а конкретные высказывания индивидуальных носителей языка – речью (la parole). Именно язык, а не речь является истинным объектом лингвистики, поскольку адекватное описание языка должно отражать систему элементов, известную всем его носителям. Хотя ныне необходимость разграничения синхронического и диахронического изучения языков столь же очевидна для лингвиста, как и различение знания языка его носителем и использования последним этого знания, в эпоху Соссюра такой ясности не существовало. Эти различения, как и многие другие идеи ученого, стимулировали пересмотр традиционных лингвистических методов и, по словам известного американского лингвиста Леонарда Блумфилда, заложили «теоретический фундамент нового направления лингвистических исследований».
Одним из величайших языковедов мира, с именем которого связывается прежде всего утверждение в языкознании синхронизма и системно-структурного подхода к языку, является Фердинанд де Соссюр (1857--1913). Он учился у младограмматиков А. Лескина, Г. Остхофа и К. Бругмана (Лайпцигский университет). В 1879 он публикует подготовленный в студенческие годы и сразу же ставшего всемирно известным "Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках", выводы которого, опирающиеся на дедуктивно-системный анализ рядов чередований гласных, относительно наличия "сонантических коэффициентов" -- ларингалов (особых фонем, сыгравших роль в развитии индоевропейского вокализма и изменении структуры корней) были отвергнуты младограмматиками, но получили подтверждение через полвека, после обнаружения Е. Куриловичем (1927) рефлекса соссюровского гипотетического А в расшифрованном после смерти Ф. де Соссюра хеттском языке.
В работах по литовской акцентуации (1894--1896) он сформулировал закон о взаимосвязи в литовском и славянских ударения и интонации (открытый им одновременно с Ф.Ф. Фортунатовым, но независимо от него).
Он читал лекции сперва в Париже, где его учениками становятся Антуан Мейе, Жозеф Вандриес, Морис Граммон, а затем (с 1891) в родной Женеве, где, перейдя с кафедры санскрита и сравнительного языковедения на кафедру общего языкознания, он трижды (1906--1912) прочёл курс общей теории языка, в котором он свёл воедино разрозненные до этого мысли о природе и сущности языка, о структуре языкознания и его методах. Он не оставил даже набросков лекций; установлены заметные различия между тремя циклами лекций по структуре и авторским акцентам.
Важнейшим событием стало издание под именем Ф. де Соссюра курса лекций, текст которого был подготовлен к печати и вышел в свет под названием "Курс общей лингвистики" (1916, т.е. после смерти Ф. де Соссюра; первый русский перевод: 1933; в нашей стране недавно изданы два тома трудов Ф. де Соссюра на русском языке: 1977 и 1990). Издателями "Курса" были его женевские ученики и коллеги Альбер Сеше и Шарль Балли, внесшие немало своего (в том числе и печально знаменитую фразу: "единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя", которая стимулировала внедрение в языкознание принципа имманентизма). Они опирались лишь на некоторые и не всегда лучшие студенческие конспекты лекций. Через большой ряд лет были обнаружены более обстоятельные конспекты других студентов, позволяющие увидеть различия между тремя циклами лекций и установить эволюцию мыслей автора, который не сразу стал на позиции синхронического подхода к языку, хотя о дихотомии языка и речи и дихотомии синхронии и диахронии он говорит уже в первом цикле. Позднее появилось (1967--1968) критическое издание "Курса", показывающее довольно произвольную интерпретацию лекций Ф. де Соссюра их первыми издателями.
Эта книга (в каноническом её варианте) вызвала широкий резонанс в мировой науке. Развернулась острая полемика между последователями Ф. де Соссюра и противниками его концепции, послужившая кристаллизации принципов структурного языкознания. К идеям или даже просто к имени Ф. де Соссюра обращались представители самых разных школ. Ф. де Соссюр стал в 20 в. наиболее критически читаемым лингвистом. Ф. де Соссюр ориентируется на философско-социологические системы Огюста Конта и Эмиля Дюркгейма. Он вынес на широкое обсуждение проблемы построения синхронического языкознания, решение которых уже намечалось в трудах У.Д. Уитни, И.А. Бодуэна де Куртенэ, Н.В. Крушевского, А. Марти.
Он использует в построении своей лингвистической теории методологический принцип редукционизма, в соответствии с которым в исследуемом объекте выделяются только существенные моменты, противопоставляясь моментам несущественным, второстепенным, не заслуживающим внимания. Производится ступенчатое выделение на дихотомической основе признаков, характеризующих лингвистику. Языкознание в целом отнесено к ведению психологии, а именно к ведению социальной психологии. В социальной психологии выделяется особая общественная наука -- семиология, призванная изучать знаковые системы, наиболее важной из которых является язык.
Внутри семиологии вычленяется лингвистика, занимающаяся языком как знаковой системой особого рода, наиболее сложной по своей организации. Язык в целом назван термином le langage (который часто переводится на русский язык термином речевая деятельность). Далее, проводится разграничение менее существенной для строгого анализа внешней лингвистики, описывающей географические, экономические, исторические и прочие внешние условия бытования языка, и более существенной для исследователя внутренней лингвистики, исследующей строение языкового механизма в отвлечении от внешних факторов, т.е. в имманентном плане. Указывается на наибольшую близость письма к языку в кругу знаковых систем.
Внутренняя лингвистика расчленяется на лингвистику языка (la linguistique de la langue) и лингвистику речи (la linguistique de la parole). Язык квалифицируется как система знаков, для которой существенны прежде всего отношения между её элементами, их оппозитивные, релятивные, негативные свойства, различия между этими элементами, а не их позитивные, субстанциальные свойства. Элементы языка понимаются как единицы, обладающие каждая не только своим значением (le sense), но и своей значимостью (le valeur), исходя из её места в системе отношений. Признаются вторичными материальные характеристики, в силу чего фонология (= фонетика) выведится за пределы лингвистики. Объявляется несущественным способ реализации языкового знака. Различаются два вида отношений между языковыми элементами -- ассоциативные и синтагматические.
Этой системе (языку в узком смысле) приписывается психический и социальный статус. Она локализуется в сознании говорящих. Объект лингвистики речи квалифицируется как остаток, выделяемый при вычитании языка (la langue) из речевой деятельности (le langage). Этому объекту приписывается психофизиологический и индивидуальный статус. Допускается возможность соотнести с этим объектом отдельный речевой акт и возникающее в его результате сочетание знаков (синтагму), считать речь реализацией языка. В "Курсе общей лингвистики" даётся изложение только характеристик языка в узком смысле, отсутствуют намётки лингвистики речи. Последователями Ф. де Соссюра давались разные трактовки дихотомии языка и речи (социальное -- индивидуальное, виртуальное -- актуальное, абстрактное -- конкретное, парадигматика -- синтагматика, синхрония -- диахрония, норма -- стиль, система -- реализация системы, код -- сообщение, порождающее устройство -- порождение, (врождённая) способность (competence) -- исполнение (performance). Последователи женевского учёного распространили эту дихотомию на изучение других сторон языка (разграничение фонологии и фонетики у Н.С. Трубецкого).
Наконец, лингвистика языка была расчленена на менее важную эволюционную, диахроническую лингвистику, наблюдающую за отношением фактов на оси времени, и более существенную для говорящего и для исследователя языка статическую, синхроническую лингвистику, исследующую отношения языковых элементов на оси одновременности. Понятие системы было отнесено только к синхронии. Диахроническая лингвистика подверглась делению на проспективную и ретроспективную. Было проведено отождествление синхронического подхода с грамматикой и диахронического с фонетикой. Разнообразны трактовки этой дихотомии у других авторов (статика -- динамика, система -- асистемность, организованное в систему целое -- единичный факт, Miteinander -- Nacheinander, т.е. одновременность -- последовательность во времени).
Языковой знак понимался как целиком психическое образование, как произвольное, условное, не навязанное природой причинно-следственное соединение двух сторон -- акустического образа, означающего (le signifiant) и идеи, понятия, означаемого (le signifie). Ф. де Соссюр сфомулировал ряд законов знака, утверждающих его неизменность и вместе с тем изменчивость, его линейность. Дискуссии в основном развернулись вокруг проблемы условности -- мотивированности языкового знака.
Имеется большой ряд изданий "Курса" на французском языке и его переводов на различные языки. Идеи Ф. до Соссюра оказали воздействие на деятельность Женевской и французской школ социологического языкознания, на формирование и развитие исследовательских программ формально-структурного и структурно-функционального течений, школ и отдельных концепций. Многочисленные дискуссии велись в советском языкознании вокруг учения Ф. де Соссюра о природе и структуре языкового знака и вокруг его дихотомий языка -- речи, синхронии -- диахронии.

9. Лексический уровень языка. Его особенности в языках разной типологии. Лексикография.

ЛЕКСИКОЛОГИЯ И СЕМАСИОЛОГИЯ
Основной единицей языка является слово. Язык как орудие мышления и общения прежде всего система слов, именно в слове язык обретает свою цельность и завершенность, формируясь в процессе взаимодействия слов. Уже в древности люди смотрели на слово как на великую тайну, как на явление, требующее особенно внимательного отношения к себе. Слово, по мнению античных мыслителей, создает разумность отдельного человека, гармоническую целесообразность общества и мировой порядок одновременно, поэтому его нужно правильно создавать и применять. Хотя язык состоит из разных единиц, слово оказывается его самой "естественной" категорией, так как именно оно что-то называет или выражает. Для массового сознания язык - это прежде всего слова. Слова родного языка кажутся "очевидными", "прозрачными", "естественными", хотя в действительности их природа очень сложна и многообразна.
Словарный состав языка, взятый в его совокупности, называют лексикой (от греч. lexis - слово). Наука, изучающая лексику, ее развитие и функционирование, называется лексикологией (lexis - слово + logos - учение), то есть лексикология - это слово о слове, или наука о словах. Специальный раздел лексикологии, в котором изучаются значения слов и причины изменения значений, именуют семасиологией (от греч. sernasia - значение, смысл + logos). Лексикология и семасиология тесно между собой связаны, так как значение слова выступает "душой" самого слова. Поскольку слово образует тесное формальное и смысловое единство, то его описание целесообразно вести в двух аспектах - лексикологическом и семасиологическом, не отрывая их друг от друга.
СЛОВО КАК ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЕДИНИЦА ЯЗЫКА
Структура слова. Слово как центральная единица языка имеет очень сложную структуру, в которой язык также получает свою структурную цельность и завершенность (см. схему). Фактически внутренняя структура языка - это структура слова, лишь осложненная "этажами" (ср. со схемой в III главе), то есть взаимоотношениями слов.
Само слово, как и любая другая единица языка, выступает прежде всего в трояком единстве: слово - словоформа - словоупотребление, где слово - единица языка, словоформа - единица речи, а словоупотребление - единица речевой деятельности. С философской точки зрения, слово - общее, словоформа - отдельное, частное, а словоупотребление - единичное. С математической точки зрения, слово - множество, словоформа - подмножество, а словоупотребление - конкретные единицы, составляющие эти подмножество и множество. Например, слово дом как множество имеет двенадцать словоформ (единственное число - дом, дома, дому, дом, домом, о доме; множественное число дома, домов, домам, дома, домами, о домах), составляющих его подмножества, и их бесконечное количество словоупотреблений в речевой деятельности. Словоупотребления часто различаются дистрибуцией, то есть окружением, в котором они встречаются, что нередко оказывает влияние на варьирование их звуковой формы, вызванное действием фонетических законов. Варьирование звуковой формы слова обусловливается также индивидуальным произношением. Приведем лишь несколько контекстов словоупотреблений: Дом, в котором мы живем. Простясь со всем семейством, мы отправились по домам. Я прошу вас сию же минуту оставить мой дом! В доме он не казался беспомощным. Весь дом был вовлечен в его деятельность. Дом вести - не лапти плести. Машины подъехали к шестиэтажному дому. Дома Левиных и Щербацких были старые дворянские московские дома и всегда были между собою в близких и дружеских отношениях. Детский дом был закрыт и т.д. Из приведенных примеров видно, что слово дом имеет и несколько значений, которые проявляются в контекстном окружении.
Как явствует из схемы, внутренняя (идеальная) структура слова состоит прежде всего из двух частей: дихотомии (от греч. dichotomia- деление целого на две части) слово-словоформа, имеющей сложное внутреннее строение. Структурыми элементами слова как единицы языка являются фонема, морфема, лексема и семема, а словоформы как единицы речи -аллофон, алломорф, аллолекс и значение. При этом единицы языка соотносятся с понятием, а единицы речи с образом. Представленная в виде геометрического образа со строго установленным каждому элементу местом эта структура составляет внутреннюю (идеальную) форму слова. Фактически это структура сознания любого человека, независимо от языка, которым он пользуется.
Каким образом эта структура порождает разные языки, пока остается неясным.
Внешнюю (материальную) форму слова образует строгая линейная последовательность букв или звуков в словоупотреблении. Перестановки здесь не допускаются, иначе искажается или изменяется смысл слова (ср. дом - мод, том - мот). Слово всегда фонетически или графически (если язык имеет письменную форму) оформлено. Например, материальной (внешней) формой слова сад являются три звука (буквы), расположенные в определенной последовательности. Слово может состоять всего из одной фонемы (или буквы). В русском языке однофонемных слов немного, например, союзы а, и, предлоги у, о, в, к, с, частицы б, ль, некоторые междометия. Основная часть слов является теми или иными звуковыми комплексами.
План выражения и план содержания. Помимо внешней и внутренней формы, в слове выделяют также план выражения и план содержания. В лингвистике часто под планом выражения понимают только внешнюю (материальную) форму слова, а под планом содержания - значение слова, его смысл. В этом случае под внутренней формой слова понимают признак, положенный в основу номинации при образовании значения слова, например: русское слово портной образовано от порты в значении одежда, и именно соотнесенность с одеждой легла в основу значения слова портной; болгарское шивач образовано от шия в значении шить, здесь в основу значения слова шивач лег процесс шитья; немецкое Schneider образовано от schneiden - резать, здесь в основу значения слова лег процесс резания и т.д. Геометрический образ слова дает совершенно четкое представление о его внутренней (идеальной) форме, снимая субъективизм в ее трактовке, а также давая возможность математически оперировать идеальными сущностями языка.
План выражения в слове оказывается более сложным, чем его внешняя форма, поскольку внутренняя форма - это одновременно и план выражения, и план содержания. Во внутренней форме воплощается содержание понятия и образа, но после такого воплощения сама внутренняя форма обретает значение и смысл, то есть становится содержательной формой. По отношению к понятию и образу внутренняя форма слова выступает формой, а по отношению к внешней форме слова - содержанием. С точки зрения математической теории множеств, во внутренней форме происходит пересечение множеств, так как внутренняя структура слова состоит из всех элементов, принадлежащих одновременно всем языковым множествам. Это фонема и аллофон, морфема и алломорф, лексема и аллолекс, семема и значение, слово и словоформа.
План выражения во внутренней форме оказывается в структурном отношении достаточно сложным. В слове он состоит из линейной последовательности фонем, морфем, лексемы и семемы. Линейная последовательность этих единиц, соотнесенная с понятием, образует слово как целое. В словоформе план выражения включает в себя линейную последовательность аллофонов, алломорфов, аллолекса и значения. Линейная последовательность данных единиц, соотнесенная с образом, образует словоформу как целое. Линейные отношения единиц языка называют синтагматическими (горизонтальными). Например, в слове профессор в линейных, синтагматических, отношениях состоят фонемы и морфемы внутри лексемы, а также аллофоны и алломорфы внутри аллолекса, следующие в определенной последовательности друг за другом. Перестановки в линейной последовательности не допускаются, иначе искажается или изменяется смысл слова. Кроме того, в слове как целом в линейных отношениях с другими элементами состоит семема, а в словоформе -значение. Во внешней линейной цепи семеме и значению соответствует нулевая линейная позиция. Формально она, как правило, отмечается в письменной речи пробелами, а в устной - разрывами звучания, выделяющими слово и словоформу как целое. Пробелы и разрывы звучания помогают опознавать слово целиком и тем самым осознавать его смысл.
Между единицами слова и словоформы существуют не линейные отношения, а ассоциативные (вертикальные) отношения, которые называют также парадигматическими (от греч. paradeigma- пример, образец). В парадигматических, ассоциативных, отношениях состоят между собой слово и словоформа и их элементы: фонемы с аллофонами, морфемы с алломорфами, лексемы с аллолексами, семемы со значениями. Эти отношения ярко проявляются, например, при склонении существительных, то есть в парадигме склонения, что дает возможность выделять у слова его словоизменительные элементы, а также говорить об аллолексах как вариантах лексемы, образующих ее парадигму.
Аллолексы представляют собой не только парадигматические варианты лексемы, но и ее иные формальные и семантические разновидности, например, компас - компас, галоша - калоша, затихать стихать, картофель картошка, аудитория в значении учебная комната и аудитория в значении состав слушателей и т.д. Материализуются аллолексы в определенных комплексах звуков или отдельных звуках, которые обозначают термином "лекс". В наиболее доступной, хотя и несколько упрощенной, форме различие между этими тремя единицами может быть сформулировано следующим образом: лексема - это часть слова без семемы; аллолекс - это часть словоформы без значения; лекс - это часть словоупотребления без семемы и значения. Во всех случаях речь идет о форме выражения смысла. Часто в лингвистике термином "лексема" обозначают материальную сторону слова, противопоставляя лексему значению как содержательной части слова.
К плану содержания слова относят чаще всего его значение, смысл. Однако при этом нужно иметь в виду, что все формальные элементы слова имеют свое содержание, о чем говорилось при их рассмотрении, и только совокупное содержание всех элементов составляет смысл слова как целого. Лишь в описательных целях совокупное целое, непрерывное дробится на составляющие его элементы, которые, в свою очередь, тут же пытаются превратиться в целое, совокупное, вернуться в универсум, из которого они были вырваны исследовательской мыслью.
Совокупное содержание всех формальных элементов делает содержательную сторону слова явлением сложным и многогранным. Еще А.А. Потебня различал в слове содержание, свойственное только ему одному, и содержание, присущее наравне с ним многим словам. Содержание, свойственное только данному слову в отличие от всех других слов, называют лексическим значением. Общее с другими словами содержание является либо словообразовательным, либо грамматическим значением слова, либо придает слову дополнительную стилистическую окраску.
Значение и семема как основные единицы плана содержания при любой их трактовке относятся к смысловой стороне слова и языка. Однако в то же время семема является элементом формы понятия, а значение - элементом формы образа. Значение и семема выступают как сложные единицы, содержание которых описывается с помощью самых простых составляющих- сем. Сема выявляется как минимальный признак оппозиции семема -значение. Дифференциальная сема в семеме обладает множественностью признаков (не менее двух), в значении реализуется только один ее признак. Например, семема <родство> имеет в своем составе сему <пол (мужской - женский)>. При реализации в значении в каждом конкретном случае используется дифференциальная сема только с одним признаком - <мужской> или <женский>. А это порождает отличия не только в значении, но и в форме слова. Так, реализация семы <мужской> или <женский> в терминах родства (при совпадении остальных признаков) порождает слова с разной внешней формой: отец или мать, сын или дочь, брат или сестра и т.д. Отсутствие тождества между семемой и значением делает геометрический образ слова асимметричным. Асимметричность слова является, таким образом, его фундаментальным свойством.
Главной в структуре семемы является архисема - родовая сема, которая отражает общие категориальные признаки определенного класса предметов или явлений. Например, в терминах родства выделяется архисема <родство> или <родственник>. В свою очередь эта архисема описывается рядом дифференциальных сем: <пол (мужской - женский)>, <родство (кровное - некровное, прямое - непрямое)>, <поколение (первое - второе)> и т.д. Значение конкретного слова определяется определенными семами из их возможного набора. Например, значение слова отец 'мужчина в отношении к своим детям' складывается из ряда дифференциальных сем: <мужской пол>, <кровное родство>, <прямое родство>, <первое поколение>.
По совокупности дифференциальных сем слово отец противостоит другим терминам родства: отец - мать <мужской пол - женский пол>, отец - сын <родитель - рожденный>, отец - дядя <прямое родство - непрямое родство>, отец – отчим, <кровное родство - некровное родство>, отец - дед <первое поколение - второе поколение> и т.д.
Семы словообразовательного и грамматического значений имеют свое формальное выражение в виде аффиксов. Например, суффикс -тель имеет сему <лицо>, которая реализуется в конкретных словах в словообразовательном значении: читатель, писатель, слушатель, деятель; флексия ами у имен существительных имеет в своем составе дифференциальные семы падежа и числа, выражая соответствующие грамматические значения (творительного падежа и множественного числа) и т.д.
Семантикой обладают все структурные единицы слова (соответственно и языка), так как они образуют системно-структурное целое, что ярко иллюстрирует геометрический образ слова. Семантика единиц, представленных в геометрической фигуре, распадается на две сферы - понятийную и образную. Понятийная семантика свойственна единицам языка, образная - единицам речи. Их различие можно показать на примере фонемы <а>. Ее понятийное содержание описывается единицами смысла, соотносимыми с понятием: семемой <фонема нефонема>, архисемой <гласная - негласная>, семами <ряд> - передний, средний, задний, <подъем> - верхний, средний, нижний, <лабиализация> -лабиализованная или нелабиализованная фонема. С физической точки зрения, понятийное содержание фонемы <а> воплощено в нулевой волне определенной формы, обладающей своей энергией и импульсом.
Образное содержание описывается единицами смысла, соотносимыми с образом - значением с дифференциальными семами: <гласная фонема, средний ряд, нижний подъем, нелабиализо-ванная>. Образное содержание этой фонемы воплощено, с одной стороны, в образе нулевой волны, а с другой стороны - в акустическом образе звука [а] как физической волны; кроме того, звук [а] имеет собственный двигательный образ, связанный с его артикуляционными характеристиками. Для письменной речи важен зрительный образ этой фонемы, который формируется на основе начертаний буквы а.
Таким образом, семантика пронизывает все единицы языка, поскольку каждая из них информативна, то есть несет свое собственное содержание, смысл, как информативно в языке и
отсутствие той или иной единицы, то есть нуль. В лексикологии рассматривают обычно только лексическое значение слова.
ЛЕКСИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ И ЕГО ТИПЫ
Лексическое значение понимают чаще всего как исторически образовавшуюся связь между звучанием слова и отображением предмета или явления в нашем сознании, обозначенного данным словом. Каждое слово любого языка вовлечено в три главных типа отношений: 1)отношения к окружающему миру; 2) отношения к внутреннему миру человека - его мыслям, чувствам, желаниям, воле и т.д.; 3) отношения к другим словам языка. Первые два типа отношений составляют ядро значения слова, его денотативный и сигнификативный компоненты.
Денотативный (от лат. denotatum- отмеченное, обозначенное), или предметный, компонент соотносит слово с теми или иными явлениями действительности: предметами, качествами, отношениями, действиями, процессами и т.д. Обозначенный словом предмет называют денотатом, или референтом (от англ. to refer - отсылать, иметь отношение). Денотаты - это образы реальных или воображаемых предметов или явлений, воплощенные в словесную форму. Через денотаты слова соотносятся с настоящими (человек, дерево, собака, кот) или воображаемыми (русалка, дракон, домовой) реалиями.
Признаком самого образа считается пространственная расположенность входящих в него элементов. Образное восприятие характеризуется предметностью и целостностью. Предметность обеспечивает разделение воспринимаемых объектов на фигуру и фон, где фигура представляет собой конкретное, четко очерченное целое, а фон - нечто аморфное, неопределенное, неограниченное. Целостность обеспечивает внутреннюю взаимосвязь частей и целого в образе, и в некотором смысле она индифферентна к искажению до определенных пределов отдельных частей в образе. Как только эти искажения приводят к разрушению целого, образ распадается.
В зависимости от характера денотата слова делят на имена собственные и нарицательные. Имена собственные всегда соотносятся с индивидуальным предметом, явлением, живым существом, например: Купала, Пушкин, Онегин, Минск, Днепр, Анна, Анатолий и т.д. Нарицательные имена выступают обобщенным наименованием класса предметов, явлений, живых существ, например: река, дом, собака, город, писатель, девушка, человек, планета и т.д. Граница между этими двумя типами слов достаточно подвижна. Имена собственные легко переходят в разряд нарицательных при использовании собственных имен для обобщенного наименования класса предметов или явлений. Например, из имени римского императора Юлия Цезаря (Caesar) возникло нарицательное русское царь (из кесарь, цъсарь), немецкое Kaiser - император; из имени франкского императора Карла Великого - нарицательное русское король, польское krol, чешское kral. Имена многих литературных персонажей становятся нарицательными, например: донжуан, отелло, тартюф, Хлестаков, плюшкин и т.д. Название местности часто получает нарицательное значение и становится наименованием изделия, производимого в этой местности, например: хохлома, палех, бостон (город в Америке), бордо (город во Франции), херес, малага (испанские города), шевиот (горы в Шотландии) и т.д.
Переход нарицательных имен в собственные - довольно регулярное явление. В историческом плане многие имена собственные в прошлом были нарицательными, например: название реки Дон произошло от осетинского дон - вода, река, реки Десна - от древнерусского десна, что значит правая; название слободы Хамовники произошло от прошлого названия ткачей - хамовники, Сокольники - от сокольников, которые дрессировали соколов для охоты; имя Петр происходит от греческого petros - камень, Виктор - от латинского victor - победитель, Марина - от латинского marina - морская и т.д.
Кроме имен собственных и нарицательных, выделяют также указательные, или указательно-заместительные, слова, характеризующиеся спецификой денотата. Эти слова, представляя собой количественно небольшую группу, обозначают очень большой и широкий класс денотатов. К указательным словам относят местоимения это, этот, тот, какой, такой, он, она, столько и 118
др., наречия там, здесь, тогда, когда и ряд других слов. Например, он - это любое живое существо мужского пола или любой предмет, обозначенный словом мужского рода; там - любое место, находящееся в некотором отдалении от говорящего и т.д.
Сигнификативный (от лат. significatum - обозначаемое) компонент значения соотносит слово с обозначаемым им понятием. Сигнификат - это понятие, воплощенное в словесную форму. Само же понятие определяется как мысль, которая в обобщенной форме отражает предметы и явления путем фиксации их свойств, признаков и отношений. Понятийное мышление осуществляется с помощью особых умственных операций - анализа и синтеза, отождествления и различения, абстрагирования и обобщения, получающих в языке словесную форму. Любому понятию всегда соответствует большой семантический объем, содержание которого раскрывается не с помощью одного слова, а развернутым описанием. Слово лишь фиксирует некоторый набор признаков, характерный для определенного понятия. Так, сигнификат слова река содержит в своем значении понятийные признаки реки как 'естественного значительного и непрерывного водного потока, текущего в разработанном им русле'.
Понятие - категория общечеловеческая, хотя и зависящая от степени развития мышления и знания разных народов и отдельного человека. Значение слова - прежде всего категория данного языка. Лексическое значение обычно существует лишь в пределах системы того или иного языка. Слова, которые в разных языках выражают одно и то же понятие, могут не совпадать в своих лексических значениях. Например, русское земля, английское land, немецкое land, французское terra, испанское tierra передают одно и то же понятие 'земля'. Однако характер лексических значений и их группировка внутри этого многозначного слова в приведенных языках различны. В русском языке слово земля наряду с другими смыслами имеет значение 'твердая поверхность', в английском - 'государство', в немецком - 'страна', во французском- 'владение', в испанском- 'население страны'. Хотя значение слова теснейшим образом связано с понятием, оно не тождественно ему.
Среди других компонентов лексического значения слова выделяют его лингвистический компонент, который вытекает из отношений слов к другим словам языка. Этот аспект значения слова называют также значимостью. Значимость слова зависит от его места в системе языка: от принадлежности слова к той или иной части речи, от его возможности сочетаться с другими словами, от наличия у него однокоренных слов, синонимов, антонимов, от частотности слова в текстах и т.д. Например, такие слова, как абулия (безволие), батан (механизм ткацкого станка), бриошь (сдобная булочка особой формы), надир (точка небесной сферы, находящаяся под горизонтом и противоположная зениту) имеют низкую частотность в текстах, практически не имеют однокоренных слов, обладают специфической дистрибуцией, поэтому их значение окажется неизвестным многим людям. Соответственно и "вес" этих слов в лексической системе русского языка достаточно низкий. И, напротив, такие общеупотребительные слова, как дом, человек, книга обладают высокой частотностью, имеют ряд однокоренных слов, широко сочетаются с другими словами, несут в себе несколько лексических значений, поэтому их "удельный вес" в языке гораздо выше.
К лингвистическому компоненту лексического значения тесно примыкает коннотативный (от лат. con вместе с и notatio - обозначение) компонент значения, состоящий в дополнительной информации о слове эмоционально-оценочного, экспрессивного и стилистического характера, как, например, в словах старушенция, бестолочь, кляча, тюфяк, дурь и под.
Иногда в лексическом значении выделяют прагматический (от греч. pragma, род. падеж pragmatos - дело, действие) компонент, характеризующий слово через его восприятие конкретным носителем языка. Отношение людей к содержанию одного и того же слова, восприятие его могут быть различными, что связано с мировоззрением человека, его возрастом, полом, образованием, видом деятельности и т.д. Так, герой комедии Д.И. Фонвизина "Недоросль" Митрофанушка своеобразно толкует значение слова дверь, зачисляя это слово в одном случае в разряд прилагательных, а в другом случае - в разряд существительных, что, по его мнению, зависит от положения конкретной двери. Дверь в комнате, указывает Митрофанушка, приложена к своему месту, значит она- прилагательное. Дверь у чулана стоит шестую неделю и еще не навешана, поэтому она существует, чу
ланная дверь - существительное. Когда ее навесят, то и эта дверь станет прилагательным.
Герой поэмы Я. Коласа "Новая земля" Михал считает небольшой белорусский город Несвиж известным всем людям, чем-то вроде Парижа:
Здалёк мы, пане гаспадару: Чатыры мiлi за Нясвiжам
(Мiхал лiчыу Нясвiж Парыжам, Усi вядомым на уciм свеце).
Для людей науки характерно знание и использование научной терминологии, являющейся органичной частью их речевой деятельности. Однако неправильное употребление терминов или ненужное нагромождение их вызывает отрицательное отношение и к значению этих слов, и к словам в целом, и ко всему словесному творчеству подобного рода. Такие речевые ситуации часто изображаются в художественной литературе. Например, в "Мертвых душах" Н.В. Гоголя Чичиков, попадая в кабинет к полковнику Кошкареву, обнаруживает там шеститомный труд под заглавием: "Предуготовительное вступление в область мышления. Теория общности, совокупности, сущности, и в применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоения общественной производительности". Высмеивая бессмыслицу подобных плетений словес, Гоголь восклицает: "...и черт знает, чего там не было!"
Центром лексического значения, его основным и обязательным элементом являются денотативный и сигнификативный компоненты. Остальные компоненты - лингвистический, коннотативный, прагматический - располагаются на периферии значения, конкретизируя и уточняя его в определенной речевой ситуации.
Типы лексических значений. Классификация лексических значений осуществляется на основе различных признаков. Прежде всего лексические значения распределяются на типы в зависимости от способа отражения в них предметов и явлений окружающего мира. По этому признаку выделяют прямые и переносные лексические значения.
Прямое значение непосредственно отражает явления действительности, минуя участие в этом других значений того же слова. С исторической точки зрения, прямое значение является первичным, оно не выводится из других значений данного слова и определяется вне контекста. Переносное значение отражает реальность косвенно, опосредствованно, через прямое значение, на базе которого оно возникло. В отличие от прямого, для переносного значения характерна контекстная зависимость, так как оно проявляется лишь в контекстном окружении. Вне контекста на первом плане в слове всегда стоит прямое значение. Так, словом медведь называют прежде всего животного, однако его употребляют также в переносном значении, когда говорят о неуклюжем, неловком человеке. Словом муравейник обозначают большое скопление людей, о характере говорят железный, о голове -золотая и т.д.
Переносные значения слов возникают в процессе исторического развития языка. Например, в древнерусском языке слово красный означало красивый, прекрасный, светлый (ср. краса, красна девица). Красный цвет обозначался прилагательными чьрвьчатый, чьрвленый, чьрленый. Позднее прилагательное красный стало обозначать цвет. Здесь переносное значение слова в процессе исторического развития заслонило собой его прямое значение. Так произошло и с переносным значением слова химера 'несбыточная и странная мечта', вытеснившим на второй план его прямое значение 'чудовище'.
Еще один тип лексического значения вычленяют на основе возможности или невозможности отнести слово к определенному предмету. По этому признаку у слов выделяют конкретные и абстрактные значения. Например, слова карандаш, ручка, книга обозначают конкретные предметы, поэтому они имеют конкретные значения. Слова мужество, смелость, героизм, умение, любовь обозначают абстрактные явления, и у этих слов выявляют абстрактные значения.
В некоторых языках, например, в языках народов Крайнего Севера, американских индейцев, слов с абстрактными значениями немного, что объясняется особенностями жизни этих народов и спецификой исторического развития их языков. Недостаток в общих понятиях, а отсюда и малое количество слов с абстракт
ными значениями, в этих языках компенсируется многообразием конкретных наименований. Например, у саамов имеется 41 слово для наименования различных видов снега, 20 слов для обозначения различных форм и сортов льда, 11 слов для называния различных степеней холода.
Богатая система слов с отвлеченными значениями в языке складывается постепенно, в процессе исторического развития, так как первоначально сознание и мышление обычно ориентируются на конкретные предметы и явления. В ходе эволюции, в ходе становления научного знания сознание и мышление овладевают все более сложными и отвлеченными представлениями о мире, что воплощается в абстрактной лексике того или иного языка.
В зависимости от характера сочетаемости слова с другими словами выделяются свободные и связанные (несвободные) значения. При свободном значении слово имеет широкие и многообразные связи с другими словами без каких-либо особых ограничений. Например, слово дерево имеет свободное значение 'многолетнее растение с твердым стволом и ветвями, образующими крону', сочетаясь в тексте со словами хвойное, фруктовое, вечнозеленое, зеленое, большое, маленькое, растет, расцветает и т.д. При связанном значении слово ограничено в своем употреблении, сочетаясь лишь с немногими словами. Например, в сочетаниях точить лясы, бить баклуши, скоропостижная смерть слова лясы, баклуши, скоропостижная имеют связанные значения, так как выявляют их только со словами точить, бить, смерть. Связанное значение слова выражается, как правило, в его сочетании с другим словом или словами.
По наличию или отсутствию в значении эмоционально-оценочного компонента выделяются эмоционально-оценочное (коннотативное) и нейтральное лексические значения. Большинство общеупотребительных слов в языке имеют нейтральное лексическое значение, например, земля, вода, жизнь, река, дорога, думать, делать, я, ты, надо, нужно и т.д. Коннотативные значения в словах носят разный оттенок: возвышенности, торжественности {свершение, грядущее, предначертание, творенье), неодобрительности {нахал, подхалим, разгильдяй), грубости, бранности, унизительности {морда, зенки, костоправ, стихоплет, писателишко, придурок) и т.д.
Количество типов лексических значений, принципы их выделения отличаются у разных авторов, что обусловливается различием исходных посылок, используемых при описании этого явления.
6.3. РАЗВИТИЕ ЛЕКСИЧЕСКОГО ЗНАЧЕНИЯ СЛОВА
Полисемия. Большинство слов в языке имеет не одно, а несколько значений, которые появились в процессе длительного исторического развития. Так, существительное груша означает: 1) плодовое дерево; 2) плод этого дерева; 3) предмет, имеющий форму этого плода. Нередко слова имеют до 10-20 значений. Четырехтомный академический "Словарь русского языка" в слове идти отмечает 27 значений, в слове дело- 15 значений, в словах гореть, дать- по 10 значений и т.д. Полисемия свойственна и другим языкам мира. Например, английское do 'делать, выполнять' имеет 16 значений, французское aller 'отправляться куда-либо, передвигаться тем или иным способом' насчитывает 15 значений, немецкое коттеп 'приходить, приезжать' - 6, чешское povoleni, польское nastawiac 'ставить, устанавливать' - не менее 5 значений каждое и т.д. Возможность слова иметь несколько значений называется многозначностью, или полисемией (от греч. polysemos - многозначный). Слова, насчитывающие не менее двух значений, называются многозначными или полисемантичными.
Несколько лексических значений слова образуют его семантические варианты. Некоторые известные ученые, например, А.А. Потебня, Л.В. Щерба, отрицали многозначность слова, полагая, что слово может иметь лишь одно значение. А.А. Потебня утверждал, что каждое значение образует отдельное слово, поэтому, "где два значения, там два слова". В действительности же лексическое значение слова явление историческое, постоянно развивающееся и изменяющееся, поэтому новое содержание образует в пределах старой формы семантические варианты одного и того же слова.
Многозначность слова в одном языке часто имеет много общего с полисемией того же слова в других языках, что свиде
тельствует о закономерностях развития значений. Например, в слове стол во многих языках обнаруживается два основных общих значения - 'мебель и еда', хотя в других значениях это слово может расходиться. Так, английское table имеет также значение 'доска', не свойственное русскому слову стол. В немецком языке слово Fuchs - лиса обозначает не только животное, его мех, и не только хитреца, как в русском, но еще и человека с рыжими волосами, лошадь рыжей масти, золотую монету, а также почему-то студента-первокурсника.
Актуализация того или иного значения многозначного слова осуществляется в его сочетании с другими словами, а также в более широком контексте - словесном окружении, ситуации общения, которые устраняют полисемию. Так, следующие пушкинские строки совершенно очевидно проявляют значение слова соль не как приправы к пище, а как чего-то остроумного:
Вот крупной солью светской злости Стал оживляться разговор.
Новые значения обычно возникают при использовании уже существующего в языке слова для наименования предмета или явления, ранее этим словом не обозначавшегося. Между значениями многозначного слова имеются определенные смысловые связи, сохраняющие в переносном значении тот или иной признак прямого значения. Характер связи между значениями многозначного слова, особенности семантического соподчинения внутри его смысловой структуры дают основания выделять три основных способа смыслового преобразования и развития значений: метафору, метонимию и синекдоху.
Метафора (от греч. metaphora - перенос) - это перенос названия с одного предмета на другой по сходству тех или иных признаков: по форме, размерам, количеству, цвету, функциям, по расположению в пространстве, по впечатлению и ощущению. Основным механизмом образования метафоры является сравнение, поэтому не случайно метафору называют скрытым, сокращенным сравнением. Например, в основе метафорической связи значений существительного нос лежит сходство по форме и расположению в пространстве: 1) часть лица человека, морды животного; 2) клюв птицы; 3) выступающая в виде трубки часть чайника, кувшина; 4) передняя часть судна, самолета и т.п.;
5) мыс.
Сходство, лежащее в основе метафорического переноса, может возникать на основе впечатлений, сложных ассоциаций, порожденных внутренними ощущениями от предмета, явления, события. Так произошло название теплой встречи, горячей любви, горького упрека, светлой мысли, холодного приема, кислой мины и т.д. При метафорических изменениях какой-нибудь признак прямого значения слова всегда сохраняется в его переносном значении.
По степени выразительности, характеру стилистического использования метафоры иногда разделяют на две основные группы: языковые метафоры и образные метафоры. Языковые метафоры утратили свою первоначальную образность в силу частого употребления и закрепления их в толковых словарях. Такие метафоры называют еще сухими, стертыми, мертвыми. Они воспринимаются сейчас как прямые значения слов, понимаемые без соотнесенности и сравнения их с другими обозначениями: ножка стула, стола, гриба и под., корень зуба, ногтя, колено водосточной ; трубы, реки и т.д. Образные метафоры основаны на каком-либо образном, необычном переносе, который ясно ощущается носителями языка. Такие метафоры широко употребляются в художественной литературе, например:
Со снопом волос твоих овсяных Отоснилась ты мне навсегда.
(С. Есенин)
Метонимия (от греч. metonymia - переименование) - перенос наименований с одного предмета на другой по смежности. В отличие от метафоры метонимия не предусматривает какого-либо сходства между обозначаемыми предметами или явлениями. Она основана на близкой и легко понимаемой смежности, сопредельности в пространстве или во времени, вовлеченности в одну ситуацию обозначаемых реалий, лиц, действий, процессов и т.п. Например: фарфор 'минеральная масса из высокосортной глины с различными примесями' и фарфор 'посуда, различные изделия из такой массы'; аудитория 'помещение, предназначенное для 126
чтения лекций, докладов' и аудитория 'слушатели лекции, доклада'; вечер 'время суток' и вечер 'собрание, концерт' и т.д.
Метонимические переносы отличаются большим разнообразием по характеру семантических переосмыслений, по охвату лексического материала, по продуктивности и степени устойчивости в языке. Направления семантического переноса, характер семантических отношений между обозначаемыми реалиями дают возможность выделять несколько разновидностей метонимии:
1) вместилище и вмещаемое (одно в одном): стакан (емкость) -стакан (количество жидкости в ней выпил целый стакан), класс (помещение) - класс (учащиеся, сидящие в этом помещении);
2) одно на другом: стол (мебель) - стол (пища), бумага (материал, на котором пишут) - бумага (документ); 3) место - историческое событие, связанное с этим местом: Бородино, Фили, Ватерлоо и т.д.; 4) материал - изделие из него: серебро - столовое серебро, бронза- бронза XVIII века и т.д.; 5) имя автора, изобретателя, открывателя - его изобретение, произведение, открытие: читал Пушкина, слушал Чайковского; кольт, маузер, ом, ампер и т.д. 6) наука, отрасль знаний - учебник: математика, физика, русский язык и т.п.
Синекдоха (от греч. synekdoche - соподразумевание, выражение намеком) - это такой перенос значения, когда название части употребляется в значении целого, меньшего - в значении большего и наоборот. Часто синекдоху считают разновидностью метонимии. Однако ее существенное отличие от метонимии заключается в том, что в основе синекдохи лежит количественный признак соотношения прямого и переносного значений. Синекдоха базируется на взаимосвязи предметов и явлений, которые характеризуются единством, целостностью, но различаются в количественном отношении: одно является частью другого, то есть один член соотношения всегда будет общим, более широким, а другой - частным, более узким.
Синекдоха охватывает значительное количество лексики и характеризуется довольно устойчивыми отношениями. Перенос значения может осуществляться по следующим признакам: 1) часть тела человека - человек: борода, длинноволосый, голова -человек большого ума, морда- человек с некрасивым, грубым лицом; 2) предмет одежды - человек: бегал за каждой юбкой,
Красная Шапочка, гороховое пальто шпик царской охранки;
3) дерево или растение их плоды: слива, вишня, груша;
4) растение, зерновые - их семена: пшеница, овес, ячмень, просо;
5) животное - его мех: бобр, лиса, соболь, нутрия и т.д.
Табу и эвфемизмы. Табу (от полинезийского tabu - особо отмеченный) - это запрет, налагаемый на определенные действия, предметы, слова. Различные виды и формы табу возникают у народов на ранней стадии их развития и связаны с их мифологическими верованиями. Так, у многих народов существовали многочисленные табу, связанные со смертью, особенно смертью вождя, правителя или вообще старшего и почитаемого человека. В случае смерти вождя нельзя было дотрагиваться до его тела, входить в его дом, касаться его вещей, разговаривать с его женой. Нарушение этих запретов якобы способно вызвать гнев духов и навлечь их кару на нарушителя.
Запреты часто были связаны с языком и налагались в различных случаях на те или иные слова. Словесные табу вызывались представлениями о том, будто между именем и предметом, названным этим именем, существует таинственная связь. У многих народов эти представления относились прежде всего к личному имени человека. Так, по некоторым очень древним верованиям, человек, произнося свое имя, отделяет от себя частицу самого себя. Поэтому если много раз повторить свое имя, то человек обязательно похудеет. На отдельных чилийских островах бытует мнение о том, что если иноземец знает ваше имя, то он может проделать с вами все что угодно. Жители этих островов очень неохотно называют свое имя иностранцам. У африканского племени кафров женщина не имеет права публично произносить имя своего мужа. Во многих индейских племенах людей называют такими конкретными именами, как орел, змей, ягуар, огонь, дорога, ветер и под. После смерти носителей этих имен данные слова делались запретными для племени, а для обозначения соответствующих предметов и явлений подыскивались новые слова. Широко известны охотничьи табу на имена животных, являющихся предметом охоты. Охотники избегали называть своим именем зверей, которых они преследуют, в противном случае охота могла быть неудачной.
Для замены запретных слов использовались другие слова, которые в лингвистике назвали эвфемизмами. Эвфемизм (от греч. eupherneo - говорю вежливо) - это заменное, разрешенное слово, употребляемое вместо табуированного, запрещенного. Классический пример охотничьего эвфемизма - различные обозначения медведя в славянских, балтийских, германских языках. Исконное индоевропейское наименование этого животного сохранилось в латинском языке как ursus, во французском как ours, в итальянском как orso, в испанском как oso и т.д. Славянские, балтийские и германские языки утратили это название, а сохранили эвфемизмы для обозначения медведя: немецкое Ваr- бурый, литовское lokys - лизун, русское медведь - тот, кто ест мёд, вымершее прусское clokis - ворчун. Эвфемизмами могли быть как новые слова (ср. русское медведь), так и старые, уже известные языку, но используемые с новым значением. Табуирование, таким образом, служило одной из причин развития лексического значения слова. Например, промысловые охотники на медведя называют его хозяином, ломакой, мохначом, лесником, расширяя значение этих слов. В этом случае происходит табуирование уже самого эвфемизма медведь.
Источником словесного табу служат не только суеверия и предрассудки. Часто употребление эвфемизмов определяется стремлением говорящих не называть слишком грубых или не очень приятных для собеседника слов. Например, о старом человеке могут не сказать прямо, что он старый, а употребят эвфемизмы: в почтенном возрасте, в преклонном возрасте, в летах, в годах и т.п. О некрасивой женщине могут сказать, что у нее прекрасные глаза или у нее прекрасные волосы, о пьяном человеке можно услышать, что он навеселе, о нечистоплотном - он неаккуратен, об умершем - отдал богу душу, приказал долго жить, отправился к праотцам и т.д.
Широко используют эвфемизмы в своей практике медики, часто заменяя русские слова латинскими синонимами. Иногда это связано с нежеланием произносить вслух какое-нибудь слишком откровенное и страшное для пациента слово. Например, вместо слова операция скажут необходимо хирургическое вмешательство, вместо смерть - возможен и летальный исход, вместо рак это не рак, a cancer (то есть рак) и т.д.
Одной из причин табуирования в современном обществе служит цензурный запрет, связанный с сохранением военной или дипломатической тайны. Так возникло название военной машины танк, поскольку первые танки при перевозке их по железной дороге в целях секретности именовались в документах водяными баками для Месопотамии - water tanks for Mesopotamia. Англииское tank в переводе означает резервуар, бак. В целях секретности американские ученые-атомщики называли будущую атомную бомбу изделием. По этой же причине или по дипломатическим соображениям названия стран, городов, предприятий, отдельных лиц заменяются описательными выражениями, буквами или их названиями, а также цифрами: одна соседняя держава, одно значительное лицо, мистер X, город N, агент 007 и т.д.
Своеобразны эвфемизмы среднепоместного русского дворянства и мещан середины XIX века. Мещанская жеманная речь часто высмеивалась в художественной литературе. В "Мертвых душах" Н.В. Гоголя описывается такой эвфемистический жаргон губернских дам: "Дамы города N. отличались, подобно многим дамам петербургским, необыкновенною осторожностью и приличием в словах и выражениях. Никогда не говорили они: я высморкалась, я вспотела, я плюнула, а говорили: я облегчила себе нос, я обошлась посредством платка. Ни в коем случае нельзя было сказать: этот стакан... воняет... А говорили: этот стакан нехорошо себя ведет ".
Характеристику подобного жеманного жаргона дает и Н.С. Лесков в "Воительнице": "К тому же обращение у Домны Платоновны было тонкое. Ни за что, бывало, она в гостиной не скажет, что "была, дескать, я во всенародной бане", а выразится, что "имела я, сударь, счастие вчера быть в бестелесном маскараде", о беременной женщине ни за что не брякнет, как другие, что "она, дескать, беременна", а скажет "она в своем марьяжном интересе " и тому подобное"'.
Таким образом, эвфемизмы, возникая в результате различных словесных запретов, не только способствуют развитию многозначности, но и расширяют словарный состав языка, увеличивают в нем количество синонимов, омонимов и других лексико-семантических разновидностей слов.
ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ ГРУППИРОВКИ СЛОВ
Еще в прошлом веке русский семасиолог М.М. Покровский (1868-1942) обратил внимание на то, что "слова и их значения живут не отдельной друг от друга жизнью", но соединяются в нашей душе независимо от нашего сознания в различные группы. Основанием для объединения слов в лексико-семантические группы служат словесные ассоциации, отражающие связи предметов в окружающем мире. В отличие от полисемии, которая характеризуется смысловой связью внутри значений одного слова, эти ассоциации возникают на основе смысловых связей между различными словами, в результате сопоставления, отождествления и различения их значений. Выделяют три основных типа смысловых связей между словами - отсутствие общих элементов смысла, близость значений, противопоставление значений, дающих возможность распределять лексику того или иного языка на три большие группы: омонимы, синонимы и антонимы.
Омонимы. Характерной чертой омонимии (от греч. homonymia - одинаковость) является отсутствие непосредственной смысловой связи между значениями совпадающих по форме слов. При омонимии слова, совпадая в звучании, не имеют общих элементов смысла (сем) и не связаны между собой ассоциативно. Фактически полисемию и омонимию при их разграничении рассматривают как два полюса отношений между значениями, так как и в том, и в другом случае слова совпадают по форме. Если при полисемии значения между собой связаны и относятся к одному и тому же слову, то при омонимии каждое значение формирует свое слово (ср. замечание Потебни о том, что, "где два значения, там два слова"), при этом непосредственной связи между значениями нет. Очевидно, что критерием различения этих двух явлений - полисемии и омонимии - служит наличие или отсутствие смысловой связи между значениями, поскольку внешняя форма и в том, и в другом случае соотносится как минимум с двумя значениями.

В этом и заключается главная трудность разграничения полисемии и омонимии, так как многие омонимы появились в результате разрыва первоначально единой семантики многозначного слова. Так в русском языке возникли омонимы свет в значении 'лучистая энергия' и свет в значении 'мир, вселенная', валить - 'заставлять падать' и валить - 'идти или падать массой, во множестве' {Ветер валит деревья; Снег валит хлопьями); в немецком - Zug 'течение, тяга' и Zug 'поезд', во французском-train 'ход' и train 'поезд' и т.д. Сложность разграничения состоит и в том, что расхождение значений многозначного слова происходит постепенно, поэтому нередко в разных словарях одни и те же случаи трактуются по-разному: то как значения многозначного слова, то как омонимы. О.С. Ахманова в своем "Словаре омонимов русского языка" стремится разграничить "завершившиеся" и "незавершившиеся" процессы расхождения значений многозначного слова, относя к последним такие случаи, как гладить (белье и ребенка), волочиться (по земле и за девицами) и т.д. Ю.С. Маслов полагает, что многозначное прилагательное худой на наших глазах распадается на три омонима: худой- 'тощий', худой- 'плохой' и худой-'дырявый'.
Омонимы в языке возникают не только в результате расхождения значений многозначного слова. В процессе исторического развития языка может произойти совпадение ранее различных по звучанию слов под влиянием тех или иных фонетических законов. Например, омонимы жать 'срезать' и жать 'давить', некогда 'нет времени' и некогда 'когда-то в былые времена' восходят к разным древним славянским словам, имевшим разное звучание. Совпадения в звучании могут возникать совершенно случайно, что особенно характерно для грамматических форм различных слов, например, три - числительное, и три! - повелительная форма глагола тереть, полей - родительный падеж множественного числа существительного поле и полей!- повелительная форма глагола полить и т.д.
Часто к появлению омонимов приводит заимствование слов из других языков, совпадающих по форме с исконными словами. Различны по происхождению омонимы лук 'оружие' (слав.) и лук 'растение' (герм.), бор 'лес' (слав.) и бор 'стальное сверло, упот
ребляемое в зубоврачебном деле' (нем.), брак 'женитьба' (рус.) и брак 'изъян' (нем.), лейка 'сосуд для поливания' (слав.) и лейка 'фотоаппарат' (нем.), клуб 'рассеивающееся скопление дыма или пара' (рус.) и клуб 'учреждение, собрание' (англ.) и т.д. Иногда совпадают по форме слова, заимствованные в данный язык из различных источников, например, лама 'монах' (тибетское) и лама 'животное' (исп.), балка 'овраг' (тюрк.) и балка 'бревно' (нем.), мат 'шахматный термин' (перс.) и мат 'циновка' (гол-ланд.), рейд 'место стоянки кораблей' (голланд.) и рейд 'военный набег в тыл противника' (англ.) и т.д.
Классификация омонимов на типы производится по их форме. По характеру звуковых различий прежде всего выделяют омонимы полные и частичные. Полные омонимы совпадают во всех своих грамматических формах, например, лук 'оружие' и лук 'растение' {лук, лука, луку, луком, о луке и т.д.), ключ 'от двери' и ключ 'родник' {ключа, ключу, ключом, о ключе и т.д.) и т.п. Частичные омонимы имеют одинаковое звучание не во всех грамматических формах, например: омонимы жать 'срезать' и жать 'давить' совпадают по звучанию в инфинитиве, в формах прошедшего времени и в форме сослагательного наклонения, но имеют разное звучание в других формах {жать - жну, жнешь, жнет и жать - жму, жмешь, жмет и т.д.). Среди частичных омонимов выделяют также омоформы. Омоформы - это слова, которые обычно относятся к разным частям речи и совпадают по звучанию только в некоторых морфологических формах, как, например, уже отмечавшиеся три - три!, полей - полей!. В русском языке имеются целые серии однотипных пар омоформ: формы прошедшего времени женского рода глаголов и отглагольных существительных- запевала, подпевала, заводила, воображала (Вчера она запевала, подпевала, заводила, воображала; Он известный подпевала, запевала, заводила, воображала) и т.д.; формы повелительного наклонения глагола и существительных - постой, клей, строй (Ты постой, клей, строй; остановиться на постой, купить клей, выровнять строй) и т.д.
По характеру не только звуковых, но и графических различий и совпадений между словами, наряду с омонимами выделяют также омофоны и омографы. Омофоны (от греч. homos - одинаковый + phone - голос, звук) - это слова, которые совпадают в звучании только в одной или нескольких формах, но различаются написанием, например: гриб- грипп, но гриба- гриппа, пруд-прут, но пруда - прута, рог -рок, но рога -рока, луг - лук, но луга - лука и т.д. Считается, что омофоны широко представлены во французском и английском языках. В противовес омофонам есть слова, тождественные по написанию, но различающиеся произношением. Такие слова называют омографами (от греч. homos -одинаковый + grapho - пишу), например: мука - мука, берегу -берегу, бегу - бегу, замок - замок, жаркое - жаркое и т.д.
При сопоставлении слов двух и более языков часто говорят о межъязыковой омонимии. Межъязыковыми омонимами называют слова, полностью или частично совпадающие по звучанию в двух языках. Широко распространена межъязыковая омонимия в близкородственных русском и белорусском языках, например: бел. дыван 'ковер' - рус. диван 'предмет мягкой мебели', бел. лют 'письмо' - рус. лист 'лист растения, лист бумаги', бел. нядзеля 'воскресенье' - рус. неделя 'семь дней' и т.д.
Омонимия слов, как и полисемия, снимается контекстным окружением, ситуацией общения. Омонимы часто используются в художественной литературе как яркое образное средство для создания каламбуров, шуток, эпиграмм: Ой, вы дзещ, мае дзещ дзе ж мне шчасце сваё дзецi (Янка Купала); или у Д. Минаева:
Область рифм - моя стихия, И легко пишу стихия; Без раздумья, без отсрочки Я бегу к строке от строчки, Даже к финским скалам бурым Обращаясь с каламбуром.
Синонимы. Синонимия (от греч. synonymia- одноименность) как языковое явление - это семантическое сближение слов. В литературе о синонимии это понятие истолковывается весьма различно. Одни языковеды вообще отрицают наличие синонимии в языке, другие относят к синонимам слова, лишь полностью совпадающие по значению, третьи - слова, совпадающие по значению в отдельных компонентах, четвертые относят к синонимам близкие по значению слова, и, наконец, пятые считают 134
синонимами те слова, которые обозначают один и тот же предмет или одно и то же понятие. При всех различиях в трактовке синонимии большинство языковедов все-таки подчеркивают ее наличие в языке.
Синонимия свойственна различным уровням языка- морфемному, грамматическому, лексическому. Лексическая синонимия представляет собой тип семантических отношений, заключающийся в полном или частичном совпадении значений разных слов. Главный источник лексической синонимии находится в многообразии признаков, которыми обладают обозначаемые еловом предметы и понятия. Еще В. фон Гумбольдт обратил на это внимание, хотя и ошибочно полагал, что при синонимии обозначаются различные понятия об одном и том же предмете: "Если, например, в санскрите слон называется либо дважды пьющим, либо двузубым, либо снабженным рукой, то в данном случае обозначаются различные понятия, хотя имеется в виду один и тот же предмет", - писал он. Однако в данном случае остается не только один и тот же предмет, но и одно и то же понятие слона, а вот признаки этого предмета и понятия, которые кладутся в основу значения синонимичных слов, различны: в первом случае то, что слон "дважды пьет", во втором - имеет "два зуба" (бивни), в третьем - "снабжен рукой" (хобот).
Другим важным источником синонимии служат заимствования слов, например: языковедение - лингвистика, вывоз - экспорт, недостаток- дефект, любимец- фаворит, простой-элементарный и т.д. В древнерусскую эпоху и позднее источником синонимии широко выступает старославянский язык, например: рука - длань, лодка - ладья, глаза - очи, лоб - чело, губы -уста и т.д. Еще одним источником синонимии являются диалекты {векша - белка, зеленя - озимь, кочет - петух, дюже - очень) и жаргоны (мазурик - жулик, чувак - парень, темнить - хитрить).
В лингвистике существуют десятки пестрых классификаций синонимов и их определений. Чаще всего к синонимам относят слова, близкие или совпадающие по значению, но различные по форме. К наиболее распространенной классификации синонимов относится их деление на полные и частичные синонимы. Это разграничение опирается на степень близости значений слов
и их способность замещать друг друга. Полные, или абсолютные, синонимы характеризуются максимальной близостью значений, а фактически их идентичностью, и максимальной способностью замещать друг друга во всех контекстах, например: языкознание - языковедение, бегемот - гиппопотам, стачка - забастовка и т.д. Частичные, или относительные, синонимы различаются оттенками значений и дистрибуцией, например: линия черта, мороз стужа, младенец ребенок и т.д.
По выполняемым в языке функциям различают синонимы семантические, или идеографические (понятийные), и стилистические. Семантические синонимы оттеняют разные стороны обозначаемого объекта или понятия, указывают на различную степень проявления признака, действия, а также подчеркивают другие смысловые оттенки называемых предметов или явлений, например: серый - смешение черного цвета с белым, стальной -светло-серый с серебристым оттенком, свинцовый - темно-серый, цвета свинца; светить - излучать свет, сиять - излучать сильный ровный цвет, сверкать - ярко и искристо излучать свет; страх - состояние сильной тревоги, ужас - состояние очень сильного испуга и т.д. Стилистические синонимы отличаются друг от друга сферой употребления, относясь к различным стилям речи и имея разную эмоционально-оценочную окраску. Так, стилистическими синонимами являются слова лицо (нейтр.) - лик (высок.) -рожа (прост.), есть (нейтр.) - вкушать (высок.) -уписывать, уплетать, трескать, лопать, жрать (разг.-прост.), глаза (нейтр.) - очи (высок.) -гляделки, зенки (разг.-прост.) и т.д.
В языке синонимы образуют синонимические ряды - от двухсловных до многословных, насчитывающих до десятка и более слов. В каждом синонимическом ряду выделяется одно слово, семантически наиболее простое, содержащее общую для всех членов ряда сему, стилистически нейтральное, а также наиболее свободное для сочетания с другими словами. Такое слово синонимического ряда называют доминантой (от лат. dominans (dominantis) - господствующий). К доминанте тяготеют все слова синонимического ряда - одни сильнее, другие слабее. По степени смысловой близости к доминанте все слова ряда могут быть расположены в определенной последовательности, например: мысль идея - понятие - мнение, обыкновенный - обычный -136
будничный - рядовой - заурядный - ординарный, смотреть -глядеть - глазеть - взирать и т.д. Достаточно четких критериев такого расположения синонимов нет, часто для этого используют психолингвистический эксперимент или проводят анализ сочетаемости слов синонимического ряда в текстах. Синонимические ряды образуют не только отдельные слова, но слова и словосочетания, фразеологизмы, например: думать - мыслить - раскидывать умом - шевелить мозгами, умереть - уйти в мир иной -отправиться к праотцам - отдать богу душу и т.д.
Синонимы обеспечивают вариантность, разнообразие и выразительность речи, поэтому они широко употребляются в художественной литературе. Например, В.А. Жуковский в переводе баллады Ф. Шиллера "Бездна" использует пятнадцать синонимов для понятия бездна {бездна, пучина, мгла, глубина, чрево, жерло, глубь, неприступное дно, темный гроб, влажная пропасть, бездонное; то, что внизу подо мной; пурпуровый сумрак; то, что под звуком живым человечьего слова; подземелье немое): "Так царь возгласил, и с высокой скалы, Висевшей над бездной морской, В пучину бездонной, зияющей мглы Он бросил свой кубок златой... И он подступает к наклону скалы и взор устремил в глубину... Из чрева пучины бежали валы... Пучина бунтует, пучина клокочет... Не море ль из моря извергнуться хочет... И грозно из пены седой Разинулось черною щелью жерло... И глубь застонала от грома и рева... Немало судов, закруженных волной, глотала ее глубина: Все мелкой назад вылетали щепой С ее неприступного дна... Из темного гроба, Из пропасти влажной Спас душу живую красавец отважный... В бездонное влага его не умчала... И смутно все было внизу подо мной В пурпуровом сумраке там... Во чреве земли, глубоко Под звуком живым человечьего слова, Меж страшных жильцов подземелья немого..." (пример Р.А. Будагова) Всю гамму оттенков бездны поэт передает тонким подбором синонимов.
Антонимы. Антонимия (от греч. anti - против + onyma -имя) как языковое явление заключается в противопоставлении значений слов. Она представляет собой тип семантических отношений слов, характеризующийся их противоположными значениями, что свойственно, как правило, словам одной части речи. Поэтому антонимы определяют как слова одной части речи, противоположные по значению. Антонимы образуют в языке антонимичные пары. Антонимия присуща всем языкам, ее рассматривают как одну из языковых универсалий. Источником антонимии являются различия в предметах и явлениях окружающего мира, которые отражаются в языке как противоположность. В качестве логической основы антонимии выделяют два вида противоположности: контрарную и комплементарную.
Контрарная (от лат. contrarius - противоположный, противный) противоположность выражается понятиями, между которыми есть средний, промежуточный член, то есть она может градуироваться по степени проявления того или иного признака, свойства, качества предмета или явления. Поэтому контрарную противоположность называют иногда градуальной. Например, антонимы большой- малый допускают наличие между ними промежуточного слова средний, антонимы молодой- старый имеют средний член пожилой и т.д. В свою очередь, если нулем шкалы градации размера считать слово средний, то сама шкала может иметь следующий вид: громадный, большой- средний малый, крошечный. Полярными точками в этой шкале, выражающими наиболее сильную противоположную степень проявления размера, являются антонимы громадный- крошечный. Достаточно четких критериев подобного градуирования степени антонимичности слов нет.
Комплементарную (от лат. complementum - дополнение), ее иногда называют контрадиктарной, противоположность образуют понятия, являющиеся предельными по своему характеру, между которыми невозможно существование среднего члена, например: живой - мертвый, можно - нельзя, холостой - женатый, истинный - ложный и т.д. С логической точки зрения, комплементарная противоположность оценивается бинарными характеристиками: да - нет, возможно - невозможно и под. Иногда в языке градуируется и комплементарная противоположность (ср. полуживой, чуть живой, еле живой, полутруп, чуть не умер и т.д.). Дополнительность у комплементарных антонимов выражается в том, что два противоположных члена дополняют друг друга до целого, где отрицание одного дает значение другого (ср. не + истинный = ложный).
Классификация антонимов на типы и группы, как и классификация синонимов, различается пестротой. Помимо отмеченных контрарных (градуальных) и комплементарных (контрадиктарных) антонимов, выделяют также антонимы полные, частичные и контекстуальные. Полные антонимы отличаются всеми своими значениями (строить - разрушать, хороший - плохой), частичные - только одним или несколькими значениями. Так, существительные жар - холод являются антонимами, но жар в значении 'раскаленные уголья' теряет свой антоним; легкий в одном значении имеет антоним тяжелый (вес), а в другом - трудный (урок); в политическом значении белый имеет антоним красный, а в физическом, при обозначении цвета - черный и т.д. Контекстуальные антонимы получают свое противоположное значение в контексте, например, в известных пушкинских строках:
Они сошлись: волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень Не столь различны меж собой...
В своем обычном употреблении волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не являются антонимами, однако Пушкин наделяет их противоположными значениями: волна - что-то подвижное, камень - нечто неподвижное, стихи - что-то пламенное, рифмованное, проза - нечто сухое, без рифмы, лед - что-то холодное, пламень - нечто горячее. Таким образом, в контексте эти пары становятся антонимами, получая противоположные значения.
Антонимия может быть внутрисловной, когда противопоставляются значения одного слова. Иногда это связано с параллельным развитием слов или корней в родственных языках. Например, первоначально в индоевропейских языках слово гость означало чужеземец. У римлян hostis получило значение враг, а у русских и немцев чужеземный купец и далее дружеский посетитель. В польском языке uroda значит красота, в русском урод -человек с безобразной внешностью. В восточнославянских языках вонять означает издавать дурной запах, а в западнославянских- благоухать. Первоначально в славянских языках корень -вон- обозначал просто запах, откуда в русском языке как благово ние, так и зловоние. Позднее в русском языке этот корень получает значение дурного запаха, что сделало благовоние внутрисловным антонимом в одном языке. В русском языке глагол одолжить кому-нибудь означает дать в долг, а одолжить у кого-нибудь уже значит взять в долг. Внутрисловное противопоставление значений называют энантиосемией.
Гипонимы. Выделяют еще один вид семантических отношений слов в языке - гипонимию. Гипонимия (от греч. hipo -под, внизу и onyma - имя) - это тип семантических отношений, при котором слова, обозначающие вид или часть, семантически подчиняются словам, соответственно обозначающим род или целое. Так, слова дворняжка, гончая, борзая, пудель, терьер, дог, овчарка, называющие породы собак, семантически подчиняются родовому названию - слову собака. Слово, являющееся семантически подчиненным другому слову, называется гипонимом. В приведенном примере видовые названия собак- гипонимы по отношению к родовому слову собака. Слово, включающее в себя семантику другого слова, является гиперонимом (греч. hyper-над, сверх, по ту сторону) по отношению к нему. Так, слово собака - гипероним для видовых названий собак.
Между гиперонимами и гипонимами существует не только родо-видовая зависимость, но также зависимость, свойственная целому и его части. Например, слова ветви, корень, ствол, листья выступают как обозначения частей целого - дерева. Различие между этими двумя типами отношений заключается в том, что родо-видовая семантическая зависимость связана с разными по степени абстрактности представлениями одной и той же реалии или класса реалий (ср. овчарка - собака - животное - существо), в то время как семантическая зависимость целое-часть присуща, как правило, конкретным предметам. Части целого обычно являются качественно различными, не сводимыми друг к другу (ср. машина: мотор, шасси, кузов, руль, колеса, бампер и т.д.).
Семантическая зависимость между гиперонимами и гипонимами ярко проявляется в возможности эквивалентной замены в тексте гипонима на гипероним как подведение вида под род, например: Он подарил тюльпаны; Он подарил цветы. Хотя в конкретной ситуации возможна и обратная замена {Он подарил цветы; Он подарил тюльпаны), однако двусторонняя замена невоз
можна во всех случаях, так как цветы могут быть не только тюльпанами. Фактически в семантических отношениях гиперонимов и гипонимов реализуются отношения между семемой и значением в структуре слова. Гипероним соотносится с семемой и включает в себя в качестве сем значения всех гипонимов. Гипоним соотносится со значением, поэтому представляемый им класс предметов всегда уже, а семантика конкретнее.
Гипонимия свойственна большинству языков мира, хотя и проявляется по-разному, например, в английском языке нет гиперонима для всех цветообозначений, во французском и чешском языках нет гиперонима к словам день и ночь (ср. рус. сутки) и т.д.
Термины. Спецификой семантики характеризуется еще одна группа слов в языке - термины. Термин (от лат. terminus -предел, граница) - это слово со строго определенным, чаще всего одним, значением. В древнеримской мифологии Термином называли бога- охранителя межей и пограничных межевых знаков, столбов, камней, которые считались священными. Это мифологическое содержание своеобразно трансформируется в содержании терминов, так как обычно термины имеют одно значение, а точнее говоря - стремятся к однозначности (моносемии), то есть в терминах пытаются установить предел, границу тому или иному смыслу. Если многозначность и встречается в отдельных терминах, то она оценивается как недостаток, создающий путаницу представлений, неясность в аргументации. В идеале термин должен быть однозначным, но на практике многие термины обладают двумя и более значениями. Например, лингвистические термины грамматика, словообразование, фразеология обозначают и объект науки, то есть то, что наукой изучается, и саму науку. К другим признакам терминов относят отсутствие в них экспрессии и их стилистическую нейтральность.
Специфика термина определяется еще и тем, что он находится не только в лексической системе языка, но и в системе понятий той или иной науки. Поэтому у большинства терминов присутствует дефиниция (от лат. definitio), то есть краткое определение предмета, явления, понятия, обозначенных данным термином. Определение отражает основные, главные признаки, свойства названных термином сущностей или явлений, например: дешифратор- электронное устройство для расшифровки сооб щения, передаваемого условными сигналами; буриме - стихотворение, составляемое на заданные рифмы; инвестиция- долгосрочное вложение капитала в какое-либо предприятие, дело и т.п. Одно и то же понятие может иметь несколько различных дефиниций, что связано как с поступательным развитием науки, так и с наличием у предметов и явлений многообразных признаков, которые кладутся в основу разных дефиниций.
Нередко один и тот же термин используется разными науками, что создает или его многозначность, или межнаучную терминологическую омонимию. Например, многозначным является термин континуум (от лат. continuum - непрерывное, сплошное), используемый тремя науками с сохранением общей архисемы <непрерывное, сплошное>. В философии континуум означает непрерывность, неразрывность явлений, процессов, в физике-сплошную материальную среду, свойства которой изменяются в пространстве непрерывно, в математике термином континуум обозначают непрерывное (связное) множество, а также мощность действительных чисел, заключенных между 0 и 1. Как типичный межнаучный омоним можно рассматривать термин ассимиляция, который в биологии означает образование в организме сложных веществ из более простых, в этнографии - слияние одного народа (или его части) с другим путем усвоения его языка, обычаев и т.п., а в лингвистике - уподобление одного звука другому.
Источники терминологии разнообразны. Прежде всего, это употребление в качестве терминов слов общенародного языка путем придания им особого, дополнительного, терминологического значения, например: цветок - хвост зайца, скамья - спина борзой, мушка - на стволе ружья, лебедка - в порту, сапожок - в сеялке и т.д. Многие технические термины происходят от названий частей тела человека или животных, например: палец, кулачок, шейка, плечо, колено, лапа, лапка, щека, хобот, язычок и т.п. Часто во избежание путаницы термины отграничиваются от обычных слов фонетически или морфонологически, например: искра -искра (техн.), рапорт - рапорт (у моряков), компас - компас (у моряков), лба - лоба {лоб - термин теннисной игры), шапочный -шапковыи (полиграфический термин) и т.д. Сюда же относятся и термины типа язычок, кулачок, сапожок, шейка, соколок и под. с уменьшительно-ласкательными суффиксами, выступающими в качестве терминообразующих. Между терминами и словами общенародного языка происходит и обратный обмен: некоторые термины входят в общенародный язык, например: следить, травить - из охотничьей терминологии, разделать под орех, ни сучка ни задоринки - из столярной терминологии, спустить на тормозах, закрыть поддувало - из транспортной терминологии, отутюжить - из терминологии портных и т.д.
Второй путь образования терминов - заимствования из других языков. Такие термины обычно не смешиваются с исконными словами на протяжении длительного времени, имеют одно значение, стоят вне экспрессии. Выбор языка-источника в каждом конкретном случае обусловливается историческими особенностями развития того или иного языка, связанного с историей народа. Большое влияние на становление терминологии всех европейских языков оказало "ничейное" античное языковое наследство, состоящее из мертвых латинского и древнегреческого языков. В античную эпоху в этих языках было выработано много научных, технических и политических терминов, которые, начиная с эпохи средневековья и особенно в эпоху Возрождения, широко проникают в европейские языки, в том числе и русский, например: история, философия, демократия, культура, цивилизация, республика, пирамида, биссектриса, тангенс, глобус, галактика, декан и т.д.
В эпоху монголо-татарского ига в русском языке складывается коневодческая терминология, состоящая преимущественно из тюркских слов: лошадь, табун, аргамак, аркан, буланый и т.д. В петровскую эпоху и позднее терминология русского языка пополняется заимствованиями из западноевропейских языков, например: морскими терминами - матрос, мачта, бушприт, фок, грот, ют, бак (голланд.) и т.д.; музыкальными терминами- тенор, ария, опера, бас, флейта, кантата (италянск.) и т.д.; военными терминами и терминами ремесел - штаб, гауптвахта, плац, ранг, цех, слесарь, верстак, ланцет (нем.) и т.д.; терминами искусства - спектакль, балет, ансамбль, антракт, афиша, бенуар, партер, рампа (франц.) и т.д. В XIX и особенно в XX веке русский язык активно пополняется английскими терминами техники, спорта, политики, финансов: комбайн, блюминг, конвейер, драйвер, винчестер, ринг, нокаут, хоккей, футбол, лидер, клуб, бюджет, менеджер, менеджмент, дилер и т.д.
К недостаткам современной заимствованной терминологии относится ее пестрота, которая усиливается как привлечением различных иноязычных слов для обозначения одного и того же понятия (ср. лингв. денотат - референт, конфикс - циркумфикс), так и заменой уже существующих терминов иноязычными (ср. лингв. словообразование - деривация, смычка - имплозия, взрыв - эксплозия).
Еще один путь пополнения терминологии - это образование терминов как на основе слов своего языка, так и на основе заимствованных слов и элементов. Термины могут составляться из двух греческих или латинских элементов, например: греч. dak-tylos (палец) + skopeo (смотрю, рассматриваю, наблюдаю) = дактилоскопия, endon (внутри) + скопил = эндоскопия, mikros (малый) + скоп = микроскоп; лат. Нпит (лен, полотно) + oleum (масло) = линолеум, aequus (равный) + valens, valentis (имеющий силу) = эквивалент и т.д. Очень много терминов образовано из смешанных греко-латинских элементов, например: гр. haima (кровь) + лат. globus (шарик) = гемоглобин, лат. terminus + греч. logos = терминология, лат. nucleus (ядро) + гр. protos (первый) + гр. eidos (вид) = нуклепротеид и т.д. В русском языке термины создаются как по моделям и образцам международной терминологии, так и по собственным словообразовательным моделям с использованием в различных комбинациях античных аффиксов, аффиксов других языков и собственных словообразовательных средств, например: фр. methyle (одновалентный радикал) + orange (апельсин) = метилоранж (синтетический краситель), фр. des (от, раз) + интеграция (лат. integratio - восстановление) = дезинтеграция, дез + инфекция (лат. inficere - портить, заражать) = дезинфекция, лат. super (сверху, над) + обложка = суперобложка, супер + лат. segmentum (отрезок) + и(ый) = суперсегментный, лат. infra (под) + красный = инфракрасный, лат. trans (сквозь, через) + сибирский = транссибирский, очерк + ист = очеркист, хвост + изм = хвостизм и т.д.
В качестве терминов широко используются составные наименования {белый гриб, белый стих, железная дорога, немецкий язык и т.д.), а также комбинирование слов и символов (В-144
излучение, у-лучи, А-частицы и т.п.). Пополнение терминологии происходит также за счет перехода имен собственных в нарицательные {ампер, вольт, ом, рентген, джоуль, кулон, эйнштейний и т.д.).
6.5. ХРОНОЛОГИЧЕСКОЕ РАССЛОЕНИЕ СЛОВАРНОГО СОСТАВА ЯЗЫКА
Словарный фонд. Словарный состав любого языка может описываться не только на основе семантического сходства и противопоставления слов, отражающих системность лексики, но и по другим признакам. В каждом языке есть слова новые и старые, свои и чужие, общенародные и диалектные, нейтральные и стилистически окрашенные и т.д. Все группы слов того или иного языка появились в нем в результате его длительного исторического развития. В лексиконе (от греч. lexikon - словарь, запас слов) языка имеется небольшой, но отчетливо выделяющийся круг слов, который называют основным словарным фондом. Основной словарный фонд объединяет все корневые слова и образует ядро языка. Этот фонд включает в себя в качестве составной части наиболее древние по происхождению слова, живущие в языке в продолжение веков и дающие ему базу для образования новых слов.
Слова основного словарного фонда различны по своим источникам. Например, такие слова, как я, ты, два, три, пять, десять, мать, брат, сестра, муж, солнце, огонь, небо и т.д., входящие в основной словарный фонд русского языка, являются индоевропейскими по происхождению и общими для многих языков индоевропейской семьи. Распадение же индоевропейского языка приходится на IV-HI вв. до н.э. Часть основного словарного фонда русского языка составляют слова, общие для всех славянских языков: дом, бор, лес, жито, ячмень, пес, корова, вода, гроза, голова, нос, вера, воля, дух, мысль и т.д. Общеславянский язык распался примерно в V-VII вв. н.э. В VI-XIV вв. существует восточнославянское языковое единство, поэтому еще одну часть образуют восточнославянские слова: собака, веревка, сорочка, сорок, девяносто, бросить, выстоять, сизый и т.д. Слова, унас ледованные из праязыков, составляют меньше одного процента лексики современного русского (и белорусского) языка. По подсчетам О.Н. Трубачева, "Этимологический словарь русского языка" М. Фасмера содержит 3191 общеславянское слово. Ф.П. Филин насчитывал в общеславянском языке позднего периода более 4000 слов. Значительную часть основного словарного фонда русского языка составляют собственно русские слова. Словарный состав языка наряду с основным словарным фондом включает в себя все прочие слова языка.
Определить точное количество слов того или иного языка трудно. Известное представление о количестве слов в языке дают словари. Так, семнадцатитомный "Словарь современного русского литературного языка" включает в себя более 120 тыс. слов, "Толковый словарь живого великорусского языка" В.И. Даля -более 200 тыс. слов, 5-томный (в шести книгах) "Тлумачальны слоунiк беларускай мовы" содержит более 100 тыс. слов. Однако и эти цифры не дают полного представления о количестве слов в русском и белорусском языках, так как словари не охватывают всей лексики этих языков. Словарный запас отдельных людей значительно меньше, обычно он не превышает 10 тыс. слов. Характерно, что 2-томный "Слоунiк мовы Скарыны" вмещает в себя около 9,5 тыс. слов и их форм. По некоторым данным, словарный запас современного образованного человека составляет 6-9 тыс. слов. У известных писателей он значительно выше. Например, в "Словаре языка Пушкина" зарегистрировано 21 290 слов. Под-считано также, что Гомер в своих произведениях использовал около 9000 слов, Шекспир - около 20 000, Сервантес - около 17 000, Гоголь в "Мертвых душах' - около 10 000, Есенин в своих произведениях - около 19 000.
Активный и пассивный словари. Когда говорят о словарном запасе отдельных людей, то прежде всего имеют в виду их активный словарь. Активный словарь - это те слова, которые человек знает и применяет в речи. Он гораздо меньше по объему пассивного словаря человека, то есть запаса слов, которым человек владеет, но очень редко применяет в своей речевой практике. Такое деление лексики на активную и пассивную основывается на частоте употребления слов. По разным причинам в различные времена одни слова применяются чаще, чем другие. Сово
купность употребительных в определенную эпоху слов того или иного языка и составляет его активную лексику. Совокупность малоупотребительных слов составляет пассивную лексику языка. На основе подсчетов употребления слов в текстах создаются частотные словари, отражающие деление лексики на группы большей и меньшей активности. Установлено, что наиболее употребительные 2 тыс. слов занимают в большинстве языков до 75-80 % текста. По данным "Словаря языка Пушкина" все тексты произведений Пушкина на 80 % составлены из наиболее активных 2 тысяч слов. К наиболее частотным словам в современном русском языке по данным "Частотного словаря русского языка" относятся: в, и, не, на, я, быть, что, он, с, а, как, это, вы, ты, к, мы, этот, она, они, но, по, весь, за, то, все, у, из, свой, так, о, же, который, бы, от, мочь, один, для, такой, сказать, тот, вот, только и другие слова. Наименее частотная лексика представлена словами: эшафот, щадить, шуршать, штора, хрипеть, хлопотать, фальшивый, ухитриться, тряхнуть, стереть, рисоваться, рослый, предшествовать, вскрывать, влезать, аналогия, аристократ и т.д. Эти данные получены на основе исследования четырех групп текстов: художественной прозы, драматургии (как отображения разговорной речи), научно-публицистических и газет-но-журнальных текстов.
Об активности или пассивности тех или иных слов в различные эпохи косвенное представление дают словари отдельных личностей. Например, "Словарь языка Пушкина" свидетельствует об активности и пассивности русской литературной лексики первой трети XIX века. Такие слова, как безграничный, благоуханный, близорукий, божественно, взвешивать, взвиваться, воздвигнуть и др., были употреблены Пушкиным по одному разу. Активно использовались в его творчестве слова видеть (922), взятъ(41Ъ), бежать (316), берег (270), большой (245), вид (245), вечер (243), верный (218), веселый (196), верить (150) и др.
Между активным и пассивным словарями языка существует подвижная граница. Слова, активные в одной области жизни или в одном стиле речи, оказываются менее активными или даже пассивными в других областях жизни и стилях речи. Многие активные в повседневной бытовой речи слова оказываются пассивными в речи научной или деловой. То, что имеется в активном
словаре, может уйти в пассивный запас, а наличное в пассивном может легко перейти в активный словарь. С активным и пассивным словарями тесно связано хронологическое расслоение лексики на устаревшие слова и неологизмы. Как правило, устаревшие слова являются пассивными, хотя и не всякое новое слово активно. Деление лексики на устаревшие слова и неологизмы обусловлено исторической подвижностью словарного состава языка, его непрерывным обновлением. С одной стороны, происходит постоянное обогащение языка новыми словами и значениями, а с другой - снижается употребительность некоторых слов и их значений, то есть происходит устаревание лексики.
Устаревшие слова. К устаревшим словам относят слова, вышедшие из активного употребления, но сохранившиеся в пассивном словаре. Например, в современном русском языке к устаревшим относятся слова боярин, конка, комбед, нарком, оный, доколе, вран и т.д., в современном белорусском - атрамант -чернила, лемантар - букварь, тлумач - переводчик, талер, дукат и др. В зависимости от причин архаизации среди устаревших слов выделяют два их разряда - архаизмы и историзмы.
Архаизмы (от греч. archaios - древний) - это устаревшие слова, вытесненные из активного употребления синонимичными лексическими единицами, например: выя - шея, глагол - слово, лик - лицо, млат - молот, чело - лоб, десница - правая рука, нощь - ночь и т.д. Архаизмы представляют собой устаревшие названия вещей и явлений, при этом сами вещи и явления как таковые не устаревают. Эти реалии существуют и в настоящее время, но они получили в языке в свое время новые названия, вытеснившие их старые обозначения. Поэтому архаизмы употребляются лишь с определенными стилистическими целями и коммуникативными установками говорящего: для создания колорита эпохи, торжественности стиля, как средство создания комического и т.д.
Часто слова уходят в пассивный словарь вместе с уходящими из жизни предметами и явлениями. Историзмы - это слова, обозначающие реалии и понятия прежних эпох, которые вышли в настоящее время из употребления, из жизни и быта народа, например: околоток, конюший, стольник, кольчуга, армяк, камзол, кафтан, лучник, жандарм, урядник и т.д. Историзмы не имеют синонимов в современном языке. Некоторые из историз
появились в русском языке недавно как новые слова, но также быстро исчезли из активного употребления вместе с обозначаемыми понятиями: губком, комбед, нэп, нэпман, ликбез, промфинплан, шкраб, красноармеец и т.д.
Устаревшие слова, прежде всего историзмы, могут вновь войти в активное употребление, будучи примененными к новым реалиям как их обозначения. Так случилось с целым рядом слов, ушедших в пассивный запас после 1917 г., а затем вновь вернувшихся в активный словарь, в том числе и в наше время: министр, адмирал, генерал, прапорщик, губернатор, дума, лицей, гимназия, биржа, кадет и т.д.
Неологизмы. Устаревшим словам в языке противопоставляются неологизмы. Неологизмы (от греч. neos - новый и logos -слово) - это новые слова, а также значения слов, возникшие на памяти применяющего их поколения. Иногда к определению неологизмов добавляются и другие их признаки: обозначение новых реалий и понятий, замена старых названий, стилистический эффект новизны, отсутствие в словарях. Каждая эпоха и поколение создают свои новые слова. Как правило, потребность в неологизмах определяется общим развитием науки и культуры, прогрессом техники, особенностями общественной жизни. Например, в эпоху Возрождения под влиянием быстрого развития научного знания и великих географических открытий во многие языки мира влился целый поток новых слов. В XIX веке - веке пара и электричества - научные открытия сопровождались столь же успешным словотворчеством. XX столетие эпоха атомной физики и информатики - сопровождается широким заимствованием неологизмов из языка в язык и интернационализацией словарного состава научного языка.
Принадлежность слов к неологизмам - свойство относительное и историческое. Например, такие неологизмы первых послереволюционных десятилетий, как буржуйка, выдвиженец, губком, комбед, избач, ликбез, рабфак, шкраб, в настоящее время воспринимаются как устаревшие слова. Слова космонавт, космонавтика, космодром, спутник, программирование, компьютер, синхрофазотрон, универсам, экскаватор, эскалатор, биатлон, дизайн, хобби и т.д. были неологизмами очень недолго, так как почти сразу же вошли в активный словарь, потеряли оттенок новизны и осознаются теперь как обычные слова.
Среди неологизмов выделяют лексические и семантические неологизмы. Лексические неологизмы - это новые слова, а семантические это новые значения известных слов. Например, слово дипломат не очень давно приобрело значение 'плоский портфель-чемоданчик', слово раунд - значение 'один из этапов переговоров с перерывами', банк- значение 'совокупность чего-нибудь' {банк новых идей) и т.д.
Выделяют также неологизмы языка как возобновляемые единицы и авторские неологизмы (их еще называют окказионализмами, авторскими новообразованиями и т.д.), которые создаются отдельными людьми с единичным употреблением в определенном контексте. Известны в русском языке новообразования Пушкина- огончарован, кюхельбекерно, тяжелозвонкий, Чехова - ватностъ, толкастика, драмописец, Маяковского - стрекозел, верблюдина, молоткастый, разулыбитъ и т.д. В белорусском языке не менее известны окказионализмы Ходыки - песнщъ, узвеснены, Дубовки - ускоудрыцъ, арфазвоннасцъ, распарасонщца, Панченки - грыбазбгр, Танка - аблгскавгчаная и т.д. Некоторые окказионализмы входят в лексическую систему того или иного языка. Известно, например, что слово промышленность принадлежит Карамзину, глагол стушеваться ввел в литературный язык Достоевский, слово альтруизм создано в середине XIX века О. Контом, существительное лилипут придумал Свифт, импрессионизм как термин живописи возник после выставки картины К. Монэ "Impression", изображавшей восходящее солнце.
Неологизмы образуются как из ресурсов своего языка, так и заимствуются. Новообразования создаются с помощью известных словообразовательных средств и продуктивных словообразовательных моделей языка. Например, в русском языке так созданы слова безотходный, узкобытовой, челночить, приводниться, космодром, луноход, газомобиль, лавсан (аббревиатура от названия "Лаборатория высокомолекулярных соединений Академии наук СССР"), гагаринит (название минерала от Гагарин), балхашит (название минерала от Балхаш) и т.д. Заимствованные слова в начальный период своего появления в другом языке всегда выступают в нем неологизмами.
Полагают, что в современных развитых языках количество неологизмов, зафиксированных в газетах и журналах в течение одного года, составляет десятки тысяч слов.
Заимствования. Лексика каждого языка обнаруживает немало заимствованных слов, то есть слов, пришедших из других языков в результате языковых контактов. Пожалуй, нет ни одного языка, в котором его словарный состав ограничивался бы только своими исконными словами. В разных языках и в разные исторические периоды их развития обнаруживается большее или меньшее количество заимствованных слов. В различные эпохи жизни народов выделяются также языки, дающие самое значительное количество заимствований или в отдельный язык, или в целый ряд языков. В лексике современного корейского языка насчитывают до 75% слов китайского происхождения. В современном английском языке велико количество заимствований из романских языков, в финском языке - германских заимствований. В персидском языке насчитывают много слов арабского происхождения и т.д. В античную эпоху и эпоху средневековья наибольшее количество заимствований в западноевропейские языки давали греческий и латинский, в XVII-XVIII вв. - французский язык, в XIX-XX вв. - немецкий, английский, русский языки. Во всех подобных случаях конкретная история жизни народов помогает понять взаимоотношения языков, а также факторы и причины заимствований.
Так, распространение культовых книг в Х-ХШ вв. способствовало первому церковнославянскому влиянию, которое испытали на себе все восточнославянские языки. Второе южнославянское влияние в России в XV-XVI вв. усиливает это воздействие, что определило широкое проникновение старославянизмов в русский язык. По некоторым подсчетам, старославянизмы составляют около 12 % всей лексики современного русского литературного языка. Это такие слова, как нрав, жребий, пленить, разум, вождь, пещера, сущий, единый, юноша, жизнь, чудесный, ниспадать, святыня, благословение и т.д.
Заимствования из других языков, происходившие в разные исторические эпохи, по этим же данным, не превышают 10 % словарного состава русского литературного языка. Довольно большое количество слов заимствовано русским языком из тюрк ских языков {атаман, баран, сундук, шалаш, сарай), греческого {ад, ангел, галактика, парус, ода, планета), латинского {автор, аксиома, градус, депутат, доктор), польского {сбруя, фуражка, бляха, бандит), а также немецкого {кухня, гауптвахта, бутерброд, слесарь, верстак), французского {портфель, пальто, кашне, мебель, спектакль) и английского {вокзал, трамвай, нокаут, клуб, джемпер) языков. Значительно меньше слов заимствовано из голландского {гавань, дюйм, катер, матрос, мачта), итальянского {балерина, опера, тенор, кантата), испанского {армада, гитара, серенада, сигара) и других языков.
В белорусском языке среди заимствований XIV-XVIII вв. встречаются заимствования более чем из десятка языков. Наиболее значительная часть заимствований этого периода припадает на западнославянские и западноевропейские языки, чему в немалой степени способствовало географическое положение Беларуси. Большую роль в проникновении заимствований сыграли торгово-экономические, общественно-политические и культурные контакты тогдашней Беларуси с западными странами, распространение идей Возрождения и Реформации, развитие самой науки, культуры, образования, книгопечатания. Широко представлены в лексике белорусского языка полонизмы {вензель, вiдэлец, замак, зброя, здрада, скарб, сукенка), латинские слова {адмiнicтрацыя, дакумент, дэпутат, медыцына, прафесар, верш, колер) и германизмы {дах, кафля, гонт, цвiк, цэгла, варта, вахта, крама, кухня, ланцуг). Проникновению польских заимствований способствовало то, что белорусский язык на протяжении почти четырех столетий развивался в условиях белорусско-польского двуязычия. Польский язык играл огромную роль и в пополнении белорусской лексики словами из западноевропейских языков, выполняя функции языка-посредника.
Заимствования вызываются прежде всего необходимостью назвать новые предметы или понятия, которые приходят в жизнь того или иного народа с чужой территории. Однако бывает и так, что заимствованные слова не приносят с собой новых понятий, а выступают в качестве синонимичного средства уже имеющегося обозначения. Таковыми были некоторые заимствования в русский язык из старославянского языка. Не связаны с новыми понятиями и многие другие заимствования в русском языке: мораль
нравственность, компромисс - соглашение, дифференциация -разграничение, детерминант - определитель, позитивный - положительный и т.д. Одной из причин таких заимствований часто выступает потребность дифференцировать уже существующие понятия.
Общепринятой классификации заимствованных слов не существует. Помимо разграничения заимствований на обусловленные и не обусловленные вещью или понятием, выделяют также прямые и косвенные заимствования. В первом случае слова непосредственно заимствуются из одного языка в другой, во втором - слова одного языка попадают в другой через язык-посредник. Так, непосредственно из немецкого русским языком были заимствованы слова: аншлаг, боцман, бухгалтер, диктант, ландшафт, лейтмотив; непосредственно из французского - актер, антракт, бюро, ваза, варьете, вестибюль, камуфляж, каламбур и другие. В разное время через польский язык проникли в русский такие немецкие слова, как винт, рама, тарелка, шнур, крахмал и др. Слова лак, лакировать, прежде чем попасть в XVIII веке из немецкого языка в русский, прошли долгий путь из Индии, вероятно, через Иран, далее через Грецию и Италию в Германию, а уж затем в Россию, частично меняя в каждом из языков и свое звучание, и свое строение, и свое значение. Через французское посредничество заимствовано русским языком арабское по происхождению слово магазин, итальянское по происхождению слово панталоны и т.д. Смысл разграничения прямых и косвенных заимствований заключается в установлении истории слов.
Иногда заимствования делят на тематические группы, различая среди них: имена собственные - Жан, Мари, Ганс, Мери, Джон, Шагане, Франческа, Хулио, Ян, Кёльн, Манчестер, Мериленд, Мехико, Токио и т.д.; названия денежных единиц сантим, франк, доллар, крона, шиллинг, лира, песо и т.п.; обозначения должностей и лиц- кюре, портье, бургомистр, констебль, бармен, муэдзин, падре, идальго и т.д.; наименования деталей одежды -редингот, бутсы, гольфы, митенки и т.д.; названия кушаний и напитков - аперитив, шнапс, бренди, виски, коктейль, текила, шербет и т.д.; обращения и титулы при именах - месье, мадам, Фрау, фрейлен, герр, мисс, сэр, леди, донна, синьорина и т.д.
Наряду с собственно заимствованиями, когда заимствуется форма и значение слова, выделяют особый тип заимствований -кальки (от фр. caique - копия на прозрачном листе, подражание), когда иноязычный образец переводится по частям средствами своего языка. Так, русское слово предмет скалькировано с латинского objectum: приставка оЪ- переведена как пред-, корень -ject- переведен как -мет, а окончание -ит латинского слова отброшено. Немецкое слово Vorstellung калькируется русским представление: приставка vor- переводится как пред-, корень -stell- соответствует корню -став-, суффикс -ung замещается русским суффиксом -ени(е). Кальками являются многие слова русского языка, например: насекомое - лат. insectum, впечатление -фр. impression, земледелие - лат. agriculture, восприятие - нем. Auffassung и т.д. Кальками с латинского являются многие грамматические термины: существительное (substantivum), глагол (verbum), прилагательное (adjectivum), междометие (interjectio), подлежащее (subjectum) и другие.
Иноязычные слова, попав в чужой для них язык, начинают приспосабливаться к законам этого языка, приобретая звуковые (графические в письменной речи) и грамматические черты слов заимствующего языка. Освоение иноязычных заимствований -это прежде всего подчинение их фонетическому (и графическому) и грамматическому строю заимствовавшего языка. По степени ассимиляции в языке заимствования делятся на освоенные и неосвоенные. Освоенные заимствования так приспосабливаются к системе нового для них языка, что иноязычное происхождение таких слов не ощущается носителями этого языка и обнаруживается лишь с помощью этимологического анализа. Таковы, например, в русском языке слова доска, капуста, сахар, тарелка, казак, очаг, башмак, кровать, бумага, диван, июль, суп, котлета, флаг, спорт, кофта и другие. Степень освоенности иноязычных слов, их градация по этому признаку чрезвычайно затруднена, хотя в реальности она и существует. Так, в русском языке слова какаду, кенгуру, пенсне, кашне, сальдо, колибри, чохохбили и т.п. ощущаются как иноязычные, хотя фонетически и графически они и освоены русским языком; однако грамматическое их освоение произошло не до конца - эти слова не склоняются. Неосвоенные заимствования, их иногда называют иноязычными вкраплениями 154
или варваризмами, сохраняют следы своего иноязычного происхождения в виде звуковых, графических, грамматических и семантических особенностей, которые чужды исконным словам.
Известно широкое использование иноязычных вкраплений Л.Н. Толстым в романе "Война и мир", где половина действующих лиц разговаривают по-французски. Немецкие, французские, польские вкрапления представлены в романе В. Короткевича "Колосья под серпом твоим". В функции инкрустаций использует варваризмы А.С. Пушкин в "Евгении Онегине": Пред ним roast-beef окровавленный; Beef-steaks и страсбургский пирог; Как dandy лондонский одет. Пушкин так комментирует свое отношение к варваризмам:
Никто бы в ней найти не мог Того, что модой самовластной В высоком лондонском кругу Зовется vulgar. He могу...
Люблю я очень это слово, Но не могу перевести; Оно у нас покамест ново, И вряд ли быть ему в чести.
Иноязычные вкрапления Пушкина - ростбиф, бифштекс, денди, вульгарный - сейчас уже перешли в разряд освоенных заимствований, хотя степень их освоенности и различна; слово денди воспринимается, пожалуй, еще как варваризм.
Иноязычные слова того или иного языка в разный период его развития могут выполнять в нем специфические, только им присущие функции. Еще Шекспир заметил, что в английском языке с помощью французских заимствований называются вещи и понятия придворного обихода, тогда как "грубый мужицкий язык" обращается к словам исконным, родным. Характерной особенностью стиля романа болгарского писателя И. Вазова "Под игом" является смешение языковых пластов, где болгарский язык обслуживает низовую жизнь, тюркизмы - общение на бытовом уровне, русизмы - область политики, европеизмы - сферу философско-нравственных размышлений.
Таким образом, заимствование - это постоянный процесс, сопутствующий историческому развитию языков. Количество заимствований, как и языков-источников, на разных этапах развития того или иного языка может быть различным. Проникнув в иной язык, заимствованные слова делаются достоянием его сло варного состава, начиная жить в тех исторических условиях, которые определяют особенности функционирования лексики языка в целом. Иноязычные слова, попав в другой язык, подвергаются в нем разнообразным изменениям, приспосабливаясь к системе нового языка и продолжая развиваться вместе с ней.
6.6. СТИЛИСТИЧЕСКОЕ РАССЛОЕНИЕ СЛОВАРНОГО СОСТАВА ЯЗЫКА
В каждом литературном языке словарный состав распределяется стилистически. Общепринятой классификации стилистического расслоения словарного состава нет, она различается у разных авторов. Общим для всех классификаций является выделение нейтральной лексики, то есть слов, которые можно употреблять в любом стиле и жанре речи. Сюда относятся прежде всего слова основного словарного фонда в их прямых значениях: земля, вода, мать, отец, брат, дом, стол, река, гора, рука, нога, я, ты, пять, десять, солнце, огонь, небо, вера, воля, дух, мысль, жить, работать, есть, спать и т.д. Прочая лексика группируется по двум противоположным сторонам нейтральных, стилистически нулевых слов: одна группа - как высокая лексика, другая -как лексика низкая. Ломоносовская "теория трех штилей" оказывается плодотворной при стилистической классификации словарного состава, так как фактически при таком подходе задается математическая шкала в его описании:
низкая лексика - (минус)_____
нейтральная лексика О
высокая лексика ________(плюс) +
В соответствии с этим, помимо нейтральных слов, выделяются еще два больших стилистических пласта лексики - лексика высокая, или поэтическая, и разговорная лексика. Высокие слова имеют смысловой оттенок торжественности, поэтичности, приподнятости, поэтому они тяготеют к художественному стилю, хотя могут употребляться и за его пределами в соответствии с коммуникативными целями говорящего или пишущего. В русском языке такую роль часто играют старославянизмы: чело, очи, ла
ниты, уста, златой, младой, град, страж, врата, стражду, виждъ, внемли, отчизна и т.д. В этой роли могут выступать и народно-поэтические слова, типичные для фольклора, например: красна девица, девица-краса, молодец, лебёдушка, трава-мурава и т.д. Разговорные слова выделяются на фоне нейтральных оттенком сниженности, непринужденности, а иногда и фамильярности, бранности, поэтому они тяготеют к разговорному стилю речи, хотя могут употребляться и в других стилях, создавая соответствующий эффект: баба, беготня, башковитый, молокосос, деваха, стырить, чмокнуть, шамать, зенки, канючить, карапуз, лихач и т.д.
Если выделять только три стиля речи - нейтральный, высокий, низкий, то в пределах низкого и высокого стилей может быть своя градация "высокости" или "низкости". В высоком стиле можно выделить такие его разновидности, как поэтический, риторический, патетический и т.п., в низком - разговорный, фамильярный, вульгарный и т.п. Градация лексики по степени ее "высокости" и "низкости" чрезвычайно затруднена, так как не выработано четких критериев такого деления, что в особенности относится к высокой лексике. Среди разговорной лексики по степени ее сниженности часто выделяют просторечную лексику, которая характеризуется грубоватостью своих смысловых оттенков, например: балбес, морда, трепач, жрать, долбать, смотаться, брюхо, буркалы, вздрючка и т.п. Некоторые авторы в отдельную группу разговорной лексики выделяют жаргонизмы.
По территории распространения разговорные слова делят на общую разговорную лексику, которая применяется на всей территории распространения того или иного языка, и диалектизмы. Диалектная лексика распространена в устном общении лишь в границах определенной территории, например, донские слова: курень - казачий дом, баз - двор, стодол - сарай, бугай -племенной бык, справа - одежда казака и т.д.
Иногда стилистическое деление лексики привязывают к стилям речи, выделяя в том или ином стиле наиболее характерный для него пласт лексики. Так, полагают, что художественный стиль могут обслуживать все пласты лексики - нейтральная, разговорная, высокая. Характерной лексической особенностью научного стиля является широкое использование в нем терминоло гической лексики, которая в этом случае выделяется в особый стилистический слой лексики. Лексической приметой официально-делового стиля выступают канцеляризмы типа вышеуказанный, нижеподписавшиеся, нижепоименованный, прошнурованный, пронумерованный и т.д., которые также зачисляют в особый стилистический разряд лексики.
Еще одним основанием стилистического разграничения лексики служит наличие двух форм существования языка - устной и письменной. В соответствии с этим лексику делят на два больших разряда- разговорную и книжную. Книжная лексика противостоит разговорной прежде всего своей привязанностью к книге, литературе, своей неуместностью в устной речи, например: адекватный, акцентировать, жизнедеятельность, ингредиент, абсцесс, деформация, метатеория, провиденциальный и т.д. Конечно, такие слова встречаются и в устной речи (лекция, семинар, дискуссия и т.п.), приобретая характер книжности и теряя свою разговорную непринужденность и обыденность. В свою очередь, разговорная лексика в большинстве своем также используется в письменной речи - художественной литературе, публицистике, письмах, создавая определенный коммуникативный эффект.
Принадлежность слова к тому или иному стилистическому пласту лексики иногда связано с его происхождением. Так, в русском языке значительную часть поэтической лексики составляют старославянизмы. В английском языке нейтральный стиль образуют прежде всего слова англосаксонского происхождения, высокий стиль обслуживают французские и греко-латинские по происхождению слова, низкий - слова из сленга, профессиональной речи и диалектизмы. Источником высокого стиля для французского языка XVI столетия был итальянский язык, а для немецкого языка XVII-XVIII вв. - французский.

ФРАЗЕОЛОГИЯ
Фразеология и фразеологизмы. Фразеология (от греч. phrasis, род. п. phraseos - выражение и logos - слово, учение) -это раздел лексикологии, изучающий фразеологический состав языка в его современном состоянии и историческом развитии. Этим же термином обозначают совокупность фразеологизмов того или иного языка. Фразеология как самостоятельная лингвистическая дисциплина возникла в 40-х годах XX столетия. Ее предпосылки как отдельной науки были заложены в работах А.А. Потебни, И.И. Срезневского, А.А. Шахматова, Ф.Ф. Фортунатова. Существенное влияние на становление и развитие фразеологии оказали труды швейцарского лингвиста Ш. Балли и русского языковеда академика В.В. Виноградова.
Фразеологизмы, или фраземы - это устойчивые сочетания слов, характеризующиеся слитностью, нечленимостью значения и цельностью воспроизведения в речи, например: водить за нос, спустя рукава, сидеть на бобах, заморить червяка; бел. nycцi павалюся (спустя рукава), бiцъ бiбiкi (бить баклуши), як Пiлiп з канапель (как черт из табакерки), дабёр бабёр (хитрая лисица) и т.д.
В основе образования фразеологизмов лежит семантическое опрощение, то есть ограничение значений слов, ставших компонентами фразеологизма. Во фразеологизме образующие его слова получают единое фразеологическое значение: бить баклуши - бездельничать, с глазу на глаз - наедине, точить лясы -пустословить, сломя голову - стремительно и т.д. Очевидно, что значение фразеологизма не делится на части, соответствующие элементам его внешней формы, как и не вытекает оно из сложения значений отдельных слов.
Фразеологизм в смысловом и функциональном плане эквивалентен знаменательному слову, то есть, как и слово, выражает понятие, обозначает предмет или явление, участвует в построении высказывания. Несоответствие между формальной членимо
стью фразеологизма и слитностью выражаемого им значения приводит к устойчивости словосочетания, образующего фразеологизм. Главное отличие фразеологизма от обычного словосочетания заключается в том, что в свободном словосочетании составляющие его слова имеют каждое свое собственное значение: бить и посуду, точить и ножи, сломать и ветку и т.д. Они могут разъединяться, а также соединяться по выбору говорящего со многими другими словами языка: бить кувалдой, мальчика, по стеклам, кулаками, камни, рыбу, в колокол, врага, глухо и т.д. В свободном словосочетании его общее значение как бы складывается из значений входящих в него отдельных слов, то есть налицо соответствие между членимостью формы и содержания.
Вместе с тем между фразеологизмом и свободным словосочетанием существует множество единиц промежуточного типа, принадлежность которых либо к фразеологизмам, либо к свободным словосочетаниям вызывает дискуссии среди ученых. В современной лингвистике до конца не решен вопрос об объекте фразеологии и критериях выделения фразеологизмов в языке, поэтому существуют два подхода в толковании фразеологии широкий и узкий. При широком подходе к фразеологии в ее состав включают все сверхсловные, возобновляемые в готовом виде единицы языка, имеющие постоянное, независимое от контекста значение: и афоризмы, и пословицы и поговорки, и крылатые выражения, и составные терминологические наименования. При узком подходе к фразеологии перечисленные выше единицы в состав фразеологизмов не включаются, а фразеология исследует только связанные значения слов.
Классификация фразеологизмов. Фразеологизмы по своей структуре и семантике оказываются неоднородными. Выделяют до десятка и более критериев фразеологичности: наличие или отсутствие в составе фразеологизма устаревшего компонента, утратившего свое индивидуальное значение; потеря фразеологизмом свое внутренней формы, или немотивированность его значения; постоянство, или неизменность, грамматической формы всех компонентов фразеологизма; невозможность синтаксической трансформации фразеологизма; наличие или отсутствие вариантности в компонентах фразеологизма и другие. Одна из общепринятых классификаций фразеологизмов, предложенная в свое вре мя В.В. Виноградовым, основана на степени семантической слитности компонентов.
Степень семантического опрощения компонентов фразеологизма может быть разной: чем древнее фразеологизм и чем менее связаны составляющие его компоненты со словами общего лексического фонда, тем менее мотивировано его значение, тем больше забыта его внутренняя форма. Как отмечал Ш. Балли, сущность фразеологизмов заключается в том, что между их компонентами наблюдается семантическая спаянность разной степени, которую достаточно трудно градуировать. Вместе с тем классификация фразеологизмов по этому признаку включает в себя три основных типа фразеологизмов: фразеологические сращения, фразеологические единства и фразеологические сочетания.
Фразеологические сращения - это семантически нечленимые устойчивые словосочетания, значения которых совершенно не выводятся из значения составляющих его компонентов: точить лясы, попасть впросак, у черта на куличках, бить баклуши, тянуть канитель, лезть на рожон, очертя голову, турусы на колесах, Шемякин суд, ходить фертом; бел. бiцъ бiбiкi, чор-там падшыты, лахi пад naxi, нecцi лухту, хадзiць ходырам, збщъ з панталыку, байды бiцъ, як Пiлiп з канапель и т.д. Фразеологические сращения называют иногда идиомами (от греч. idioma - своеобразное выражение). Идиомы не допускают буквального пословного понимания фразеологизма, так как один из его компонентов обязательно выпал из современного словоупотребления. Нередко фразеологические сращения содержат в себе архаичные грамматические формы: ничтоже сумняшеся, еле можаху, притча во языцех, и вся недолга и т.д.
Этимологический анализ фразеологических сращений дает возможность обнаружить мотивировку их значений. Например, словарь В.И. Даля определяет значение слова баклуша как 'чурка, болванка для изготовления деревянной посуды (чашек, ложек и т.д.)'; бить баклуши в прямом значении значит готовить эти чурки или болванки. Дело это считалось легким, несерьезным, почти бездельем, откуда и современное фразеологическое значение: бить баклуши - бездельничать. В этом же словаре канитель определяется как 'золотая, серебряная или мишурная трубчатая витушка для золотошвейных работ; ее сперва тянут, потом плю
щат и навивают'. Поскольку канитель тянули осторожно, медленно, долго, то отсюда возникло и современное название фразеологизма. Любопытна этимология белорусского фразеологизма як ПШп з канапель - внезапно, неожиданно. Это словосочетание сложилось в среде охотников, где пшп - другое название зайца. Утрата первоначальной образности привела к переосмыслению слова пшп, которое стало восприниматься как личное имя и писаться с большой буквы. С помощью исторического анализа могут быть истолкованы и другие фразеологические сращения.
Фразеологические единства- семантически нечленимые устойчивые сочетания, целостность которых мотивирована словами, входящими в их состав: белены объелся, держать порох сухим, стреляный воробей, намылить голову, как с гуся вода, мокрая курица, делать из мухи слона; бел. мелка плаваць, як хваробе кашалъ, проста з моста и др. Различие между фразеологическими единствами и фразеологическими сращениями заключается в том, что единства имеют и прямое значение, и мотивируемое им переносное, осознаваемое говорящими и без исторических толкований.
Фразеологические сочетания - наиболее свободные по степени семантической спаянности компонентов устойчивые словосочетания, в которых понимание значения отдельных слов обязательно для понимания целого, а также возможны замены компонентов: потупить взор (взгляд, глаза, голову), ужас берет (страх, тоска, зависть, досада), нашло сомнение (раздумье, вдохновение) и т.д. Во фразеологических сочетаниях один из компонентов употребляется в связанном значении, а другой - в свободном, поэтому может заменяться.
Помимо классификации фразеологизмов по степени семантической спаянности их компонентов существуют и иные классификации, в которых отражаются морфологические, синтаксические, стилистические и другие различия между фразеологическими единицами. Так, в белорусском языкознании выделяют девять лексико-грамматических разрядов фразеологизмов, свойственных белорусскому языку: именные (нячыстая ста, аблезлая жаба), глагольные (абуць у лапцi тлумiць галаву), адъективные (голы як бiзун, цвiлы грош), наречные (на злом галавы, хоцъ гвалт крычы), местоименные (ад малого да вялiкага, усе як адзш), междометные (бадай цябе чорт, каб цябе качкг стапталг) и другие. Разнообразны фразеологизмы и с точки зрения их принадлежности к функциональным стилям. Многие из фразеологических единиц являются разговорными и просторечными (дать по шапке, вожжа под хвост попала, валять дурака, бел. хоць вазам1 вазг, трымацъ у абцугах, цг савой аб пень щ пнём аб саву), другие, напротив, принадлежат к книжному стилю (дамоклов меч, прокрустово ложе, кануть влету).
Классификация фразеологизмов производится и с точки зрения их происхождения в том или ином языке. Так, в русском языке одним из источников фразеологии является фольклор: мели Емеля, твоя неделя; не до жиру, быть бы живу; снявши голову, по волосам не плачут; и швец, и жнец, и в дуду (на дуде) игрец и т.д.
Важным источником пополнения русской фразеологии является профессиональная речь представителей различных профессий, жаргоны: тянуть лямку - из речи бурлаков, тянуть канитель - из речи мастеров золотых нитей, закрыть поддувало и перевести стрелку - из речи железнодорожников, без сучка, без задоринки и разделать под орех - из речи столяров, играть первую скрипку - из речи музыкантов, наше вам с кисточкой - из речи парикмахеров, втирать очки - из речи картежников, ни в зуб ногой- из школьного жаргона и т.д. К ним примыкают переосмысленные составные термины наук и производств: отрицательная величина, центр тяжести, привести к общему знаменателю, довести до белого каления, звезда первой величины и др.
Богатым источником русской идиоматики служат многочисленные крылатые выражения, восходящие к тексту Библии, так называемые библеизмы: вавилонское столпотворение, блудный сын, суета сует, камень преткновения, избиение младенцев, метать бисер перед свиньями, посыпать пеплом главу, беречь как зеницу ока, глас вопиющего в пустыне, копать другому яму, умывать руки, невзирая на лица, не сотвори себе кумира и т.д.
Фразеологический фонд пополняется и за счет цитат из мировой литературы: между Сциллой и Харибдой, разрубить гордиев узел, авгиевы конюшни, сизифов труд, нить Ариадны, перейти Рубикон, жребий брошен, пришел, увидел, победил - античные авторы; а Васька слушает, да ест; а воз и ныне там - Крылов; служить бы рад, прислуживаться тошно; а судьи кто? - Грибоедов; бди! Зри в корень! Нельзя объять необъятное - Козьма Прутков; есть еще порох в пороховницах - Гоголь; аппетит приходит во время еды - Рабле; порвалась связь времен - Шекспир и т.д.
Говоря о фразеологизмах, часто отмечают их национальное своеобразие, так как каждый язык имеет свою фразеологию. Перевод фразеологизмов с одного языка на другой чрезвычайно затруднен, поскольку пословно фразеологизмы, как правило, не переводятся, а им подбирается подходящий по смыслу фразеологизм. Так, немецкое устойчивое выражение Schon d(a)ran sein дословно значит красиво поэтому быть, однако в русском языке ему соответствует фразеологизм сесть в калошу. Французскому фразеологизму tete-a-tete - голова к голове соответствует русское устойчивое выражение с глазу на глаз - наедине; по-английски это звучит как face to face - лицо к лицу, а по-немецки как unter vier Augen - между четырех глаз. В каждом из этих языков в основу фразеологизма берется по одной из однородных примет обоих собеседников, ведущих разговор наедине между собой. Однако француз в этом случае упоминает о голове, русский - о глазе, англичанин - о лице, а немец - о четырех глазах. Английское выражение have a drop in one's eye дословно переводится как иметь капельку в одном глазу; в русском языке в качестве эквивалентного используется фразеологизм быть под хмельком. Русские фразеологизмы спустя рукава, на краю света, пройти огонь воду и медные трубы, зарубить на носу в белорусском языке звучат соответственно как пусц1 павалюся, у eipy на калу, з сямг печау хлеб есщ заламацъ астку. Налицо специфическая образность фразеологизмов даже в близкородственных языках.
Таким образом, фразеологизмы выступают в качестве средства образного отражения мира, они вбирают в себя мифологические, религиозные, этические представления народов разных эпох и поколений. Фразеологический состав языка является непосредственным компонентом культуры народа, отражающим особенности его духовного склада. Уместно употребленные фразеологизмы оживляют и украшают как устную речь, так и литературно-художественные произведения.

ЛЕКСИКОГРАФИЯ
Лексикография (от греч. lexikon - словарь, grapho - пишу) - это наука о словарях и практике их составления. Она очень тесно связана с лексикологией и семасиологией, являясь их практическим разделом, так как системное описание лексики наиболее ярко воплощается в словарях различного типа. Вместе с тем лексикография - это и теория, предметом которой является разработка принципов и методик составления словарей.
У разных народов путь от первых рукописных небольших словарей до многотомных печатных изданий складывался по-своему. Большинство европейских народов в первый период развития лексикографической практики вырабатывали только отдельные элементы будущих словарей. В так называемый дословарный период такими элементами выступали глоссы (от греч. glossa - устаревшее или малоупотребительное слово). Они представляли собой перевод или толкование непонятного слова или выражения. Эти толкования и переводы делались или на полях, или непосредственно в тексте книги. В западноевропейской традиции впервые глоссы стали применять греки при изучении поэзии Гомера. В дальнейшем глоссы стали широко употребляться при толковании отдельных мест Библии, юридических текстов, литературных памятников. Позднее многочисленные глоссы со бирались в специальные рукописные сборники - глоссарии, представляющие собой фактически толковые словари устаревших и малоупотребительных слов к какому-либо тексту. Глоссарии в то время называли также лексиконами, лексисами и под. Глоссарии подготовили почву для издания первых печатных словарей. Так, одними из первых у восточных славян были изданы "Лексис" (1596 г.) Л. Зизания, "Лексикон словеноросский" (1627 г.) П. Берынды и др. На сегодняшний день многочисленные и разнообразные словари и энциклопедии являются наиболее универсальным способом сохранения человеческих знаний.
Энциклопедические и лингвистические словари. Энциклопедии (от фр. encyclopedic < гр. enkyklopaideia - круг знаний), или энциклопедические словари, содержат свод знаний по всем областям жизни и науки или отдельным отраслям знаний. Энциклопедии, дающие систематизированные знания по всем областям жизни общества и по различным отраслям науки, называют универсальными (например, БСЭ - Большая советская энциклопедия, БЭ - Белорусская энциклопедия и др.). Специальная, или отраслевая, энциклопедия содержит систематизированный свод знаний из одной области науки, техники, производства или культуры - медицинская, философская, физическая, биологическая, архитектурная, музыкальная и другие энциклопедии.
Основное отличие энциклопедий от лингвистических словарей состоит в объекте описания. Энциклопедии раскрывают научные понятия, дают сведения о предметах и явлениях, событиях и лицах, в то время как лингвистические словари характеризуют слова и только попутно - предметы и понятия. В лингвистических словарях описываются слова с их значением, употреблением, грамматическими характеристиками, морфемным составом, стилевой принадлежностью, орфографическими и орфоэпическими нормами и т.д.
Основные типы лингвистических словарей. Современная лексикография располагает многочисленными типами лингвистических словарей, которые отличаются друг от друга назначением, формой подачи материала, содержанием словарных статей и т.д. Классификация словарей на типы отличается в зависимости от тех принципов, которые кладутся в ее основу. На разнообразие классификаций оказывает влияние и фактор существования переходных, смешанных типов словарей. Словарь может быть одновременно толковым и энциклопедическим (например, словарь Лярусса - по имени французского издателя, организовавшего выпуск таких словарей), лингвистическим и отраслевым (например, словари терминов различных наук и отраслей техники) и т.д. Вместе с тем любая классификация содержит перечень основных типов лингвистических словарей.
В современной лексикографии выделяются словари одноязычные, двуязычные и многоязычные. Одноязычные словари обычно содержат сведения о словах одного языка, того, на котором эти сведения изложены. В двуязычных и многоязычных словарях слова одного языка переводятся на другой язык или языки, поэтому такие словари называют также переводными.
Одноязычные словари по назначению, а также содержанию и строению словарных статей подразделяют на толковые, исторические и этимологические, фразеологические и терминологические, литературные и диалектные, орфоэпические и орфографические словари и т.д.
Толковые словари являются одним из наиболее древних типов словарей, так как глоссарии, по сути, это первое представление толкового словаря. Вначале толковые словари были двуязычными: первые словари европейских языков слова родного языка толковали на латинском языке; на европейских языках в эпоху Возрождения создавались толковые словари народов Азии, Америки, Африки. Современный толковый словарь дает толкование значений слов какого-либо языка формами этого же языка.
Главная задача толкового словаря - истолковать, объяснить значение слова с помощью логического определения, подбором синонимов или указанием на грамматическое отношение к другому слову. В некоторых толковых словарях для раскрытия значений слов иногда используются рисунки. Наряду с главной задачей, в толковом словаре решаются и другие задачи: дается грамматическая характеристика слова, показывается с помощью иллюстраций применение слова в речи, характеризуется стилистическая принадлежность слова. Современные толковые словари это обычно словари современных литературных языков, они носят, как правило, нормативный характер. Толковые словари разделяют иногда на большие, средние и малые (однотомные). В другой терминологии большие словари называют полными, а малые краткими словарями. Большие, или полные, словари охватывают по возможности всю лексику литературного языка, поэтому их называют тезаурусами (< гр. thesauros - запас). Малые, или краткие, словари толкуют лишь наиболее активные в речи слова. К большим словарям можно отнести 17-томный "Словарь современного русского литературного языка" (1950-1965), 12-томный "Оксфордский словарь английского языка" (1934) и др. К средним толковым словарям можно причислить 4-томный "Словарь русского языка" (2-е издание в 1981-1984 гг.), "Толковый словарь русского языка" в 4-х томах под редакцией Д.Н. Ушакова, 5-томный (в 6 книгах) "Тлумачальны слоушк беларускай мовы" и др. К малым (однотомным) словарям относятся "Словарь русского языка" СИ. Ожегова, "Краткий толковый словарь русского языка" под редакцией В.В. Розановой и другие.
Описание словарного состава языка в целом, а не только его литературной лексики, дополняется диалектными словарями, которые носят ненормативный характер. Диалектные словари в принципе охватывают всю лексику одного говора или группы говоров, как специфическую для данного диалекта, так и совпадающую с лексикой общенародного языка. Ненормативный характер носит известный 4-томный "Толковый словарь живого великорусского языка" В.И.Даля (1-е издание в 1863-1864 гг.), широко включающий диалектную и областную лексику. Издаются и более узкие диалектные и областные словари, например, Псковский областной словарь, Смоленский областной словарь, Витебский областной словарь, Словарь рязанских говоров и т.д.
Дополняют описание лексикона словаря фразеологические словари, в которых систематизируется фразеологический фонд того или иного языка. Например, широко известен неоднократно переиздававшийся "Фразеологический словарь русского языка" под редакцией А.И. Молоткова, сравнительно недавно вышел в свет 2-томный "Фразеалапчны слоунш беларускай мовы" И.Я. Лепешева и т.д.
Историческое развитие лексики того или иного языка прослеживается в исторических и этимологических словарях. Исторические словари включают сведения, относящиеся к истории слов того или иного языка, которая обычно прослеживается по письменным памятникам. К типу исторических словарей относятся "Немецкий словарь", начатый братьями Гримм и выходивший на протяжении более ста лет (1854-1961), "Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам" (1893-1912) И.И. Срезневского, "Словарь русского языка XI-XVII вв.", многотомный "Пстарычны слоунж беларускай мовы", издание которого еще не завершено, и другие. Этимологические словари содержат сведения о наиболее древних значениях и их мотивировке, а также о первичных формах слов. Широко известны "Этимологический словарь русского языка" А.Г. Преображенского, "Этимологический словарь русского языка" М. Фасмера и некоторые другие этимологические словари. В Беларуси осуществляется издание многотомного "Этымалапчнага слоушка беларускай мовы", которое еще не завершено.
Системность лексики находит свое отражение в словарях синонимов, антонимов, омонимов, в терминологических словарях, в словарях иностранных слов. Так, системность русской лексики описывается в "Словаре синонимов русского языка", в "Словаре антонимов русского языка" и "Словаре омонимов русского языка", в которых отражены основные лексико-семантические группировки слов русского языка. В терминологических словарях лексика того или иного языка классифицируется по отраслям знаний. Например, среди филологов популярен "Словарь лингвистических терминов" О.С. Ахмановой и "Словарь литературоведческих терминов' Л.И. Тимофеева и СВ. Тураева. Деление лексики на "свое" и "чужое" находит свое отражение в словарях иностранных слов, где представляется "чужое" - заимствованная лексика, например, в "Словаре иностранных слов" под редакцией И.В. Лехина и др., в "Слоушку шшамоуных слов" А.Н. Булыки и других словарях.
Широко распространены в лексикографической практике переводные, чаще всего двуязычные (например, русско-белорусский и белорусско-русский словарь), а иногда много
язычные (например, белорусско-русско-польский) словари. В них вместо толкования значений слов даются их переводы на другой язык или языки, то есть прослеживается эквивалентность лексики данного языка лексике других языков.
Трудно назвать ту область языка, которая не была бы охвачена современной лексикографией. Издаются грамматические, словообразовательные, морфемные словари, словари ударений и сочетаемости слов, орфографические и орфоэпические словари, в которых описываются, систематизируются, нормируются практически все области языковой деятельности. Появляются новые типы словарей, которые рассматривают все или отдельные пласты лексики под каким-либо специфическим углом зрения. Таковы, например, частотные, обратные и ассоциативные словари. Задача частотных словарей - показать степень употребительности слов в речи. В обратных словарях слова располагаются в алфавитном порядке конечных букв, что важно для изучения продуктивности суффиксов. Ассоциативные словари строятся на основе изучения связей слов, ассоциаций, существующих между словами в сознании говорящих.
В последнее время лексикографы проявляют интерес к языку художественной литературы. Прежде всего, создаются словари языка отдельных писателей, включающие все слова, употребленные в сохранившихся текстах писателя. Например, созданы словари языка Шекспира, Гете, Пушкина, у нас издан 2-томный "Слоунж мовы Скарыны" В.В. Аниченки. Также издаются словари, отражающие особенности как языка художественных произведений, так и его лексики в целом, например, словари эпитетов ("Словарь эпитетов русского языка" и др.).
Тип словаря иногда определяют в зависимости от расположения в нем материала - алфавитного или неалфавитного. Чаще всего в построении словарей используется алфавитный порядок расположения материала. К словарям с неалфавитным принципом расположения материала относятся так называемые идеографические словари, в которых распределение слов осуществляется по классам понятий. Идеографические словари называют также тезаурасами. Первым современным идеографическим словарем считается "Тезаурус английских слов и выражений" (1852) П.М. Роже. В этом словаре все понятийное поле английского языка было разбито на четыре класса: абстрактные отношения, пространство, материя, дух. Каждый класс членится на виды, каждый из которых распадается на группы- их всего 1000. Схема Роже позднее была применена при составлении идеографических словарей французского, немецкого, испанского и других языков.
Говоря о типах словарей, часто выделяют словари общие и специальные, или дифференциальные. Общие словари охватывают общеупотребительную лексику или языковой материал, независимо от его профессионального, стилевого, диалектного, грамматического и подобного членения. Специальные словари выделяют лексику по какому-либо одному признаку- диалектному, профессиональному, грамматическому и т.д.
Современная лексикография - это активно развивающаяся область языкознания, стремящаяся достигнуть все более полного системного описания лексики языка.



10. Морфемно-морфологический уровень языка.
Морфоло
·гия  раздел [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], основным объектом которого являются слова естественных [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и их значимые части ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]). В задачи морфологии входит, таким образом, определение слова как особого языкового объекта и описание его внутренней структуры.
Морфология, согласно преобладающему в современной лингвистике пониманию ее задач, описывает не только формальные свойства слов и образующих их морфем (звуковой состав, порядок следования, и т. п.), но и те грамматические значения, которые выражаются внутри слова (или «морфологические значения»). В соответствии с этими двумя крупными задачами, морфологию часто делят на две области: «формальную» морфологию, или морфемику, в центре которой находятся понятия слова и морфемы, и грамматическую семантику, изучающую свойства грамматических морфологических значений и категорий (то есть морфологически выражаемое словообразование и словоизменение языков мира).
Наряду с обозначением некоторой области лингвистики, термин «морфология» может обозначать и часть системы языка (или «уровень» языка)  а именно, ту, в которой содержатся правила построения и понимания слов данного языка. Так, выражение испанская морфология соотносится с частью испанской граммати-ки, в которой изложены соответствующие правила испанского языка. Морфология как раздел лингвистики является в этом смысле обобщением всех частных морфологий конкретных языков, то есть совокупностью сведений о всех возможных типах морфологических правил.
Морфология вместе с [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] составляют [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]; но этот последний термин часто употребляется и в более узком смысле, практически как [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] морфологии ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]).
Ряд лингвистических концепций (особенно [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]) не выделяет морфологию как отдельный уровень языка (таким образом, после [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] начинается сразу [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]).
Состав дисциплины
Морфология включает в себя:
учение о [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] в языке, [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], словоизменительных типах. Это обязательная составляющая морфологии, и именно с составления парадигм (таблиц склонения и спряжения) исторически началась лингвистика вообще (в древнем [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]).
учение о структуре слова ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], или морфологию в узком смысле). Существуют морфологические концепции (Стивен Р. Андерсон и др.), отказывающиеся от членения слова на морфемы.
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], то есть учение о [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Традиционно (например, в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]) грамматическая семантика не включалась в морфологию; в разделе грамматик «морфология» приводились только способы образования форм и образцы парадигм, а сведения о семантике («употреблении» форм) относились к [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. В [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] грамматическая семантика является уже неотъемлемой частью морфологии.
учение о [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], при выделении которых задействованы не только морфологические (в узком смысле), но и синтаксические и семантические критерии.
учение о [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], стоящее на границе морфологии и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
морфологическую [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Необходимость морфологии
Тесная связь понятий морфология и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (в этом же значении часто употребляется более точный термин [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]) ставит само существование морфологии в зависимость от существования слов в конкретном языке. Между тем, это понятие является одним из самых противоречивых в лингвистике и, скорее всего, не универсальным. Иначе говоря, слово  это такой объект, который существует, по-видимому, не во всех языках, а значит, не во всех языках существует и морфология как самостоятельный раздел грамматики. В языках, не имеющих (или почти не имеющих) слов, морфология не может быть разграничена с [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]: у нее не остается ни самостоятельного объекта, ни самостоятельной проблематики.
Не давая в данном случае точного определения слова, можно указать на то важнейшее свойство, которое составляет его природу. Слово  это синтаксически самостоятельный комплекс морфем, образующих жестко связанную структуру. Слово отличается от сочетания слов тем, что по крайней мере некоторые его элементы не могут употребляться в синтаксически изолированной позиции (например, фигурировать в качестве ответа на вопрос); кроме того, элементы внутри слова связаны друг с другом гораздо более жесткими и прочными связями, чем элементы предложения (то есть слова). Чем больше в языке степень контраста между жесткостью внутрисловных и межсловных связей, тем более отчетливой и хорошо выделимой единицей является слово в данном языке. К таким «словесным» языкам относятся, например, классические индоевропейские языки ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]). В этих языках морфемы внутри слова не обладают синтаксической самостоятельностью, то есть части слова не могут в синтаксическом отношении вести себя так же, как слова. Ср. несколько примеров различного поведения слов и частей слова в русском языке.
(1) синтаксическая самостоятельность
имеется у слов:  Это чай или кофе?  Кофе
отсутствует у частей слова:  Это чай или чайник?  *Ник. Он приехал или уехал?  *При.
(2) возможность опущения однородных элементов
имеется у слов: [красные и белые] шары; в [январе или феврале]
отсутствует у частей слова: чайник и кофейник
· чай и кофейник
· чайник и кофе
(3) возможность перестановки
имеется у слов: шар упал ~ упал шар
отсутствует у частей слова: заехать
· ехать за
(4) возможность замены на местоимения:
имеется у слов: возьми чайник и поставь его [= чайник] на плиту
отсутствует у частей слова: *возьми чайник и налей его [
· чай] в чашку
Данные примеры не исчерпывают, разумеется всех свойств, противопоставляющих слова и части слов в русском языке, но дают наглядное представление о том, что выше было названо различием по степени жесткости связей. В языках типа русского слово действительно представляет собой «синтаксический монолит»: никакие синтаксические правила (опущения, перестановки, замены и т. п.) не могут действовать внутри слова. Этот факт наглядно свидетельствует в пользу того, что морфологические и синтаксические правила должны составлять два разных «грамматических модуля», а следовательно, в описании языка морфология должна существовать на правах самостоятельного раздела. Описание слова не может и не должно производиться в тех же терминах, что описание предложения.
Языки со «слабой» морфологией
Не все языки, однако, обладают столь же «монолитными» словами, как русский и подобные ему. Существуют разнообразные типы отклонений от «словесного эталона».
Прежде всего, во многих языках части слова проявляют тенденцию к большей самостоятельности, что делает границу между словом и морфемой менее четкой. Так, морфемы могут опускаться подобно существительным и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] в примере (2)  это явление называется [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]; в ряде случаев позиция морфем в слове также оказывается несколько более подвижной, чем в языках с жесткими правилами. Повышенная самостоятельность морфем характерна для так называемых слабо-[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (к каковым относятся [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и др.); в языках такого типа комплексы морфем (слова) и комплексы слов (предложения) часто могут быть описаны в сходных или близких терминах. Это языки, где морфология в собственном смысле уступает место [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
С другой стороны, морфосинтаксис вместо морфологии предпочтителен и для таких языков, в которых, наоборот, не морфемы ведут себя как слова, а предложения ведут себя как слова. Иными словами, в этих языках также плохо различаются внутрисловные и межсловные связи, но не за счет слабой скрепленности морфем друг с другом, а за счет более сильной скрепленности слов друг с другом. Фактически, межсловные связи в подобных языках столь сильны, что это приводит к образованию слов-предложений значительной длины. Языки такого типа часто называются [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]; к признакам [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] относится склонность к образованию сложных слов (особенно глагольных комплексов, включающих [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]  так называемая [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]), а также склонность к чередованиям на межсловной границе, затрудняющим отделение одного слова от другого. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и особенно инкорпорация свойственны многим языкам [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] зоны  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], а также многим [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (распространенным как на Севере, так и в Центральной Америке и в бассейне Амазонки). Чередования на межсловных границах также свойственным многим языкам американских индейцев; являются они и яркой чертой [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Второй тип отклонений от словесного эталона связан не со слабостью межморфемных границ (как в агглютинативных языках), а скорее с отсутствием морфемных комплексов как таковых. Это  наиболее яркая черта так называемых [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], или аморфных языков, в которых нет или практически нет противопоставления между [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]: всякая морфема является корнем и способна к самостоятельному употреблению; показателей же [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] в таких языках практически нет. Таким образом, единственные морфемные комплексы, которые в таких языках могут возникать  это сложные слова, которые часто бывает трудно отличить от сочетаний слов. Можно сказать, что в изолирующих языках слово просто равно морфеме, а предложения строятся не из слов, а сразу из морфем. Таким образом, и в этих языках слово как самостоятельное образование отсутствует, и грамматика фактически сводится к тому же морфосинтаксису (то есть синтаксису морфем). К изолирующим языкам относится довольно значительное количество языков мира: это [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и другие языки [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], а также ряд языков [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и др.
Сказанное об изолирующих языках может быть применено и к так называемым [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], то есть к таким языкам, где, в отличие от изолирующих, имеются грамматические показатели, но эти показатели являются самостоятельными словами, а не морфемами (аффиксами). Грамматические значения в аналитических языках выражаются синтаксически (с помощью разного рода конструкций), а в морфологически неэлементарных словах необходимости не возникает. Аналитическая грамматика характерна для многих языков Океании (особенно [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]), для ряда крупных языков Западной Африки ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]); сильные элементы аналитизма имеются в новых индоевропейских языках ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], современный [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]).
Таким образом, можно сказать, что морфология далеко не универсальна  по крайней мере, далеко не для всех языков морфологический (или «словесный») компонент описания одинаково важен. Все зависит от того, насколько четко в данном языке выделяются словоформы.
Традиции описания морфологии
Следует также отметить, что в разных лингвистических традициях объем и характер задач морфологического компонента описания может различаться. Так, иногда в морфологию вовсе не включают грамматическую семантику, оставляя за ней лишь описание звуковой оболочки морфем, правил чередования и правил линейного расположения морфем в словоформе (эта область часто называется морфонологией, что подчеркивает ее особенно тесную связь с описанием звуковой стороны языка). Если учесть, что некоторые грамматические теории включают морфонологию в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], то не покажется парадоксальным существование таких описаний языка, где синтаксис начинается, так сказать, сразу за фонологией. Такой язык не обязательно относится к изолирующим или аналитическим  подобная структура грамматического описания может быть вызвана и особенностями теоретических взглядов автора.
Далее, грамматическая семантика в разные теории морфологии также включается в разном объеме. Наиболее принято рассмотрение в рамках морфологии словоизменительных грамматических значений; такое понимание морфологии, при котором она фактически сводится к формальному и содержательному описанию парадигм склонения и спряжения, было свойственно еще античной грамматической традиции и унаследовано большинством европейских лингвистических школ. При этом следует все же учесть, что вплоть до начала [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], а нередко и позже, раздел «морфология» традиционной описательной грамматики содержал только сведения о правилах образования соответствующих грамматических форм, а сведения об их значении следовало искать в разделе «употребление падежных (resp., временных) форм», который входил в синтаксическую часть описания. В современных грамматиках информацию о значении морфологических грамматических категорий уже практически безоговорочно принято помещать в морфологическую часть.
Более сложным оставалось положение словообразовательных значений, которые в классических индоевропейских языках (служивших базой для европейской лингвистической традиции) не образуют парадигм и отличаются меньшей системностью и регулярностью, чем словоизменительные значения. На этом основании описание словообразование долгое время не считалось задачей морфологии, а либо включалось в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (то есть считалось чисто словарной задачей, требующей индивидуального описания каждого слова), либо выделялось в отдельную область, промежуточную между морфологией и лексикой. Именно так трактуется словообразование и во всех существующих Академических грамматиках русского языка: согласно концепции авторов этих грамматик, морфология включает только описание словоизменения, правда, как в формальном, так и в содержательном аспекте.
Такой взгляд на словообразование может быть в какой-то степени мотивирован особенностями словообразования отдельных языков, но он не может претендовать на универсальность. Существуют языки, в которых словоизменение и словообразование противопоставлены весьма слабо (таково большинство агглютинативных языков); кроме того, существуют языки, в которых словоизменительная морфология отсутствует (выражаясь, например, аналитическими средствами), а словообразовательная морфология развита. Для всех таких языков исключение словообразования из морфологического компонента нецелесообразно, а часто и практически невыполнимо. Поэтому в современных теориях языка все-таки наиболее распространена концепция, согласно которой в морфологию включается описание всех значений, для выражения которых применяются внутрисловные механизмы (аффиксация, чередования, и т. п.), независимо от их грамматического статуса.
История морфологии
Если грамматическая семантика является относительно молодой областью лингвистики (цельные концепции грамматического значения начинают появляться только в 50-60 гг. XX в.), то формальная морфология является одной из наиболее традиционных областей науки о языке. Различные концепции формальной морфологии (часто с включением и незначительных элементов грамматической семантики) были выработаны и в древнеиндийской, и в античной, и в арабской грамматических традициях. (Характерно, конечно, что все эти традиции опирались на языки с богатым морфологическим репертуаром.) Так, к античной традиции восходят такие понятия, как [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], «категория»; к арабской традиции  понятие корня, к древнеиндийской традиции  многие элементы теории звуковых чередований и морфологического варьирования. Однако сами термины «морфология» и «морфема» (как основная единица морфологического уровня) возникают только во второй половине XIX в.: термин «морфология» ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Morphologie, Formenlehre), первоначально изобретенный великим немецким поэтом и философом [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] для описания «форм» живой и неживой природы (и с тех пор успешно используемый во многих естественных науках и до сих пор), был заимствован лингвистами в период господства так называемого «натуралистического» направления в языкознании, сторонники которого ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и др.) считали, что язык следует описывать по аналогии с живыми организмами. До этого соответствующие разделы описательных грамматик обычно носили название [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Термин же «морфема» (в значении, близком к современному) был предложен еще на несколько десятилетий позже  в конце [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]  известным российско-польским лингвистом [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
19201950-е гг.  разработка морфологии в рамках [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и особенно [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Методика выделения морфем и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Разработка [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
19501970-е  формальные алгоритмизируемые модели морфологии языков мира (для русского языка  «Русское именное словоизменение» и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]). Морфология в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
19802000-е  парадигматические модели морфологии. Обобщения относительно порядка морфем в словоформе ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]). Разработка на новом уровне грамматической типологии, теории [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Состав слова. Понятие морфемы
Состав слова это сочетание его значимых частей (морфем).
Морфема (от греч. morphe форма) это наименьшая, неделимая часть слова, обладающая значением. Например, слово подводный состоит из четырёх морфем: корня -вод-, приставки под-, суффикса -н- и окончания -ый.
В структуре слова выделяются морфемы корневые и морфемы служебные, или аффиксальные.
Корневая морфема составляет лексическую базу слова. Аффиксальные морфемы (от лат. affixus прикреплённый) аффиксы (приставка, суффикс, окончание, постфикс, интерфикс) оформляют данное слово как лексико-грамматическую единицу в системе частей речи. Например, в словах бодрый, бодрость, бодришься выделяется корневая морфема -бодр-, образующая лексическую базу данных слов, и различные аффиксальные морфемы (-ый, -ость,
·ишь и -ся), оформляющие каждое из этих слов как определённую часть речи в системе её форм.
По степени участия в образовании новых слов различаются продуктивные и непродуктивные морфемы. Продуктивные аффиксальные морфемы широко используются для образования новых слов и форм слов: приехать, говорят, читатель, молодые. Непродуктивные аффиксальные морфемы не  производят или редко производят новые слова и формы слов: па-водок, су-глинок, жи-знь, боя-знь, паст-ух, тремя, цирк-ач, горл-ан, крикун.
По своей роли в образовании и функционировании данного  слова выделяются  морфемы словообразователъные(служат для образования новых слов) и формоообразующие (служат для образования форм слова). Например, в слова бодрость, бодро суффиксы -ость и -о являются словообразовательными морфемами, а в формах бодрый, бодрая окончания -ый, -ая выполняют формообразующую функцию.
Корень слова
Корень это общая часть родственных слов, в которой заключено их основное значение. Слова с одним и тем же корнем называются однокоренными (родственными). Так, в словах вод-а, вод-н-ый, вод-ян-ой, под-вод-н-ый, под-водник корень -вод- является общей частью родственных слов. Слова служебных частей речи состоят только из корней: в, для, через, только, но, под, или, либо, уже.
Некоторые корни могут существовать в языке в свободном виде, а некоторые только в сочетании с другими морфемами. Например, корень пут- в словах спутник, путёвка выступает в сочетании с другими морфемами (с-, -ник-; -ёвк), но может быть и самостоятельным словом путь. Выступая самостоятельно, такие корни сопровождаются только словоизменительным элементом окончанием. Корни в словах с-ня-ть от-ня-ть раз-ня-ть, при-вык-ну-ть от-вык-а-ть не существуют в языке самостоятельно. Они могут выступать только в сочетании с другими значимыми морфемами.
Во многих словах в современном русском языке приставки и суффиксы «срослись» с корнем и как самостоятельные морфемы не выделяются: заводской, забвение, западный, убожество, торжество, печалиться и т. д.
В слове может быть один корень (вода, земля, мороз, устойчивый,   убирать,   падать), а может быть несколько Слова с несколькими корнями называются сложными (водопад, землеуборочный, морозоустойчивый, плащ-палатка, платье-костюм).
Некоторые корни имеют одинаковое написание и произношение, но разное лексическое значение. Такие корни являются омонимичными: горелый гора, водитель вода.
В корне слова может происходить чередование звуков, т.е. замена одного звука другим в разных формах одного и того же слова либо в родственных словах. В корне слова могут чередоваться:
1)    гласные: гореть загар (о//а), растереть растирать (е//и), высохнуть высыхать (о//ы);
2)    гласные с нулём звука: сон сна, день дня;
3)    согласные: друг дружить друзья (г//ж//з), носить ношу (с//ш);
4)    согласные с сочетаниями согласных: доска дощечка досточка (ск//щ//ст), ходить хождение (д//жд);
5)    гласный с сочетанием гласного и согласного: снять снимать (я//им), сжать пожинать (а//ин).
Приставка
Приставка, или префикс (от лат. prae впереди, fixus прикреплённый) это значимая часть слова, которая находится перед корнем и служит для образования новых слов, например: выписать, накинъ, разнести. Приставка не является обязательным элементом слова. Есть много слов различных частей речи, не имеющих приставок, но являющихся базой для образования новых слов с помощью приставок или приставок и суффиксов: думать вздумать, выдумать, додумать, задумать, надуматъ, недодумать; граница заграничный, пограничный, пограничник; вред безвредный, небез-вред-н-ый, обез-вред-и-ть; нет от-не-ка-ть-ся; против напротив; простой за-прост-о, попросту, по-простому, у-прост-и-тъ. При помощи приставок образуются слова той же части речи, что и производящее слово: бежать при-бежать, радостный безрадостный, автор соавтор.
В русском языке существуют исконно русские приставки (в-, от-, без-, при-, пере-, над-, под- и т. д.) и заимствованные (а-, анти-, архи-, де-, суб-, дис-, интер- и др.): подстригать, бесцветный, слезать, почистить; античастица, деклассированный, диспропорция, интернационалист.
В слове может быть одна приставка, а может быть несколько. Ср.: без-мерный без-раз-мерный, положить рас- полож-ить неприятный пре-не-приятный. Приставка обычно находится в начале слова, но в сложном слове может быть и в середине: смысло-раз-личительный, рель-со-у-кладчик, водо-за-бор.
Чаще всего с помощью приставок образуются имена прилагательные и глаголы. При этом на основное значение слова накладываются дополнительные смысловые оттенки, привносимые приставками. Например, от глагола бежать с помощью различных приставок {при-, у-, от-, за- и др.) можно образовать родственные слова, которые будут различаться оттенками значений, выражаемых приставками: при--- значение приближения, у-, от- значение удаления, за- значение кратковременности действия, до- значение результата действия и т. д.
Приставки могут быть синонимичными, антонимичными и омонимичными. Так, в парах слов беспорядок и непорядок, выстроить и построить, выкупать и искупать приставки имеют одно и то же значение, употребляются в одинаковых по смыслу словах, различаются лишь оттенками значений, следовательно, являются синонимами.
Примерами приставок-антонимов могут быть глагольные приставки в- и вы- (влететь и  вылететь), за- и раз-(завязать и развязать), за- и от- (закрыть и открыть), по- и раз- (полюбить и разлюбить).
Омонимичными являются приставки в глаголах: 1) сбежать, скатиться (с горы); 2) сбегать, сходить (в магазин); 3) сделать, сшить. Приставки в первом и втором примерах различаются значением, а приставка с- в третьем примере отличается от указанных ещё и функцией (является не словообразовательной, а формообразующей, образует форму совершенного вида глаголов).
Приставка является словообразовательным элементом, но некоторые приставки могут употребляться для образования форм имён прилагательных и глаголов. Например: лучший наи-лучший, скверный прескверный, делать с-делать, ломать с-ломатъ.
Суффикс
Суффикс (от лат. suffixus прибитый, приколоченный) это значимая часть слова, которая находится после корня и обычно  служит для  образования  новых  слов  или  форм данного слова, например: мебель мебель-н-ый, земля зежл-ян-ой, медведь медвеж-онок, новый нов-ейш-ий. Суффикс не является обязательным элементом слова.
В слове может быть один суффикс, а может быть несколько, например: множить множ-и-телъ, чит-а-ть читп-а-тель, напомин-а-тъ напомин-а-ни[]э].
Как правило, определённые суффиксы используются для образования слов какой-то конкретной части речи. Так, для образования имён существительных характерны суффиксы -ость-, -ниу (енщ-), -ак-, -ок-, -ач-, -ей-, -лец-, -тель-, -чик-, -щик-, -ист-, -ниц(а), -иц(а). Для образования имён прилагательных характерны суффиксы -н-, -телън-, -к-, -ск-, -еск-, -чат-, -ив-, -лив-, -чив-, -ав-, -ат-, -аст-, -ое- (-ев-), -овск-, -инск-, -енск-. Для образования глаголов характерны суффиксы -и-, -е-, -ну-, -ыва-, -ива-, -ова-, -ева-, -ва- Для образования местоимений характерны суффиксы -то, -либо, -нибудь, которые пишутся через дефис.
Различаются суффиксы словообразовательные и формообразующие. Словообразовательные суффиксы служат для образования однокоренных слов: писать писа-тель; оптика оптический; опыт опыт-н-ый. Формообразующие суффиксы служат для образования грамматических форм данного слова. Формообразующие суффиксы выделяются в прилагательных, наречиях на -о, -е, глаголах и глагольных формах причастии и деепричастии.
К формообразующим суффиксам относятся:
1) суффиксы степеней сравнения прилагательных и наречий на -о, -е: -ее, -ей, -е, -ше, -же, -ейш, -айш: сильный сильно силън-ее; дорогой дорого дорож-е; тонкий тонко тоньше; глубокий глубоко глуб-же; покорный    покорн-ейш-ий    покорн-ейш-е; высокий  вы-соч-айш-ий высочайше;
2) суффиксы прошедшего времени глаголов изъявительного и сослагательного наклонения -л- и нулевой: дела-л делал бы; нёс0 нёс0 бы;
3) суффиксы неопределённой формы глагола -ть, -ти: лежала лежать; пас-л-а пасти;
4) суффиксы действительных причастий настоящего и прошедшего времени -ущ-, -ющ, -ащ-, -ящ-, -вш-, -их-: нес- УЩ-ий, игра-ющ-ий, крич-ащ-ий, свист-ящий, читавший, Рос-ш-ий;
5) суффиксы страдательных причастий настоящего и прошедшего времени -ем-, -им-, -ом-, -нн-, -енн-, -т-: организу-ем-ый,   любимый,   вед-ом-ый,   увиденный,   раскро-енн-ый, стёртый;
6) суффиксы деепричастий несовершенного и совершенного вида -а-, -я-, -учи-, -ючи-, в-, -вши-, -ши-: слыш-а, дава-я, будучи, игра-ючи, проигра-в, наду-вши-съ, запер-ши-съ.
Суффиксы могут быть материально выраженными и нулевыми.
Нулевым называется суффикс, не выраженный звуками и буквами (на письме), но передающий определённое грамматическое значение. Нулевой суффикс графически обозначается знаком 0. К нулевым суффиксам относятся:
1)  нулевой суффикс прошедшего времени глагола изъявительного наклонения мужского рода единственного числа: везла вёз0|3 засох-л-а засох0[2;
2)   нулевой   суффикс   глаголов  условного   наклонении мужского рода единственного числа: промок-л-а бы прмок0[2 бы; протёр-л-а бы протёр0[2 бы;
3)  нулевой суффикс повелительного наклонения глаголов: делай0^у, выкь0[3 сядь0Д.
Как и приставки, суффиксы могут быть синонимичными (волчих-а волч-иц-а, геройство героизм^] различаются сферой употребления в речи), антонимичные (руч-к-а руч-ищ-а, носику нос-ищ-е как правило, эти  суффиксы  субъективной  оценки  имён  существительные омонимичными (артист-к-а, гимнаст-к-а и голов-к-а, кр ватка).
Постфикс
Постфикс (от лат. post после, fixus прикреплённый) часть слова, стоящая после окончания или формообразующего суффикса. В русском языке выделяется глагольный постфикс -ся(-сь) (у возвратных глаголов и глагольных форм): умывал_ся, умываясь,
В школьной практике постфикс принято называть возвратным суффиксом глагола.
Интерфикс
Интерфикс (от лат. inter между, fixus прикреплённый) : соединительная словообразовательная морфема, которая выделяется составе сложных слов, где используются два и более корня. Наиболее употребительными являются интерфиксы -о- и -е-: паровоз, птиц-е-вод.
В школьной практике за этой морфемой закрепилось название «соединительная гласная».
Интерфиксы -о- и -е- следует отличать от явлений, внешне их напоминающих. Так, в словах типа мал-о-употребителъный, дик-о-рас-тущий неж-е-подписавшийся, вышеназванный, образованных лексико-синтаксическим способом (сращением), элементы -о- и -е- являются не интерфиксами, а наречными суффиксами: -о-словообразующим, а –е- . формообразующим.
Основа слова
Основа слова это часть слова, которая предшествует окончанию и выражает лексическое значение данного слова. Основа изменяемых и неизменяемых слов различна. В из меняемых (склоняемых или спрягаемых) словах основа определяется как часть слова без окончания и формообразующих суффиксов: окно, грустный, гнался. Чтобы выделить основу слова, необходимо отбросить окончание и формообразующие суффиксы. Основа неизменяемых слов равна слову:  грустно , по-моему, хаки.
Многие слова русского языка имеют первичный характер, т0 есть не образованы от каких-либо других слов. Основа таких слов называется непроизводной, например: белый, сер-ый, чёрн-ый, лес[Ц\, вода, трава. Непроизводная основа всегда нечленима, то есть её нельзя разбить на морфемы; она состоит только из корня.
К непроизводной основе присоединяются различные словообразовательные аффиксы (приставки, 
суффиксы, интерфиксы, постфиксы), в результате этого появляются новые слова с производной основой, например: гор-а горный горн-о-лыж-н-ый; брат брат-ск-ий по-братски. Таким образом, производная основа это основа слов, образованных от каких-либо других слов путём присоединения различных морфем.
В составе производной основы, кроме корня, может быть:
1)  один или несколько суффиксов (муж-еств-о,   му-ж-еств-енн-ый, муж-еств-енн-ость);
2)    только приставки (за-муж, не-друг, пра-внук);
3)     различные  сочетания  приставок  и  суффиксов  (пому ж-ск-и, воз-муж-а-тъ, воз-муж-а-л-ый).
Производная основа членима, то есть, кроме корня, в ней выделяются другие морфемы; производная основа может быть непрерывной (рыбк-а, столов-ый, мечта-ть) и прерывистой (, встречаюсь , увлекл-а-съ).
У каждой производной основы есть своя производящая основа. Производящая основа это основа того слова, от которого данное слово образовано. Например: вода   >вод-ян-ой * водянистый + водянистость].
4) сочетание приставки, суффиксов и постфиксов (за-дох-ну-тъ-ся, о-дум-а-вши-съ).
К производящей основе присоединяются те словообразовательные аффиксы, с помощью которых производится Данное слово.
В результате возникают разнообразные словообразовательные цепочки, в основе которых находится слово с непроизводной основой. Все слова, входящие в цепочку, являются однокоренными (родственными) словами.
Выделение основы вызывает затруднения при разборе слов, оканчивающихся на -ей, -ий типа статей, лисий, приезжий. Чтобы избежать ошибок, надо просклонять анализируемое слово и определить, сохраняется звук [j] в других формах или нет. Если [j] не сохраняется, значит, он входит в изменяемую часть слова окончание. Если [j] сохраняется, он принадлежит основе: статей статjя, статьjю, статьjи, значит основа статей; линий линиjя, линиjю, значит, основа линий \ \ ; лисий лисьjя, лисъjего, значит, основа лисий\ \ ; приезжий приезжего, приезжая, значит, основа приезж-\ий\ и т. п.
Основные способы формообразования в русском языке
В русском языке формы слов могут образовываться различными способами.
Самым распространённым способом является образование грамматических форм без помощи служебных слов:
 
Способ формообразования
Примеры

1.
При помощи окончаний
Трава, травы, травой: бегу, бежишь, беж-ит.

2.
При помощи суффиксов
Небо небеса, чудо чудеса; сильн-ый сильнее, редкий реже; купить купи-л\ \, купивший.

3.
Путём смены корней
Мы нас, я меня, плохой хуже, хороший лучше, брать взять, класть положить.

Грамматические формы образуются также при помощи служебных слов, например: буду читать, будешь читать; более устойчивый, менее устойчивый, самый устойчивый.
Грамматические формы образуются также одновременно с помощью окончаний и служебных слов, например: из города, в окно, к школе.
Изменения в морфемном составе слова
В процессе развития языка происходят различные изменения в морфемном составе слова. Основными из них являются: 1) опрощение, 2) переразложение, 3) усложнение.
Опрощение это процесс, при котором корень и аффиксы сливаются в одну морфему, в результате чего основа больше не распадается на составляющие. Например, в слове вкус не выделяется приставка е-; в слове воздух не выделяется приставка воз-; в словах дар, пир не выделяется суффикс -р-.
Переразложение это процесс, при котором происходит перемещение границ морфем, в результате чего основа делится на части иначе, чем когда-то. Например, в слове живность выделяется суффикс -ностъ-; в слове удилище суффикс -лищ- и т. п.
Усложнение это процесс, в результате которого ранее непроизводная основа превращается в производную. Например, заимствованное из голландского слово зонтик стало восприниматься как уменьшительное от зонт по аналогии с  русскими словами: стол столик, нож ножик.
Основные способы словообразования в русском языке
В зависимости от того, какие средства используются для образования новых слов, слова можно распределить на две группы: 1) слова, образованные морфологическим способом (с помощью различных морфем); 2) слова, образованные неморфешогическим способом (без помощи морфем).
Морфологический способ
Неморфологический способ

1. Аффиксация (суффиксальный, приставочный, приставочно-суффиксальный, бессуффиксный).
1. Морфолого-синтаксический (способ перехода одной части речи в другую).

2. Сложение (сложение слов, сложение основ с помощью соединительной гласной, сложение + суффиксация, сложение сокращённых основ).
2. Лексико-синтаксический (сращение).

 
3. Лексико-семантический (распад многозначного слова на омонимы).

В словообразовании конкретных частей речи наиболее распространёнными являются те или иные способы. Так, в словообразовании имён существительных преобладают приставочный, суффиксальный, приставочно-суффиксальный способы и способ сложения. Имена прилагательные чаще образуются приставочным и суффиксальным способами. Глаголы чаще образуются приставочным, суффиксальным, приставочно-суффиксальным способами. Бессуффиксным способом образуются только существительные от глаголов и прилагательных.
Морфологический способ образования слов
Морфологический способ является основным способом словообразования в русском языке.
Аффиксация это образование новых слов путём присоединения к производящей основе или производящему слову тех или иных словообразовательных аффиксов.
1. Суффиксальный способ это образование новых слов путём присоединения к производящей основе суффиксов: гордый гордость, глаз глаз-н-ой.
2. Приставочный способ это образование новых слов путём присоединения к производящему слову приставок: группа под-группа, грузить разгрузить.
3. Приставочно-суффиксальный способ это образование новых слов путём одновременного присоединения к производящей  основе приставки и  суффикса:  берёза   под-берёзовик, окно под-окон-ник.
Следует отличать слова, образованные одновременным присоединением приставки и суффикса, от слов, в которых приставка и суффикс добавлялись постепенно, на разных этапах словообразования, например: оружие - вооружить (способ образования морфологический, приставочно-суффиксальный); вооружить
· вооружение (способ образования морфологический, суффиксальный); люди нелюдимый (приставочно-суффиксальный способ образования); нелюдимый нелюдимость (суффиксальный способ образования) и т. д.
4.  Бессуффиксный способ это образование имён существительных от основ глаголов и прилагательных, при котором   производящая   основа   без   присоединения   каких-либо суффиксов становится основой существительного: выходить выходу, заплывать заплыв^, зелёный зелень^, сухой сушъ\^\.
5. Сложение это способ образования новых слов соединением двух и более основ или слов. В зависимости от того, что объединяется при образовании новой лексической единицы, различаются способы сложения слов и сложения основ.
При сложении слов образуются составные слова, которые пишутся через дефис: выставка-продажа, диван-кровать, плащ-палатка.
При сложении основ образуются сложные слитные слова. Основы могут соединяться при помощи соединительных гласных -о-, -е- (чернозём, сталевар) или без помощи соединительных гласных (завуч, спецкор). При соединении основ без соединительных гласных образуется сложносокращённое слово аббревиатура ( от лат. abbreviare сокращённо излагать). В зависимости от характера сокращённых основ выделяются следующие типы аббревиатур:
 
1.
Типы аббревиатур
Сложение сокращённой основы и целого слова.
Примеры
Физкультура, главврач, оргстекло.

2.
Сложение начальных частей основ (слоговая).
Завуч, спецкор, мопед.

3.
Сложение начальных звуков основ (звуковая).
БАМ, ЛЭП, вуз.

4.
Сложение названий начальных букв основ (буквенная).
ВВС, ЭВМ, МГУ.

5.
Комбинированный тип (слоговой + звуковый или буквенный тип; звуковой + буквенный и др.).
Самбо, завуч, КамАЗ.

Сложению основ часто сопутствует суффиксация: добрая воля добровольный, плавить сталь сталеплавильный, иной город иногородний. Такой способ называется сложносуффиксалъным (или сложение с суффиксацией).
При определении способа образования сложных слов, содержащих суффиксы, необходимо выяснить, когда, на каком этапе образования в слове появился суффикс. Ср., например, слова «пароходный» и «быстроходный»: пароходный образовано от пароход (способ образования морфологический, суффиксальный), быстроходный образовано от слов быстро ходить + 6 (способ образования сложносуффиксальный, то есть сложение основ с одновременным присоединением суффикса).
 
Вид перехода
Примеры

1.
Переход слов других частей речи в существительные.
Заводская столовая, вкусное мороженое.

2.
Переход слов других частей речи (обычно причастий) в прилагательные.
Блестящие способности, изысканный вкус.

3.
Переход слов других частей речи в местоимения.
Достигнуты определённые успехи, о данном событии.

4.
Переход слов других частей речи в наречия.
Надеяться на удачу идти наудачу, по вашему совету сделаю по-вашему.

5.
Переход слов других частей речи в служебные слова.
Благодаря подругу благодаря подруге, посмотреть вокруг вокруг пруда.

6.
Переход слов других частей речи в междометия.
Батюшки! караул! (имена существительные переходят в междометия), пли! (форма повелительного наклонения глагола переходит в междометие).



11. Ностратическая макросемья языков. Ностратические языки
Ностратическая

[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]:
макросемья

[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]:
гипотеза

Ареал:
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и весь мир

Классификация ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])

[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]:
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]



Состав

[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]

[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]:
15 тыс. лет назад

Ностратические языки, Ностратики (от [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] noster наш) гипотетическая [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], объединяющая несколько языковых семей и языков Европы, Азии и Африки, в том числе [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (уральские и юкагиро-чуванские) и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] языки. Cогласно гипотезе [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], семья возникла 15 тысяч лет назад. Все ностратические языки восходят к единому [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Согласно другой, слабее обоснованной гипотезе, выдвигаемой в последнее время рядом исследователей, все ностратические языки относятся к надсемье более высокого уровня (так называемым [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]).
В поисках праязыка
Автором гипотезы о ностратических языках стал в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] датский лингвист [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. В начале 1960-х ностратическую теорию существенно развил московский славист [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], в дальнейшем ею активно занимались российские ученые [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
В. М. Иллич-Свитыч и А. Б. Долгопольский относили к ностратическим также [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], однако, как показали работы С. А. Старостина и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], афразийские языки представляют собой отдельную семью, того же возраста, что и ностратическая.
Словарь реконструированных лексем ностратического языка в 1994 г. опубликовал американский учёный А.Бомхард (см. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]).
Классификация ностратических языков
Ностратические языки подразделяются на:
Западно-ностратические языки
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Восточно-ностратические языки
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Западно-ностратические языки
Развили системы вокалических чередований  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Некоторыми считается наиболее близким к картвельской семье. Другие считают смешанным языком, на который оказал сильное влияние какой-то агглютинативный типа уральского [возможно, им был этрусский]. Есть мнение и о его первоначальном изолирующем тоновом состоянии. Об этом говорят и строгие правила формирования индоевропейского корня.
Время распада  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (Приводят и намного более раннюю дату  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Считаются в наиболее близком родстве с ностратической макросемьей. Раньше относили к западной ветви ностратических (наряду с индоевропейской и картвельской прасемьями).
Общего предка афразийских и ностратических условно назовем «пара-ностратическим» (видимо, его и реконструировал Иллич-Свитыч, называя «ностратическим»).
Время распада  XIIX тысячелетия до н. э. (Раньше приводили гораздо более позднюю дату  IXVIII тысячелетия до н. э.)
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Наиболее близки индоевропейской семье. Пракартвельский язык некоторые исследователи называют «осеверокавказенным» праиндоевропейским (возможно, оба праязыка происходят от индокартвельского).
Время распада  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Восточно-ностратические языки
Сохранили стабильный первоначальный вокализм корня.
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Сходство с урало-алтайскими  агглютинация. Особое сходство с уральским  фонетическое (отсутствуют или вариативные звонкие и имеются глухие геминаты  так же, как и в этрусском и хаттском, кстати, видимо, от этрусского геминаты и перешли в итальянский). Большинство считает эламский родственным дравидскому (показатели склонений похожие), а Старостин сделал вывод о промежуточном положении эламского  между афразийским и другими ностратическими. Археологически в южной Туркмении существовала культура, имевшая постоянные связи с Уралом.[[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]] Возможно, её носители и были «дравидо-уральцами» или «эламо-дравидо-уральцами».
Время распада  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Промежуточное положение между алтайскими и уральскими занимают юкагиро-чуванские языки, в связи с чем они объединяются в уральско-юкагирскую прасемью. Вероятно, поднялись из Южной Туркмении по восточно-каспийскому побережью до реки Урал и далее разделились на восточно-уральскую и западно-уральскую ветви, осваивая территории по обеим сторонам от Уральских гор. Причем финно-угорский саамский (лопари) получил значительное влияние от самодийских.
Время распада  VIII тысячелетия до н. э.
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Морфологически и фонетически весьма похожи на урало-алтайские языки, прежде всего на финно-угорские (такого мнения придерживались К. Уленбек, А. Соважо, Т. Ульвинг, К. Бергсланд). Тем не менее, такое сходство могло быть приобретённым в результате совместного проживания в дописьменный период. В то же время, характерной чертой эскимосско-алеутских языков является инкорпорирующий (полисинтетический) строй, не свойственный более никаким ностратическим языкам, и в то же время свойственный также [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Алтайские языки делятся на тюркскую, тунгусо-манчжурскую, монгольскую (западноалтайские), корейскую и японскую группы (восточноалтайские). Существование этой семьи как генетического единства подвергается сомнению одними учеными (предпочитающими говорить о языковом союзе) и активно поддерживается другими. Некоторые ученые полагают, что в ностратическую семью входят отдельно тюркский, монгольский и т. п. праязыки, не образующие отдельной алтайской подсемьи.
Время распада  VI тысячелетие до н. э.
Критика
Среди западных лингвистов теория ностратических языков нередко критически отвергается. Основным аргументом является, что на столь большой временной глубине методы сравнительно-исторического языкознания (исходящие к тому же из представлений о дивергенции языков в рамках во многой упрощённой модели «родословного древа») неприменимы.
Резко отрицательно к ностратике относится известный типолог и специалист по австралийским языкам [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (R.M.W. Dixon) в своей книге «The rise and fall of languages, 1997». Критические замечания как по методике в целом, так и по частным реконструкциям высказывали также известные специалисты [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и др.



12. Общая характеристика процесса производства звуков. Рисунок гортани.






ФОНЕТИКА И ФОНОЛОГИЯ
Фонетика (от греч. phone - голос, шум, звук, речь) изучает звуковой строй языка, то есть инвентарь звуков, их систему, звуковые законы, а также правила сочетания звуков в слове и потоке речи. Кроме звуков речи, фонетика изучает такие звуковые явления, как слог, ударение и интонацию. Звуки речи - явление сложное, так как каждый звук речи оказывается одновременно фактом физическим, физиологическим и психическим. Сочетание всех трех факторов делает звук речи фактом языка, то есть фонемой. Отсюда возникают три фонетические дисциплины - акустика речи, физиология речи и фонология.
АКУСТИКА ЗВУКОВ РЕЧИ
Общей теорией звука занимается раздел физики - акустика, которая рассматривает звук как результат колебательных движений какого-либо тела в какой-либо среде. Физическое тело может быть любого вида: твердым - любой предмет, жидким -любая жидкость, газообразным - любой газ. Каждое из тел способно выступать источником и проводником звука. Среда служит проводником звука до органа его восприятия. Колебательные движения могут быть ритмичными, упорядоченными или аритмичными, неупорядоченными. Ритмичные движения производят звуки определенной, устойчивой частоты - тоны, аритмичные -неопределенной, неустойчивой частоты - шумы. Часто тон и шум объединяются в один смешанный тоно-шумовой звук.
Акустика различает в звуке следующие основные признаки: высоту, силу, длительность и тембр.
Высота звука зависит от частоты колебаний, то есть от числа полных колебаний в единицу времени. Полное колебание происходит при отклонении физического тела в одну сторону, затем в противоположную и возврате в исходное положение. Чем выше частота колебаний, то есть чем больше колебаний приходится на единицу времени, тем выше звук. И наоборот, чем меньше колебаний приходится на единицу времени, тем ниже звук.
Человеческое ухо различает высоту звуков в пределах от 16 до 20 000 герц, где 1 гц равен одному полному колебанию в секунду. Звуки ниже указанных пределов - инфразвуки и выше указанных пределов - ультразвуки человеческое ухо не воспринимает. Голосовые связки могут производить колебания в пределах от 40 до 1700 гц. Фактически же диапазон человеческого голоса (основной тон) находится в пределах от 80 (самый низкий тон баса) до 1300 гц (самый высокий тон сопрано). В речи средний диапазон мужского голоса по разным данным равен 85-200 гц или 100-250 гц, женского - 160-340 гц или 200-400 гц.
Важную роль в акустической характеристике звука играет сила звука, которая зависит от амплитуды, или размаха, колебаний. Амплитуда колебаний представляет собой величину отклонения звуковой волны от исходного положения, то есть расстояние от нулевого значения до высшей точки подъема звуковой волны. Чем больше амплитуда колебания, тем сильнее звук. Сила звука измеряется в децибелах (дБ). Звуки человеческого голоса находятся в пределах от 20 дБ (шепот) до 80 дБ (крик). Человеческое ухо способно воспринимать силу звука приблизительно до 130 дБ. От более сильных звуков человек глохнет. С точки зрения восприятия слухом сила звука называется громкостью. Громкость зависит не только от силы звука, но и от его высоты: звуки одинаковой силы, но разной высоты воспринимаются как звуки раз-личной громкости.
Еще одним акустическим свойством звука является его длительность, или долгота. Длительность представляет собой продолжительность звука во времени. Для языка важна соотносительная длительность звуков. Например, в русском и белорусском языках ударные гласные длительные безударных, хотя в ря-де языков (немецком, французском, английском и др.) под ударением бывают и долгие, и краткие гласные. Длительность звуков речи невелика - приблизительно от 20 до 220 миллисекунд.
Наиболее важной для языка акустической характеристикой звука является его тембр. Колебания физического тела, создающего звуки, обычно происходят и в целом, и в отдельных его частях. Тон, создаваемый колебанием всего тела, называется основным. Основной тон, как правило, и самый сильный в звуке. Тоны, порождаемые колебаниями частей тела, называются частичными, или обертонами (от нем. ober- верхний). Обертоны имеют большую частоту, чем основной тон, и придают звукам ту качественную характеристику, которую называют тембром. Тембр отличает один звук от другого, произношение одного и того же звука одним лицом от произношения других.
Специфический тембр каждого звука создается обертона-ми, их резонансными характеристиками. Резонанс (от лат. resonans - дающий отзвук) - это возрастание амплитуды колебаний под воздействием других колебаний той же частоты. Например, собственные звуковые колебания голосовых связок могут усиливаться различными резонаторами полости рта, носа или глотки. При этом необходимо, чтобы колебания резонатора сов-падали по частоте с колебаниями голосовых связок. Благодаря движениям органов речи языка, губ, мягкого нёба, язычка и т.д. форма и объем резонатора меняются, что ведет к появлению различных резонаторных тонов.
Разные резонаторы усиливают различные составные тоны одного и того же звука. Те тоны звука, которые получают наибольшее усиление под влиянием резонаторов, называются формантами звука. У гласных звуков может быть до семи формант, но исключительное значение имеют первая и вторая, которые и позволяют определять конкретный гласный на слух. Формантная характеристика согласных звуков, как правило, более сложная. В экспериментальной фонетике с помощью приборов получены точные данные о тоновом и формантном составе различных звуков разных языков. Ниже приводятся данные о частотах первых двух формант для некоторых гласных русского и английского языков (данные Б.Н. Головина):
русский английский

звуки частоты формант звуки частоты формант
[а] 620 и 1070 [а] 700 и 1100
[и] 230 и 2220 [i] 400 и 2100
[у] 240 и 615 [и] 450 и 1000
[о] 510 и 850 [о] 550 и 900
[э] 420 и 1950 [е] 500 и 1800
В живой речи начало звука по его формантным характеристикам может заметно отличаться от его середины или конца, что затрудняет создание анализаторов и синтезаторов человеческой речи.
Существуют некоторые расхождения формантных характеристик одних и тех же звуков в работах разных исследователей-фонетистов. Так, по данным Г. Фанта, усредненные частоты двух первых формант русского гласного [а] составляют 600-1000 герц, а по данным Л. Златоустовой - 800 и 1600 герц (ср. с данными Б.Н. Головина). Причина этих расхождений в том, что форманты соотносительны с основным, самым низким тоном, а он у разных людей различен.
4.2. УСТРОЙСТВО РЕЧЕВОГО АППАРАТА И ФУНКЦИИ ЕГО ЧАСТЕЙ
Каждый звук речи - это явление не только физическое, но и физиологическое, так как в образовании и восприятии звуков речи участвует центральная нервная система человека. С физиологической точки зрения речь предстает как одна из ее функций. Произнесение звука речи достаточно сложный физиологический процесс. Из центра речи головного мозга посылается определенный импульс, который поступает по нервам к органам речи, выполняющим команду речевого центра. Принято считать, что не посредственным источником образования звуков речи служит струя воздуха, выталкиваемая из легких через бронхи, трахею и полость рта наружу. Поэтому речевой аппарат рассматривают как в широком, так и в узком смысле этого слова.
В широком смысле в понятие речевого аппарата включают центральную нервную систему, органы слуха (и зрения - для письменной речи), необходимые для восприятия звуков, и органы речи, необходимые для производства звуков. Центральная нервная система является причиной возникновения звуков речи. Она также участвует в восприятии звуков речи извне и осознании их.
Органы речи, или речевой аппарат в узком смысле, состоят из дыхательных органов, гортани, надгортанных органов и полостей. Органы речи часто сравнивают с духовым инструментом: легкие - мехи, дыхательное горло - труба, а ротовая полость - клапаны. Фактически же органами речи управляет центральная нервная система, которая посылает команды в различные участки органов речи. В соответствии с этими командами органы речи производят движения и меняют свои положения.
Дыхательные органы - это легкие, бронхи и дыхательное горло (трахея). Легкие и бронхи являются источником и проводником воздушной струи, нагнетая выдыхаемый воздух напряжением мускулов диафрагмы (грудобрюшной преграды).
Гортань, или ларинкс (от греч. larynx - гортань) - это верхняя расширенная часть трахеи. В гортани расположен голо совой аппарат, состоящий из хрящей и мускулов. Остов гортани образуют два больших хряща: перстневидный (в виде перстня, печатка которого обращена назад) и щитовидный (в виде двух со единенных щитов, выступающих углом вперед; выступ щитовидного хряща называют адамовым яблоком, или кадыком). Перст невидный хрящ неподвижно соединен с трахеей и является как бы основанием гортани. На верхней части перстневидного хряща находятся два небольших черпаловидных, или пирамидальных, хряща, которые имеют вид треугольников и могут раздвигаться и сдвигаться к центру, поворачиваться внутрь или наружу.
Поперек гортани наклонно от верха передней части к низу задней части натянуты в виде занавеса, сходящегося двумя поло винами к середине, две упругие мускулистые складки - голосовые связки. Верхние края голосовых связок прикреплены к внутренним стенкам щитовидного хряща, нижние - к черпаловидным хрящам. Голосовые связки очень эластичны и могут укорачиваться и растягиваться, быть расслабленными и напряженными. С помощью черпаловидных хрящей они могут сходиться или расходиться под углом, образуя голосовую щель различной фор мы. Воздух, нагнетаемый дыхательными органами, проходит сквозь голосовую щель и заставляет дрожать голосовые связки. Под влиянием их колебания возникают звуки определенной частоты. Тем самым начинается процесс создания звуков речи.
Следует заметить, что, согласно нейромоторной теории голосообразования, голосовые связки активно сокращаются не под влиянием механического прорыва выдыхаемого воздуха, а под влиянием серии нервных импульсов. Причем частота колебаний голосовых связок при образовании звуков речи соответствует частоте нервных импульсов.
В любом случае, процесс создания звуков в гортани только начинается. Заканчивается он "на верхнем этаже" речевого аппарата в надгортанных полостях с участием органов произношения. Здесь образуются резонаторные тоны и обертоны, а также шумы от трения воздуха о сближенные органы или от взрыва сомкнутых органов.
Верхний этаж речевого аппарата- надставная труба- начинается полостью глотки, или фаринксом (от греч. pharynx -зев). Фаринкс может сужаться в своей нижней или средней области путем сокращения круговых мышц глотки или смещения назад корневой части языка. Таким способом образуются фарингальные звуки в семитских, кавказских и некоторых других языках. Далее надставная труба разделяется на две выходные тру бы ротовую полость и носовую полость. Их разделяет нёбо (лат. palatum), передняя часть которого твердая (твердое нёбо), а задняя - мягкая (мягкое нёбо, или нёбная занавеска), заканчивающаяся маленьким язычком, или увулой (от лат. uvula - язычок). Твердое нёбо подразделяют на переднее и среднее.
В зависимости от того, какое положение занимает нёбная занавеска, воздушный поток, выходя из гортани, может попадать в полость рта или в полость носа. Когда нёбная занавеска приподнята и плотно прилегает к задней стенке глотки, то воздух не может попасть в полость носа и должен идти через рот. Тогда формируются ротовые звуки. Если же мягкое нёбо опущено, то проход в полость носа оказывается открытым. Звуки приобретают носовую окраску и получаются носовые звуки.
Полость рта является основной "лабораторией", в которой образуются звуки речи, так как в ней имеются подвижные речевые органы, которые под воздействием нервных импульсов, идущих из коры головного мозга, производят различные движения.
Полость рта может менять свою форму и объем благодаря наличию подвижных произносительных органов: губ, языка, мягкого нёба, язычка, а в некоторых случаях и надгортанника. Полость носа, напротив, выступает неизменяемым по объему и форме резонатором. Язык играет наиболее активную роль при артикуляции большинства звуков речи.
Различают кончик языка, спинку (часть, обращенную к нёбу) и корень языка; спинка языка подразделяется на три части -переднюю, среднюю и заднюю. Анатомических границ, конечно, между ними нет. В ротовой полости находятся также зубы, являющиеся ее твердой границей неподвижной формы, и альвеолы (от лат. alveolus - желобок, выемка) - бугорки у корней верхних зубов, играющие важную роль в образовании звуков речи. Рот прикрывают губы - верхняя и нижняя, представляющие мягкую границу подвижной формы.
По роли в произнесении звуков органы речи подразделяются на активные и пассивные. Активные органы подвижны, они совершают те или иные движения, необходимые для создания преград и форм прохождения воздуха. Пассивные органы речи не производят самостоятельной работы при образовании звуков и являются тем местом, где активный орган создает смычку или щель для прохождения воздушной струи. К активным органам речи относятся голосовые связки, язык, губы, мягкое нёбо, язычок, задняя часть глотки, а также нижняя челюсть. Пассивными органами являются зубы, альвеолы, твердое нёбо, а также верхняя челюсть. В произнесении некоторых звуков активные органы могут не принимать непосредственного участия, переходя тем самым на положение пассивных органов речи.
Язык - наиболее активный орган речевого аппарата человека. Части языка обладают разной подвижностью. Наибольшей подвижностью обладает кончик языка, который может прижиматься к зубам и альвеолам, загибаться вверх к твердому нёбу, образовывать сужения в различных местах, дрожать у твердого нёба и т.д. Спинка языка может смыкаться с твердым и мягким нёбом или подниматься к ним, образуя сужения.
Из губ большей подвижностью обладает нижняя губа. Она может смыкаться с верхней губой или образовывать с ней губное сужение. Выпячиваясь вперед и округляясь, губы меняют форму резонаторной полости, что создает так называемые огубленные звуки.
Маленький язычок, или увула, может прерывисто дрожать, смыкаясь с задней частью языка.
В арабском языке в образовании некоторых согласных участвует надгортанник, или эпиглоттис (отсюда надгортаннико-вые, или эпиглоттальные, звуки), который физиологически прикрывает гортань в момент прохода пищи в пищевод.
АРТИКУЛЯЦИЯ ЗВУКА И ЕЕ ФАЗЫ
Артикуляцией (от лат. articulatio - произношу членораздельно) называется работа органов речи, направленная на производство звуков. Каждый произносимый звук имеет три артикуляционные фазы: приступ (экскурсию), выдержку и отступ (рекурсию). Все фазы связаны между собой как компоненты произнесения звука.
Приступ артикуляции заключается в переходе органов речи из спокойного состояния или артикулирования предшествующего звука в положение, требуемое произносимым звуком. Выдержка это сохранение положения артикулирующих органов, необходимого для произнесения данного звука. Отступ артикуляции состоит в выходе органов речи из положения выдержки или в приступе к артикуляции следующего звука. В процессе речи четкой границы между фазами нет, так как при переходе от одной фазы к другой происходит как бы их наслаивание друг на друга в речевом потоке.
При произнесении некоторых звуков выдержка практически приближается к нулю - это так называемые мгновенные звуки. Таковы, например, русские и белорусские смычные согласные [п], [б], [т], [д], [к], [г]. При произнесении русских и белорусских гласных, сонорных, некоторых других согласных акустически выдержка воспринимается довольно четко - это длительные звуки. Их длительность может и не всегда проявляться, однако при . желании эти звуки можно протягивать.
Всю совокупность артикуляций, необходимых для свободного образования звуков какого-либо языка, называют артикуляционной базой этого языка. Артикуляционные базы языков отличаются друг от друга. Например, в образовании звуков русского языка практически не участвуют глубокие произносительные органы - язычок и глотка. Поэтому в русском языке нет язычковых (увулярных), глоточных (фарингальных) и гортанных (ларингальных) согласных. И, напротив, в артикуляционной базе грузинского языка глубокие произносительные органы играют значительную роль в образовании согласных звуков. В русском языке также работа голосовых связок сочетается с ротовыми артикуляциями, что приводит к образованию звонких согласных. В финно-угорских языках работа голосовых связок редко сопровождается ротовыми артикуляциями, чем и объясняется отсутствие в этих языках звонких согласных.
Артикуляционная база языка - явление историческое. Составляющие ее артикуляционные навыки постепенно могут меняться. Это оказывается одной из причин развития системы звуков в том или ином языке. Например, потеря носовых гласных в определенный исторический период русским языком или приобретение им согласного звука [ф]. Однако процесс развития артикуляционной базы носит очень длительный характер: звуковая система языка, как правило, сохраняется неизменной на протяжении ряда эпох. В причинах звуковых изменений, как и в связанных с ними изменениях артикуляционной базы языка, до сих пор многое остается неясным.
4.4. КЛАССИФИКАЦИЯ ЗВУКОВ РЕЧИ
Гласные и согласные звуки. Количество звуков речи, встречающихся в различных языках мира, достаточно велико. Количество же типовых звуков (фонем) колеблется в пределах от 12 до 80. Несмотря на различный набор звуков в разных языках, во всех языках мира существуют два типа звуков речи - гласные и согласные. Совокупность гласных звуков образует вокализм (от лат. vocalis - гласный) фонетической системы того или иного языка, а совокупность согласных - ее консонантизм (от лат. сбп-sonans, род. п. consonantis - согласный). Классификация звуков может исходить как из акустических, так и артикуляционных признаков. При делении звуков на гласные и согласные и их внутренней классификации чаще всего учитываются те и другие признаки.
Гласные - это звуки, при образовании которых в надгортанных полостях не встречается преград на пути воздушной струи: струя выдыхаемого воздуха свободно проходит через речевой канал. Для гласных звуков типична так называемая разлитая напряженность мускулов всего произносительного аппарата, когда напряжены все речевые органы, принимающие участие в звукообразовании. Степень напряженности может меняться: при большей напряженности произносимый гласный имеет более четкий характер (например, ударный гласный в русском языке). При характеристике гласных отмечают обычно и другие особенности: гласные - это тональные звуки. Для них характерно наличие музыкальных тонов (голоса), которые образуются работой голосовых связок.
Согласные- это звуки, при образовании которых в надгортанных полостях или в гортани обязательно возникает та или иная преграда на пути воздушной струи (в виде сближенных или даже сомкнутых органов речи). Согласные характеризуются сосредоточенным мускульным напряжением в месте образования преграды и более сильной воздушной струей, чем гласные. Кроме того, согласные звуки характеризуются наличием шума, который возникает при преодолении преграды. Примесь музыкальных тонов (голоса) может быть большей или меньшей.
Акустическая классификация звуков речи. Особенности акустической классификации состоят в том, что она описывает одним и тем же набором терминов гласные и согласные звуки. При этом акустическая классификация строится, как правило, на бинарном принципе, то есть двучленных противопоставлениях. Другими словами, применение бинарного принципа в акустической классификации при каждом членении дает два класса звуков речи. Например, признак вокальность - невокальность, основанный на наличии или отсутствии четко выраженной формант-ной структуры звука, разделяет звуки речи на сонорные (от лат. sonorus - звучный) и шумные. К сонорным (вокальным) относят
ся гласные и сонорные согласные [м], [н], [л], [р], Ц]. К невокальным - шумные согласные [б], [п], [д], [т], [г], [к], [в], [ф], [з], [с], [ж], [ш], [х], [ц], [ч]. Сонорные звуки характеризуются наличием резонаторных тонов, шумы в них или вовсе отсутствуют (гласные), или участвуют минимально (например, в р разного типа). В шумных согласных тембр определяется характерным для данного звука шумом.
По признаку консонантность неконсонантность, основанному на низком или высоком общем уровне энергии звука, все звуки делятся на консонантные (все согласные) и неконсонантные (все гласные). По уровню энергии неконсонантные являются сильными звуками, консонантные- слабыми звуками. Данный признак не дублирует предыдущий, поскольку в первом случае некоторые согласные обладают признаком "гласности". Это хорошо видно на следующей табличке, где + обозначает наличие признака, а - (минус) его отсутствие:
вокальные
консонантные
гласные + -
сонорные согласные + +
шумные согласные - +
Еще один бинарный признак звонкость - глухость, основанный на наличии или отсутствии гармонических колебаний в низких частотах, позволяет разделять все звуки на звонкие и глухие. К звонким звукам относят все вокальные - а это гласные, сонорные согласные и звонкие шумные, к глухим - невокальные, то есть глухие шумные. Как уже отмечалось, гласные звуки характеризуются наличием только голоса, в сонорных, или сонантах, голос преобладает над шумом. Звонкие шумные [б], [в], [г], [д], [з], [ж] образуются с преобладанием шума над голосом, а глухие шумные [к], [п], [с], [т], [ф], [х], [ц], [ч], [ш] - без участия голоса.
Акустическая характеристика звуков базируется на экспериментальных данных электроакустики. Она основана как на собственно частотных характеристиках формант, так и на расположении формант в спектре звука. Для описания фонетических систем языков мира обычно используют 12 пар признаков. Кроме отмеченных пар, это такие признаки, как компактность - диффузность, прерывность - непрерывность, напряженность - ненапряженность, резкость- нерезкость, назальность- неназальность, абруптивность - неабруптивность, бемольность - небемольность, диезность - недиезность, высокий тон - низкий тон.
Форманты компактных звуков на спектрограмме занимают центральную часть спектра, форманты диффузных - располагаются по краям спектра. Например, русские согласные [ж], [к], [р] относятся к компактным, а [б], [с], [ф] - к диффузным звукам. Прерывные звуки на спектрограммах характеризуются резко оборванным краем волны, в то время как у непрерывных существуют переходные тоны. Примером может служить противопоставление русских смычных (прерывные) и щелевых согласных (непрерывные). У напряженных звуков общее количество энергии выше, а длительность звучания больше, чем у ненапряженных, например, у немецких согласных [а-а, б-о, ii-u]. В акустическом отношении резкие и нерезкие звуки отличаются интенсивностью шума. При образовании резких звуков в ротовой полости возникают турбулентные воздушные потоки - завихрения струи, когда часть воздуха идет поперек общего потока, возмущая его. В русском языке к резким звукам относятся аффрикаты [ц, ч'] и дрожащие [р-р']. Назальность обусловлена участием в образовании звука носового резонатора. К назальным звукам относятся носовые гласные и согласные. Под абруптивностью имеется в виду образование согласных, сопровождаемое гортанной смычкой. Абруптивные, или глоттализованные, согласные встречаются во многих языках Америки, Кавказа, Дальнего Востока. В акустическом отношении абруптивные характеризуются большей скоростью расходования энергии, чем неабруптивные. У бемольных звуков по крайней мере одна из формант понижена по сравнению с небемольными. Так, в русском языке гласные [а-э-ы-и] - небемольные, а гласные [о], [у] - бемольные, что связано с огубленностью этих звуков. У диезных звуков, в отличие от бемольных, по крайней мере одна форманта выше, чем у недиезных. Примером диезных звуков могут служить мягкие согласные славянских языков. Противопоставление низкий тон - высокий тон основывается на концентрации энергии в нижних или высоких частотах спектра звука. В русском языке низкую тональность имеют, например, гласные [у, о], твердые согласные, а высокую -гласные [и, э], мягкие согласные.
Для описания фонетической системы русского языка считается достаточным 9 пар признаков. При этом некоторые из них для отдельных звуков оказываются в ряде случаев несущественными, дублирующими, так как их наличие или отсутствие следует из других признаков, предсказывается ими. Например, вокальность [а] предсказывает его неконсонантность; из отсутствия вокальности [с] следует его консонантность.
Артикуляционная классификация звуков речи. Особенности артикуляционной классификации заключаются в том, что гласные и согласные звуки описываются в ней отдельно и, как правило, в разных терминах, что обусловлено спецификой артикуляции этих звуков речи.
Классификация гласных. В разных языках количество гласных не совпадает: например, в современном русском и белорусском языках их по шесть, в современном немецком тринадцать, а в современном английском двадцать один. Таблица гласных звуков Международной фонетической ассоциации (МФА) представлена 25 гласными звуками. Вокализм русского языка считается достаточно простым, в отличие, например, от вокализма английского и французского языков, в которых имеются напряженные и губные передние гласные, долгие гласные и дифтонги.
Артикуляционные классификации гласных строятся на степени подъема языка по вертикали (подъем), степени его продви-нутости вперед или назад по горизонтали (ряд), на участии или неучастии губ (наличие или отсутствие лабиализации; от лат. 1аbium - губа), на положении мягкого нёба.
По степени подъема языка гласные делятся: на звуки верхнего подъема (рус. [и], [ы], [у]), при образовании которых язык занимает самое высокое положение в полости рта; звуки нижнего подъема (рус. [а]), при их артикуляции язык занимает максимально низкое положение в полости рта; звуки среднего подъема (рус. [э], [о]), при их образовании язык занимает среднее положение в полости рта; средних подъемов может быть достаточно много.
При образовании гласных переднего ряда (рус. [и], [э]) язык продвигается вперед в полости рта, заднего ряда (рус. [у], [о]) - назад, среднего ряда (рус. [ы], [а]) - язык вытянут вдоль полости рта.
По участию или не участию губ гласные делятся на лабиализованные (огубленные) и нелабиализованные (неогубленные). Огубленные звуки образуются при округлении и вытягивании губ. В русском языке это [у], [о]. При произнесении неогубленных звуков губы пассивны.
В речевом потоке гласные звуки, помимо своего основного вида, существуют в разнообразных оттенках, которые зависят от различных фонетических условий: от места по отношению к ударению, от соседства с твердыми или мягкими согласными, от места в слове.
По положению мягкого нёба гласные делятся на ротовые, или ротовые, и носовые. При образовании ротовых мягкое нёбо поднято и закрывает проход в носовую полость. При образовании носовых гласных мягкое нёбо опущено и воздушная струя свободно проходит в полость носа. В современном русском языке носовых гласных нет. В древности носовые гласные у славян были, они сохранились до сих пор в польском языке.
Гласные различают также и степенью раствора рта. Например, русский гласный [и] принадлежит к "узким" звукам, поскольку при его произнесении рот почти не раскрывается. И, напротив, звук [а] принадлежит к числу самых "широких" звуков, так как при его произнесении образуется самый широкий раствор рта. Простейшая таблица русских гласных выглядит следующим образом:
Подъем
Ряд



передний
средний
задний

верхний
и
ы
У

средний
э

о

нижний

а



нелабиализованные
лабиализованные

В языках мира существуют и сложные гласные, состоящие из двух элементов, произносимых в один слог и выступающих как одна фонема. Это так называемые дифтонги. Они делятся на нисходящие, или падающие, и восходящие. В нисходящем дифтонге сильным выступает первый элемент звука. Например, в английском дифтонге [ои] в словах go - идти, home - домой, по -нет таким является начальный [о]-образный призвук, тогда как второй элемент произносится менее четко. В восходящем дифтонге сильным, или слогообразующим, является второй элемент звука. Например, в испанских дифтонгах [ie], [ue] в словах Ыеп -хорошо, Ъиепо - хороший таким выступает конечный [э]-образный призвук.
Классификация согласных. Артикуляционная классификация согласных звуков более сложная, так как согласных звуков в языках мира больше, чем гласных. В отдельных языках количество согласных колеблется от 50 % до 90 % от общего количества звуков. Например, в английском языке 24 согласных и 21 гласный, во французском языке 21 согласный и 13 гласных, в литовском - 45 согласных и 12 гласных, в армянском соответственно -30 и 6, в грузинском - 28 и 5, в узбекском - 24 и 6, в эстонском -16 согласных и 9 гласных звуков (данные В.И. Кодухова). В русском языке насчитывается 36 согласных и 6 гласных (иногда приводят и другие цифры).
Основанием классификации согласных служат следующие артикуляционные признаки: 1) активный орган, образующий преграду; 2) место образования преграды; 3) способ образования преграды; 4) работа голосовых связок; 5) положение мягкого нёба.
По активному органу согласные делятся на губные, язычные, увулярные, фарингальные и гортанные.
При образовании губных звуков преграда создается смычкой нижней губы с верхней или сближением нижней губы с верхними зубами. В первом случае получаются губно-губные (билабиальные) звуки [п-п', б-б', м-м'], во втором - губно-зубные (лабиодентальные - от лат. labium - губа, dens (dentis) - зуб) [в-в', ф-ф'].
Язычные согласные подразделяются на переднеязычные, среднеязычные и заднеязычные. Переднеязычные согласные по месту образования разделяются на зубные и передненёбные. При образовании зубных звуков преграда создается сближением передней части и кончика языка с зубами, зубами и альвеолами или альвеолами. Подавляющее большинство переднеязычных звуков
относится к категории зубных: [д-д', т-т', з-з', с-с', н-н', л-л', ц]. Передненёбные образуются поднятием передней части спинки языка или его кончика по направлению к альвеолам и передней части твердого нёба. В русском языке к ним относятся [ж, ш, ч', р-р'].
Артикуляции переднеязычных согласных имеют разнообразие по языкам. В зависимости от положения кончика языка их делят также на дорсальные (от лат. dorsum - спин