ЧАРЛЬЗ СПЕНСЕР ЧАПЛИН-МОЯ БИОГРАФИЯ

Чарльз Спенсер Чаплин Моя биография Посвящается Уне Вступление Кеннингтон-роуд , до того как построили Вестминстерский мост , была всего лишь дорожкой для верховой езды . Но после 1750 года здесь прошла новая дорога на Брайтон . И тогда вдоль Кеннингтон-роуд , где прошли годы моего детства , выросли красивые дома с балкона м и , украшенными чугунными решетками . С этих балконов обитатели домов могли некогда созерцать , как Георг IV катил в карете в Брайтон. К середине девятнадцатого столетия большинство этих особняков , потеряв былое величие , превратились в доходные дома . Лишь нек оторые из них остались особняками , но теперь в них селились доктора , преуспевающие купцы и «звезды» варьете . В воскресное утро на Кеннингтон-роуд всегда можно было видеть у какого-нибудь подъезда щегольскую коляску : любимец публики ехал кататься и , возвра щ аясь по Кеннингтон-роуд из Норвуда или Мертона , непременно останавливался возле питейного заведения — у «Белой лошади» , «Рога» или «Пивной кружки». Двенадцатилетним мальчишкой я часто стоял у входа в «Пивную кружку» и смотрел , как эти прославленные господа , покидая свои экипажи , шествовали в бар , где встречалось избранное актерское общество , чтобы по обычаю пропустить здесь «последнюю» , перед тем как вернуться домой к полдневной трапезе . До чего же они были шикарны в своих клетчатых костюмах и серых котелк а х , как сверкали их бриллиантовые кольца и булавки в галстуках ! По воскресеньям «Пивная кружка» закрывалась в два часа дня . Посетители ее высыпали на улицу , но расходились не сразу , и я глазел на них , как зачарованный . Это было очень интересно и забавно — н екоторые держались с такой комической важностью. Но когда последний из них уходил, — словно солнце пряталось в тучи . Я сворачивал за угол и возвращался туда , где в глубине квартала поднимались старые , унылые фасады , и взбирался по шатким ступенькам лестниц ы дома № 3 на Поунэлл-террас , которая вела на наш чердак . Вид этого дома наводил уныние , в нос ударяла вонь помоев и старой одежды. Мать сидела у окна и смотрела на улицу . Услышав , что я вошел , она взглянула на меня и слабо улыбнулась . В комнатке , чуть бол ьше десяти квадратных метров , было душно , и на этот раз она мне показалась еще меньше , а наклонный потолок мансарды еще ниже , чем обычно . Стоп у стены был завален грязной посудой , в углу , прижатая к той стене , что пониже , стояла старая железная кровать , к о торую мать когда-то выкрасила белой краской . Между кроватью и окном находился маленький очаг , а в ногах кровати стояло старое раскладное кресло , на котором спал мой брат Сидней . Но сейчас Сидней был в море. В это воскресенье вид нашей комнаты угнетал меня больше , чем всегда, — мать почему-то ее не прибрала . Обычно она держала ее в чистоте . Матери тогда еще не исполнилось тридцати семи лет , она была живой , веселой женщиной , и в ее руках наша убогая мансарда выглядела даже уютно . Особенно хорошо бывало в те в оскресные зимние утра , когда она подавала мне завтрак в постель ; я просыпался и видел заботливо прибранную комнатку , веселый огонек в очаге , над которым кипел чайник и подогревалась рыба , пока мать готовила гренки . Мамина бодрость , уют комнаты , приглушенн о е бульканье кипятка , льющегося в фаянсовый чайничек , пока я читал юмористический журнал, — такими были мои безмятежные воскресные радости. Но в это воскресенье мать сидела у окна , безучастно глядя на улицу . Последние три дня она все время так и сидела у ок на , странно притихшая и чем-то удрученная . Я знал , что она очень тревожится . Сидней ушел в плаванье , и мы не имели от него вестей больше двух месяцев . Купленную матерью в рассрочку швейную машинку , с помощью которой она пыталась прокормить нас , отобрали з а неуплату очередного взноса (что , кстати сказать , было уже не впервой ). А тут еще и мой жалкий вклад в хозяйство — те пять шиллингов в неделю , которые я зарабатывал уроками танцев, — перестал поступать , так как неожиданно для меня уроки прекратились. Едва ли я сознавал , в какое трудное положение мы попали, — нам ведь все время было трудно . С обычным мальчишеским легкомыслием я умел быстро забывать неприятности . Как всегда , после школы я сразу бежал к матери , выполнял ее поручения , выносил помои , приносил в е дро воды , а потом бежал в гости к Маккарти и весь вечер проводил у них — только бы удрать подальше от нашего унылого чердака. Маккарти были старыми друзьями матери , еще с тех времен , когда она выступала в варьете . Они занимали просторную квартиру в лучшей части Кеннингтон-роуд и , по сравнению с нами , жили в достатке . У них был сын Уолли , с которым мы обычно играли дотемна , и тут меня неизменно приглашали к чаю . Я всегда старался задержаться , и так подкармливался . Иногда миссис Маккарти спрашивала , почему т а к давно не видно мамы . Я придумывал какую-нибудь отговорку — в действительности же с тех пор как мы впали в бедность , матери не хотелось встречаться со своими друзьями по театру. Разумеется , бывали дни , когда я оставался дома , и мать заваривала чай , поджар ивала на сале хлеб , который я с удовольствием поглощал , а потом читала мне вслух — читала она изумительно хорошо . И тогда я понимал , какую радость может доставлять ее общество и насколько приятней оставаться дома , чем ходить в гости к Маккарти. Но сейчас , когда я вошел в комнату , она обернулась и с упреком поглядела на меня . Я был потрясен ее видом . Она показалась мне такой худенькой , изможденной , в глазах ее было страдание . У меня сжалось сердце : я разрывался между необходимостью остаться дома , чтоб она н е чувствовала себя одинокой , и страстным желанием удрать , не видеть этого горя . Она равнодушно посмотрела на меня и спросила : — Почему ты не идешь к Маккарти ? А у меня уже слезы подступали к глазам. — Потому что хочу побыть с тобой. Она отвернулась и рассея нно посмотрела в окно. — Беги к Маккарти и постарайся там пообедать . Дома нет ничего. Я почувствовал в ее тоне упрек , но уже не хотел думать об этом. — Если ты настаиваешь , я пойду, — сказал я нерешительно. Она грустно улыбнулась и погладила меня по голове. — Да , да , беги скорей ! И хотя я умолял ее позволить мне остаться , она настояла на своем . И я ушел , чувствуя себя виноватым : я оставил ее одну на нашем жалком чердаке , не подозревая , что спустя всего лишь н есколько дней ее постигнет ужасное несчастье. I Я родился 16 апреля 1889 года , в восемь часов вечера , на улице Ист-лэйн , в районе Уолворта . Вскоре после моего рождения мы переехали на Уэст-сквер , по Сент-Джордж-роуд , в Лэмбете . Тогда мы еще не были бедны и жили в квартире из трех со вкусом обставленных комнат . Одно из моих самых ранних воспоминаний — перед уходом в театр мать любовно укладывает Сиднея и меня в мягкие кроватки и , подоткнув одеяла , оставляет на попечении служанки . В мои три с половиной год а мне все казалось возможным . Если Сидней , который был на четыре года старше меня , умел показывать фокусы , мог проглотить монетку , а потом вытащить ее откуда-то из затылка , значит , и я мог сделать то же самое и не хуже . В доказательство я проглотил полпенн и , и матери пришлось вызывать доктора. Каждый вечер , вернувшись домой из театра , мать оставляла для нас с Сиднеем на столе какие-нибудь лакомства . Проснувшись поутру , мы находили ломтик неаполитанского торта или конфеты — это служило напоминанием , что мы не должны шуметь , потому что маме надо выспаться. Мать выступала в ролях субреток в театре варьете . Ей было тогда лет под тридцать , но она казалась еще совсем юной . У нее был прекрасный цвет лица , фиалково-голубые глаза и светло-каштановые волосы , падавшие н иже пояса , когда она их распускала . Мы с Сиднеем очень любили мать , и хотя , строго говоря , ее нельзя было назвать красавицей , нам казалось , что она божественно хороша . Те , кто знал ее , рассказывали мне потом , уже много лет спустя , что она была очень изящн а , привлекательна и полна обаяния . Она любила наряжать нас и водить по воскресеньям на прогулки — Сиднея в длинных брюках и в итонской курточке с большим белым отложным воротником , меня — в синем бархатном костюмчике и перчатках в тон . Мы чинно прогуливали с ь по Кеннингтон-роуд , и нас распирали гордость и самодовольство. В те дни Лондон был нетороплив . Нетороплив был темп жизни , и даже лошади , тянувшие конку вдоль Вестминстербридж-роуд , шли неторопливой рысцой и степенно поворачивали на конечной остановке воз ле моста . Одно время , пока мать еще хорошо зарабатывала , мы жили на Вестминстербридж-роуд . Соблазнительные витрины магазинов , рестораны и мюзик-холлы придавали этой улице веселый и приветливый вид . Фруктовая лавочка на углу , как раз напротив моста , пленял а глаз богатством своей цветовой палитры — аккуратно сложенные пирамиды апельсинов , яблок , персиков и бананов великолепно контрастировали со строгостью серого парламента на том берегу реки. Таким был Лондон моего детства , моих первых впечатлений и воспомина ний . Я вспоминаю Лэмбет весной , вспоминаю какие-то мелкие , незначительные эпизоды : вот я еду с матерью на империале конки и пытаюсь дотянуться рукой до веток цветущей сирени ; яркие билеты — оранжевые , голубые , красные и зеленые — покрывают , словно мозаико й , всю мостовую там , где останавливаются конка или омнибусы ; на углу Вестминстерского моста румяные цветочницы подбирают пестрые бутоньерки , ловкими пальчиками заворачивая каждую вместе с дрожащим листом папоротника в блестящую фольгу ; влажный аромат тольк о что политых роз пробуждает во мне неясную грусть ; в унылые воскресенья бледные родители прогуливают детишек по Вестминстерскому мосту — в руках у детей ветряные мельницы и разноцветные воздушные шары ; пузатые пароходики , плавно опуская трубы , проходят по д мостом . В восприятии этих мелочей рождалась моя душа. Помню я и предметы в нашей гостиной , которые почему-то произвели на меня неизгладимое впечатление : портрет Нелл Гвин Гвин Нелл (Элеонора ) — английская актриса , фаворитка короля Карла II (XVII в .). во весь рост , нарисованный моей матерью, — я его терпеть не мог ; графины с длинным горлышком на буфете , которые наводили на меня страх , и маленькую круглую музыкальную шкатулку с эмалевой крышкой , где были изображены ангелы , витающие в облаках, — она мне и нравилась и казалась таинственной . А вот свой детский стульчик , купленный у цыган за шесть пенсов , я любил — он создавал у меня восхитительное ощущение собственности. Еще незабываемые события того периода моей жизни : посещение королевского Аквариума Б ольшой зал , где давались представления и показывались различные аттракционы . Помещался он в здании на углу Виктория-стрит , напротив Вестминстерского аббатства. , где мы с матерью смотрели представления , например «Она» «Он໠— инсценировка популярного в конце XIX в . романа английского писателя Райдера Хаггарда. , или разглядывали голову живой дамы , охваченной языками пламени , которая , однако , продолжала улыбаться , а потом , купив за шесть пенсов лотерейный билет , пытали счастье : мать поднимала меня повыш е , и я из большой бочки с опилками вытаскивал пакетик с сюрпризом — в нем оказывалась леденцовая свистулька , которая не свистела , и рубиновая брошь-стекляшка . Вспоминается также поездка в Кентерберийский мюзик-холл , где я восседал в красном плюшевом кресл е и смотрел , как выступает мой отец… А вот поздно ночью , укутанный дорожным пледом , я еду в карете , запряженной четверкой , с матерью и ее друзьями-артистами , и мне приятны их веселость и смех , когда наш трубач дерзкими звуками рожка возвещает наш проезд по Кеннингтон-роуд под дробный цокот копыт и звон упряжки. А потом что-то произошло . Может быть , через месяц , а может , и через несколько дней, — я вдруг понял , что с матерью и в окружающем меня мире происходит что-то неладное . Мать на все утро куда-то ушла с о своей приятельницей и вернулась очень расстроенная . Я чем-то забавлялся , сидя на полу , и воспринимал всю сцену словно из глубины колодца, — я слышал страстные восклицания матери и ее рыдания . Она то и дело поминала какого-то Армстронга : Армстронг сказал то , Армстронг сказал это , Армстронг — подлец и негодяй ! Ее волнение было таким непонятным и сильным , что я заплакал , да так горько , что матери пришлось взять меня на руки . И только через несколько лет я узнал , что произошло в тот день . Мать вернулась из с у да , где рассматривался ее иск моему отцу , не дававшему ей денег на содержание детей . Решение было вынесено не в ее пользу , а Армстронг был адвокатом отца. Я тогда едва ли подозревал о существовании отца и не помню того времени , когда он жил с нами . Отец , т ихий , задумчивый человек с темными глазами , тоже был актером варьете . Мать говорила , что он был похож на Наполеона . Он обладал приятным баритоном и считался хорошим актером . Отец зарабатывал сорок фунтов в неделю , что по тем временам было очень много . Все горе было в том , что он сильно пил ; мать говорила , что поэтому они и разошлись. Но в те времена актеру варьете трудно было не пить — во всех театрах продавали спиртное , и после выступления исполнителю даже полагалось зайти в буфет и выпить в компании зрите лей . Некоторые театры выручали больше денег в буфетах , чем в кассах , и кое-кому из «звезд» платили большое жалованье не столько за их талант , сколько за то , что большую часть этого жалованья они тратили в театральном буфете . Так многих актеров погубило пь я нство , и одним из них был мой отец . Тридцати семи лет он умер от злоупотребления алкоголем. С грустным юмором мать рассказывала о нем всякие истории . Пьяным он вел себя буйно , и после одного из дебошей отца она сбежала со своими друзьями в Брайтон . Он посл ал ей вслед отчаянную телеграмму : «Что у тебя на уме ? Отвечай немедленно !» И она в тон ему телеграфировала : «Балы , вечера и пикники , любимый !» Мать была старшей из двух дочерей . Мой дед , Чарльз Хилл , ирландец из графства Корк , был сапожником . У него были румяные , словно яблочко , щеки , копна седых волос и борода , как у Карлейля на портрете Уистлера . Его скрючило ревматизмом , потому что , по его сл о вам , ему приходилось спать на сырой земле , когда во время восстания он прятался от полиции . В конце концов он поселился в Лондоне и открыл сапожную мастерскую на Ист-лэйн. Бабушка была наполовину цыганкой — это была наша страшная семейная тайна . Но это не мешало бабушке хвастаться тем , что ее семья всегда арендовала землю . Ее девичья фамилия была Смит . Я помню ее веселой старушкой — она осыпала меня ласками и , разговаривая со мной , всегда сюсюкала . Бабушка умерла , когда мне еще не исполнилось шести лет . Он а разошлась с дедушкой , но по какой причине ни он , ни она не рассказывали . По словам тетушки Кэт , тут был свой роковой треугольник — дед застал бабушку с любовником. Судить о морали нашей семьи по общепринятым нормам было бы так же неостроумно , как совать т ермометр в кипяток . При такой наследственности , обе хорошенькие дочери сапожника быстро расстались с отчим домом и устремились на сцену. Тетя Кэт , младшая сестра мамы , тоже была субреткой . Но мы мало знали о ней , она лишь изредка появлялась на нашем горизо нте , чтобы тут же внезапно исчезнуть . Она была хороша собой , не слишком уравновешенна и не ладила с матерью . Ее редкие визиты обычно кончались тем , что она отпускала какую-нибудь колкость моей матери и , хлопнув дверью , удалялась. На восемнадцатом году мать сбежала в Африку с пожилым поклонником . Она любила рассказывать о своей роскошной жизни среди плантаций , слуг и верховых лошадей. Там и родился мой брат Сидней , когда матери едва исполнилось восемнадцать лет . Она рассказывала мне , что Сидней — сын лорда и что , достигнув совершеннолетия , он унаследует состояние в две тысячи фунтов . Это меня и радовало и огорчало. Мать недолго оставалась в Африке , она вернулась в Англию и вышла замуж за моего отца . Я не имел представления , чем закончилась ее африканская эпоп ея , но при нашей крайней бедности я иногда упрекал ее за то , что она отказалась от такой замечательной жизни . В ответ она , бывало , смеясь говорила , что была еще слишком молода и не могла проявить столь разумную предусмотрительность. Сильно ли она любила мо его отца , я не знаю , но говорила она о нем без горечи . Мне кажется , она была слишком беспристрастна для глубоко любящей женщины . Иногда она отзывалась о нем с симпатией , а в другой раз рассказывала всякие ужасы о его пьянстве и буйном нраве . В позднейшие г оды , когда мать сердилась на меня , она печально говорила : «Ты кончишь жизнь в сточной канаве , как твой отец !» Она была знакома с отцом еще до того , как уехала в Африку . Они вместе играли в ирландской мелодраме «Шэмас О’ Брайен» и были влюблены друг в друга. Она играла героиню , хотя ей было только шестнадцать . Поехав с труппой в турне , она встретилась с пожилым лордом и сбежала с ним в Африку . Когда она вернулась в Англию , ее роман с моим отцом возобновился , и она вышла за него замуж . Через три года родился я. Не знаю , что послужило тому причиной , кроме пьянства отца , но через год после моего рождения родители разошлись . Мать не брала у отца денег на наше содержание . Она сама была «звездой» , зарабатывала двадцать пять фунтов в неделю и вполне могла содержать и себя и детей . И только когда с ней случилась беда , она стала требовать помощи от отца . Если бы ее не заставила нужда , она никогда не обратилась бы в суд. У матери стал пропадать голос . Он и раньше не был особенно сильным — малейшая простуда вызывала у нее ларингит , который длился неделями . Но так как , несмотря на болезнь , приходилось работать , с голосом у нее становилось все хуже и хуже . Она уже не владела им . Он вдруг срывался у нее среди нения и переходил в шепот . Публика начинала смеяться и свистеть . В е чная тревога надломила здоровье матери — она стала очень нервной . Все реже и реже получала она теперь ангажементы и , наконец , ее совсем перестали приглашать. Своим первым выступлением на сцене в возрасте пяти лет я обязан именно больному голосу матери . Она не любила оставлять меня по вечерам одного в меблированных комнатах и обычно брала с собой в театр . В это время она играла в Олдершоте , в грязном плохоньком театре , где в зрительном зале собирались главным образом солдаты . Они были не прочь похулиганить, и им ничего не стоило высмеять человека . Гастроли в Олдершоте были для всех актеров тяжелым испытанием. Я помню , что стоял за кулисами , как вдруг голос матери сорвался . Зрители стали смеяться , кто-то запел фальцетом , кто-то замяукал . Все это было странно , и я не совсем понимал , что происходит . Но шум все увеличивался , и мать была вынуждена уйти со сцены . Она была очень расстроена , спорила с директором . И вдруг он сказал , что можно попробовать выпустить вместо нее меня, — он однажды видел , как я что-то пред с тавлял перед знакомыми матери. Я помню , как он вывел меня за руку на сцену среди этого шума , и после короткого пояснения оставил там одного . И вот при ярком свете огней рампы , за которой виднелись в табачном дыму лица зрителей , я начал петь популярную тогд а песенку «Джек Джонс» под аккомпанемент оркестра , который долго не мог подстроиться ко мне : Джек Джонс всем на рынке отлично знаком, Наверно вы знали его ? Про то , каким он был прежде , сказать Худого нельзя ничего. Но вот наследство досталось ему, И Джонс уже вроде — не Джонс. И тошно глядеть его старым друзьям, Как он задирает нос. Ему по утрам подавай «Телеграф», А прежде хватало и «Стар». Не знаем , чего можно ждать от него С тех пор , как богатым он стал. Не успел я пропеть и половины песенки , как на сцену дождем посыпались монеты . Я прервал пение и объявил , что сначала соберу деньги , а уж потом буду петь . Моя реплика вызвала хохот . Директор вышел на сцену с платком и помог мне поскорее собрать монеты . Я и с пугался , что он оставит их себе . Мой страх заметили зрители , и хохот в зале усилился , особенно когда директор хотел уйти со сцены , а я не отступал от него ни на шаг . Только убедившись , что он вручил их матери , я вернулся и закончил песенку . Я чувствовал с е бя на сцене как дома , свободно болтал с публикой , танцевал , подражал известным певцам , в том числе и маме , исполнив ее любимый ирландский марш. Райли , Райли — этот парень всем хорош, Райли , Райли — лучше парня не найдешь. Не сыщешь в армии во всей Пригоже го такого. Как Райли , доблестный сержант Из семьдесят восьмого. Повторяя припев , я по простоте душевной изобразил , как у нее срывается голос , и был несказанно удивлен тем , что это вызвало у публики бурю восторга . Зрители хохотали , аплодировали и снова нач али бросать мне деньги . А когда мать вышла на сцену , чтобы увести меня , ее встретили громом аплодисментов . Таким было мое первое выступление и последнее выступление матери. Когда в судьбу человека вмешивается злой рок , он не знает ни жалости , ни справедлив ости . Так случилось и с матерью . Голос к ней не вернулся . И как осенью с каждым днем становится все холоднее и все ближе подступает неумолимая зима , так день ото дня нам становилось все хуже и тяжелее . Мать оказалась предусмотрительной и отложила немного д енег про черный день , но ее сбережения очень быстро растаяли , так же как драгоценности и прочее небогатое имущество , которое она постепенно закладывала , все еще надеясь , что когда-нибудь голос должен вернуться . А тем временем из трех уютных комнат нам при ш лось перебраться в две , а потом и в одну ; вещей у нас становилось все меньше , а район , в который мы переселялись , с каждым разом оказывался все более убогим. Мать обратилась к религии , должно быть , в надежде , что господь вернет ей голос . Она аккуратно посе щала церковь на Вестминстербридж-роуд , и каждое воскресенье заставляла меня смирно сидеть , пока на органе играли Баха , и слушать , изнывая от скуки , драматические рулады его преподобия Ф.-В . Мейера , отдававшиеся под церковными сводами глухим эхом , напомина в шим шарканье множества ног . Впрочем , его проповеди , наверно , были трогательны — я нередко видел , как мать украдкой смахивала слезу , и это меня немного смущало. Я хорошо помню святое причастие в жаркий летний день и прохладную серебряную кружку , полную слад кого виноградного сока , которую прихожане передавали из рук в руки, — помню , как мать тихонько отстранила меня рукой , когда я надолго припал к кружке . Помню , какое облегчение я испытывал , когда его преподобие наконец закрывал библию — это означало , что пр о поведь скоро кончится , а затем еще немного помолятся и споют заключительный гимн. С тех пор как мать обратилась к церкви , она редко встречалась с прежними друзьями по театру . Этот мир ушел из нашей жизни , стал лишь воспоминанием . И мне уже казалось , что мы всегда жили в этой ужасающей нищете . Один минувший год представлялся мне целой жизнью , исполненной тягот и труда . Это было унылое , безрадостное существование . Матери почти невозможно было найти работу — кроме актерского ремесла она ничему не была обучена. Маленькая , хрупкая , впечатлительная , она должна была бороться в трудных , непосильных для нее условиях викторианской эпохи , когда богатство и бедность достигли крайних пределов . У бедной женщины был один выбор — либо идти в услужение , либо за нищенскую пл а ту обречь себя на каторжный , бессмысленный труд где-нибудь на пуговичной фабрике . Иногда матери удавалось устроиться сиделкой у больного , но это бывало редко и очень ненадолго . Однако мать не терялась : когда-то она сама шила себе театральные костюмы и теп е рь ухитрялась заработать иглой несколько шиллингов , выполняя заказы знакомых прихожанок своей церкви . Но этого не хватало , чтобы прокормить троих . Из-за пьянства отец стал реже получать ангажементы , а мы еще реже — те десять шиллингов в неделю , которые он нам давал. Мать распродала почти все , что у нее было, — оставался только сундук с ее театральными костюмами . Она все берегла их в надежде , что у нее поправится голос , и она сможет вернуться на сцену . Иногда она начинала рыться в сундуке , что-то вытаскивала , и мы с восторгом глазели на усыпанный блестками костюм или парик и упрашивали маму надеть их . Я вспоминаю , как она облачалась в мантию и шапочку судьи и пела слабым голоском одну из своих старых бойких песенок , пользовавшихся успехом , которую она , кстат и сказать , сама сочинила . Там были такие слова : Я вЂ” женщина судья, И вЂ” праведный судья. По совести я действую, Не то , что все судейские. Им дать уроков несколько Намереваюсь я. Вот что такое женщина, Глядите , мол , друзья ! И тут с удивительной непринужденн остью и грацией она начинала танцевать и , забыв о шитье , пела нам другие свои коронные номера и танцевала до тех пор , пока , задохнувшись , едва не падала от усталости . Тогда она пускалась в воспоминания , показывала нам старые театральные афиши . Я помню одн у из них : Исключительное представление ! Выступает изящная , талантливая Лили Харлей артистка драмы и комедии , певица и танцовщица Мать не только показывала нам свои мюзик-холльные номера , но изображала и других актрис , которых она видела в театре. Пересказывая нам какую-нибудь пьесу , она играла все роли ; например , в «Знамении креста» она сперва изображала Мерсию , которая с божественным сиянием во взоре шла на арену на растерзание львам , а затем подражала Уилсону Берретту , исполнявшему роль жреца . Б у дучи небольшого роста , он вынужден был играть в башмаках на подошве в пять дюймов толщиной . «…Что такое христианство , мне неведомо . Но коль оно рождает женщин , подобных Мерсии , я верю , что Рим , да и не только Рим , но целый мир сподобится спасения !» Хотя м о я мать имитировала Берретта с оттенком юмора , все же чувствовалось , что она глубоко ценит его талант . Мама всегда безошибочно умела распознать настоящее дарование . Была ли это драматическая актриса Эллен Терри или Джо Элвин из мюзик-холла, — она всегда оч е нь тонко ощущала их искусство и понимала тайну мастерства . Она говорила о театре так , как может говорить о нем только тот , кто его по-настоящему любит. Еще мама любила рассказывать в лицах исторические анекдоты . Например , такой эпизод из жизни Наполеона : о днажды Наполеон поднялся на цыпочки , чтобы дотянуться до какой-то книги в своей библиотеке ; в эту минуту вошел маршал Ней и сказал (мама изображала все это очень забавно ): «Сир , разрешите мне достать вам книгу . Я выше вас» . «Выше ?! — негодуя вскричал Напо л еон. — Длиннее !» Она изображала Нелл Гвин , как та с ребенком на руках стоит на дворцовой лестнице и , перегнувшись через перила , говорит Карлу II: «Вы дадите этому ребенку имя или я брошу его вниз !» И король торопливо соглашается : «Хорошо ! Он будет герцого м Сент-Албанским !» Я вспоминаю один вечер в нашей комнате в подвале на Окли-стрит . Я лежал в постели , выздоравливая после гриппа , Сидней ушел в вечернюю школу , и мы с матерью остались вдвоем . Уже смеркалось , и мать , сидя спиной к окну , читала мне Новый заве т , играя и объясняя в своей неподражаемой манере , как любил и жалел Христос бедняков и маленьких детей . Может быть , эта прочувствованность была вызвана моей болезнью , но мамино толкование Христа было самым понятным и самым трогательным из всех , какие мне к огда-либо доводилось слышать или видеть . Она говорила о его терпимости и умении прощать , о грешнице , которую толпа хотела забросать камнями , а он сказал : «Кто из вас без греха , пусть первый бросит в нее камень». Она читала дотемна , прервав чтение только за тем , чтобы зажечь лампу , а потом рассказывала о вере , которую Иисус вселял в больных, — им достаточно было коснуться лишь края его одежды , чтобы тут же излечиться. Рассказывала она и о ненависти , зависти первосвященников и фарисеев , описывала , как схватили Христа и с каким спокойным достоинством держался он перед Понтием Пилатом , когда тот , умывая руки , сказал (это она уже играла актерски ): «Я никакой вины не нахожу в нем» . И дальше рассказывала , как они раздели его донага и стали бичевать , возложили на го л ову терновый венец , издевались и плевали ему в лицо , говоря : «Радуйся , царь Иудейский !». Мама продолжала рассказывать , и слезы лились из ее глаз . Она вспоминала о Симоне , который помог Христу нести крест на Голгофу , и о том , как Христос благодарно взглянул на него , о раскаявшемся Варавве , который умирал вместе с ним на кресте , прося у него прощения , на что Христос ответил ему : «Сегодня же будешь со мной в раю» . И о том , как распятый на кресте Спаситель смотрел па свою мать и говорил ей : «Женщина , се — сын т вой !» . И как в предсмертную минуту воскликнул : «Боже мой , для чего ты меня оставил ?» И мы оба плакали. — Вот видишь, — говорила мать, — он был такой же , как и все мы . Он тоже мучился сомнениями. Мать так увлекла меня своим рассказом , что мне захотелось уме реть в эту же ночь , чтобы скорее встретиться с Христом . Но мать умерила мой пыл : «Иисус Христос хочет , чтобы ты жил и сперва выполнил на земле то , что тебе предназначено», — сказала она . В этой темной комнатке в подвале на Окли-стрит мать озарила мою душу тем светом доброты , который подарил литературе и театру самые великие и плодотворные темы : любовь , милосердие и человечность. Теперь , когда нас окружала бедность , мы неизбежно переняли бы корявую речь трущоб , если бы мать перестала за этим следить . Но она всегда внимательно прислушивалась к нашей речи , исправляла наши ошибки и давала нам понять , что мы не должны говорить так , как наши соседи. Мы становились все беднее и беднее , и часто , по своей детской наивности , я упрекал мать за то , что она не возвращае тся на сцену . В ответ она улыбалась и говорила , что в театре царят притворство и ложь и что в такой жизни легко забывают бога . Однако стоило ей самой заговорить о театре , как она увлекалась и вспоминала о нем с восторгом . Иногда эти воспоминания вызывали в ней грусть , и она надолго умолкала над своим шитьем . Я тоже впадал в дурное настроение , горько сожалея о том , что эта волшебная жизнь была уже не для нас . Но тут , бывало , мать взглянет на меня , заметит , что я огорчился , и начнет весело утешать меня. Прибл ижалась зима , а у Сиднея не было теплой одежды . Мать смастерила ему пальто из своего старого бархатного жакета . К несчастью , рукава в нем были сшиты из красных и черных полос , собранных на плечах в складку . Мать пыталась убрать складки , но ей это не очень удалось . Сидней горько плакал , когда ему пришлось надеть новое пальто : — Что скажут мальчишки в школе ? — А разве это так важно , что люди скажут ? — спросила мать. — К тому же пальто выглядит отлично. Впоследствии Сидней не мог понять , как это он согласился тогда надеть такое пальто , но мать умела убеждать , и он подчинился . Из-за этого злополучного пальто , да еще пары старых материнских ботинок , у которых спилили высокие каблуки , ему пришлось выдержать в школе немало потасовок . Мальчишки дразнили его «Иосифо м в разноцветных одеждах» . А меня в красных чулках , отрезанных от маминого трико (они еще все время собирались в складку ), прозвали : «Сэр Фрэнсис Дрэйк» Дрэйк Фрэнсис — мореплаватель и пират XVI в ., ставший адмиралом британского флота . Дрэйк носил красны е чулки , отсюда — детское прозвище Чаплина. . В довершение всех наших бед у матери начались сильные мигрени , и она была вынуждена бросить шитье . Целыми днями она лежала в темной комнате с компрессами из распаренного чайного листа на глазах . У Пикассо был «голубой период» , а у нас «серый» , когда от голодной смерти нас спасали лишь дары благотворительности — талончики на суп да посылки для бедных . После уроков Сидней продавал газеты , и хотя его заработок был каплей в море , он все-таки был подспорьем . Но во в сяком кризисе наступает перелом , и для нас он оказался счастливым. В один прекрасный день , когда мать еще лежала с компрессом на глазах , в нашу темную комнату ворвался Сидней и , бросив на кровать свои газеты , завопил : — Я нашел кошелек ! Он вручил его матер и , и когда она его раскрыла , то увидела там кучку серебряных и медных монет . Мать сразу закрыла кошелек и от волнения снова упала на подушки. Продавая газеты , Сидней вскакивал в проходящие мимо омнибусы . И вот на пустом сиденье империала он заметил кем-то оброненный кошелек . Словно нечаянно , он быстро бросил газету поверх кошелька , а потом подобрал ее вместе с кошельком и поспешил сойти . Укрывшись за афишной доской , он раскрыл кошелек и увидел там серебро и медь . Он рассказал , что у него страшно забилось с е рдце и , не пересчитав деньги , он сразу помчался домой. Когда мать пришла в себя , она высыпала содержимое кошелька на кровать . Но в кошельке все еще ощущалась какая-то тяжесть . Значит , там было внутреннее отделение ! Мать открыла его и увидела семь золотых с оверенов . Мы были без памяти от радости . Адреса в кошельке , слава богу , не оказалось , и поэтому мать не слишком мучилась угрызениями совести . Хотя тень сочувствия к незадачливому обладателю кошелька и омрачила на мгновение нашу радость , мать быстро рассея л а ее , сказав , что кошелек нам ниспослал господь. Была ли болезнь матери вызвана причиной физического или психического характера , не знаю . Но через неделю она выздоровела . И как только поправилась , она купила нам новую одежду , и мы уехали отдыхать к морю , в Саусэнд. Впервые увидев море , я был словно загип нотизирован . Когда в яркий солнечный день я сбежал к нему по крутой улочке , мне показалось , что оно повисло надо мною — живое , трепещущее чудовище , готовое вот-вот наброситься на меня . Мы втроем быстро скинули башмаки и зашлепали по воде . Теплая морская в о да , мягкий песок под ногами — какое неизведанное дотоле блаженство я испытывал от их прикосновения. Что это был за день ! Ярко-золотистый пляж , усеянный красными и синими ведерками , лопатками , разноцветные тенты и зонты , парусные лодки , весело бегущие по см еющимся волнам , а на берегу — другие лодки , лениво отдыхающие на боку и пахнущие смолой и водорослями . Память об этом дне и его очаровании до сих пор живет во мне. В 1957 году я снова приехал в Саусэнд , но напрасно искал там узкую крутую улочку , с которой впервые увидел море, — от нее не осталось и следа . На окраине города я разыскал остатки рыбачьей деревушки , увидел старинные фасады ее лавчонок . Там ощущалось какое-то дуновение прошлого — может быть , это был просто запах смолы и водорослей. Деньги у нас т екли , как песок в песочных часах , и вскоре вновь настали тяжелые времена . Мать искала какую-нибудь работу , но ее нелегко было найти . Снова перед нами вставали неразрешимые трудности . Мы не уплатили очередного взноса , и у матери забрали ее швейную машинку. А тут еще отец перестал давать свои десять шиллингов в неделю . В отчаянии мать обратилась к другому адвокату , а тот , не предвидя хорошего вознаграждения , посоветовал ей вместе с детьми перейти на попечение городских властей . У матери не оставалось выбора : она была обременена двумя детьми , да и здоровье у нее было плохое . Мать решила , что мы все трое должны пойти в Лэмбетский работный дом. II Хотя мы понимали , что жить в работном доме зазорно , но когда мать объявила нам о своем решении , мы с Сиднеем решили , что все-таки это выход и похоже на приключение , а главное , нам не придется больше шить в одной душной комнате . Но по-настоящему я понял , что происходит , лишь в тот печальный день , когда мы вошли в ворота работного дома . Тут меня охватило отчаяние : нам п р ишлось расстаться с матерью — она должна была пойти в женское отделение , а мы — в детское. Как хорошо я помню острую грусть первого дня свиданий и ту боль , которую я испытал , увидев мать в казенном платье работного дома . Она выглядела такой растерянной и с мущенной ! За одну неделю она постарела и очень похудела . Но как только она увидела нас , ее лицо осветилось улыбкой . Мы с Сиднеем разревелись , а вместе с нами заплакала и мать . Крупные слезы катились по ее щекам . Однако она быстро справилась со своим волне н ием . Мы уселись на грубую скамью , тесно прижавшись друг к другу , и она нежно гладила наши руки , положив их себе на колени . Она гладила с улыбкой наши коротко остриженные головы и утешала нас , обещая , что скоро мы снова будем вместе . Из кармана своего фарт у ка мать достала пакетик засахаренных орехов , купленных в лавочке работного дома на деньги , которые она заработала , связав кружевные манжеты для надзирательницы . Потом мы расстались , и Сидней долго с грустью говорил мне о том , как мама сразу постарела. Мы с Сиднеем довольно быстро приспособились к жизни в работном доме , но нам по-прежнему было очень грустно . Эти дни почти изгладились из моей памяти , но я ясно помню , как нетерпеливо мы ждали часа полуденной трапезы за длинным столом в обществе других детей. За порядком во время еды наблюдал один из обитателей работного дома , почтенный старец , лет семидесяти пяти , очень достойного вида , с жиденькой седой бородкой и печальными глазами . Он выбрал меня , сказав , что я буду сидеть с ним рядом , потому что я самый м а ленький и , пока меня не остригли , самый кудрявый . Он называл меня своим «тигром» и обещал , что когда я вырасту большим , то буду носить цилиндр с кокардой и сидеть на запятках его кареты , скрестив руки на груди . Я был очень благодарен за такую честь и уже п очувствовал к нему сердечную привязанность . Но через день-два появился мальчик моложе и кудрявее меня и занял мое место рядом со старым джентльменом , который , посмеиваясь , объявил мне , что это почетное право всегда принадлежит самому юному и самому кудряв о му мальчику. Через три недели нас перевели из Лэмбетского работного дома в Хэнуэллский приют для сирот и бедных детей , расположенный в двенадцати милях от Лондона . Поездка туда в хлебном фургоне была весьма приятным приключением . В те дни окрестности Хэнуэ лла — обсаженные каштанами дороги , поля зреющей пшеницы и фруктовые сады — были необыкновенно хороши . До сих пор густой влажный запах земли после дождя всегда напоминает мне Хэнуэлл. По приезде нас сразу направили в изолятор , затем на медицинский осмотр и проверку умственных способностей . Это была разумная мера , так как больной или умственно отсталый ребенок среди трехсот-четырехсот сверстников и сам будет страдать и принесет вред всей школе. Первые несколько дней я чувствовал себя несчастным и заброшенным. В работном доме я знал , что мать была где-то рядом , и это меня успокаивало , а здесь , в Хэнуэлле , нас разделяли многие мили . Сидней и я благополучно прошли все осмотры и были приняты в приют , но тут нас разлучили : Сиднея отправили в отделение старших , а м е ня к малышам . Мы спали в разных корпусах и редко виделись . Мне было тогда немногим больше шести , и я вдруг остался совсем один . Я чувствовал себя очень несчастным , особенно в летние вечера , в часы молитвы перед сном , когда , стоя на коленях в дортуаре сред и двадцати других малышей в ночных рубашках , следил через высокое окно за сгущающимися над дальними холмами сумерками и громко , не очень в лад тянул вместе со всеми : О не оставь меня на склоне дня ! Темнеет . Боже , не оставь меня ! Когда другие мне помочь не в силах, О не покинь меня , заступник сирых ! В эти минуты я был очень несчастен . Слов я толком не понимал , но печальный напев и синие сумерки усиливали мою грусть. Однако не прошло и двух месяцев , как нас , к великой нашей радости , неожиданно выписали и дос тавили обратно в Лэмбетский работный дом . У ворот нас встретила мать , одетая в свое собственное платье . Желая устроить нам сюрприз , она заявила о своем уходе из работного дома только ради того , чтобы денек провести с нами . Она собиралась , побыв с нами нес к олько часов на воле , в тот же день вернуться в работный дом . Иного способа повидаться с нами у нее не было. При поступлении в работный дом всю нашу одежду отобрали а как следует пропарили ее , а теперь возвратили неглаженной . Поэтому мы все трое имели довол ьно помятый вид , когда вышли из ворот . Было еще раннее утро , и идти нам было некуда . Мы направились в Кеннингтонский парк , находившийся примерно в миле от работного дома . У Сиднея в узелке носового платка были припрятаны заветные девять пенсов . Мы купили п олфунта вишен и провели все утро в Кеннингтонском парке , сидя на скамейке и поедая вишни . Сидней сделал из газеты бумажный ком , обвязав его для прочности веревочкой , и мы втроем с удовольствием поиграли в мяч . В полдень мы зашли в кофейную и на остаток де н ег купили пирог за два пенса , копченую рыбу за один пенс и две чашки чаю по полпенни , которые разделили на троих . Потом мы снова вернулись в парк — я играл с Сиднеем , а мать занималась вязаньем. Когда начало смеркаться , мы вернулись в работный дом , чтобы , как шутила мать : «Не опоздать к вечернему чаю» . Начальство негодовало , возмущаясь нашим своеволием , ибо оно вело к тому , что нашу одежду нужно снова пропаривать и , следовательно , мы с Сиднеем опять задержимся на какое-то время в работном доме . Но нам это д авало возможность еще раз повидаться с матерью. После этой поездки в Лэмбет мы пробыли в Хэнуэлле почти год , оказавшийся важной вехой в моем образовании . Я начал заниматься в школе и выучился писать свою фамилию — «Чаплин» . Это слово меня пленяло — мне каз алось , что оно и вправду похоже на меня. В Хэнуэллском приюте было два отделения — одно для мальчиков , а другое для девочек . По субботам старшие девочки мыли малышей . Правда , мне тогда еще не было семи , но все-таки эта процедура оскорбляла мою скромность . Это ощущение неловкости , когда четырнадцатилетняя девочка трет тебя голого мочалкой , было первым испытанным мною в жизни смущением. Когда мне исполнилось семь лет , меня перевели из отделения малышей в старшее , где содержались мальчики от семи до четырнадцати лет . Теперь я имел право принимать участие в жизни старших мальчиков , в их играх , мог наравне со всеми заниматься спортом и дважды в неделю отправляться в дальние прогулки. Хотя в Хэнуэлле о нас заботились неплохо , это было все-так и унылое существование . Грусть словно пронизывала воздух , грустными казались даже проселки , по которым мы — сто мальчиков — чинно гуляли парами . Как я ненавидел эти прогулки и деревни , через которые мы проходили под любопытными взглядами местных жителей ! О ни видели в нас обитателей «кутузки» , как они между собой прозвали работный дом. Школьная площадка для игр , вымощенная каменными плитами , занимала примерно акр . Ее окружали одноэтажные кирпичные здания , в которых размещались служебные помещения , кладовые , амбулатория , кабинет зубного врача и раздевалка для мальчиков . В самом темном углу находился карцер , где с недавних пор сидел в заточении мальчик лет четырнадцати — «сорвиголова» , по словам ребят . Он пытался убежать из школы , вылез через окно второго этаж а на крышу , а когда надзиратели попробовали стащить его оттуда , оказал открытое сопротивление начальству , швыряясь обломками кирпичей и каштанами . Это случилось поздно вечером , когда мы , малыши , уже спали , но наутро старшие мальчики с боязливым восхищением сообщили нам о его подвиге. За проступки такого рода наказывали по пятницам в гимнастическом зале . Это было мрачное помещение , метров двадцать на пятнадцать , с высоким потолком ; у одной стены со стропил свисали канаты , по которым ребята учились лазать . В п ятницу утром двести-триста мальчиков в возрасте от семи до четырнадцати лет входили туда парами и по-военному выстраивались в виде буквы «П» . Длинный школьный стол , позади которого в ожидании суда и наказания толпились «преступники» , замыкал образовавшийс я прямоугольник . Справа перед столом высилась деревянная рама с ременными петлями для рук , а сбоку зловеще покачивались розги. За проступки помельче провинившегося укладывали на стол ничком , связав ноги , чтобы надзирателю удобнее было держать , затем другой надзиратель задирал ему рубашку на голову и туго натягивал штаны. Капитан Хиндрем , морской офицер в отставке , мужчина фунтов в двести весом , закладывал левую руку за спину , а в правую брал длинную трость , толщиной в палец , и примеривался , как ему будет лов чее нанести удар . Затем он медленно и грозно заносил трость , и она , со свистом рассекая воздух , опускалась на ягодицы мальчишки . Это было страшное зрелище , и каждый раз кто-нибудь из мальчиков , нарушая строй , падал в обморок. Как минимум полагалось три уда ра , максимум — шесть . Если виновный получал больше трех ударов , он издавал душераздирающие крики . Но иногда он зловеще молчал или терял сознание . Избитого оттаскивали в сторону и укладывали на гимнастический матрас , где он корчился и извивался от боли . Ми н ут через десять боль немного утихала , на ягодицах вздувались три красных рубца , толстых , как распухший палец прачки. Розги были еще страшнее . После трех ударов розгами двое надзирателей , поддерживая наказанного , уводили его к врачу. Более опытные мальчишки советовали , даже если ты невиновен , не отрицать своей вины , потому что , если докажут , что ты виноват , получишь шесть ударов . Да и редко кто умел у нас оправдываться. Мне уже исполнилось семь лет , и меня перевели в отделение старших . Помню , как я впервые п рисутствовал при экзекуции — я стоял молча , с бьющимся сердцем . Вошло начальство . «Сорвиголова» , пытавшийся сбежать из школы , стоял позади стола . Были видны только его голова и плечи — так он был еще мал . Глаза на худом , костлявом лице казались огромными. Директор школы , торжественно перечислив его проступки , спросил : — Признаешь себя виновным или нет ? Наш «сорвиголова» не отвечал и вызывающе глядел мимо директора . Его подвели к раме , но он был так мал ростом , что пришлось поставить его на пустой ящик , инач е он не доставал до ременных петель . Он получил три удара розгами , и его потащили к врачу. По четвергам на площадке для игр вдруг раздавался звук горна , мы сразу переставали играть и , окаменев , замирали на месте , а капитан Хиндрем выкрикивал в рупор имена тех , кто должен был в пятницу подвергнуться экзекуции. В один из четвергов , к своему великому удивлению , я вдруг услышал , что было названо мое имя . Я не знал за собой ни одной провинности . И хотя это было совершенно необъяснимо , я почувствовал какое-то даж е приятное возбуждение : должно быть потому , что ощутил себя центром драматического события . В день суда я выступил вперед . Директор провозгласил : — Тебя обвиняют в том , что ты хотел поджечь сортир. Это было неправдой . Кто-то из мальчишек действительно подж ег несколько кусочков бумаги на каменном полу уборной , а я просто вошел туда по своим делам в тот момент , когда бумага еще горела . Но я не принимал никакого участия в этом «поджоге». — Признаешь себя виновным или нет ? — спросил директор. Очень волнуясь , по буждаемый какой-то силой , над которой я был не властен , я выпалил : — Признаю. Когда меня вели к столу , у меня не было ни чувства возмущения , ни обиды на несправедливость , я лишь готовился к неведомому мне ужасу . Я получил три удара . Боль была столь мучител ьна , что у меня перехватило дыхание . Но я ни разу не вскрикнул . Скорченного от боли , меня перетащили на матрац , где я должен был прийти в себя , но я чувствовал себя победителем. Сидней работал на кухне и узнал о грозившем мне наказании , только когда его вм есте с другими мальчиками пригнали в гимнастический зал . Он был совершенно потрясен , заметив , что из-за стола выглядывает моя голова . Он мне потом рассказывал , что когда меня пороли , он ревел от ярости. У нас в школе младший брат называл старшего «мой малы ш» . Говорилось это с гордостью и придавало тебе немного уверенности . Иногда , выходя из столовой , я встречал своего «малыша» , и Сидней незаметно совал мне два ломтя хлеба , густо намазанных маслом , которые ему удавалось припрятать на кухне . Я быстро запихив а л их под фуфайку , а потом делил с кем-нибудь из товарищей . Не могу сказать , чтобы мы голодали , но обильно намазанный маслом бутерброд все-таки был из ряда вон выходящей роскошью . Но такое баловство длилось недолго . Сидней вскоре оставил Хэнуэлл , поступив н а учебное судно «Эксмут». Когда приютским мальчикам исполнялось одиннадцать лет , им предлагали пойти либо в армию , либо во флот . Если мальчик выбирал службу во флоте , его посылали на «Эксмут» . Разумеется , никого не принуждали , но Сидней давно хотел стать м оряком . И я остался в Хэнуэлле совсем один. Детям кажется , что волосы — это очень существенная часть их личности . Они горько плачут , когда их в первый раз стригут . Какие бы волосы ни были — кудрявые , прямые или стоящие дыбом, — все равно , лишаясь их , дети испытывают острое чувство потери . В Хэнуэлле началась эпидемия стригущего лишая , а так как эта болезнь очень заразна , детей отправляли в изолятор . Он помещался на втором этаже и окнами выходил на площадку для игр . Мы часто поглядывали на эти окна и видел и несчастных узников , грустно наблюдавших за нашими играми, — их обритые наголо головы были к тому же вымазаны йодом . Вид у них был ужасный , и мы смотрели на них с отвращением. И вот в один несчастный день надзирательница остановилась позади меня в столовой и , приподняв прядь моих волос , вдруг объявила : «Стригущий лишай !» Я горько зарыдал. Лечение потребовало несколько недель , которые показались мне вечностью . Меня обрили , вымазали голову йодом и обвязали платком — я стал похож на сборщика хлопка . Но я никог да , ни разу не посмотрел в окно на ребят, — я знал , с каким презрением они к нам относятся. Во время моего заточения меня навестила мать . Ей удалось уйти из работного дома , и теперь она делала попытки снова устроить для нас дом . Когда она вошла , мне показа лось , что в комнату внесли букет цветов, — она выглядела такой свежей и прелестной , что мне стало стыдно за свою обритую , вымазанную йодом голову и за свой неряшливый вид. — Вы уж извините , что он такой неумытый, — сказала надзирательница. Мама рассмеялась , прижала меня к себе и крепко поцеловала . И я на всю жизнь запомнил ее ласковые слова : — Какой бы ты ни был грязный , я все равно тебя люблю ! Вскоре Сидней покинул «Эксмут» , а я — Хэнуэлл , и мы вернулись к матери . Она сняла комнату неподале ку от Кеннингтонского парка . Некоторое время ей удавалось содержать нас . Однако продолжалось это недолго , и пришлось опять вернуться в работный дом — матери было очень трудно найти работу , а у отца тоже не было ангажемента . В течение этого короткого проме ж утка мы то и дело переезжали из одного угла в другой — это было похоже на игру в шашки , и последний ход запер нас в работном доме. Так как мы жили последнее время в другом приходе , нас послали не в Лэмбет , а в другой работный дом , а оттуда в Норвудский при ют , который был еще мрачнее Хэнуэлла . Деревья там были выше , а листва еще темнее . Возможно , природа Норвуда была и величественнее , но атмосфера там царила мрачная , безрадостная. Однажды , когда Сидней играл в футбол , его отозвали две воспитательницы и сообщ или , что наша мать потеряла рассудок и ее отправили в Кэнхиллскую психиатрическую больницу . Услышав эту страшную новость , Сидней и виду не подал , что расстроился , вернулся на поле и продолжал играть в футбол . Но , окончив игру , он забился в темный угол и з а плакал. Когда он мне рассказал о нашем горе , я долго не мог поверить . Я не плакал , но мной овладело отчаяние . Зачем она это сделала ? Мама , такая веселая и беспечная , как она могла сойти с ума ? У меня было смутное чувство , будто она потеряла рассудок нарочн о , чтобы не думать о нас . Мое сердце сжималось от отчаяния , и мне чудилось , что я вижу ее перед собой ! Она жалобно смотрит на меня , и ее ветром относит куда-то в пустоту. Через неделю нам официально сообщили , что наша мать заболела душевным расстройством , и суд обязал отца взять на себя заботу обо мне и Сиднее . Я очень обрадовался тому , что теперь мы будем жить с отцом . До этого я видел его всего два раза — один раз на сцене , а другой — в палисаднике на Кеннингтон-роуд : он вышел из двери дома с какой-то да м ой , а я остановился и стал смотреть на него , каким-то чутьем угадав , что это мой отец . Он поманил меня к себе и спросил , как меня зовут . Ощутив всю драматичность ситуации , я с притворным простодушием ответил : «Чарли Чаплин» . Отец бросил на даму многозначи т ельный взгляд и , пошарив в кармане , дал мне полкроны . Взяв их без дальних церемоний , я помчался домой и рассказал матери , что встретил отца. И вот теперь мы должны были жить с отцом . Что бы там ни случилось , Кеннингтон-роуд была нам родной , а не чужой и мр ачной , как Норвуд. Нас опять посадили в хлебный фургон , и надзиратель повез нас к дому 287 на Кеннингтон-роуд , в палисаднике которого я видел однажды отца . Дверь нам открыла та самая дама , с которой тогда шел отец . Вид у нее был несвежий и угрюмый . Но собо й она была хороша — высокая , стройная , с полными красивыми губами и большими грустными , как у лани , глазами . Лет ей было , наверное , около тридцати . Оказалось , что мистера Чаплина нет дома . После того как были выполнены необходимые формальности и подписаны все бумаги , надзиратель уехал , оставив нас на попечении Луизы . Она провела нас на второй этаж и усадила в гостиной . Там на полу играл малыш лет четырех , очень хорошенький , с большими глазами и густыми темно-каштановыми кудрями . Это был сын Луизы , мой свод н ый брат. Семья отца жила в квартире из двух комнат , и хотя в гостиной были большие окна , свет проникал через них слабо , словно сквозь воду . Все в этой комнате выглядело так же мрачно , как сама Луиза, — мрачные обои , мебель с мрачной обивкой и стеклянный ящ ик , в котором было чучело щуки , проглотившей другую щуку , чья голова торчала у нее из пасти, — зрелище и вовсе жуткое. В задней комнате Луиза поставила еще одну кровать для нас с Сиднеем — мы должны были спать вдвоем , но кровать оказалась слишком узкой . Си дней сказал , что он может спать на диване в гостиной. — Ты будешь спать там , где тебя положат, — отрезала Луиза. Последовала небольшая пауза — резкость Луизы привела нас в замешательство. Встреча была не слишком приветливой , но это было естественно . Нас с Сиднеем навязали Луизе совершенно неожиданно , а к тому же мы были детьми законной жены отца. Мы молча смотрели , как Луиза накрывала на стол. — Ты мог бы помочь, — сказала она Сиднею. — Принеси-ка ведерко угля . А ты, — обратилась она ко мне, — сбегай в лаво чку возле «Белого оленя» и купи на шиллинг солонины. Я с большим облегчением выбежал на улицу : Луиза и вся эта давящая атмосфера внушали мне страх , и я уже жалел , что мы уехали из Норвуда. Потом пришел домой отец и очень ласково поздоровался с нами . Меня о н очаровал . Во время обеда я следил за каждым его движением , смотрел , как он ест , как держит нож , словно перо , когда режет мясо . Многие годы я подражал ему. Когда Луиза сказала отцу , что Сидней жалуется , будто кровать слишком узка , отец посоветовал уложить его на диване в гостиной . Победа Сиднея разозлила Луизу — с тех пор она его невзлюбила и постоянно жаловалась на него отцу . Несмотря на свою угрюмость и раздражительность , Луиза ни разу не ударила меня и никогда не угрожала мне побоями , но я все равно от ч аянно ее боялся , потому что она не любила Сиднея . Она пила , и от этого мой страх стал еще сильнее . Напившись , Луиза делалась совершенно невменяемой . Она весело улыбалась своему малышу , глядя на его прелестное , ангельское личико и слушая , как он ругался са м ыми страшными словами. Не знаю почему , но я никогда не мог сблизиться с этим мальчиком . Хотя он приходился мне сводным братом , я не помню , чтобы я когда-нибудь обменялся с ним хотя бы единым словом — правда , я был почти на четыре года старше его . Иногда , н апившись допьяна , Луиза становилась еще более мрачной и подолгу сидела на диване , уставившись глазами в одну точку, — это приводило меня в трепет . Сидней не обращал на нее никакого внимания и почти всегда возвращался домой очень поздно . Мне же было приказ а но приходить домой сразу после школы , чтобы я мог сбегать за покупками и выполнить все дела по дому. Луиза отдала нас в школу на Кеннингтон-роуд . Это уже было каким-то развлечением — в присутствии других ребят я чувствовал себя менее одиноким . В субботу шк ольников отпускали раньше , но я не ждал этого дня , как все ребята , потому что мне надо было бежать домой , мыть и скрести полы и чистить ножи . К тому же в субботу Луиза неизменно напивалась . Пока я чистил ножи , она сидела со своей приятельницей , пила и ста н овилась все мрачнее и мрачнее , жалуясь вслух , что ей неизвестно за какие грехи приходится заботиться о Сиднее и обо мне . Я помню , как , указывая на меня , она (говорила : — Ну этот еще ничего , зато другой — просто негодяй , его надо в исправительный отдать . Ма ло того , он даже не сын Чарли. Ее нападки на Сиднея пугали и угнетали меня . Я печально ложился в кровать , но долго не мог уснуть от огорчения . Мне тогда еще не было восьми , но эти дни навсегда остались в моей памяти самыми долгими и самыми грустными в моей жизни. Иногда субботними вечерами под окном спальни внезапно раздавались звуки веселой шотландской жиги — кто-то играл на концертино ; вместе с музыкой доносились возгласы парней , женский визг и смех . Никому дела не было до моей тоски и печали , и тем не ме нее мне было жаль , когда веселье и музыка затихали вдали . Порой по улице проходили разносчики . Особенно хорошо я запомнил одного — каждый вечер он кричал что-то вроде : «Правь , Британия !» Потом он еще что-то приговаривал , видимо , расхваливал свой товар — с в ежие устрицы . Я слышал , как гурьбой высыпали на улицу пьяные , когда закрывалась соседняя пивная . Они во все горло распевали унылую чувствительную песенку , которая тогда была очень популярна : В память прошлого пусть наша сгинет вражда, И скажите , что все п рощено навсегда. Жалко жизни для ссор, Жаль для злобы сердец. И в честь дружбы старинной Всем распрям — конец ! Смысл песенки был мне далек , но мотив казался подходящим аккомпанементом моим грустным настроениям , и песня убаюкивала меня. Если Сидней возвращался домой поздно — а это случалось почти каждый вечер, — он , перед тем как лечь спать , устраивал набеги на кладовую , чем приводил Луизу в неистовство . И как-то ночью Луиза совершенно пьяная вбежала в комнату , сорвала с Сиднея одеяло и с тала кричать , чтобы он убирался вон из дому . Но Сидней был готов к этому — он быстро выхватил из-под подушки свой «стилет» , длинный крючок для застегивания ботинок , который он заранее остро отточил. — Только попробуйте подойти, — сказал он, — и я всажу его вам прямо в живот ! Пораженная , она отступила. — Ах мерзавец ! Хочешь убить меня ?! — Да, — мелодраматично подтвердил Сидней, — я убью вас ! — Ну погоди , вернется домой мистер Чаплин , ты у меня узнаешь ! Но мистер Чаплин редко возвращался домой . Впрочем , помню , как однажды субботним вечером отец с Луизой вместе напились , и мы почему-то все сидели внизу у хозяйки . Отец выглядел мертвенно бледным при газовом свете и все время что-то мрачно бормотал про себя . Вдруг он выхватил из кармана горсть монет и яростно бр о сил их на пол — золотые и серебряные монетки раскатились по всем углам . Эффект был зловещий . Никто не двинулся с места . Однако я заметил , что хозяйка , сидя с каменным лицом , проследила украдкой , куда закатился один золотой соверен . Я тоже его высмотрел : о н очутился в углу под стулом . Никто не двигался , и я решил подобрать соверен . За мной последовали хозяйка и все остальные , спеша подобрать остальные монеты и стараясь , чтобы каждое их движение было видно отцу , который с угрозой смотрел на всех. Как-то в суб боту я прибежал из школы , но дома никого не застал . Сидней , как обычно , играл весь день в футбол , а Луиза , по словам хозяйки , еще с утра куда-то ушла с малышом . Сначала я даже обрадовался — не надо было мыть полы и чистить ножи . Я ждал почти до вечера , но потом меня охватило беспокойство . Может быть , бросили меня ? Что случилось ? Комната показалась мне мрачной и страшной — меня пугала пустота . К тому же , почувствовав голод , я заглянул в кладовую , но там не оказалось никакой еды . Я не мог больше выносить эту зияющую пустоту , в полном отчаянии вышел из дому и провел весь остаток дня на соседних рынках . Я бродил по Ламбет-уок и Кат , поглядывая голодными глазами в витрины кулинарных магазинов , и испытывал танталовы муки при виде аппетитных кусков жареного мяса , с винины и золотисто-коричневого картофеля , плавающего в жиру . Не один час я провел , глазея , как самозванные лекари продают свои сомнительные снадобья . Увлеченный таким зрелищем , я забыл и беспокойство и голод. Когда я вернулся домой , была уже ночь . Я постуч ал в дверь , но никто не ответил, — никого не было дома . Усталый , я вышел на угол Кеннингтон-кросс и сел на обочине тротуара , напротив дома , чтобы увидеть , если кто-нибудь вернется . Я был очень утомлен , чувствовал себя несчастным и все думал , где же Сидней. Дело шло к полуночи , площадь опустела , лишь изредка проходил какой-нибудь бродяга . Окна лавок погасли одно за другим , только аптека и пивные были еще освещены . Я пришел в отчаяние. И вдруг послышалась музыка . Какой восторг ! Музыка слышалась из «Белого оле ня» — пивной на углу, — она восхитительно звучала на опустевшей площади . Кто-то мастерски играл на аккордеоне и кларнете милую песенку «Жимолость и пчела» . Мне еще никогда не нравилась ни одна мелодия без слов , но эта была такая красивая , такая душевная , о на звучала радостно и весело , она внушала надежду , сулила тепло . Я забыл о своем горе и перешел через улицу туда , где находились музыканты . Аккордеонист был слепой — на месте глаз зияли пустые глазницы , а на кларнете играл человек с озлобленным , испитым л и цом. Песенка , увы , кончилась , музыканты ушли , а с их уходом ночь стала еще печальнее . Совсем ослабев от усталости , я повернул к дому , уже не думая о том , вернулся кто-нибудь или нет . Я мечтал только добраться до постели . И тут я увидел , что как будто бы по дорожке палисадника кто-то идет к дому . Это оказалась Луиза , а впереди нее бежал малыш . Я испугался , увидев , что она сильно хромает , припадая на одну ногу . Сначала я подумал , что с ней приключилось несчастье , и она сломала ногу , но потом я понял , что она просто пьяна . До этого дня я никогда не видел до такой степени пьяного человека . Я подумал , что сейчас лучше не попадаться ей на глаза и дождаться минуты , когда она войдет в дом . Через некоторое время вернулась домой хозяйка , и я вошел вместе с ней . Но ко г да я уже взбирался по темной лестнице , стараясь потихоньку добраться до кровати , Луиза , пошатываясь , вышла на площадку. — Куда лезешь , а ? — закричала она. — Это не твой дом ! Я замер. — Больше не будешь здесь спать ! Хватит с меня , все вы мне надоели . Убирай ся отсюда ! Вместе со своим братцем ! Пусть ваш отец сам о вас позаботится. Не колеблясь , я повернулся , спустился вниз и вышел из дому . Я больше не чувствовал усталости , я обрел второе дыхание . Вспомнив , что отец обычно проводит время в пивной на Принс-роуд, примерно в полумиле от дома , я направился туда , надеясь его найти . Но скоро в тусклом свете фонаря я увидел его , бредущего по улице мне навстречу. — Она меня не пускает в дом, — захныкал я, — и , кажется , она пьяная. Отец тоже сильно пошатывался. — Я и сам выпил, — сказал он. Я пытался уверить его , что он трезв. — Нет , я пьян, — бормотал он виновато. Кое-как добравшись до дому , он открыл дверь в гостиную и молча остановился на пороге , с угрозой глядя па Луизу . Она стояла , пошатываясь , и держалась за каминну ю полку. — Почему ты не впустила его в дом ? — спросил отец. Она растерянно взглянула на него , а потом пробормотала : — Иди ты тоже к черту ! Все разом — к дьяволу ! Тогда , схватив с буфета тяжелую платяную щетку , отец вдруг изо всех сил швырнул ее в Луизу . Удар пришелся по лицу , и она с закатившимися глазами упала без памяти на пол , словно радуясь этому беспамятству. Я был потрясен поступком отца — при виде такой жест окости я потерял к нему уважение . Я плохо помню , что произошло затем . Кажется , Сидней вернулся позднее , а отец , уложив нас в постель , ушел из дому. Впоследствии я узнал , что в это утро отец поссорился с Луизой и на целый день ушел в гости к своему брату Сп енсеру Чаплину — владельцу нескольких пивных в Лэмбете . Остро чувствуя двусмысленность своего положения , Луиза не любила ходить в гости к богатым родственникам , и отец пошел один , а она из мести провела весь день где-то на стороне. Луиза любила отца . Хотя я был еще очень мал , я увидел это по ее взгляду в ту ночь , когда она стояла у камина , по тому смятению и боли , которые она испытала от жестокости отца . Я уверен , что и он любил ее, — я видел подтверждение тому много раз . По временам он бывал с ней ласков и нежен — тогда он не уходил в театр , не поцеловав ее на прощанье . А в воскресенье утром , если не слишком был пьян накануне , он садился с нами завтракать и рассказывал Луизе о мюзик-холльных номерах актеров , которые выступали с ним в одной программе . Мы си д ели словно завороженные . Я следил за ним , как ястреб , высматривая и запоминая каждый жест . Однажды , придя в веселое настроение , он обмотал голову полотенцем и стал гоняться вокруг стола за малышом , приговаривая : «Я — султан турецкий , грозный Рыбий жир !» Ве чером , часов около восьми , перед отъездом в театр отец проглатывал шесть сырых яиц , смешанных с портвейном, — больше он за целый день обычно ничего не ел . Домой он приходил редко и большей частью только для того , чтобы проспаться после пьянства. Однажды Лу изе нанесли визит члены «Общества защиты детей от жестокого обращения» , чем она была крайне возмущена . Они пришли , узнав из донесения полиции , что Сиднея и меня нашли в три часа ночи уснувшими подле костра ночного сторожа . В эту ночь Луиза выгнала нас обо и х из дому , но полиция заставила ее открыть дверь и впустить нас. Несколько дней спустя — отец в это время был на гастролях в провинции — Луиза получила письмо , в котором сообщалось , что наша мать выздоровела и вышла из больницы . А через день или два к нам вошла хозяйка и объявила , что какая-то дама пришла навестить Сиднея и Чарли. — Это ваша мать, — сказала Луиза. После минутного замешательства Сидней бросился вниз , чтобы обнять маму , а я побежал за ним вслед . Мать нежно расцеловала нас — она была все та же , наша милая улыбающаяся мама. Мать , как и Луизу , очень смущала возможная встреча , и она предпочла подождать нас с Сиднеем внизу , у двери , пока мы собирали свои пожитки . Никто из нас в эту минуту не испытывал обиды или какого-нибудь дурного чувства . Прощая сь , Луиза держалась приветливо не только со мной , но даже с Сиднеем. Мать сняла комнату на одной из уличек позади Кеннингтон-кросс , поблизости от консервной фабрики Хэйуорда , откуда по вечерам разносились острые и пряные запахи . Но комната была дешевая , и к тому же мы опять были все вместе . Здоровье матери совсем поправилось , и мы даже не вспоминали о ее болезни. Как мы существовали в то время , я понятия не имею . Однако никаких особых трудностей и лишений я не помню — видно , отец аккуратно платил свои деся ть шиллингов в неделю , а мать , конечно , снова взялась за шитье и возобновила свои хождения в церковь. Вспоминается мне один случай . В конце нашей улицы была бойня , и часто мимо нашего дома гнали овец на убой . Как-то одна из них вырвалась из стада и побежал а по улице к великому восторгу прохожих . Кто-то бросился ее ловить , кто-то побежал и , споткнувшись , растянулся — словом , было весело . Я тоже смеялся , глядя , как мечется овца , в страхе и ужасе спасаясь от людей, — мне это казалось очень забавным . Но когда о вцу поймали и повели на бойню , я вдруг осознал ужасный смысл происходящего и , рыдая , помчался домой к маме. — Они ее убьют ! Сейчас убьют ее ! — кричал я , обливаясь слезами. Этот ясный весенний вечер и смешная погоня надолго остались в моей памяти . Иногда я думаю , может быть , этот эпизод в какой-то степени предопределил характер моих будущих фильмов , соединявших трагическое с комичным. Школа открыла передо мной новые горизонты : историю , поэзию и естественные науки . Но некоторые предметы были слишком прозаичн ы и скучны , в особенности арифметика — сложение и вычитание немедленно вызывали в моем представлении образ клерка и бухгалтерской книги ; от арифметики была только одна польза — в лавочке не так будут обсчитывать. История была летописью злобы и насилия , пер ечислением убиенных королей вперемешку с другими королями , которые сами убивали своих жен , братьев и племянников ; географию составляли карты , поэзию сочиняли , наверное , исключительно для упражнения памяти . Факты и сведения не вызывали у меня особого интер е са , сбивали с толку. Если бы только кто-нибудь из учителей сумел показать «товар лицом» , сделав завлекательное предисловие к своему предмету , сумел бы расшевелить мое воображение и разжечь фантазию вместо того чтобы вбивать мне в голову факты , открыл бы мн е тайны цифр и романтику географических карт , помог бы мне ощутить идею в истории и музыку в поэзии, — кто знает , может быть , я и стал бы ученым. С тех пор как мать вернулась к нам , она снова стала пробуждать во мне интерес к театру . Она внушила мне , что у меня есть к тому способности . И когда перед рождеством у нас в школе стали репетировать «Золушку» , мне вдруг страстно захотелось показать то , чему меня учила мама . Не знаю почему , но меня не взяли играть в «Золушке» , и я в глубине души остро завидовал те м , кого выбрали , чувствуя , что сыграл бы лучше их . Мне не нравилась скучная , лишенная воображения игра моих соучеников . Злые сестры казались плоскими и несмешными . Мальчики проговаривали свои роли заученным тоном , срываясь на фальцет . Вот бы мне сыграть ур о дливую сестрицу ! И мама бы мне помогла… Однако я был очарован девочкой , игравшей Золушку . Она была так красива , изящна — ей уже было лет четырнадцать , и я был тайно в нее влюблен . Но она была недосягаема для меня , как небо , и по годам и по положению наших семей. Спектакль показался мне очень унылым — его спасала лишь красота Золушки , которая была так хороша , что даже навевала на меня грусть . Однако спустя два месяца я , сам того не ведая , добился невероятного успеха . Меня водили из класса в класс , и я деклам ировал «Есть у мисс Присциллы кошечка пушистая…» . Это был смешной стишок , который мать прочла в витрине книжного магазина . Он показался ей таким забавным , что она тут же с витрины переписала его и принесла домой . На переменке я прочел его одному из мальчи к ов . Случайно меня услышал наш учитель , мистер Рейд , и я ему так понравился , что , когда собрались все наши ребята , он заставил меня повторить стишок перед классом . Ребята катались от хохота . Слава о моем таланте разнеслась по всей школе , и на следующий ден ь меня заставили выступить в каждом классе и перед мальчиками , и перед девочками. Хотя мне уже приходилось выступать и даже заменять маму в возрасте пяти лет перед публикой в театре , я только теперь впервые вкусил славу . Мне стало интересно в школе . Маленьк им , робким , никому не известным малышом заинтересовались теперь и учителя и школьники . Я даже учиться стал лучше . Но вскоре мое образование было прервано . Мне пришлось уйти из школы , чтобы поступить в ансамбль клогданса Клогданс — танец , исполнявшийся в башмаках на деревянной подошве. «Восемь ланкаширских парней». III Руководитель этого ансамбля , мистер Джексон , был знаком с моим отцом . Отец убедил мать , что работа у мистера Джексона могла бы стать хорошим началом моей сценической карьеры , а для нее была бы подспорьем . Я получал бы стол и кров , а она еще полкроны в неделю . Мать сначала сомневалась , но , познакомившись с мис т ером Джексоном и его семьей , согласилась. Мистеру Джексону было лет пятьдесят пять . Прежде он был школьным учителем в Ланкашире . Его три сына и дочка танцевали в ансамбле «Восемь ланкаширских парней» . Мистер Джексон был набожным католиком и после смерти пе рвой жены советовался с детьми , следует ли ему снова жениться . Вторая жена была немного старше его . Он рассказывал нам весьма благочестивую историю этой женитьбы . Дав объявление в брачной газете , он получил больше трехсот писем . Помолившись , он положился н а божий промысел и распечатал только один конверт . Та , кто его написала , и стала второй миссис Джексон . Она тоже оказалась школьной учительницей и , словно в ответ на его молитву , тоже католичкой. Господь бог не наградил миссис Джексон особой красотой , и вр яд ли она могла кого-нибудь прельстить . Ее костлявое бледное лицо было изборождено множеством морщин , которые , возможно , объяснялись тем , что уже в довольно почтенном возрасте она наградила мистера Джексона еще одним сыном . Она была очень преданной и забо т ливой женой . Еще кормя сына грудью , она уже много работала , помогая мужу руководить ансамблем. В ее рассказе романтическая история их женитьбы несколько отличалась от версии мистера Джексона . Они обменялись письмами , но до самой свадьбы не видели друг друг а . При первом разговоре наедине в гостиной , пока вся семья ждала в соседней комнате , мистер Джексон сказал : «В вас есть все , о чем я мечтал в жизни», — и она отплатила ему тем же признанием . Заканчивая свой рассказ , она сухо прибавляла : «Но , конечно , я не предполагала , что сразу стану матерью восьми детей». Старшему сыну мистера Джексона было шестнадцать лет , самому младшему двенадцать , девочке было девять . Ее стригли под мальчика , чтобы она могла тоже сойти за одного из «ланкаширских парней». Каждое воскре сенье все , кроме меня , ходили в католическую церковь . Будучи единственным протестантом , я оставался в одиночестве . Иногда за компанию и я ходил вместе с ними . Только уважение к религии матери помешало мне стать католиком . Мне очень нравился и мистицизм ка т олической веры и маленький самодельный алтарь с гипсовой фигуркой Девы Марии , украшенный цветами и зажженными свечами , который мальчики ставили в углу своей спальни , не забывая преклонить перед ним колени каждый раз , когда им случалось пройти мимо. После ш ести недель репетиций я начал выступать в ансамбле . Однако мне уже исполнилось восемь лет , я потерял младенческую самоуверенность и , выйдя на сцену , вдруг впервые в жизни ощутил страх перед публикой . У меня подкашивались ноги . Только через месяц-два я нак о нец смог танцевать сольные номера. По правде сказать , я не испытывал особого восторга от сознания того , что являюсь одним из восьми участников ансамбля . Как и всем остальным , мне больше хотелось выступать со своим собственным номером , и не только потому , ч то это приносило бы больше денег . Я инстинктивно чувствовал , что это дало бы мне гораздо больше удовлетворения , чем наши танцы . Мне хотелось бы стать мальчиком-комиком , но я не знал , хватит ли у меня духу выйти на сцену одному . Как бы то ни было , мне хоте л ось смешить , а не танцевать . Моей мечтой был парный номер — двое мальчишек в костюмах комических бродяг . Я рассказал о своем замысле одному из мальчиков в ансамбле , и мы решили стать партнерами . Мы долго лелеяли эту мечту : назовем номер «Бристоль и Чаплин — бродяги-миллионеры» , наклеим лохматые бороды , как у бродяг , и наденем перстни с большими бриллиантами , как у миллионеров . По нашему мнению , этот план обещал большой успех и большие доходы , но , увы , ему не суждено было осуществиться. Публике нравились «Во семь ланкаширских парней» , потому что , как утверждал мистер Джексон , мы были совсем непохожи на других выступавших в театре детей . Он всегда подчеркивал , что мы не гримируемся и наши щеки румяны от природы , Если перед выходом кто-нибудь из нас был бледен, он приказывал нам пощипать щеки . В Лондоне , где нам приходилось за один вечер выступать в двух-трех мюзик-холлах , мы все-таки иногда забывали об этом благодетельном совете и стояли на сцене усталые , со скучающим видом . Но стоило нам встретиться глазами со следившим за нами из-за кулис мистером Джексоном , который выразительно улыбался , указывая пальцем на свое лицо , и мы сразу расплывались в сияющих улыбках. Во время наших турне мы посещали школу — по неделе в каждом городе , но это мало способствовало моему образованию. На рождественские праздники нас пригласили играть кошек и собачек в пантомиме «Золушка» , которая давалась в лондонском «Ипподроме» . Тогда это был новый театр , соединявший в себе черты варьете и цирка , поражавший воображение зрителей роскошным убранством и чудесами техники . Пол арены опускался , арена заполнялась водой и начинался весьма замысловатый балет . Хорошенькие девушки в блестящих доспехах выходили ряд за рядом и исчезали под водой . Когда в воду погружалась последняя шеренга , появлялся М а рселин , знаменитый французский клоун в мешковатом фраке и цилиндре . Он входил с удочкой , садился на складной стул , раскрывал большую шкатулку с драгоценностями , насаживал на крючок бриллиантовое ожерелье и закидывал удочку в воду . Потом он пытал счастье с драгоценностями помельче , насаживая на крючок браслеты и броши , пока наконец шкатулка оказывалась пустой . Внезапно леска натягивалась — «рыбка» клюнула . Марселин , очень смешно кружась и подпрыгивая , изображая азарт рыболова , боролся с непокорной удочкой . Н аконец он «подсекал» и вытаскивал из воды маленького дрессированного пуделя , который повторял все его движения : Марселин садился , собака тоже садилась , когда он вставал на голову , собака повторяла и этот акробатический трюк. Оригинальные и смешные номера М арселина покорили Лондон . В сцене на кухне , в крохотном комедийном эпизоде я был партнером Марселина . Я изображал кошку , которая пьет молоко , а Марселин , пятясь от собаки , спотыкался об меня и падал . Он всегда жаловался , что я плохо выгибаю спину , и он уш и бается . Кошачьей маске , которую я носил , было придано несколько удивленное выражение . На первом же детском утреннике я подошел с хвоста к собаке и принялся ее обнюхивать . Когда зрители засмеялись , я повернул к ним свою удивленную мордочку и , дернув за нит о чку , приводившую в движение глаза , лукаво подмигнул . Потом я снова понюхал и снова подмигнул . Режиссер из-за кулис делал мне отчаянные знаки , чтобы я ушел со сцены . Но я продолжал свое и , обнюхав собачку , начал обнюхивать просцениум , а затем поднял лапку. Публика захлебнулась смехом , возможно , потому , что жест был совсем не кошачий . В конце концов режиссеру удалось перехватить мой взгляд , и я прыгнул за кулисы под гром аплодисментов . «Никогда больше не смей этого делать, — прошептал он. — Добьешься того , ч т о лорд-камергер закроет наш театр !» «Золушка» пользовалась огромным успехом . Но гвоздем спектакля был все же Марселин , хотя его вставные номера не имели никакого отношения к сюжету пантомимы . Несколько лет спустя Марселин выступал в нью-йоркском «Ипподроме » и здесь также завоевал огромную популярность . Но когда «Ипподром» отказался от цирковой арены , Марселина быстро забыли. Примерно в 1918 году в Лос-Анжелос приехал цирк братьев Ринглинг . С ними был и Марселин . Я полагал , что он выступит с сольными номерам и , и поразился , когда с трудом узнал его в толпе клоунов , суетившихся на колоссальной арене . Великий артист был погублен погоней владельцев цирка за дешевой сенсацией. В антракте я зашел к нему в уборную , назвал себя и напомнил , что играл кошку в лондонско м «Ипподроме» , когда он там выступал . Однако он отнесся к моим словам с полным равнодушием . Даже в гриме он казался мрачным и подавленным. Через год он покончил самоубийством в Нью-Йорке . В маленькой газетной заметке сообщалось , что сосед Марселина прибежа л на выстрел и увидел , что тот лежит на полу с револьвером в руках , а граммофон еще играет песенку «Луна и розы». Многие знаменитые английские комики кончали жизнь самоубийством . Т.-Е . Данвилл , превосходный комик , услышал , входя в бар , как кто-то сказал о нем : «Этот уже сошел», — и в тот же день застрелился на берегу Темзы. Марк Шеридан , один из самых выдающихся английских комиков , застрелился в городском парке Глазго , потому что тамошние зрители принимали его недостаточно хорошо. Актер Фрэнк Койн , с которы м мне однажды довелось выступать , был веселым и жизнерадостным комиком . Он прославился исполнением куплетов : Вы больше не увидите меня на том коне. Не тот коняга , чтоб на нем скакать хотелось мне. Теперь лишь одного коня взнуздать решился б я : Конягу жену шки моей — подставку для белья. В жизни он был настоящий весельчак и милейший человек . И вот , в один прекрасный день , собравшись поехать с женой на прогулку , он вдруг вспомнил , что оставил дома что-то нужное , и попросил жену подождать , пока он сбегает нав ерх . Прождав минут двадцать , она пошла узнать , почему он задержался , и нашла его на полу в ванной , в луже крови и с бритвой в руках — он перерезал себе горло. Из многих артистов , которых я видел в детстве , мне запомнились не те , кто пользовался большим успехом у публики , а те , кто за кулисами вел себя не как другие . Жонглер Зармо каждое утро неизменно являлся в театр к открытию и часами тренировался . Мы видели, как он за кулисами балансировал биллиардным кием на подбородке и , подбросив биллиардный шар , ловил его на кончик кия , затем подбрасывал другой шар и старался поймать его на первый шар , но тут его часто постигала неудача . Он рассказал мистеру Джексону , что отрабатывал этот номер четыре года и в конце недели собирается впервые показать его публике . В тот вечер мы все стояли за кулисами и смотрели на него . Он выполнил номер великолепно : с первого раза , подбросив шар , поймал его на кончик кия , затем , бросив вт о рой шар , поймал его на первый . Но аплодисменты были довольно жидкими . Мистер Джексон часто рассказывал нам потом , как в этот вечер он сказал Зармо : «Вы слишком легко проделываете ваш номер , надо уметь его подать . Лучше несколько раз промахнитесь , а уж пот о м сделайте , как надо» . Зармо рассмеялся : «Я еще недостаточно набил руку , чтобы позволить себе промахнуться» . Кроме того , Зармо увлекался френологией и определял характеры , ощупывая наши головы . Мне он сказал , что любые приобретенные мною знания я сумею уп о требить с пользой. Помню я и братьев Гриффит , очень смешных и ловких клоунов , работавших на трапеции , которые , к большому моему замешательству , вися на трапеции , начинали яростно бить друг друга по лицу своими большими башмаками на мягкой подошве. «Ой ! — к ричал тот , кого ударили, — только попробуй еще раз меня тронуть !» «Попробовать ?» — Хлоп ! И первый , делая ошеломленное лицо , удивленно бормотал : «И попробовал !» Меня возмущала эта бессмысленная потасовка . Но за кулисами это были любящие и преданные друг дру гу братья , спокойные и серьезные люди. Дэн Лейно был , по-моему , самым великим английским комиком после легендарного Гримальди . Хотя мне не пришлось видеть Лейно в расцвете его славы , он мне запомнился , скорее , характерным актером , чем комиком . Мать мне рас сказывала , что типы лондонских низов в его изображении получались трогательными и симпатичными , зритель не мог их не полюбить. Знаменитая Мари Ллойд слыла легкомысленной и капризной . Но когда нам пришлось играть с ней в старом «Тиволи» на Стрэнде , оказалос ь , что это удивительно серьезная и добросовестная артистка . Я во все глаза смотрел на эту миниатюрную толстушку , нервно шагавшую взад и вперед за кулисами . Перед выходом она бывала раздражительна и подавлена , но стоило ей выйти на сцену , и она сразу успок а ивалась и держалась весело и непринужденно. А Брэнсби Уильямс , изображавший персонажей Диккенса ! Какой это был Урия Гип , Билл Сайкс и старик из «Лавки древностей» ! Волшебное искусство этого красивого солидного молодого человека , который на виду у буйной пу блики города Глазго менял грим и мгновенно преображался , открыло мне еще одну область театра . Он возбудил во мне также интерес к литературе . Мне не терпелось узнать , какая тайна была скрыта в книгах — в этих галереях диккенсовских персонажей , которые жили в таком странном мире крукшенковских Крукшенк Джордж (1792 — 1878) — английский художник-карикатурист , иллюстратор произведений Диккенса. сепий . И хотя я почти не умел читать , я все же в конце концов купил «Оливера Твиста»… Я был так заворожен Диккенсом , что начал даже имитировать имитации Брэнсби Уильямса . Такой «многообещающий» талант не мог очень долго оставаться незамеченным . И вот однажды мистер Джексон увидел , как я развлекаю остальных мальчиков , изображая старика из «Лавки древностей» . Тотчас же я был объявлен гением , и мистер Джексон поспешил оповестить об этом мир. Это знаменательное событие произошло в театре города Мидлсборо . По окончании нашего танца мистер Джексон вышел на сцену с таким торжественным видом , словно собирался объявить о пришест вии Мессии , и сообщил , что среди своих мальчиков он открыл вундеркинда . Этот ребенок сейчас покажет , как Брэнсби Уильямс изображает старика из «Лавки древностей» , который никак не может поверить в смерть своей маленькой Нелл. Зрители , которые уже порядком устали от долгого и мало интересного представления , не выразили особого восторга . Я вышел в своем обычном костюме для танцев — белой полотняной блузе с кружевным воротником , коротких бархатных штанишках и в красных башмаках , но загримированный под девянос т олетнего старика . Почему-то в реквизите нашего ансамбля оказался стариковский парик — возможно , мистер Джексон когда-то купил его, — но парик был мне великоват . Хотя у меня была большая голова , парик оказался еще больше . Он изображал лысину , обрамленную б а хромой длинных седых волос . И когда я , горбясь , появился в нем на сцене , я больше всего напоминал ползущего жука — об этом свидетельствовали и смешки в публике. После этого зрителей было уже трудно успокоить . Я же продолжал приглушенно бормотать : «Тише , ти ше , не шумите , вы разбудите мою Нелли». — Громче ! Громче ! Ничего не слышно ! — кричали зрители. Но я продолжал шептать в очень камерной манере, — настолько камерной , что публика начинала топать ногами. На этом и оборвалась моя карьера интерпретатора образов Чарльза Диккенса. Хотя мы жили весьма скромно , жизнь с «Восемью ланкаширскими парнями» в общем была приятной . Однако и у нас бывали небольшие осложнения . Как-то мы выступали в одной программе с двумя юными акробатами , примерно моего возраста , которые под секретом рассказывали нам , что их матери получают за их выступления по семь шиллингов и шесть пенсов в неделю , да еще им самим выдается по шиллингу на карманные расходы — в понедельник утром они находят монетки под тарелками с яичницей на сале . «А мы-то, — пожаловался кто-то из наших мальчиков, — получаем всего два пенса и на завтрак только ломоть хлеба с джемом». Джон , сын мистера Джексона , услышав , что мы жалуемся , не выдержал , расплакался и рассказал , что по временам , оставаясь без ангажемента и давая пр едставления в предместьях Лондона , его отец едва выколачивает семь фунтов в неделю на всю труппу , и ему очень трудно сводить концы с концами. Однако роскошная жизнь юных акробатов внушила нам желание тоже стать акробатами . И вот по утрам , как только открыв ался театр , кто-нибудь из нас , обвязавшись веревкой , пропущенной через ворот , отрабатывал кульбиты , пока другой натягивал веревку . У меня все шло очень хорошо , но потом я упал и вывихнул большой палец . На этом закончилась моя карьера акробата. Мы все время пытались пополнить свой репертуар какими-то другими номерами . Мне , например , хотелось стать жонглером . Я скопил немного денег , купил четыре резиновых мяча и четыре жестяные тарелки и часами тренировался , стоя подле кровати. Мистер Джексон был добрым челов еком . За три месяца до моего ухода из ансамбля мы приняли участие в бенефисе в пользу моего отца , который был тогда очень болен . Многие артисты варьете соглашались помочь товарищу , выступив бесплатно , и в их числе были и джексоновские «Восемь ланкаширских парней» . Мой отец вышел на сцену и , с трудом дыша , через силу произнес речь . Я стоял за кулисами , смотрел на него , не подозревая , что ему уже недолго осталось жить. Когда мы приезжали в Лондон , я по субботам и воскресеньям гостил у матери . Ей казалось , что я все бледнею и худею и что танцы вредны для моих легких . Ее это так тревожило , что она в конце концов написала мистеру Джексону , а он так возмутился , что отправил меня домой насовсем , сказав , что я не стою волнений такой любящей мамаши. Через несколько н едель я заболел астмой . Припадки были жестокими , и мать , решив , что у меня туберкулез , сразу повезла меня в Бромптонскую больницу . Там меня очень тщательно осмотрели , в легких ничего страшного не нашли , но астма продолжала меня терзать . Еще долго я страда л от удушья , испытывая страшные муки, — иногда мне даже хотелось выброситься из окна . Накрывшись с головой одеялом , я вдыхал запах сушеных трав , но это мало помогало . Однако , как и предсказывал доктор , с возрастом астма прошла. Этот период моей жизни вспоми нается мне то ясно , то словно в тумане . Ярче всего запомнилась мне наша тогдашняя нищета . Не помню , где тогда был Сидней . Из-за разницы в возрасте я как-то терял его из виду . Возможно , он жил тогда у деда , чтобы матери было полегче . Мы , помнится , часто пе р еезжали и в конце концов поселились на чердаке дома номер три на Поунэлл-террас. Я уже сознавал , что нищета делает нас отщепенцами . Даже самые бедные ребята по воскресеньям ели домашнее жаркое . Домашний обед был ритуалом респектабельности . По этому признак у бедные отличались от нищих . Те , кто по воскресеньям не ел домашнего обеда , были нищими , как мы . Мать посылала меня в ближайшую обжорку купить обед за шесть пенсов (мясо и гарнир из овощей ). И какой же это был стыд — особенно по воскресеньям ! Я буквально изводил мать , упрекая ее за то , что она не может приготовить что-нибудь дома , и не желал слушать ее объяснений , что домашняя готовка обходится вдвое дороже. Однако , выиграв в одну счастливую пятницу пять шиллингов на скачках , мать , чтобы доставить мне удов ольствие , решила в воскресенье приготовить нам обед дома . В числе прочих деликатесов она купила довольно подозрительный кусок мяса — нечто среднее между говядиной и нутряным жиром . Кусок весил около пяти фунтов и был снабжен этикеткой «для жаренья». Так как у нас не было своей плиты , мать воспользовалась плитой хозяйки , но , стесняясь часто заходить на кухню , определила «на глазок» время , которое могло понадобиться , чтобы мясо ужарилось . В результате , к нашему великому огорчению , оно «ужарилось» до ра з мера крикетного шара . Тем не менее , несмотря на уверения матери , что с нашими обедами за шесть пенсов гораздо меньше возни и к тому же они гораздо вкуснее , я в полной мере насладился воскресным домашним обедом и почувствовал большое удовлетворение оттого, что и у нас все было , как у людей. Неожиданно в нашей жизни произошла перемена . Мать встретилась со своей давней приятельницей , которая жила теперь в полном достатке . Эта красавица , пышная и величавая , как богиня , оставила сцену ради того , чтобы стать люб овницей богатого старого полковника . Она жила в фешенебельном квартале Стокуэлла . Очень обрадовавшись встрече с матерью , она пригласила нас пожить у нее все лето . Садней тогда батрачил где-то на сборе хмеля , и мать не пришлось долго уговаривать . Зная , что иголка в ее руках может творить чудеса , она была уверена , что даже в этой обстановке будет выглядеть вполне прилично , так же как и я в своем воскресном костюме , оставшемся у меня со времени выступлений в ансамбле «Ланкаширских парней». И вот мы очутились в роскошном доме на углу Лэнсдаун-сквер , в котором были слуги , розовые и голубые спальни , кретоновые занавески и белые медвежьи шкуры на полу . Жили мы как в сказке . Я очень хорошо помню огромные лиловые гроздья тепличного винограда , украшавшие буфет в стол о вой , помню и свое чувство вины , которое возникало каждый день при виде ощипанных веточек. Штат прислуги состоял из четырех человек — повара и трех девушек . Помимо меня и мамы в доме был еще один гость — очень застенчивый красивый молодой человек с коротко подстриженными рыжеватыми усиками . Он был очень мил и вежлив и казался совершенно необходимой принадлежностью этого дома… но лишь до появления полковника с седыми бакенбардами . Тут красивый молодой человек немедленно исчезал. Визиты полковника были непосто янными — он появлялся один или два раза в неделю . И тогда дом окутывала атмосфера таинственности — в эти дни он был полон присутствием полковника , и мать приказывала мне не попадаться ему на глаза . Но однажды я вбежал в прихожую как раз в ту минуту , когда полковник спускался по лестнице . Это был высокий представительный джентльмен , в сюртуке и цилиндре , с красным лицом , длинными седыми бакенбардами и совершенно лысый . Он милостиво улыбнулся мне и проследовал дальше. Я не понимал , почему приезд полковника вс егда вызывал такой переполох . Он никогда не оставался надолго . После его отъезда молодой человек с подстриженными усиками немедленно возвращался , и дом снова начинал жить своей обычной жизнью. Я очень привязался к молодому человеку с маленькими усиками . Мы совершали с ним далекие прогулки в сопровождении двух прелестных борзых — любимиц нашей хозяйки . Даже аптека , где мы иногда делали кое-какие покупки , казалась мне здесь какой-то особенно роскошной со своим смешанным запахом духов , мыла и пудры . С тех пор запах аптеки всегда вызывает у меня приятные воспоминания прошлого . Молодой человек посоветовал матери делать мне по утрам холодные обливания , чтобы излечить меня от астмы . Возможно , они мне и помогли , во всяком случае , они мне нравились и очень меня подб а дривали. Удивительно , до чего быстро человек привыкает к роскоши и каким избалованным он становится , пользуясь всеми земными благами ! Не прошло и недели , как мне уже казалось , что так и должно быть всегда . Какое блаженное чувство я испытывал , гуляя утром с собаками, — так приятно было вести их на новеньком кожаном поводке , а затем вернуться в прекрасный дом со слугами и ждать завтрака , элегантно сервированного на серебряных блюдах. Сад позади дома отделял нас от другого дома , в котором было так же много слу г , как и у нас . Семья соседей состояла из трех человек — молодые отец и мать и мальчик примерно моего возраста . Его детская была набита чудесными игрушками . Меня часто приглашали к нему поиграть , а потом остаться пообедать . Вскоре мы стали с ним закадычны м и друзьями . Его отец занимал какое-то очень важное положение в банке в Сити , а мать была очень молода и хороша собой. И вот однажды я подслушал разговор нашей горничной с няней соседского мальчика . Няня говорила , что их мальчику уже нужна гувернантка . «Ах, этому тоже !» — сказала наша горничная , подразумевая меня . Я был польщен тем , что меня посчитали сыном богачей , но никогда не мог понять , зачем девушке понадобилось меня так возвысить, — разве что ей хотелось показать , что и она тоже служит у богатых и ув а жаемых людей . Но после этого разговора всякий раз , когда я оставался обедать у соседей , я чувствовал себя самозванцем. Хотя печальным был день , когда нам пришлось покинуть роскошный стокуэллский особняк и вернуться к себе на Поунэлл-террас , 3, вместе с тем мы испытывали и какое-то чувство облегчения , оттого что обрели прежнюю свободу . Все-таки мы жили в постоянном напряжении , пока гостили в чужом доме . Гости , как говорила мама , подобны пирогам : чем дольше остаются , тем противнее становятся . Порвались шелко в ые нити , связывавшие нас с коротким и роскошным эпизодом нашей жизни , и мы вновь вернулись к своему привычному нищенскому существованию. IV В 1899 году были в моде бакенбарды . Короли , государственные деятели , солдаты и матросы , Крюгеры , Солсбэри , Китчене ры , кайзеры , игроки в крикет — все носили бакенбарды в эти годы нелепой помпезности , необычайного богатства и столь же необычайной бедности , твердолобой политической самонадеянности , выпиравшей из всякой карикатуры , из всякой газетной статьи . Но Англии пр и шлось снести много обид и ударов . Подумать только , кучка бурских фермеров в африканском Трансваале воевала так неблагородно — они убивали наших солдат в красных мундирах (отличная мишень !), прячась за камнями и скалами . Военное министерство спохватилось и приказало заменить красный цвет мундиров на хаки . Если бурам так больше нравится , доставим им это удовольствие ! О том , что идет война , я смутно догадывался по патриотическим песням , которые распевали повсюду , по сценкам в варьете и по сигаретным коробкам , на которых были изображены генералы . Враги , разумеется , все были отъявленными злодеями . Приходили горестные вести об окружении Ледисмита , или вся Англия сходила с ума от радости , узнав о снятии осады Мафекинга . В конце концов мы победили — вернее , кое-как выпутались из скверной истории . Об этом говорили все , кроме моей матери . Она ни разу даже не упомянула про войну — с нее хватало и той войны , которую ей самой приходилось вести в жизни. Сиднею исполнилось четырнадцать лет , и , бросив школу , он получил на по чте место разносчика телеграмм . На жалованье Сиднея и на то , что мать зарабатывала шитьем , уже можно было жить , хотя ее доходы были очень скромны . Она работала сдельно для белошвейной мастерской — за дюжину блузок она получала один шиллинг и шесть пенсов. Хотя блузки были уже скроены , на шитье дюжины уходило не меньше двенадцати часов . Больше пятидесяти четырех блузок в неделю мать сшить не могла , и эта рекордная цифра приносила ей шесть шиллингов и девять пенсов. По ночам я часто лежал без сна на нашем чер даке и смотрел на мать , склонившуюся над швейной машинкой . Свет керосиновой лампы окружал ее голову золотым ореолом , а лицо было погружено в легкую тень . Чуть приоткрыв от напряжения губы , она быстро строчит блузки , и ровное гудение машинки в конце концов усыпляет меня . Если она засиживалась за работой до поздней ночи , это означало очередной денежный тупик . Нам всегда надо было уплачивать какие-нибудь срочные взносы. На этот раз возник серьезный кризис . Сиднею понадобился новый костюм . Он носил свою почтову ю униформу и в будни и по воскресеньям , и его друзья начали уже подшучивать над ним . Несколько воскресений подряд Сидней не выходил из дому , пока мать не сумела купить ему синий саржевый костюм — каким-то образом ей удалось наскрести восемнадцать шиллинго в . Но эта покупка нанесла нашему бюджету тяжелый урон , и с тех пор каждый понедельник , как только Сидней облачался в свою форму и уходил на работу , мать отправлялась закладывать его костюм . Она получала за него семь шиллингов , а в субботу выкупала его , что б ы Сидней мог надеть его в воскресенье . Эта еженедельная процедура вошла в обычай , и так длилось больше года , пока костюм не износился . И вот тут-то на нас обрушился страшный удар. В понедельник , как обычно , мать пошла закладывать костюм , но хозяин ломбарда сказал : — Извините , миссис Чаплин , но больше мы не сможем давать вам за него по семь шиллингов. Мать была поражена. — Но почему ? — спросила она. — Риск слишком велик . Брюки очень износились . Вот , взгляните сами, — он указал на протертое место, — насквозь светится. — Но ведь я их выкуплю в следующую субботу, — настаивала мать. Хозяин покачал головой. — Я могу дать только три шиллинга за пиджак и жилет. Мать редко плакала , но это был слишком тяжелый удар , и она пришла домой вся в слезах . Она не представляла себе , как мы дотянем до конца недели без этих семи шиллингов. А к этому времени и моя одежда пришла в ветхость . То , что осталось от моего костюма для выступлений в ансамбле «Восемь ланкаширских парней» , выглядело довольно пестро . Повсюду были заплаты — на локтях , и на штанах , и на башмаках , и на чулках . И вот в таком-то жалком виде я как-то столкнулся лицом к лицу со своим благовоспитанным приятелем из Стокуэлла . Что ему понадобилось в нашем Кеннингтоне , я понятия не имел , но я был слишком смущен , чтобы расспрашивать . Он приветствовал меня достаточно дружелюбно , но все-таки я заметил , с каким удивлением он меня рассматривал . Чтобы скрыть смущение , я пос т арался держаться как можно небрежнее и , между прочим , самым светским тоном объяснил , что вот надел все это старье , потому что ходил на занятия в школьную столярную мастерскую , будь она неладна. Но это известие его не заинтересовало . Он был в замешательстве и отводил от меня глаза , стараясь скрыть свое недоумение . Он справился о моей матери. Я ответил коротко , что она за городом , и постарался перевести разговор на него. — А вы живете все там же ? — Да, — он поглядел на меня , как на великого грешника. — Ну лад но , я побегу, — сказал я вдруг. Мальчик слабо улыбнулся. — Прощай, — сказал он , и мы расстались . Он степенно пошел в одну сторону , а я , пристыженный , в ярости бросился со всех ног в противоположном направлении. У матери была такая поговорка : «Не стоит наг ибаться , если нечего поднять» . Но сама она ее не придерживалась , чем порой возмущала мое чувство благопристойности . Однажды , когда мы возвращались из Бромптонской больницы , она остановилась , чтобы пристыдить мальчишек , которые издевались над грязной оборв а нной старухой . Старуха была стриженная — тогда это было в диковинку, — и мальчишки , смеясь , подталкивали к ней друг друга , словно от одного лишь прикосновения они могли чем-то заразиться от нее . Бедная женщина стояла среди них , как загнанный зверь , пока н е вмешалась мать . И тут вдруг в лице женщины что-то промелькнуло. — Лили, — сказала она тихо , назвав мать ее старым сценическим именем, — ты меня не узнаешь ? Еву Лесток ? Мать сразу припомнила подругу тех дней , когда она еще работала в театре. Мне было так н еловко , что я , не останавливаясь , пошел дальше и только на углу задержался , чтобы подождать маму . Мальчишки проходили мимо меня , ухмыляясь и посмеиваясь . Я был вне себя от ярости . Я обернулся посмотреть , что там делает мать , и увидел , что она идет ко мне с этой нищенкой. — Ты помнишь маленького Чарли ? — спросила мать. — Еще бы, — печально сказала женщина. — Сколько раз я его держала на руках , когда он был еще совсем малюткой. Эта мысль была для меня невыносима — женщина выглядела такой грязной и неряшливой ! Мне было неприятно видеть , что люди оборачиваются и смотрят на нас. Мать знавала ее , когда она выступала в варьете и звалась лихой Евой Лесток . Она была тогда , по словам матери , бойкой и очень хорошенькой девушкой . Она рассказала нам , что долго болела , а выйдя из больницы , ночевала под мостами и в убежищах Армии спасения. Мать прежде всего послала ее в баню , а потом , к моему ужасу , привела ее к нам , на наш тесный чердак . Я не знал , была ли болезнь причиной теперешнего состояния этой женщины или что-нибудь еще , но меня приводило в ужас , что она спала в раскладном кресле , которое служило кроватью Сиднею . Мать дала ей одежду , какую могла , и еще одолжила пару шиллингов . Прожив у нас три дня , она ушла , и больше мы никогда не слышали о «лихой Еве Лесток». Еще до того как умер отец , мать переехала с Поунэлл-террас и сняла комнату в доме миссис Тэйлор , своей приятельницы , весьма набожной особы . Это была низенькая коренастая женщина лет пятидесяти пяти , с квадратным подбородком и морщинистым желтым лицом . Как-то гл я дя на нее в церкви , я открыл , что у нее вставная челюсть , которая , когда она пела , то и дело сваливалась с десны на язык . Это зрелище меня буквально гипнотизировало. У нее были решительные манеры и неиссякаемый запас энергии . Она взяла мать под свое христи анское крылышко и сдала ей за очень умеренную плату комнату на третьем этаже своего большого дома , стоявшего рядом с кладбищем. Ее муж , точная копия диккенсовского мистера Пиквика , занимался изготовлением измерительных линеек . Его мастерская помещалась на верхнем этаже под застекленной крышей . Эта комнатка казалась мне раем — там было так тихо и спокойно . Я часто наблюдал за работой мистера Тэйлора и восхищался тем , как он , напряженно глядя сквозь толстые очки и большую лупу , делал стальную линейку , которо й можно будет измерять с точностью до одной пятнадцатой дюйма . Он работал один , и я часто бегал по его поручениям. Миссис Тэйлор горячо желала обратить на путь истинный своего мужа , который , по ее понятиям , был грешником . Ее дочь , точная копия матери , тольк о не такая желтая и , конечно , гораздо более молодая , могла бы даже показаться привлекательной , если бы не ее высокомерие и сварливость . Как и отец , она никогда не ходила в церковь . Но миссис Тэйлор не теряла надежды наставить обоих на путь истинный . К сво е й дочери она относилась с обожанием , которого , между прочим , отнюдь не разделяла моя мать. В один прекрасный вечер , когда я смотрел в мастерской , как работает мистер Тэйлор , я услышал , что внизу началась перепалка между моей матерью и мисс Тэйлор . Миссис Т эйлор не было дома . Не знаю , с чего у них началась ссора , но они обе старались перекричать друг друга . Когда я спустился на нашу площадку , мать , перегнувшись через перила , кричала : — Да кем ты себя воображаешь ? Сиятельное дерьмо ! — Ах ! — возопила мисс Тэйл ор. — Еще называет себя христианкой , а такие слова говорит ! — Тише , тише , милочка, — немедленно откликнулась мать. — Это и в библии есть ! «Второзаконие» , глава двадцать восьмая , тридцать седьмой стих , только там немножко по-другому сказано . Но для тебя и « дерьмо» сойдет. После этого мы вернулись на Поунэлл-террас. Мой отец не часто заходил в кабачок «Три оленя» на Кеннингтон-роуд , но как-то вечером я , сам не зная почему , заглянул туда , чувствуя , что он там . Я чуть-чуть приоткрыл дверь и в щелку сразу увидел его : он сидел в углу . Я хотел уйти , но его лицо озарилось улыбкой , и он поманил меня к себе . Меня удивила такая сердечность — отец не любил показывать свои чувства . Видно было , что он тяжело болен : глаза запали , весь он был чудовищно опухший . Одну руку он наполеоновским жестом заложил за жилет , словно так ему легче было дышать . В этот вече р он был непривычно ласков и внимателен , расспрашивал меня о матери и Сиднее , а когда я уходил , крепко обнял меня и первый раз в жизни поцеловал . Больше я его живым не видел . Через три недели его отвезли в больницу святого Фомы — для этого пришлось его нап о ить . Когда он понял , где находится , он стал вырываться из рук санитаров , но сил у него не было — он был уже обречен . Хотя ему было всего тридцать семь лет , он умирал от водянки . У него выкачали из колена шестнадцать кварт жидкости. Мать несколько раз ходил а его навещать и всегда возвращалась грустной . Она рассказывала , что он хочет вернуться к ней , уехать в Африку и начать новую жизнь . Но , увидев , как я обрадовался , она покачала головой — она знала его лучше меня. — Он сказал это только , чтобы сделать мне п риятное, — объяснила она. Как-то она пришла из больницы страшно возмущенная : преподобный Джон Мак-Нил , евангелист , навестив отца , сказал ему : «Ну что ж , Чарли , когда я смотрю на вас , мне на ум приходит старая поговорка : „Что посеешь , то и пожнешь !“ — Утеши л умирающего , нечего сказать ! — негодовала мать . Через несколько дней отец умер. Администрация больницы справилась , кто его будет хоронить . У матери не было ни пенни , и она предложила , чтобы его похоронили на средства фонда помощи артистам варьете , благотв орительной театральной организации . Это вызвало страшное волнение в семье Чаплинов — хоронить , как нищего ? Какой позор ! В это время в Лондоне оказался дядюшка Альберт , младший брат отца , обычно живший в Африке . Он сказал , что берет расходы на себя. В день похорон мы должны были встретиться с Чаплинами в больнице святого Фомы , а оттуда поехать на кладбище в Тутинге . Сидней работал и прийти не смог . Мы с матерью приехали в больницу часа за два до назначенного времени — ей хотелось проститься с отцом до того, как заколотят крышку гроба. Гроб был обит белым атласом , а по краям , обрамляя лицо отца , были рассыпаны белые маргаритки . Мать заметила , что они выглядели мило и трогательно , и спросила , кто их положил . Служитель ответил , что рано утром приходила какая-то дама с маленьким мальчиком . Это была Луиза. В первой карете ехали мать , дядя Альберт и я . Матери это было нелегко — до этого она не была знакома с дядей Альбертом . Этот щеголь с университетским выговором был очень вежлив , по от него веяло ледяным холодом . Говорили , что он очень богат — у него были в Трансваале конные заводы и ранчо . Во время бурской войны он поставлял лошадей английской армии. Служба у могилы шла под проливным дождем . Могильщики бросали лопатами землю на гроб , и мокрые комья глухо ударяли о доски . Все это было так мрачно и страшно , что я заплакал . А тут родственники стали бросать в могилу цветы и венки . Мать , у которой ничего не было , взяла и кинула мой носовой платок с траурной каймой — я им очень гордился. — Ничего , сынок, — шепнула она, — это за нас обоих. После похорон Чаплины поехали в ресторан завтракать , вежливо осведомившись перед тем , куда нас надо отвезти . И нас отвезли домой. Дома у нас не нашлось ничего съедобного , кроме блюдечка жира в буфете . У матери не было ни гроша — последни е два пенса она отдала Сиднею на завтрак . С тех пор как заболел отец , она почти не работала , и теперь , к концу недели , семь шиллингов жалованья Сиднея были уже давно истрачены . Во время похорон мы очень проголодались . Но на наше счастье мимо проходил стар ь евщик , и мать продала ему за полпенни нашу старую керосинку и купила хлеба , который мы съели с оставшимся жиром. Так как мать была законной женой моего отца , ей сказали , чтобы она на следующий день пришла в больницу за его вещами . Ей вручили черный забрызг анный кровью костюм , нижнее белье , рубашку , черный галстук , старый халат и суконные шлепанцы , в которые было вложено по апельсину . Когда мать вытащила апельсины , на кровать упало полсоверена . Это была такая нежданная удача ! Еще долго я носил на руке черный креп . Этот знак траура оказался очень выгодным , когда однажды в субботу я решил заняться коммерцией и стал продавать цветы . Я уговорил мать дать мне взаймы шиллинг , купил на цветочном рынке два пучка нарциссов и после школы навязал из них букетики по пен с у . Реализация всего этого товара принесла бы стопроцентную прибыль . Я входил в пивную и грустно предлагал свои цветы : «Нарциссы , мисс ?» или «Нарциссы , сударыня ?» Женщины сочувственно осведомлялись : «Кто у тебя умер , сынок ?» Я тихонько шептал : «Папа», — и о ни неизменно прибавляли монетку . Мать была поражена , когда , явившись домой , я принес пять шиллингов с лишним . Но однажды она увидела , что я выходил из пивной , и на этом моя торговля цветами кончилась : как добрая христианка , она не могла допустить , чтобы е е сын торговал цветами по кабакам . «Твоего отца сгубило пьянство , такие деньги счастья не принесут», — сказала она . Правда , она взяла всю мою выручку , но торговать цветами мне было запрещено. А у меня был явный коммерческий талант ; я постоянно обдумывал все возможные деловые проекты . Я поглядывал на пустующие лавки и изобретал способы извлечения доходов . Хорошо бы открыть торговлю жареной рыбой или бакалеей . Все мои мечты вращались вокруг съестного . Нужен был только капитал , а как его добывают , этот капитал ? В конце концов я уговорил мать разрешить мне оставить школу , чтобы я мог поступить на работу. Я перепробовал множество занятий . Сначала я поступил рассыльным в мелочную лавку . Разнеся покупки , я с восторгом возился в подвале среди ящиков мыла , крахмала , св ечей , конфет и печенья , отведывая по очереди все сладости , пока меня не начинало тошнить. Затем я стал работать в приемной у двух врачей страховой компании Хула и Кинси Тэйлора на Трогмортон авеню . Эту должность я унаследовал от Сиднея , который порекомендо вал меня на свое место . Работа была очень прибыльная — я получал двенадцать шиллингов в неделю . Моей обязанностью было записывать больных , а потом , когда врачи уходили , мыть и убирать помещение . В качестве секретаря я пользовался большим успехом у больных, которым я всячески скрашивал часы ожидания . Когда же дело доходило до уборки , выяснялось , что Сидней справлялся куда лучше меня — признаюсь , не лежала у меня душа к этому занятию . Выливать принесенную на анализ мочу — это еще куда ни шло , но протирать тр е хметровые окна — это уже поистине была работа для Гаргантюа . И вот в кабинетах врачей день ото дня становилось все темнее , пыль оседала все более плотным слоем , и наконец мне очень вежливо сказали , что для такой работы я еще слишком мал. Услышав это , я не выдержал и горько заплакал . Доктор Кинеи Тэйлор , женатый на очень богатой даме и проживавший в большом доме на Ланкастер-Гэйт , сжалился надо мной и сказал , что он возьмет меня к себе слугой . Я сразу повеселел . Еще бы , служить в частном доме , да еще таком ш икарном ! Работалось мне очень приятно — я быстро стал любимцем всех горничных . Они обращались со мной , как с ребенком , и даже целовали , желая мне доброй ночи . Я мог бы стать дворецким , если бы не вмешался злой рок . Хозяйка велела мне привести в порядок под вал , где были свалены в кучу чуть не до потолка сундуки и всякий хлам . Все это надо было рассортировать , вычистить и убрать . В разгар работы я наткнулся на длиннющий кусок водопроводной трубы и принялся в нее дуть , словно в духовой инструмент . Увлеченный э тим занятием , я не заметил , как вошла хозяйка . Я был немедленно уволен. Я с удовольствием работал в магазине письменных принадлежностей «У . Смит и сын» , но сразу же был уволен , когда хозяева узнали , сколько мне лет . Один день я проработал стеклодувом . Еще в школе я читал о стеклодувах , и эта профессия казалась мне весьма романтической , но я не вынес жары и потерял сознание — очнулся я во дворе на куче песка . Этого с меня было довольно : я не вернулся даже за причитавшейся мне за день платой . Работал я и в т и пографии Стрэйков . Я наврал им , что умею работать на печатной машине Уорфдейла — чудовищной громадине , длиной больше шести метров . Заглядывая с улицы в подвал , где стояла машина , я наблюдал , как она работает, — оттуда мне казалось , что дело это простое и н етрудное . Объявление гласило : «Нужен мальчик для закладки бумаги в печатную машину Уорфдейла» . Когда мастер подвел меня к машине , я даже испугался — такой она оказалась огромной ! Работать нужно было на площадке в полутора метрах над полом . Мне же показало с ь , что я стою на вершине Эйфелевой башни. — Пусти ее, — сказал мастер. — Куда ? Заметив мое недоумение , он засмеялся. — Да ты никогда не работал на этой машине. — Только дайте мне попробовать , я быстро пойму, — взмолился я. «Пустить» значило повернуть рычаг , который приводил в движение это чудовище . Мастер показал мне рычаг , а потом запустил зверюгу на половинную скорость . Она загремела , залязгала , заворчала , словно готовилась сожрать меня . Бумажные листы были так огромны , что меня вполне можно было заверну т ь в любой из них . Я должен был разделять листы костяным скребком , прихватывать их за уголки и точно , в нужный момент , подкладывать к зубцам машины , чтобы чудовищу было удобно схватить их своими когтями , проглотить , а затем изрыгнуть . В первый день я совсе м ошалел , стараясь не отстать от голодного чудовища , которое все время норовило меня опередить . Все-таки меня взяли на это место , обещав платить двенадцать шиллингов в неделю. Мне было занятно вставать до рассвета и бежать на работу по тихим пустынным улица м , где лишь изредка промелькнут две-три смутные фигуры , спешащие на огонек маяка — уже открывшейся чайной Локкарта , где можно позавтракать в этот ранний час . Как приятно было глотать горячий чай среди такой же рабочей публики , как и я , и чувствовать тепло и уют этой минутной передышки перед началом трудового дня . А работать печатником было даже весело . Если бы только в конце недели не приходилось отмывать краску с огромных , тяжелых желатиновых валиков , весивших больше ста фунтов каждый . Но как бы то ни был о , через три недели я заболел гриппом , и мать настояла , чтобы я вернулся в школу. Сиднею уже исполнилось шестнадцать лет . Однажды он прибежал домой вне себя от радости и сообщил , что получил ме сто горниста на пассажирском пароходе африканской линии компании «Донован и Касл» . Он будет трубить сигналы к завтраку , к обеду и к ужину . Он выучился горнить еще когда плавал на учебном судне «Эксмут» , и теперь это оказалось весьма кстати . Он будет получ а ть два фунта десять шиллингов в месяц , не считая чаевых от пассажиров, — ведь ему поручалось кроме того обслуживать три столика в салоне второго класса . Он получит аванс в тридцать пять шиллингов , которые , конечно , отдаст матери . Будущее представлялось на м таким радужным , что мы тут же переехали в две комнаты над парикмахерской на Честер-стрит. Из первого плавания Сидней вернулся победителем — он привез с собой больше трех фунтов чаевых , и все серебром . Я помню , как он высыпал из карманов это серебро на кро вать . Никогда еще я не видел столько монет сразу , и не мог от них оторваться . Я их сгребал и снова рассыпал , складывал в столбики и играл ими до тех пор , пока мать и Сидней не назвали меня скрягой. Какая роскошь ! Какая беззаботная жизнь ! Было лето , и мы мн ого дней питались пирожными и мороженым и еще всяческими деликатесами — копченой и жареной селедкой , треской , гренками к завтраку , а по воскресеньям даже горячими пышками. Сидней простудился и несколько дней провалялся в постели , а мы с мамой за ним ухажив али . Как раз тогда мы и пристрастились к мороженому — я обычно шел к итальянцу-мороженщику с большим стаканом и просил мороженого на пенс , чем выводил его из себя . Как-то раз он посоветовал мне прийти в следующий раз с корытом . Самым любимым напитком был у нас шипучий шербет с молоком — в жаркий летний день ничего не могло быть вкуснее. Сидней рассказывал нам много забавных историй о своем путешествии . Перед самым отплытием он чуть не потерял работу , когда в первый раз стал трубить к завтраку . Он давно не п рактиковался и , должно быть , совсем разучился горнить . Матросы на борту , услышав его сигнал , дружно расхохотались . Старший стюард в ярости подбежал к нему : — Какого дьявола , что ты сигналишь ? — Извините , сэр, — сказал Сидней, — я немного отвык , сейчас прин оровлюсь. — Приноравливайся , да поживей , пока пароход не отчалил , а то как бы тебя не оставили на берегу. Во время завтрака , обеда и ужина в кухне выстраивалась длинная очередь стюардов , обслуживавших столики . К тому времени , когда подходила его очередь , С идней успевал забыть , что ему было заказано, — ему приходилось повторить заказ и снова вставать в конец очереди . Сидней рассказывал , что в первые дни , когда все уже кончали десерт , он еще только подавал суп. Сидней оставался дома до тех пор , пока мы не ист ратили все его деньги . Но его снова взяли в рейс , и снова выдали аванс в тридцать пять шиллингов , которые он отдал матери . Их нам хватило ненадолго . Через три недели мы уже опять сидели на мели , а до возвращения Сиднея надо было как-то протянуть еще три н е дели . Мать продолжала заниматься шитьем , но ее швейная машинка не могла нас прокормить . В нашей жизни вновь наступил кризис. Однако я был изобретателен . У матери хранилось много старой одежды , и как-то в субботу утром я предложил сходить на рынок и продать , что удастся . Мать немного смутилась и сказала , что это тряпье ничего не стоит . Но я все-таки завернул его в старую простыню и направился на рынок Ньюингтон-Баттс . Я без стеснения разложил эти жалкие обноски прямо на тротуаре , а сам стоял в канаве и , раз м ахивая рваной рубашкой или ветхим корсетом , громко зазывал покупателей : «А вот , поглядите-ка ! Что дадите ? Шиллинг , шесть пенсов , три пенса , два пенса ?» Но покупателей не находилось . Люди останавливались , удивленно разглядывали мой товар , смеялись и шли да л ьше . Я уже начинал чувствовать себя неловко , особенно , когда заметил , что приказчики из ювелирного магазина напротив поглядывают на меня через витрину . Однако я пренебрег и этим . В конце концов мне удалось продать за шесть пенсов подвязки , которые выгляде л и не слишком заношенными . Но чем дольше я там стоял , тем хуже себя чувствовал . Вскоре приказчик из ювелирного магазина подошел ко мне и с сильным акцентом спросил , давно ли я занимаюсь торговлей ? Несмотря на всю его серьезность , я почувствовал в его слова х насмешку и ответил , что еще только начинаю . Он не спеша вернулся к своим улыбающимся товарищам , которые глядели на меня через стекло . Тут я все-таки не выдержал . Пора было собирать товар и возвращаться домой . Когда я рассказал матери , что продал подвязки за шесть пенсов , она вдруг возмутилась : «За них можно было выручить гораздо больше, — воскликнула она. — Это были прекрасные подвязки !» При таком положении дел мы не слишком торопились платить за квартиру . Проблема эта разрешалась довольно легко : в тот ден ь , когда должен был прийти сборщик , мы исчезали на весь день из дому , а наши пожитки стоили так мало , что не имело смысла забирать их в счет долга — перевозка обошлась бы дороже . Однако мы все-таки переехали обратно на Поунэлл-террас , в дом номер три. В эт о время я познакомился со стариком , который вместе с сыном работал в конюшне на задворках нашей Кеннингтон-роуд . Это были бродячие игрушечных дел мастера из Глазго . Переезжая из города в город , они мастерили свои игрушки и тут же на месте продавали их . Он и жили свободно и беззаботно , и я от души завидовал им . Затраты на их производство были очень невелики . При капиталовложении в один шиллинг уже можно было начать дело . Игрушечники собирали коробки из-под ботинок , от которых каждый обувной магазин рад был и з бавиться , и пробковые опилки , в которых возили виноград, — их они тоже получали задаром . Капитальными затратами были покупки клея на один пенс , еще на пенс — дощечек , на два пенса — бечевки , на пенс — цветной бумаги и на шесть пенсов — трех рулонов цветно й фольги . За шиллинг они могли смастерить семь дюжин корабликов и продать их по пенсу за штуку . Борта вырезались из картонных обувных коробок и пришивались к картонному же днищу , потом все обмазывалось клеем и посыпалось пробковыми опилками . К мачтам прикр е плялись паруса из цветной фольги ; на верхушках , а также на носу и на корме развевались голубые , желтые и красные флажки . Сотня , а то и больше таких игрушечных корабликов с их разноцветными мачтами и флажками являла собой веселое и нарядное зрелище , быстро привлекавшее покупателей, — игрушки распродавались очень легко. Вскоре после нашего знакомства я начал помогать им мастерить кораблики и довольно быстро приобрел в этом деле сноровку . Когда старик с сыном покинули Кеннингтон , я открыл собственное производс тво . При довольно ограниченном капитале в шесть пенсов , да еще ценой волдырей , натертых при нарезании картона , мне удалось в течение недели изготовить три дюжины корабликов. Но у нас на чердаке не хватало места и для маминой работы и для моего кораблестрое ния . К тому же мать жаловалась на невыносимый запах при варке клея , причем мой горшочек с клеем постоянно угрожал ее белым блузкам , которые , кстати сказать , занимали почти все свободное пространство в нашей комнате . А так как мой вклад в хозяйство был все же меньше маминого , ее работе было оказано предпочтение , и мне пришлось прекратить свое производство. В этот период нашей жизни мы редко виделись с дедушкой . Последний год дела его шли плохо — от подагры у него распухли руки , и ему стало трудно заниматься починкой обуви . Прежде , когда у него была хоть малейшая возможность , он помогал матери , давая ей шиллинг-другой или угощая нас обедом , который сам и готовил, — изумительной квакерской густой овсянкой с луком , сваренной на молоке , с солью и перцем . В студе н ые зимние вечера эта овсянка поддерживала наши силы , и нам не так страшен был холод. Когда я был еще маленьким , я считал деда очень строгим и сердитым стариком — он всегда делал мне замечания : то я не так веду себя , то неправильно говорю . Из-за этих неболь ших стычек я стал его недолюбливать . Теперь он лежал в больнице , его свалил ревматизм , и мать каждый день , когда разрешалось , навещала его . Эти посещения имели и свою выгоду — мать всегда возвращалась из больницы с сумкой , полной свежих яиц , что было для н ас в ту пору настоящей роскошью . В те дни , когда мать сама не могла пойти , она посылала меня . Я всегда удивлялся тому , что дедушка так радовался моему приходу и бывал со мной так ласков . Его очень любили все няни в больнице . Он рассказывал мне потом , как, шутя , хвастался перед ними , что , хоть ревматизм его и скрутил , вообще-то он еще кавалер хоть куда . Такие игривые шуточки очень забавляли нянек . Когда его не очень мучил ревматизм , он помогал на кухне — оттуда мы и получали яйца . В дни посещений он неизмен н о оставался в постели и украдкой вытаскивал из тумбочки большой пакет яиц , который я быстро засовывал за пазуху своей матросской курточки. В продолжение нескольких недель мы питались этими яйцами во всех видах — варили , жарили яичницу , заливали ими картофе ль . Несмотря на уверения дедушки , что няньки с ним в дружбе и более или менее посвящены в наш секрет , я всегда волновался , уходя из больницы с пакетом , боясь , что вдруг поскользнусь на хорошо натертом полу или кто-нибудь заметит подозрительную опухоль на м оем животе . Но интересно , что каждый раз , когда я собирался уходить , все няньки блистательно отсутствовали . Печальным для нас был тот день , когда дедушка , подлечив ревматизм , покинул больницу. Прошло уже полтора месяца , а Сидней все не возвращался . Сначала мама не очень беспокоилась , но когда прошла еще неделя , она написала в контору компании «Донован и Касл» и получила ответ , что Сидней списан в Кейптауне на берег и помещен в больницу для лечения ревматизма . Эта новость очень встревожила мать , и волнение о тразилось на ее здоровье . Однако она продолжала работать , шить на машинке , а тут и мне повезло получить урок танцев , который я после школы давал в одной семье , получая за это пять шиллингов в неделю. Примерно в это время на Кеннингтон-роуд поселились Макка рти . Миссис Маккарти была когда-то ирландской комической актрисой и близкой подругой матери , но потом она вышла замуж за бухгалтера Уолтера Маккарти . Когда матери пришлось оставить сцену , она потеряла из виду мистера и миссис Маккарти , и только спустя сем ь лет снова встретилась с ними , когда они поселились в самой лучшей части Кеннингтон-роуд , на Уолкотт-Мэншионс. С их сыном , Уолли Маккарти , мы были примерно одного возраста и малышами очень любили играть во взрослых — мы изображали актеров варьете , курили в оображаемые сигары и ехали в воображаемых колясках , очень забавляя родителей нашими представлениями. С тех пор как Маккарти поселились на Уолкотт-Мэншионс , мать редко виделась с ними , но зато мы с Уолли стали неразлучными друзьями . Как только у меня в школ е кончались уроки , я рысью мчался домой к матери , чтобы узнать , не нужно ли сбегать куда-нибудь по ее поручениям , а потом бежал к Маккарти . Мы играли в театр где-нибудь на задворках Уолкотт-Мэншионс . В качестве режиссера я всегда выбирал для себя роли зло д еев , уже и тогда сознавая , что они красочнее положительных героев . Мы играли до тех пор , пока Уолли не звали ужинать . Обычно меня тоже приглашали . Я всегда ухитрялся чем-нибудь услужить хозяйке и тем завоевать ее расположение . Но бывали случаи , когда все м ои маневры ни к чему не приводили , и я очень неохотно возвращался домой . Мать была рада меня видеть и старалась приготовить мне что-нибудь повкуснее — хлеб , поджаренный на сале , или вареное яйцо из дедушкиной больницы и чашку чая . Она читала мне вслух или мы вместе садились у окна , смотрели вниз , и она смешила меня своими замечаниями о прохожих , выдумывая о них забавные истории . Если проходил молодой человек смешной подпрыгивающей походкой , она говорила : «Вот идет мистер Гопшотландец . Он торопится сделать с тавку на скачках . Если ему повезет , он купит подержанный велосипед-тандем для себя и для своей девушки». За ним тащился унылый , задумчивый человек . «Гм , а этот идет домой обедать — знает , что сегодня на обед тушеное мясо с пастернаком , а он его терпеть не может». Следом вышагивал кто-нибудь с важным , самодовольным видом . «А это — гляди , какой изысканный молодой человек ! Правда , он сейчас немного озабочен — у него сзади дырка на штанах». Кто-то проносился почти бегом . «А этот джентльмен только что выиграл ск ачку» . И так она продолжала шутить , а я смеялся до упаду. Прошла еще неделя , а от Сиднея по-прежнему не было никаких вестей . Если бы я был постарше и мог бы понять тревогу матери , дальнейшее не застало бы меня врасплох . Я заметил бы , что вот уже несколько дней она безучастно сидит у окна , не убирает комнату и , вопреки обыкновению , все время молчит . Я испугался бы , когда фирма , на которую мать работала , стала находить все больше недочетов в ее шитье и перестала давать ей заказы , а швейную машину у нее забра л и за неуплату очередного взноса , и когда неожиданно прекратились уроки танцев , за которые я получал пять шиллингов в неделю . Я должен был заметить , что мать оставалась совершенно равнодушной ко всем этим бедам. Внезапно умерла миссис Маккарти . Некоторое вр емя она чувствовала недомогание , а потом здоровье ее стало быстро ухудшаться , и она умерла . И тут меня осенила блестящая идея : как было бы замечательно , если бы мистер Маккарти женился на маме, — ведь мы с его сыном Уолли такие друзья . К тому же это было б ы идеальным разрешением всех наших трудностей. Вскоре после похорон я заговорил об этом с матерью. — Тебе надо теперь почаще видеться с мистером Маккарти . Ручаюсь , он будет рад жениться на тебе. Мать слабо улыбнулась. — Дай бедняге погулять на воле. — Если бы ты приоделась , как раньше , и стала бы покрасивее , он женился бы на тебе . Но ты ничуть не стараешься . Только и знаешь , что сидишь в этой грязной комнате , и вид у тебя стал ужасный. Бедная мама ! Как я теперь сожалею об этих словах . Мне и в голову н е приходило , что она просто ослабела от постоянного недоедания . На следующий день , сделав нечеловеческое усилие , она все-таки убрала нашу комнату. Было время летних каникул , и я пораньше удрал к Маккарти , только бы не видеть нашей мрачной мансарды . Они при глашали меня остаться пообедать , но какое-то внутреннее чувство подсказало мне , что я должен скорей вернуться домой к матери . Когда я свернул на Поунэлл-террас , у калитки меня остановили соседские ребятишки. — А твоя мать помешалась, — сказала какая-то мал ышка. Мне показалось , будто меня ударили по лицу. — Врешь ты все. — Нет , правда, — подтвердила другая девочка. — Она стучала ко всем соседям и предлагала кусочки угля на подарки детям ко дню рождения . Спроси у моей мамы , если не веришь. Не слушая больше , я кинулся по дорожке к дому , взбежал по лестнице и распахнул дверь нашей комнаты . Совсем запыхавшись , я остановился , чтобы перевести дух и внимательно посмотрел на мать . День был жаркий , и в нашей каморке стояла невыносимая духота . Мать , как всегда , сидела у окна . Она медленно обернулась и посмотрела на меня . Лицо у нее было бледное и измученное. — Мама ! — отчаянно закричал я. — Ну , что тебе ? — спросила она безучастно. Я подбежал к ней , упал на колени , зарылся лицом в подол ее платья и горько заплакал. — Ну, ну, — ласково сказала она и погладила меня по голове. — Что случилось ? — Ты больна, — всхлипывал я. — Что ты ! Я здорова, — ответила она , стараясь меня успокоить. Однако вид у нее был рассеянный и какой-то отсутствующий. — Нет ! Нет ! Они говорят , что ты ход ила ко всем соседям и… вЂ” я не мог договорить , захлебнувшись в рыданиях. — Я искала Сиднея, — сказала она растерянно. — Они прячут его от меня. И тут я понял , что девочки сказали мне правду. — Ой , мамочка , не говори так ! Не надо ! Не надо ! — рыдал я. — Позво ль мне позвать к тебе доктора. Она продолжала гладить меня по голове. — Маккарти знают , где он , но они прячут его от меня. — Мамочка , позволь мне привести доктора, — умолял я и , вскочив , побежал к двери. Она огорченно посмотрела на меня. — Куда ты идешь ? — За доктором . Я ненадолго. Она ничего не ответила , но продолжала тревожно смотреть мне вслед . Я быстро сбежал вниз к хозяйке. — Мне нужно позвать доктора , мама заболела ! — Мы уже послали за доктором, — сказала хозяйка. Приходский врач был стар и раздражителен . Выслушав рассказ хозяйки , который был схож с тем , что я услышал от детей , он осмотрел мать очень невнимательно. — Душевнобольная, — сказал он, — ее надо отправить в больницу. Доктор написал свое заключение , указав, в частности , что больная сильно истощена . Мне он объяснил , что мать заболела оттого , что голодала. — В больнице ей будет лучше , да и кормить ее там будут как следует, — утешала меня хозяйка. Она собрала вещи матери и помогла мне одеть ее . Мать была послуш на , как ребенок . Она была так слаба , что у нее уже не было своей воли . Когда мы выходили из дома , соседи собрались у калитки , глазея на нас с любопытством и страхом. Больница находилась примерно в миле от нашего дома . Мы еле брели , и , хотя я поддерживал ма ть , она шаталась , словно пьяная . Беспощадное летнее солнце безжалостно выставляло напоказ наше горе . Прохожие , вероятно , думали , что мать пьяна , но я почти не замечал их . Мать молчала , однако мне казалось , что она понимает , куда мы идем , и хочет только по с корей добраться . По дороге я старался ободрить ее , а она только улыбалась в ответ — говорить у нее не было сил. Наконец мы добрались до больницы , и я передал записку приходского доктора молодому дежурному врачу . Прочитав ее , он ласково обратился к матери : «Ну что же , миссис Чаплин , пройдите вон туда». Она покорно повернулась . Но когда сестры взяли ее под руки , чтобы увести , она вдруг оглянулась с тоской в глазах , поняв , что я с ней дальше не пойду. — Я приду к тебе завтра, — притворно веселым голосом сказал я. Ее увели , но , уходя , она продолжала тревожно оглядываться на меня . Когда она вышла , доктор повернулся ко мне : «А что теперь будет с вами , молодой человек ?» Я был сыт по горло приютами и вежливо ответил : «Я буду жить у тети». Когда я возвращался домой и з больницы , оцепенев от горя , все-таки на душе у меня стало полегче , потому что я знал , что в больнице маме будет лучше и ей не придется больше сидеть одной в темной комнате и голодать . Но я никогда не забуду ее надрывавшего мне сердце взгляда в ту минуту, когда ее уводили от меня . Я вспоминал ее ласковую веселость , ее доброту и нежность ; вспоминал , как она , худенькая , усталая и озабоченная , шла по улице , но , едва завидев меня , бегущего к ней навстречу , мгновенно преображалась и начинала радостно улыбаться, а я нетерпеливо заглядывал в бумажный пакетик , в котором она всегда приносила с собой какое-нибудь лакомство для меня и Сиднея . Даже в это утро , когда я заплакал , уткнувшись в подол ее платья , она совала мне припрятанный леденец. Я не мог пойти прямо домо й . Я повернул в сторону рынка на Ньюингтон-Баттс и до позднего вечера бродил там , заглядывая в витрины магазинов . Когда я вернулся на наш чердак , в его пустоте мне почудился какой-то укор . На стуле стоял таз с водой , в котором мама замочила две моих рубаш к и и свою сорочку . Мне хотелось есть , но в шкафу не оказалось никакой еды , кроме маленькой начатой пачки чаю . На полке над очагом лежал мамин кошелек , в котором я нашел три полпенни , ключи и несколько квитанций на заложенные вещи . На краю стола лежал тот л е денец , который она для меня припрятала . И тут я снова горько заплакал. Утомленный всем пережитым , я крепко проспал эту ночь , а утром проснулся и сразу ощутил страшную пустоту нашей комнаты . Лучи яркого солнца , игравшие на полу , заставили меня еще острее по чувствовать мамино отсутствие . Вскоре пришла хозяйка и сказала , что я могу пожить здесь , пока она не сдаст нашу комнату , а если мне нечего будет есть , я должен попросить у нее . Я поблагодарил ее , сказав , что , когда Сидней вернется , он оплатит наши долги . Я был слишком застенчив , чтобы попросить у нее поесть. На следующий день я не пошел навестить мать , как обещал, — это было слишком тяжело . Но хозяйка видела врача , и он сказал , что мать уже перевели в Кэнхиллскую психиатрическую лечебницу . Эта грустная ново сть немного облегчила укоры совести — Кэнхилл был в двадцати милях от Лондона , и у меня не было никакой возможности туда добраться . Скоро должен вернуться Сидней , и тогда мы сможем вместе повидать ее . Первые несколько дней я не видел никого из знакомых и н и с кем не разговаривал. Ранним утром я , крадучись , выходил из дома , и весь день где-то бродил . Я всегда ухитрялся добыть себе какую-нибудь пищу , а если и не поем когда — тоже не беда . Но однажды утром хозяйка встретилась мне в тот момент , когда я , крадучи сь , спускался по лестнице , и спросила , завтракал ли я . Я покачал головой . «Тогда сейчас же идем ко мне», — сказала она в своей грубоватой манере. Маккарти я избегал — мне не хотелось , чтобы они узнали , что случилось с мамой . В это время я от всех бегал. Я уже неделю жил без матери и начал привыкать к своему новому безнадзорному существованию , которое меня не радовало , но и не тяготило . Больше всего я опасался нашей квартирной хозяйки . Ведь если Сидней не вернется , то рано или поздно она должна будет сообщ и ть обо мне приходским властям , и меня снова отправят в Хэнуэллский приют . Поэтому я всячески избегал попадаться ей на глаза и иногда даже не ночевал дома. В это время я познакомился с двумя пильщиками дров — печальными оборванцами , которые работали в темно м сарае на задворках Кеннингтон-роуд . Переговариваясь вполголоса , они с утра до вечера пилили и кололи дрова и связывали их в маленькие вязанки для продажи по полпенса за штуку , а я стоял у открытых ворот и смотрел на них . Они брали толстый полуметровый ч у рбак , раскалывали его на поленья , потом поленья кололи на щепу . Они кололи дрова быстро и ловко , их работа приводила меня в восхищенье и казалась очень заманчивой . Вскоре я начал им помогать . Они покупали бревна у подрядчиков , которые сносили старые дома, привозили их в свой сарай и укладывали , на следующий день пилили , а на третий день кололи . По пятницам и субботам они продавали дрова . Но продажа меня не интересовала — гораздо приятней было работать в сарае в дружеской компании. Это были тихие , приветливы е люди , лет под сорок , хотя выглядели они и вели себя так , словно были гораздо старше . У Хозяина (как мы его звали ) был красный диабетический нос , а из всех зубов на верхней челюсти сохранился только один клык . И все-таки выражение его лица было добрым и л асковым . Он очень забавно улыбался , обнажая свой единственный клык . Если не хватало чайной чашки , он подбирал консервную банку из-под молока и , сполоснув ее , улыбаясь спрашивал : «Ну как , подойдет ?» Другой пильщик был тоже приятный , спокойный , толстогубый ч еловек ; у него было бледное лицо и медлительная речь . Около часу дня , взглянув на меня , Хозяин обычно спрашивал : — А тебе доводилось пробовать гренки с приправой из сырных корок ? — А как же ! — отвечал я. И тут , рассмеявшись и подмигнув мне , он давал мне дв а пенса , и я отправлялся за угол в бакалейную лавочку Эша , который питал ко мне симпатию и всегда отпускал мне больше , чем полагалось за мои деньги . Я покупал на пенс сырных корок и на пенс хлеба . Помыв корки и измельчив их , мы наливали в них воду , сыпали соль и перец . Иногда Хозяин добавлял сюда кусочек сала и половину луковицы . С хлебом получалось вкусное блюдо , особенно если запить его кружкой горячего чаю. Я не заговаривал о деньгах , но в конце недели Хозяин дал мне шесть пенсов — это было приятной неож иданностью. У Джо — второго пильщика — иногда бывали припадки , и тогда Хозяин жег у него под носом оберточную бумагу , чтобы привести его в чувство . Бывало , что у Джо показывалась даже пена в углах рта и он прикусывал язык , а когда приходил в себя , он смотр ел робко и пристыженно. Они работали с семи утра и до семи вечера , а иногда и позже , но когда запирали сарай и уходили домой , мне всегда становилось грустно . Как-то вечером Хозяин решил устроить нам праздник и купил двухпенсовые билеты на галерку в мюзик-х олл . Мы с Джо уже помылись и почистились и с трепетом дожидались только Хозяина , чтобы отправиться в театр . Я был вне себя от волнения — эту неделю там играла труппа Фреда Карно (актером которой я стал через несколько лет ); они показывали комедию «Ранние п ташки» . Джо стоял , прислонившись к стене сарая , я — напротив него . Неожиданно Джо захрипел и , съехав вбок по стене , упал на землю и забился в припадке . Слишком напряженным было наше ожидание . Хозяин хотел остаться и присмотреть за Джо , но тот , очнувшись , н астоял , чтобы мы пошли в театр без него, — завтра к утру он уже будет совсем здоров. Словно страшный призрак , меня постоянно преследовала мысль о приюте . Иногда пильщики спрашивали меня о школе , а когда кончились каникулы , очевидно , начали что-то подозрева ть . Я стал приходить к ним только тогда , когда занятия в школе уже кончались . Но как долго тянулось время , пока я бродил по улицам , словно укорявшим меня за мою неприкаянность , и ждал половины пятого , когда уже можно было бежать в мое уютное полутемное уб е жище , к пильщикам. И вот однажды вечером , когда я тихонько крался на свой чердак , меня окликнула хозяйка , которая не ложилась спать , дожидаясь моего возвращения . Очень взволнованная , она торжественно протянула мне телеграмму, — и я прочел : «Приеду завтра д есять утра вокзал Ватерлоо . Целую Сидней». На вокзале , встречая его , я , должно быть , являл собой жалкое зрелище : моя одежда успела превратиться в лохмотья , башмаки просили каши , подкладка выглядывала из-под кепки , словно нижняя юбка из-под платья . К тому же последнее время , если уж приходилось умы в аться , я предпочитал проделывать это под краном в сарае — мне не слишком хотелось таскать воду на третий этаж , да еще через хозяйскую кухню . Я встречал Сиднея , а за ушами и на шее у меня чернели ночные тени. Оглядев меня , брат спросил : — Что случилось ? Я с разу и не слишком мягко выложил свои новости : — Мама сошла с ума , и нам пришлось отправить ее в больницу. Лицо Сиднея омрачилось , но он сразу взял себя в руки : — Где ты живешь ? — Там же , где и раньше , на Поунэлл-террас. Он отошел к своему багажу , и тут я з аметил , что он очень исхудал . Сидней нанял извозчика , и носильщики погрузили его багаж в карету . Среди других вещей я заметил корзину бананов ! — Это наши ? — живо осведомился я. Он кивнул. — Только они еще совсем зеленые . Придется подождать денек-другой , по ка их можно будет есть. По дороге домой он начал расспрашивать меня о матери . Я был слишком возбужден и не сумел ничего толком объяснить . А он рассказал мне , что заболел и что в Кейптауне его свезли с парохода в больницу . Однако на обратном пути он заработ ал двадцать фунтов и всю дорогу мечтал , как отдаст их матери . Он заработал эти деньги , устраивая лотереи и тотализаторы для солдат. Сидней посвятил меня в свои планы . Он намеревался бросить пароход и стать актером . Он считал , что заработанных им денег нам должно хватить на пять месяцев , а за это время он подыщет работу в театре. Наш приезд в карете да еще с корзиной бананов произвел впечатление и на соседей и на хозяйку . Она рассказала Сиднею о болезни матери , избегая , однако , неприятных подробностей. В тот же день Сидней отправился за покупками и купил мне новую одежду , а вечером , разодевшись , мы сидели в партере мюзик-холла . Во время представления Сидней не уставал повторять : — Ты только подумай , что бы значил сегодняшний вечер для мамы ! К концу недели мы поехали в Кэнхиллскую больницу навестить ее . Минуты , пока мы ждали в комнате для свиданий , были невыразимо мучительны . Я помню , как повернулся ключ в замке и вошла мать . Она была очень бледна , и губы у нее были синие . Она узнала нас , но не обрадовалась . О т ее былой жизнерадостности не осталось и следа . Ее сопровождала сестра , безобидная , но очень говорливая женщина , которая оставалась при нашем свидании . Ей все время очень хотелось вставить словечко : — До чего же обидно , что вы попали в такое время, — лепет ала она, — а мы , как на грех , сегодня немножко не в себе , правда , моя дорогая ? Мать вежливо взглянула на нее , слегка улыбнулась , будто ждала , когда же она уйдет. — Вот приходите в другой раз , когда мы будем получше себя чувствовать, — добавила сестра. В ко нце концов она все-таки ушла , и мы остались одни . Но хотя Сидней всячески пытался развеселить мать , рассказывая ей о своей удаче , о том , сколько денег он заработал и почему так долго не возвращался , она слушала его молча и только рассеянно кивала головой, занятая какими-то своими мыслями . Я сказал ей , что она скоро поправится. — Если бы ты только дал мне тогда чашку чаю, — ответила она жалобно, — я не заболела бы. Потом доктор объяснил Сиднею , что постоянный голод несомненно повлиял на ее рассудок , и ей нео бходимо долго лечиться . Хотя у нее бывают минуты просветления , чтобы окончательно вылечить ее , потребуется много месяцев . А у меня в ушах еще долго звучали ее слова : «Если бы ты только дал мне тогда чашку чаю… я не заболела бы !» V Джозеф Конрад как-то пи сал своему другу , что , думая о жизни , он чувствует себя слепой крысой , которую загнали в угол и вот-вот добьют палкой . Это сравнение довольно точно характеризовало положение , в котором мы очутились к тому времени . Но иногда человеку вдруг улыбается счасть е . Так случилось и со мной. Я продавал газеты , клеил игрушки , работал в типографии , в стеклодувной мастерской , в приемной врача и так далее , но чем бы я ни занимался , я , как и Сидней , помнил , что все это временно и в конце концов я стану актером . Перед тем как поступить на очередное место , я начищал башмаки и костюм , надевал чистый воротничок и отправлялся в театральное агентство на Бэдфорд-стрит , возле Стрэнда . Только когда костюм мой приобрел совер ш енно неприличный вид , я прекратил эти хождения. В первый раз , когда я туда пришел , приемную украшали своим присутствием элегантные служители Мельпомены обоего пола , которые величественно беседовали друг с другом . Трепеща от волнения , я стоял в дальнем угол ке , возле двери , мучительно робея и стараясь быть как можно незаметнее : слишком уж поношен был мой костюм , а носки башмаков подозрительно вспухли , готовые лопнуть , как почки на деревьях . Время от времени из кабинета выходил молодой служащий и , словно серп о м , срезал под корень высокомерие актеров , коротко бросая : «Для вас ничего… и для вас… и для вас» . Приемная мгновенно пустела — точно церковь по окончании службы . И вот как-то раз , когда все быстро разошлись , я остался в приемной один . Увидев меня , молодой человек остановился : — А вам что угодно ? Я почувствовал себя , как Оливер Твист , попросивший добавки. — Нет ли у вас роли для мальчика, — пробормотал я. — Вы зарегистрированы ? Я покачал головой. К моему великому удивлению , он повел меня в соседнюю комнату , записал мое имя и адрес и еще некоторые подробности , а затем сказал , что даст мне знать , если подвернется что-нибудь подходящее . Я ушел с приятным сознанием исполненного долга , но скорее довольный тем , что из этого ничего не вышло. И вот теперь , через меся ц после возвращения Сиднея , я получаю открытку , в которой черным по белому сказано : «Будьте добры зайти в агентство Блэкмор , Бэдфорд-стрит , Стрэнд». Я явился туда , облаченный в новый костюм , и был приглашен к самому мистеру Блэкмору , чьи улыбки источали лю безность и благожелательность . Мистер Блэкмор , которого я представлял себе всевидящим и всемогущим , обошелся со мной очень ласково и тут же дал мне записку к мистеру Гамильтону в бюро Чарльза Фромана. Мистер Гамильтон прочел записку и , рассмеявшись , спроси л , не слишком ли я мал . Разумеется , я скрыл свой истинный возраст и сообщил ему , что мне уже четырнадцать — на самом деле мне было двенадцать с половиной . Он мне пояснил , что я должен буду играть посыльного Билли в пьесе «Шерлок Холмс» и с осени на десять месяцев поехать в турне. — А пока, — продолжал мистер Гамильтон, — для вас есть прекрасная роль мальчика в новой пьесе «Джим , роман оборванца» мистера Х.-А . Сентсбери — джентльмена , который в турне будет играть самого Шерлока Холмса. «Джима» собирались пос тавить в Кингстоне — это был пробный ангажемент . И здесь , как потом за «Шерлока Холмса» , я должен был получать по два фунта десять шиллингов в неделю. Хотя эта сумма показалась мне манной небесной , я и бровью не повел. — По поводу условий я должен еще посо ветоваться с братом, — заявил я с важным видом. Мистер Гамильтон расхохотался и , по-видимому , от души , а затем вызвал всех служащих поглядеть на меня. — Вот наш Билли ! Как он вам нравится ? Все были в восторге и улыбались мне . Что произошло ? Мне казалось , ч то мир вдруг преобразился и заключил меня в любящие родительские объятия . Мистер Гамильтон дал мне записку к мистеру Сентсбери , которого , по его словам , я мог найти в клубе «Зеленая комната» на Лейстер-сквер , и я ушел , от радости ног под собой не чуя. И в «Зеленой комнате» мистер Сентсбери тоже созвал всех членов клуба поглядеть на меня . Затем он вручил мне роль Сэмми , присовокупив , что это одна из главных ролей в его пьесе . Я побаивался , что он попросит меня почитать ее тут же , при нем , а это поставило бы меня в затруднительное положение : ведь читать-то я почти не умел . Но , к счастью , он велел мне взять ее домой и почитать на досуге , так как репетиции начнутся только через неделю. Опьянев от счастья , я отправился домой в омнибусе , мало-помалу начиная осозна вать , чт о со мной произошло . Наконец-то я вырвался из оков нищеты и вступил в долгожданное царство своей мечты — в царство , о котором так часто и так самозабвенно говорила мать . Я стану актером ! И все это пришло вдруг и так неожиданно ! Я перелистывал стр аницы своей роли , у нее была новенькая обложка из толстой оберточной бумаги . Мне никогда еще не приходилось держать в руках столь важного документа . И в омнибусе , по дороге домой , я вдруг осознал , что перешел важный рубеж : я уже больше не жалкий обитатель трущоб , я причастен к театру . Мне хотелось плакать. Глаза Сиднея тоже наполнились слезами , когда я рассказал ему , что произошло . Он сидел на кровати , задумчиво глядел в окно и кивал головой , а потом сказал торжественным тоном : — Это поворотный момент в наш ей жизни . Если бы только мама была здесь и могла порадоваться вместе с нами. — Ты подумай, — продолжал я , задыхаясь от восторга, — десять месяцев я буду получать по два фунта десять шиллингов в неделю . А я еще сказал мистеру Гамильтону , что мои дела ведешь ты , и , значит, — мечтательно добавил я, — мы можем попытаться получить еще больше . И уж , во всяком случае , в этом году мы сумеем отложить про черный день не меньше шестидесяти фунтов ! После того как наши восторги немного поостыли , мы рассудили , что два фу нта десять шиллингов за такую большую роль — это действительно мало . Сидней хотел добиться прибавки. — Почему бы и не попробовать ! — поддержал я его в этом намерении . Но мистер Гамильтон оставался тверд , как скала. — Два фунта десять — это максимум, — сказ ал он . Но мы-то были рады и этому. Сидней читал мне роль вслух и помог выучить ее наизусть . Роль была большая , страниц на тридцать пять , но через три дня я уже знал ее всю. «Джим» репетировался в верхнем фойе театра «Друри-Лейн» . Сидней натаскивал меня с т аким усердием , что я говорил почти без запинки . Мне не давалась только одна реплика : «Вот еще Пирпонт Морган выискался !» . Я неизменно произносил это имя «Паттерпинт Морган» . Мистер Сентсбери велел мне так и оставить . Эти первые репетиции оказались для мен я откровением . Они раскрывали передо мной новый мир техники сценического искусства . Я понятия не имел , что существуют ритм действия , умение держать паузу , умение легко входить в предлагаемую режиссером мизансцену . Все это пришло ко мне само собой . Мистеру С ентсбери пришлось исправить только один мой недостаток : говоря , я дергал головой и слишком гримасничал. Прорепетировав со мной несколько сцен , он удивленно спросил , не приходилось ли мне играть и раньше ? Как же я был счастлив тем , что понравился мистеру Се нтсбери и всей остальной труппе ! Но принимал я все эти похвалы так , словно они причитались мне от рождения. Мы должны были играть «Джима» на пробу — неделю в театре Кингстон , а неделю в Фулхеме . Это была мелодрама , написанная по «Серебряному королю» Генри Артура Джонса , о богаче-аристократе , потерявшем память . Он живет в мансарде с юной цветочницей и мальчишкой газетчиком Сэмми , роль которого я и играл . По линии нравственности в нашей мелодраме все было в полнейшем порядке — девушка спала в стенном шкафу мансарды , Герцог , как мы его звали, — на диване , а я — на полу. Действие первого акта происходило в доме номер 7-А , по Темпл-корт , в кабинете преуспевающего адвоката Джеймса Ситона Гэтлока . Нищий , оборванный Герцог приходит к своему бывшему сопернику — когда-то они оба любили одну женщину — и просит у него милостыни , чтобы помочь больной цветочнице , спасшей его в о время болезни. Но злодей грубо выгоняет Герцога : «Вон отсюда ! Убирайся ! Подыхайте с голоду оба — и ты и твоя уличная девка !» И тут хрупкий и слабый Герцог , намереваясь ударить злодея , хватает со стола нож , но роняет его и в припадке эпилепсии без сознания падает к ногам Гэтлока . В этот момент входит бывшая жена злодея , в которую когда-то был влюблен нищий Герцог . Она умоляет адвоката помочь несчастному : «Ему всю жизнь не везло — и в любви и в делах . Ты должен помочь ему !» Но злодей отказывается . Сцена дост игает крайней степени напряжения в тот момент , когда он обвиняет свою бывшую жену в измене с этим нищим и угрожает ей . В бешенстве она хватает нож , выпавший из рук несчастного , и вонзает его в грудь злодея : тот мертвым падает в кресло . А нищий в беспамятс т ве продолжает лежать на полу у его ног . Женщина исчезает , Герцог , очнувшись , видит своего соперника мертвым . «О , боже , что я наделал !» — восклицает он. И за сим следует довольно неожиданное действие . Герцог обследует карманы убитого , нащупывает кошелек , в котором находит несколько фунтов , бриллиантовое кольцо и другие драгоценности . Скрываясь через окно , он говорит : «Прощай , Гэтлок ! И все-таки ты мне помог !» Занавес. В следующем акте место действия — мансарда , где жил Герцог . Поднимается занавес . На сцене с ыщик . Он заглядывает в стенной шкаф . В этот момент вхожу я , весело насвистывая , но , увидев сыщика , останавливаюсь. « Мальчишка . Эй , вы ! Может , вы не знаете , что это дамская спальня ? Сыщик . Что ?! В шкафу ? Поди-ка сюда. Мальчишка . Какая наглость , а ? Сыщик . Ты это брось . Входи и закрой за собой дверь. Мальчишка (подходя к нему ) . Вот это я понимаю — вежливость ! Приглашают человека в его собственную гостиную. Сыщик . Я сыщик. Мальчишка . Что ? Шпик ? Меня здесь нет ! Сыщик . Да я тебе ничего плохого не сделаю . Я хочу только кое-что разузнать , чтобы оказать услугу одному человеку. Мальчишка . Услугу ? Как бы не так ! Тут еще пока от шпиков добра не видели. Сыщик . Не будь дураком ! Неужели я стал бы тебе рассказывать , что служу в полиции , если б хотел тебя зацапат ь ?! Мальчишка . Вот спасибо , дяденька , а то я сам бы не догадался ! Сыщик . Кто здесь живет ? Мальчишка . Герцог. Сыщик . Да , но как его настоящее имя ? Мальчишка . Не знаю . Он говорит , что «Герцо㻠— это его « nom de guerre» Прозвище (франц .). , и , провал ись я на этом месте , если я знаю , что это значит. Сыщик . А каков он из себя ? Maльчишка . Худой , как щепка . Волосы седые , бритый , ходит в цилиндре , в глазу стеклышко . И как он на вас через это стеклышко взглянет — душа в пятки ! Сыщик . А Джим ? Кто он ? Маль чишка . Он ?! Вы хотите сказать — она ? Сыщик . А… Значит , это та дама , которая… Мальчишка (перебивая ). …спит в шкафу . А эта комната наша — моя и Герцога…» И т . д . и т . д. Роль у меня была большая и , хотите верьте , хотите нет , очень нравилась публике — может быть , еще и потому , что я выглядел даже моложе своего возраста . Каждая моя реплика вызывала смех . Меня смущала только кое-какая техника . Например , как надо заваривать н а сцене настоящий чай — я не знал , нужно ли сначала насыпать в чайник чай , а потом налить кипятку , или наоборот . Как это ни парадоксально , тогда мне было легче говорить на сцене , чем действовать. «Джим» не имел успеха . Рецензенты разнесли пьесу в пух и прах , но тем не менее дали обо мне несколько благоприятных отзывов . Особенно благожелателен был один из них — мне его показал актер нашей труппы , мистер Чарльз Рокк . Это был старый и довольно известный актер , с которым мне пришлось играть б о льшую часть своих сцен . «Молодой человек, — сказал он торжественно, — смотрите , чтобы у вас голова не закружилась , когда вы это прочтете !» И , преподав мне наставление о пользе скромности и вежливости , он прочел мне обзор из «Лондон Топикал Тайм c» , который я запомнил слово в слово . После нелестного разбора пьесы , критик писал : «Единственное , что спасает пьесу , это роль Сэмми — малыша-газетчика , этакого продувного лондонского уличного мальчишки , вызывавшая смех зрителей . Достаточно банальная и избитая , она была , однако , очен ь забавна в исполнении юного Чарльза Чаплина , способного и темпераментного молодого актера . Мне еще не приходилось слышать об этом мальчике , но я надеюсь в самом ближайшем будущем услышать о нем немало» . Сидней купил дюжину экземпляров этой газеты. Закончив двухнедельные гастроли «Джима» , мы начали репетировать «Шерлока Холмса» . Мы с Сиднеем продолжали жить на Поунэлл-террас , так как все еще не были уверены в прочности своего положения. Во время этих репетиций мы с ним съездили в Кэнхилл повидаться с матерью . Сначала сестры сказали нам , что ее нельзя увидеть , она себя плохо чувствует . Они отозвали Сиднея в уголок , но я слышал , как он им ответил : «Нет , я думаю , он не захочет» . А потом , обернувшись ко мне , он грустно спросил : — Ты ведь не хочешь увидеть маму в палате для буйных ? — Нет , нет ! Я этого не вынесу ! — сказал я , с ужасом отшатнувшись. Но Сидней к ней пошел , и мать узнала его и даже вела себя вполне разумно . Несколько минут спустя сестра сказала мне , что мать сейчас в достаточно хорошем состоянии , и если я хочу , то могу ее повидать . Мы сидели втроем в палате , обитой войлоком , и разговаривали . Перед нашим уходом она вдруг отвела меня в сторону и подавленно прошептала : «Только смотри , не заблудись — они могут тебя здесь оставить !» Она пробыла в Кэнхилле по л тора года . И Сидней аккуратно навещал ее , пока я был на гастролях. Мистер Сентсбери , игравший Холмса в нашем турне , словно сошел с картинки в «Стрэнд мэгэзин» . У него было тонкое интеллигентное лицо и высокий лоб . Он считался самым лучшим Холмсом , даже лу чше Уильяма Джиллета Джиллет Уильям (1855 — 1937) — актер и драматург , с успехом выступавший в собственных пьесах , в частности в инсценировках рассказов Конан-Дойля о Шерлоке Холмсе. , первого Холмса и автора пьесы. Дирекция театра решила , что во время т урне я буду жить с мистером и миссис Грин — театральным плотником и его женой — костюмершей . Но мне это не слишком понравилось . Мистер и миссис Грин по временам напивались . Кроме того , мне не всегда хотелось есть тогда , когда хотелось им , и есть то , что е л и они . Да и они , очевидно , тяготились мною . Через три недели мы , по обоюдному согласию , расстались . Однако я был слишком молод для того , чтобы жить с другими членами нашей труппы , и мне пришлось жить одному . Я бродил в одиночестве по незнакомым городам , с п ал в чужих комнатах , ни с кем не виделся до вечерних представлений , и весь день не слышал человеческого голоса , кроме собственного — иногда я разговаривал сам с собой . Порой я заходил в бар , где собирались актеры нашей труппы , и смотрел , как они играют на бильярде . Но я всегда чувствовал , что мое присутствие мешает им , и они , не стесняясь , давали мне это понять . Если я улыбался какой-нибудь легкомысленной шуточке , они сразу хмурились. Мало-помалу мной овладела тоска . На новое место мы приезжали в воскресень е вечером , и я особенно остро ощущал свое одиночество , торопливо шагая по неосвещенной главной улице северного города и слушая унылый колокольный звон . В будни я бродил по местному рынку и покупал овощи и мясо , а хозяйка готовила мне из них обед . Иногда я снимал комнату с питанием , и тогда я ел вместе с семьей на кухне . Мне это очень нравилось — кухни в небогатых домах на севере , с их начищенными печными решетками и синими очагами сверкали чистотой и были очень уютными . А в пасмурный холодный день было уди в ительно приятно войти с улицы в кухню , где хозяйка пекла хлеб , почувствовать жар ярко пылающего ланкаширского очага , увидеть расставленные вокруг формы с подходившим тестом и сесть за стол пить чай вместе со всей семьей , в торжественном молчании поглощавш е й душистые ломти еще теплого хлеба со свежим маслом. Наше турне длилось уже шесть месяцев . Сиднею так и не удалось устроиться в театре , он был вынужден распроститься со своей мечтой о сцене и стать буфетчиком в «Угольной яме» на Стрэнде . Его выбрали из ста пятидесяти претендентов на это место , но он чувствовал себя бесконечно униженным. Он писал мне регулярно и всегда сообщал новости о здоровье матери , но я редко отвечал на его письма — в частности потому , что был не в ладах с правописанием . Но одно его пис ьмо меня глубоко тронуло и еще больше сблизило нас . В этом письме он упрекал меня за то , что я не отвечаю ему , хотя нам пришлось вместе перенести много горя , и мы должны держаться друг за друга. «С тех пор как заболела мама, — писал Сидней, — у нас никого не осталось на свете , кроме друг друга . И поэтому ты должен писать мне почаще , чтобы я чувствовал , что у меня есть брат». Письмо взволновало меня , и я немедленно ответил ему . Я увидел Сиднея в другом свете . Его письмо скрепило нашу братскую любовь , которую я пронес через всю жизнь. Постепенно я привык к одиночеству . Но зато почти разучился разговаривать , и когда мне случалось неожиданно встретиться с кем-нибудь из нашей труппы , я мучительно смущался и в ответ на вопросы бормотал что-то бессвязное . Конечно , человек отходил встревоженный , опасаясь за мой рассудок . Наша примадонна , мисс Грета Хаан , была красивой , милой и очень доброй женщиной , но стоило мне увидеть , что она переходит улицу , направляясь ко мне , как я отворачивался к какой-нибудь витрине или про с то уходил в другую сторону , лишь бы не встретиться с ней. Я перестал следить за собой , сделался неряшливым . Всегда опаздывал , являлся к самому отходу поезда , без воротничка , за что неизменно получал выговоры. Потом я приобрел товарища — купил кролика . Куда бы мы ни приезжали , я тайком от хозяйки устраивал его у себя в комнате . Это был прелестный зверек , к сожалению , не приученный жить в домашней обстановке . Шерсть у него была удивительно белая и чистенькая ; просто не верилось , что он способен так скверно п а хнуть . Я держал его под кроватью в деревянной клетке . Утром хозяйка весело входила ко мне в комнату с завтраком , но в полном замешательстве удалялась , почувствовав вонь . Как только дверь за ней захлопывалась , я выпускал кролика , и он вприпрыжку бегал по к о мнате. Вскоре я выучил его прятаться в клетку , едва раздастся стук в дверь . Если хозяйка раскрывала мой секрет , я заставлял кролика показать свой номер , после чего она обычно смягчалась и соглашалась потерпеть до конца недели. Но в Тонипенди , в Уэльсе , пос мотрев наш фокус , хозяйка , не произнеся ни слова , загадочно улыбнулась , а когда я вечером вернулся из театра , я обнаружил , что мой любимец пропал . Я спросил о нем хозяйку , но она только покачала головой . «Должно быть , убежал или его украли !» Она по-своему, но достаточно эффективно разрешила эту проблему. Из Тонипенди мы поехали в шахтерский городок Эббу-Вейл . Там мы должны были дать только три спектакля . И я рад был , что не больше — в те дни Эббу-Вейл был мрачным , сырым поселком , застроенным одинаковыми уны лыми четырехкомнатными домиками , с керосиновой лампой в каждом окне . Большинство наших актеров поселились в небольшой гостинице , а я подыскал комнату в доме шахтера , хотя и маленькую , но удобную и чистую . Когда я поздно вечером возвращался после спектакля, меня ждал ужин , оставленный в очаге , чтобы не остыл. Во взгляде хозяйки дома , красивой женщины средних лет , было что-то трагическое . Она входила по утрам в мою комнату с завтраком , не говоря ни слова . Я заметил , что дверь кухни была всегда заперта , а когд а я стучал , чтобы попросить что-нибудь , хозяйка лишь чуть-чуть приоткрывала ее. На другой день после моего приезда , когда я ужинал , в мою комнату вошел хозяин дома . Он был примерно одних лет со своей женой . Он заглянул ко мне по дороге в спальню — в руке о н держал зажженную свечу . В этот вечер хозяин был в театре и очень хвалил наше представление . Вдруг он умолк и о чем-то задумался. — Знаете , у меня может найтись кое-что интересное для вашего театра . Вы видели когда-нибудь человека-лягушку ? Возьмите-ка све чу , а я зажгу лампу. Он повел меня в кухню , поставил лампу на буфет , нижняя часть которого вместо дверцы была задернута занавеской . «Ну-ка , Гилберт , вылезай !» — сказал хозяин , откидывая занавеску. Из буфета выполз получеловек — без ног , с огромной плоской головой , светловолосый , с мучнисто-белым лицом , большим ртом , запавшим носом и мощными , мускулистыми руками . На нем были фланелевые кальсоны с отрезанными штанинами — из дыр торчали десять толстых, похожих на обрубки пальцев . Этому страшному существу можно было дать и двадцать и сорок лет . Он посмотрел на нас и ухмыльнулся , обнажив желтые редкие зубы. — Ну-ка , Гилберт , попрыгай, — скомандовал отец , и несчастный припал на руках к полу и тут же взлете л почти до уровня моей головы. — Как , по-вашему , годится он для цирка ? Человек-лягушка ! Я был в таком ужасе , что почти лишился языка . Но все-таки я назвал несколько цирков , куда он мог бы написать. Отец настоял , чтобы урод показал мне еще несколько номеров, — он прыгал , лазал , делал стойку . Когда он наконец кончил , я сделал вид , что пришел в восторг , и похвалил его. — Спокойной ночи , Гилберт, — сказал я уходя , и бедняга невнятно пролепетал : «Спокойной ночи». Ночью я просыпался несколько раз и все пробовал , заперта ли дверь . Наутро хозяйка вдруг стала очень разговорчива. — Вы , оказывается , вчера видели Гилберта, — сказала она. — Вы , конечно , понимаете , что он спит в буфете , только когда мы пускаем к себе жильцов из театра. И тут мне пришла в голову ужасная мы сль , что я спал в кровати Гилберта. — Да , да, — ответил я и с наигранной уверенностью сказал , что его , наверное , возьмут в цирк . Она кивнула : — Мы часто думали об этом. Мои похвалы были , видимо , приятны хозяйке . Перед уходом я заглянул на кухню , чтобы прос титься с Гилбертом . Сделав над собой усилие , я спокойно пожал его большую мозолистую ладонь , и он ласково ответил на мое пожатие. По истечении десяти месяцев мы вернулись в Лондон и еще два месяца играли в пригородах . «Шерлок Холмс» пользовался необыкнове нным успехом , и через три недели после окончания первого турне мы должны были отправиться во второе. Теперь мы с Сиднеем решили уехать с Поунэлл-террас и снять более приличную квартиру на Кеннингтон-роуд . Нам хотелось , как змеям , поскорее скинуть кожу , изб авиться от всех следов прошлого. Я попросил директора дать Сиднею маленькую роль в «Холмсе» . Ему дали и роль и тридцать пять шиллингов в неделю ! Теперь мы поехали в турне вместе. Сидней писал матери каждую неделю , и к концу второго турне мы получили из Кэн хиллской больницы письмо , в котором нам сообщали , что наша мать выздоровела . Как мы обрадовались ! Мы написали , что будем ждать ее в Ридинге . В честь такого события мы сняли дорогую квартиру из двух спален с гостиной , в которой стоял рояль , украсили мамину комнату цветами и заказали роскошный обед. Счастливые и взволнованные , мы с Сиднеем ждали на перроне , но меня мучили опасения , сумеем ли мы снова приспособиться друг к другу, — ведь Сидней и я уже были не дети , и наша былая близость с матерью ушла безвозвр атно. Наконец подошел поезд . Неуверенно и со страхом вглядывались мы в лица пассажиров , выходивших из вагонов . Но вот и она ! Улыбаясь , она неторопливо шла нам навстречу . Когда мы подбежали к ней , она поздоровалась с нами нежно , но сдержанно . Очевидно , и он а старалась приспособиться к изменившимся обстоятельствам. Мы взяли извозчика и , пока ехали домой , болтали о тысяче важных и неважных вещей. Но когда мы показали матери во всем блеске нашу квартиру и цветы в ее спальне , когда немного улеглись первые востор ги и мы сели в гостиной , нам вдруг стало неловко друг с другом . День был солнечный . Окна квартиры выходили на тихую улицу , но сейчас в этой тишине чудилось что-то тревожное , и как я ни старался почувствовать себя счастливым , мной вдруг овладело гнетущее у н ыние . Бедняжка мама , которой нужно было так мало , чтобы к ней вернулись бодрость и веселье , напомнила мне сейчас о моем горьком прошлом , хотя , казалось бы , она-то меньше , чем кто бы то ни было , должна была вызывать у меня такие мысли . Я старался скрыть от нее свое настроение . Она немного постарела и пополнела . Прежде я всегда гордился ее наружностью и умением одеваться , и я надеялся , что она сразу очарует наших товарищей , но теперь она показалась мне какой-то опустившейся . Должно быть , она почувствовала мо и опасения и вопросительно посмотрела на меня. Я смущенно поправил выбившуюся прядь ее прически. — Я хочу, — улыбнулся я, — чтобы ты выглядела как можно лучше , когда будешь знакомиться с нашей труппой. Она достала пудреницу и попудрилась. — А все-таки хорош о жить, — сказала она весело. Однако вскоре мы уже привыкли друг к другу , и мое уныние рассеялось . Она лучше нас понимала , что мы стали взрослыми и что прежние отношения между нами невозможны . От этого она стала нам еще дороже . Пока продолжалось турне , она ходила на рынок и в лавки и всегда приносила домой фрукты , всякие лакомства и непременно цветы . Даже прежде , как бы мы ни были бедны , запасая в субботу вечером провизию , она непременно ухитрялась купить хотя бы на пенни букетик полевых цветов . По времена м она вдруг становилась очень сдержанной и молчаливой , и это ее настроение огорчало меня . Она держалась с нами скорее как гостья , чем как наша мать. Через месяц мать решила вернуться в Лондон — ей хотелось поскорее устроиться , чтобы к нашему возвращению у н ас уже был свой дом . «К тому же, — говорила она, — это обойдется дешевле — не придется тратиться на лишний билет при поездках по стране». Она сняла ту же квартиру на Честер-стрит , над парикмахерской , где мы жили когда-то , и купила в рассрочку мебель за дес ять фунтов . Простором и роскошью эти комнаты едва ли могли сравниться с залами Версаля , но мать творила чудеса , покрывая кретоном ящики из-под апельсинов , и они выглядели в наших спальнях красивыми комодами . Мы с Сиднеем вместе зарабатывали четыре фунта п я ть шиллингов в неделю , и из них посылали матери фунт и пять шиллингов. Когда второе турне закончилось , мы с Сиднеем вернулись домой и несколько недель прожили с матерью . Нам было хорошо с ней , но пришло время уезжать в новое турне , и мы почувствовали в глубине души облегчение . На Честер-стрит не было удобств , к которым мы уже привыкли во время поездок . И мать , несомненно , это понимала . Она пришла провожать нас на вокзал и старалась казать с я веселой , но мы оба видели , с какой тоской она смотрела на нас , стоя на платформе , улыбаясь и помахивая платком вслед уходившему поезду. Вскоре мать написала нам , что Луиза , у которой мы с Сиднеем жили на Кеннингтон-роуд , умерла по иронии судьбы в том сам ом Лэмбетском работном доме , узниками которого мы были когда-то . Она только на четыре года пережила отца , оставив сиротой маленького сына . Его , как и нас с Сиднеем , отправили в Хэнуэллский приют. Мать писала , что она навестила мальчика , рассказала ему , кто она , и напомнила о том , как мы с Сиднеем жили у его матери и отца на Кеннингтон-роуд . Однако он почти не помнил нас — в то время ему было всего четыре года . Не помнил он и отца . Сейчас ему уже исполнилось десять лет . Он был записан под девичьей фамилией Л уизы и , как узнала мать , у него не осталось никаких родственников . Она писала , что это красивый мальчик , очень тихий , застенчивый и замкнутый . Мать привезла ему конфет , апельсинов и яблок и пообещала аккуратно навещать его , и я уверен , что она свято выпол н яла свое обещание до тех пор , пока сама не заболела , и ее снова не отвезли в больницу. Весть о рецидиве ее болезни словно ножом полоснула нас по сердцу . Мы так и не узнали никаких подробностей , получив лишь короткое официальное извещение о том , что ее нашл и блуждающей по городу в невменяемом состоянии . Оставалось смириться с судьбой . Ясность рассудка уже никогда к ней не возвращалась . Несколько лет она томилась в Кэнхиллской психиатрической больнице , пока у нас не появилась возможность перевести ее в частн у ю лечебницу. Иногда боги устают от своих забав и являют милосердие — во всяком случае , над матерью они сжалились . Последние семь лет она жила спокойно , окруженная цветами и солнечным светом , и увидела , как ее взрослые сыновья достигли славы и богатства , о каких она и мечтать не могла. Прошло много времени , прежде чем мы с Сиднеем снова могли повидаться с матерью , так как все время разъезжали с «Шерлоком Холмсом». Наши турне с труппой Фромана закончились , но тут владелец Королевского театра в Блэкберне купи л у Фромана право на постановку «Холмса» в маленьких городах . Нас с Сиднеем пригласили в новую труппу , правда , жалованье нам предложили не прежнее , а по тридцать пять шиллингов каждому. Это был значительный шаг назад — играть в маленьких северных городках, да еще в плохой труппе . Но , с другой стороны , сравнивая игру актеров этой труппы с той , к которой мы привыкли , я развивал свой вкус , умение разбираться в актерской игре . Я пытался скрыть свое разочарование , но на репетициях , усердно стараясь помочь новом у режиссеру , который часто справлялся у меня о тех или иных мизансценах , я охотно рассказывал ему о постановке фромановской труппы . Понятно , актерам это не особенно нравилось — на меня смотрели как на зазнавшегося щенка . Некоторое время спустя помощник реж и ссера свел со мной счеты , оштрафовав меня на десять шиллингов за то , что я не пришил пуговицы , оторвавшейся от форменной куртки , хотя он уже не раз предупреждал меня. Автор «Шерлока Холмса» , Уильям Джиллет , привез в Лондон написанную им пьесу «Кларисса» , в которой он сам играл с Мари Доро . Критика неодобрительно отозвалась о пьесе и о дикции Джиллета , после чего он написал интермедию под названием «Затруднительное положение Шерлока Холмса» , в которой он сам не произносил ни слова . Действующих лиц было всег о трое : сумасшедшая , Холмс и его посыльный Билли . В результате я получил телеграмму от мистера Постэнта , режиссера Джиллета, — мне предлагали приехать в Лондон и сыграть роль Билли вместе с Уильямом Джиллетом в его интермедии . Это было подобно вести с небе с. Правда , я боялся , что нашей труппе в такой короткий срок , да еще в провинции , не удастся найти мне замену . Несколько дней я томился в мучительной неизвестности , но в конце концов там нашелся другой Билли. Это возвращение в Лондон , где мне предстояло игра ть в Вест-Эндском театре , я могу назвать своим вторым рождением . Каждая мелочь казалась упоительной — и приезд вечером в театр герцога Йоркского , и встреча с режиссером , мистером Постэнтом , который привел меня в уборную мистера Джиллета , и слова последнег о , когда меня представили ему : «Хотите играть со мной в „Шерлоке Холмсе“ ?» И мой трепетный ответ : «Еще бы , мистер Джиллет !» А на следующее утро , когда я ждал начала репетиции , я в первый раз увидел Мари Доро , одетую в очаровательнейшее летнее белое платье ! Я был потрясен , увидев в столь ранний час такую несравненную красавицу ! Пока она ехала в театр на извозчике , ей в глаза бросилось чернильное пятнышко на платье и теперь она расспрашивала бутафора , не может ли он его вывести . А когда бутафор усомнился , она разгневалась самым очаровательным образом : — Ну как же это ? Какая досада ! Она была так ошеломительно хороша , что я возмутился . Меня злили ее нежные , изящно очерченные губки , ровные белые зубы , прелестный подбородок , волосы цвета воронова крыла и темно-кари е глаза . Меня злил и ее притворный гнев , и то , что он делал ее еще обворожительней . Пререкаясь с бутафором , она даже не заметила меня , хотя я стоял совсем рядом и не сводил с нее глаз , зачарованный ее красотой . Мне только что исполнилось шестнадцать , и не о жиданная близость такой сияющей прелести пробудила во мне решимость не поддаваться ей . Но до чего же она была хороша ! Это была любовь с первого взгляда. В «Затруднительном положении Шерлока Холмса» говорила только мисс Айрин Ванбру , очень одаренная актриса , игравшая роль сумасшедшей , а Холмс просто сидел и слушал . Так Джиллет отплатил критикам . Интермедия начиналась с того , что я вбегал в кабинет Холмса и изнутри наваливался плечом на дверь , в которую ломилась сумасшедшая . Пока я пытался объяснить Холмсу , ч то случилось , дверь распахивалась , и в кабинет врывалась сумасшедшая . В продолжении двадцати минут , ни на секунду не останавливаясь , она бессвязно сообщала Холмсу обстоятельства преступления , которое он должен был раскрыть . Холмс незаметно писал какую-то з аписку , звонил и совал ее мне . Затем появлялись двое дюжих верзил и уводили даму , а мы с Холмсом оставались вдвоем , и я произносил заключительную реплику : «Вы были правы , сэр , это оказался тот самый сумасшедший дом». Критики посмеялись шутке , но «Кларисса» , которую Джиллет написал для Мари Доро , провалилась . Хотя все обозреватели восторгались красотой Мари , они тут же подчеркивали , что даже она не смогла спасти от провала такую слащавую стряпню , так что Джиллету пришлось возобновить «Шерлока Холмса» и игра т ь его до конца сезона . Меня оставили на роли Билли. Я был так взволнован перспективой играть вместе с знаменитым Уильямом Джиллетом , что забыл спросить об условиях . В конце недели мистер Постэнт подошел ко мне с конвертом в руке и , извиняясь , сказал : — Мне просто совестно давать вам так немного , но в конторе мне сказали , что я должен платить вам столько , сколько вы получали у нас раньше, — два фунта десять шиллингов. Я был приятно удивлен. На репетициях «Холмса» я снова увидел Мари Доро , она показалась мне еще прекрасней . Несмотря на мое твердое решение не поддаваться ее чарам , меня все глубже и глубже затягивало в трясину молчаливой и безнадежной любви . Я ненавидел свою слабость , меня приводило в ярость отсутствие у меня силы воли . Мои чувства были очень п р отиворечивы — я и ненавидел и любил ее . Она же была мила и очаровательна. В «Холмсе» она играла Алису Фолкнер , и по пьесе нам не приходилось встречаться . Но я всегда ждал ее и , выбрав момент , пробегал мимо нее по лестнице , чтобы пробормотать : «Добрый вечер » . Она приветливо отвечала мне : «Добрый вечер» . Больше между нами никогда ничего не было. «Холмс» пользовался огромным успехом . На одном из спектаклей присутствовала королева Александра . Вместе с ней в королевской ложе сидели король Греции и принц Христиан . Принц , по-видимому , пересказывал пьесу королю , и вот во время самой напряженной паузы , когда мы с Холмсом оставались на сцене одни , вдруг на весь театр раздались слова , произнесенные с заметным акцентом : «Да не рассказывай же мне ! Не говори ничего !» У Да йона Бусико была своя контора в театре герцога Йоркского , и часто , проходя мимо , он гладил меня по голове , так же как и Холл Кэйн , нередко приходивший за кулисы повидаться с Джиллетом . Как-то раз я был даже удостоен улыбки лорда Китченера. Когда мы еще игр али «Шерлока Холмса» , умер сэр Генри Ирвинг Ирвинг Генри (1838 — 1905) — английский режиссер и актер , постановщик многих трагедий Шекспира. , и я пошел на его похороны в Вестминстерское аббатство . Как актер Вест-Эндского театра я получил пропуск и очень этим гордился . Во время заупокойной службы я сидел между важным Льюисом Уоллером , романтическим кумиром лондонской публики и «доктором» Уолфордом Боди , иллюзионистом , прославившимся своим номером «магии» бескровной хирургии , которого я впоследствии пароди р овал в одном из своих скетчей . Уоллер , выставляя на всеобщее обозрение свой профиль , сидел неподвижно и глядел перед собой , но «доктор» Боди во что бы то ни стало хотел увидеть , как опускают в склеп тело сэра Генри , и , к великому негодованию Уоллера , то и дело вскакивал , наступая на каменную грудь какого-то давно упокоившегося герцога . Я же после нескольких попыток что-нибудь увидеть опустился на скамью и удовлетворился разглядыванием спин впереди сидящих. За две недели до снятия «Шерлока Холмса» с репертуа ра мистер Бусико дал мне письмо к знаменитым мистеру и миссис Кендел , рекомендуя меня на роль в их новом спектакле . Они как раз заканчивали гастроли в театре Сент Джеймс , проходившие с большим успехом . Миссис Кендел назначила мне явиться в десять часов ут р а в фойе театра . Она опоздала на двадцать минут . Наконец в дверях возник силуэт входящей с улицы дамы — это была миссис Кендел , весьма рослая и на вид очень властная особа . Не поздоровавшись , она сказала : — А , это вы ! На днях мы уезжаем в турне по провинци и с новым спектаклем , и я готова вас послушать . Но сейчас мы очень заняты . Может быть , вы придете сюда завтра утром , в это же время ? — Извините , сударыня, — ответил я холодно, — но провинция мне не подходит. Я вышел из театра , окликнул проезжавшего мимо извозчика… и на десять месяцев остался без работы. После заключительного спектакля «Шерлока Холмса» в театре герцога Йоркского и отъезда Мари Доро в Америку я отчаянно напился в полном одиночестве . Два-три года спустя в Филадельфии я снова увидел Мари . Она открывала новый театр , в котором я играл в труппе Карно . Она была так же хороша , как и прежде . Пока она произносила речь , я , загримированный , стоял за кулисами , но так и не решился напомнить ей о нашем знаком с тве. Когда «Холмс» был снят с репертуара , закончилось и турне Сиднея , так что мы оба остались без работы . Но Сидней вскоре устроился в труппу бродячих комедиантов Чарли Мэнона по объявлению в театральной газетке «Эра» . В то время было несколько таких трупп : «Банковские клерки» Чарли Болдуина , «Сумасшедшие булочники» Джо Богэнни и труппа Бойсетта . Все они ставили только пантомимы . Но их «комедии затрещин» исполнялись под прекрасную балетную музыку и пользовались огромным успехом . Лучшей среди них была трупп а Фреда Карно с большим репертуаром комедий . Название каждой обязательно включало слово «пташки» : «Тюремные пташки» , «Ранние пташки» и «Молчаливые пташки» . Постепенно Карно создал театральную антрепризу , включавшую больше тридцати трупп . В их репертуар вхо д или рождественские пантомимы и сложные музыкальные комедии , на которых воспитались такие замечательные актеры-комики , как Фред Китчен , Джордж Грейвс , Гарри Уэлдон , Билли Ривс , Чарли Белл и многие другие. Фред Карно увидел Сиднея у Мэнона и подписал с ним к онтракт на четыре фунта в неделю . Я был на четыре года моложе Сиднея и в этот момент не подходил ни к какому амплуа — что называется , ни рыба ни мясо . Но за время лондонского ангажемента я сумел скопить кое-какие деньги , и пока Сидней работал в провинции, я жил в Лондоне и болтался в бильярдных. VI Я вступил в трудный и не слишком приятный период ранней юности , со всеми его психологическими особенностями . Я преклонялся перед безрассудством и мелодрамой , был мечтателем и ипохондриком , проклинал жизнь и люб ил ее — моя душа была словно в коконе , сквозь который лишь изредка пробивались первые проблески зрелости . Я бродил по этому лабиринту кривых зеркал , вынашивая честолюбивые замыслы . Слово «искусство» в те времена я не употреблял и не думал о нем . Театр был источником заработка и только. И вот с таким туманом в голове и в сердце я жил один . По временам были проститутки , были изредка и шумные попойки , но ни вино , ни женщины , ни песни не влекли меня всерьез . Я жаждал любви и романтики. Я прекрасно понимаю психо логию современного «тедди боя» , одевающегося по модам начала века . Как и все мы , он ищет внимания к себе , романтики и драмы . Так почему бы ему не доставить себе удовольствие и не выставить себя напоказ , козыряя грубыми шутками ? Разве дебоширство — это при в илегия одних только учеников аристократических закрытых школ ? Он видит в среде так называемых высших классов безмозглых щеголей и самоуверенных фатов — почему бы и ему не добиваться самоутверждения , щеголяя своей «стильностью» ? Он знает , что машина будет п ослушна его воле , как и воле любого другого , что не требуется особого интеллекта , чтобы включить механизм или нажать на кнопку . В этом самоупоении разве он не кажется себе столь же грозным , как какой-нибудь Ланселот , аристократ или ученый , и разве одним д в ижением пальца он не может разрушить целые города , с беспощадностью наполеоновских армий ? И разве нынешний «тедди-бой» не Феникс , восстающий из пепла преступных правящих классов , подсознательно перенявший у них отношение к человеку как к не до конца укрощ е нному зверю , который из века в век главенствовал над остальными с помощью обмана , жестокости , насилия ? Однако , говоря словами Бернарда Шоу : «Я отвлекся , как это свойственно человеку , у которого есть давняя и горькая обида». В конце концов мне удалось устро иться в ансамбле «Цирк Кейси» . Я выступил там в двух скетчах , изображая «благородного разбойника» Дика Тюрпина и шарлатана-»доктора» Уолфорда Боди . Мой Боди пользовался кое-каким успехом , потому что это был уже не просто бурлеск , а попытка изобразить тип у ченого профессора . К тому же я придумал удачный грим . Теперь я был «звездой» труппы и зарабатывал три фунта в неделю . В нашей труппе играли и дети , изображающие взрослых в сценах из жизни трущоб . В целом труппа была скверной , но эта работа помогла мне рас к рыться как комедийному актеру. Пока «Цирк Кейси» гастролировал в Лондоне , я и еще пять наших актеров поселились на Кеннингтон-роуд у миссис Филдс , пожилой вдовы лет шестидесяти пяти . У нее было три дочери : Фредерика , Тельма и Феба . Фредерика была замужем з а русским краснодеревщиком , добрым , но удивительно некрасивым человеком . У него было скуластое татарского типа лицо , светлые волосы и усы , он сильно косил на один глаз . Все мы ели на кухне и близко познакомились с семьей Филдсов . Сидней , приезжая в Лондон, тоже жил с нами. Уйдя из ансамбля , я продолжал жить у Филдсов . Старушка была добра , терпелива и работала , не покладая рук, — она жила тем , что сдавала комнаты . Фредерику содержал муж , а Тельма и Феба помогали матери по хозяйству . Пятнадцатилетняя Феба был а красавицей с тонким изящным профилем . Меня влекло к ней физически , и она нравилась мне как человек , но этому последнему чувству я противился изо всех сил — мне еще не было семнадцати и , как обычно в этом возрасте , отношение к девушкам у меня было самое ц иническое . Но Феба была добродетельна , и мои посягательства ни к чему не привели . Однако я ей тоже нравился , и мы подружились. Филдсы были народ горячий , и время от времени между ними вспыхивали бурные ссоры . Спор обычно начинался из-за того , чья очередь п омогать по хозяйству . Двадцатилетняя Тельма была по натуре ленива и вела себя в семье барыней — она неизменно утверждала , что сегодня убирать должна Фредерика или Феба . Начинался скандал , и тут уж они перебирали все давние обиды и семейные тайны , не стесн я ясь присутствием посторонних . Миссис Филдс , например , во всеуслышание попрекала Тельму тем , что она , пожив недолгое время на содержании одного ливерпульского адвоката , возомнила себя настоящей леди и теперь гнушается домашней работы . «Ну что ж, — кричала с тарушка, — если ты такая барыня , убирайся к своему адвокату и живи с ним ! Только он-то тебя и на порог не пустит !» Для большей выразительности миссис Филдс хватала со стола чашку и со всего размаху кидала ее об пол . В продолжение всей сцены Тельма чинно и невозмутимо сидела за столом . Затем она спокойно выбирала на столе чашку и тоже кидала ее на пол , со словами : «Я ведь тоже могу выйти из себя», — затем летела на пол вторая чашка , и третья , и четвертая — так что в конце концов вся комната была усыпана чер е пками. — И я тоже могу устроить сцену !» Мать и сестры беспомощно глядели на поле боя . «Посмотрите , что она делает, — стонала мамаша. — На , на , вот эта еще осталась . Бей все !» — и совала Тельме сахарницу . Тельма брала сахарницу и так же невозмутимо кидала е е на пол. В таких случаях Феба играла роль третейского судьи — в семье ее уважали за справедливость и беспристрастие . Обычно она просто говорила , что сделает все сама , но тут уж Тельма не соглашалась. Я оставался без ангажемента почти три месяца . Сидней пл атил за меня миссис Филдс по четырнадцать шиллингов в неделю . Он был теперь ведущим комиком у Фреда Карно и часто заводил с ним речь о своем талантливом младшем брате , но Карно ничего не желал слышать — он считал , что я еще слишком молод. В это время в Лон доне были в большой моде еврейские комики , и мне пришло в голову , что я легко могу скрыть свою юность под пейсами старого еврея . Сидней дал мне два фунта — я потратил их на ноты песенок и на американские юмористические книжонки «Мэдисон Баджет» , в диалога х которых я должен был почерпнуть забавные реплики . В течение нескольких недель я готовился , репетируя свое выступление перед семьей Филдсов . Они слушали очень внимательно и всячески меня подбадривали. Наконец мне дали недельную пробу без оплаты в мюзик-хол ле Форстера — маленьком театрике вблизи Майлэнд-роуд , в центре еврейского квартала . Я однажды играл там с «Цирком Кейси» , и дирекция решила устроить мне пробу . Мне казалось , что все мое будущее зависит от этой недели . В случае успеха я буду участвовать в с амых интересных турне по Англии . И кто знает ? Может быть , через год стану одним из самых знаменитых артистов варьете , чье имя будут писать на афишах крупными буквами . Я пообещал миссис Филдс и ее дочерям достать билеты на пятницу или субботу , когда я буду увереннее в себе. — После такого успеха, — грустно заметила Феба, — вы , наверно , не захотите жить у нас. — Ну что вы , я все равно останусь у вас, — великодушно заверил я. В понедельник в двенадцать часов была репетиция с оркестром , во время которой я держа лся вполне профессионально . Но я не продумал своего грима , не решил , как должен выглядеть . Перед первым представлением я просидел несколько часов в уборной , пробуя то один грим , то другой . Но какие бы парики я ни надевал , мне никак не удавалось скрыть сво ю юность . По наивности я не понимал , что мой грим , да и весь номер имел сильный антисемитский привкус , а мои шутки были не только избитыми , но и столь же скверными , как мой еврейский акцент . К тому же я даже не был смешон. После первых моих шуток зрители ст али кидать в меня медяками , апельсиновыми корками , начали топать ногами и свистеть . Сначала я просто не понял , в чем дело , но мало-помалу осознал весь ужас происходящего . Я начал торопиться и говорил все быстрее и быстрее , а град насмешек , корок и медяков с каждой секундой усиливался . Уйдя со сцены , я не стал ждать приговора дирекции , разгримировался и ушел из театра , чтобы больше туда не возвращаться , даже за нотами. Домой на Кеннингтон-роуд я вернулся очень поздно . Филдсы уже легли спать , и я был очень эт ому рад . Утром за завтраком миссис Филдс стала расспрашивать , как прошло мое выступление . Я с притворным равнодушием ответил : — Все в порядке . Только надо кое-что изменить. Миссис Филдс сообщила мне , что Феба ходила меня смотреть , но ничего не стала им рас сказывать, — она очень устала и захотела поскорее лечь спать . Когда я позже увидел Фебу , она ни слова мне не сказала . Промолчал и я . Ни сама миссис Филдс , ни ее дочери никогда не упоминали об этом моем дебюте и как будто не заметили , что я больше не ходил в театр. К счастью , Сидней был тогда на гастролях в провинции , и я избежал мучительного рассказа о том , что произошло , но , вероятно , он сам обо всем догадался или ему рассказали Филдсы ; во всяком случае , он никогда меня об этом не спрашивал . Я изо всех сил старался вычеркнуть из памяти тот ужасный вечер , однако он нанес жестокий удар моей самоуверенности . Этот страшный случай помог мне увидеть себя в истинном свете . Я понял , что никогда не буду настоящим комиком варьете — у меня не было способности к непос р едственному общению со зрителем . Я утешился мыслью , что стану характерным актером . Но прежде чем я окончательно нашел себя , мне пришлось испытать еще немало разочарований. В семнадцать лет я сыграл молодого героя в скетче «Веселый майор» — скучном , пошлом спектакле , который мы играли всего неделю . Нашей премьерше — моей жене по пьесе — было лет пятьдесят . Каждый вечер она появлялась на сцене пьяной , от нее несло джином , а мне , ее горячо любящему супругу , надо было заключать ее в объятия и целовать . Этот оп ы т навсегда отбил у меня охоту быть первым любовником. Потом я попробовал силы в драматургии . Я написал скетч , «Двенадцать справедливых мужчин» . Это была «комедия пощечин» . Действие разворачивалось в суде , где разбирается дело о нарушении брачного обещания . Один присяжный — глухонемой , второй — пьяница , а тре т ий — врач-шарлатан . Я продал эту тему «гипнотизеру» Чаркоуту , который показывал в варьете следующий номер : «загипнотизировав» своего помощника , он заставлял его с завязанными глазами сесть в экипаж и ехать по всему городу — сам он сидел на заднем сиденье, посылая помощнику «магнетические импульсы» . Гипнотизер дал мне три фунта за пьесу , но в придачу я сам должен был ее поставить . Я набрал труппу и начал репетировать в помещении над пивной Хорна , на Кеннингтон-роуд . Один из актеров , сердитый старик , сказал, что мой скетч не только безграмотен , но и глуп. На третий день , посреди репетиции , я получил записку от Чаркоута . Он сообщал , что решил не выпускать мой скетч . Не отличаясь храбростью , я положил записку в карман и продолжал репетировать — у меня не хватило духу сказать об этом актерам . В перерыв я повел их к нам домой , сказав , что мой брат Сидней хочет с ними поговорить . Я увел Сиднея в спальню и показал ему записку . Прочтя ее , он спросил : — И что ж , ты им еще не сказал ? — Нет, — прошептал я. — Надо сказать. — Не могу ! Просто не могу ! Выходит , они задаром репетировали три дня ? — Но ты же не виноват ! Поди и скажи им, — заорал на меня Сидней. Я совсем оробел и заплакал. — Ну что я могу им сказать ? — Не будь дураком ! Сидней вышел в другую комнату и показал акте рам письмо Чаркоута , а потом повел нас в ближайшую пивную и угостил всех пивом с бутербродами. Никогда нельзя предсказать , как поведут себя актеры . Старик , больше всех ругавший мою пьесу , отнесся к этому известию философски и только посмеялся , когда Сидней рассказал ему , в какое отчаяние оно меня привело. — Ты тут ни при чем , сынок, — сказал он , похлопав меня по спине. — Это нас старый подлец Чаркоут подвел ! После моего провала у Форстера долгое время , что бы я ни предпринимал , все кончалось неудачей . Но мо лодости свойствен несокрушимый оптимизм — она инстинктивно чувствует , что и беды преходящи , а бесконечная полоса сплошного невезения — вещь столь же немыслимая , как и бесконечная прямая стезя добродетели, — рано или поздно неизбежно наступает поворот. Конч илась и моя полоса невезения . В один прекрасный день Сидней сказал , что меня хочет видеть мистер Карно . Он был недоволен партнером мистера Гарри Уэлдона в «Футбольном матче» , одном из самых удачных своих скетчей . Уэлдон был очень известным комическим акте р ом и пользовался успехом до самой смерти — умер он в тридцатых годах. Мистер Карно был невысокий , смуглый человек с зорким , испытующим взглядом блестящих глаз . Он начал свою карьеру акробатом на параллельных брусьях , но затем подобрал себе трех партнеров-к омиков , и этот квартет стал ядром его будущей труппы , игравшей пантомимы и скетчи . Он и сам был великолепным комиком и создал много интересных комедийных образов . Карно продолжал выступать даже тогда , когда у него уже гастролировали в провинции пять други х трупп. Один из первых его партнеров рассказывал , как Карно оставил сцену . Однажды , после представления в Манчестере , актеры стали жаловаться , что Карно теряет ритм , губит весь эффект , и публика не смеется . Карно , который к тому времени скопил уже пятьдеся т тысяч фунтов , спорить не стал . «Ну что ж , ребята , если вы так считаете, — я ухожу ! — Сняв парик , он бросил его на столик и сказал , ухмыльнувшись : — Вот вам моя отставка». Мистер Карно жил на Колдхарбор-лэйн , в Кэмберуэлле . При доме был склад , в котором х ранились декорации для его двадцати постановок . Там же помещалась и его контора . Карно встретил меня очень любезно. — Сидней мне все уши прожужжал о том , какой вы способный актер, — сказал Карно. — Сможете вы быть партнером Гарри Уэлдона в «Футбольном матч е» , как вы думаете ? Гарри Уэлдон был «звездой» , он получал тридцать четыре фунта в неделю. — Дайте мне только на сцену выйти, — сказал я невозмутимо. Карно улыбнулся : — Семнадцать лет, — это очень мало , а вы выглядите даже еще моложе. Я небрежно пожал плеч ами : — Ну , это вопрос грима. Карно рассмеялся . Он потом рассказывал Сиднею , что из-за этого пожатия плечами он и взял меня в труппу. — Ну , ну , посмотрим , на что вы способны, — заключил беседу Карно. Он предложил мне пробный ангажемент на две недели по три фунта десять шиллингов в неделю и годовой контракт , если я ему подойду. До начала наших спектаклей в лондонском «Колизеуме» у меня оставалась неделя , чтобы выучить роль . Карно посоветовал мне сходить в «Буш эмпайр» Шеферда , где тогда показывали «Футбольный матч» , и посмотреть актера , которого мне предстояло заменить . Признаюс ь , он показался мне скучным и неловким , и , скажу без ложной скромности , я знал , что сыграю лучше . Роль требовала большей остроты , настоящего бурлеска, — так я и решил ее играть. Мне дали только две репетиции — у мистера Уэлдона больше не было свободного вре мени . Даже на эти две он согласился скрепя сердце — он был занят игрой в гольф. На репетициях я не произвел хорошего впечатления . Читал я медленно и чувствовал , что Уэлдон не в восторге от моих способностей . Если бы Сидней , выступавший раньше в этой роли , находился в Лондоне , он помог бы мне , но он был на гастролях. «Футбольный матч» был бурлескной «комедией пощечин» , но обычно до первого выхода Уэлдона в зале не слышалось ни одного смешка . Актеры только подготавливали его выход , но с того момента , как Уэлд он , действительно великолепный комик , появлялся на сцене , зрители смеялись не умолкая. В вечер премьеры в «Колизеуме» нервы у меня были натянуты до предела . Этот вечер должен был восстановить мою веру в себя и загладить позор кошмарного провала у Форстера. В волнении , граничащем с ужасом , я шагал взад и вперед за кулисами огромной сцены и мысленно молился. Но вот послышалась музыка . Занавес поднялся . На сцене пел хор футболистов , занятых тренировкой . Затем они ушли , и сцена осталась пустой . Мой выход ! Я был в полном смятении . Мне предстояло победить или погибнуть . Но как только я оказался на сцене , напряжение исчезло . Я успокоился . Вышел я спиной к залу — это я сам придумал . Со спины я выглядел безупречно : сюртук , цилиндр , гетры и трость в руке — тип театра л ьного злодея начала века . Внезапно я обернулся , и зрители увидели мой красный нос . Раздался смех . Я понравился . Мелодраматически я пожал плечами , щелкнул пальцами , пошатываясь , пошел по сцене и споткнулся о гантели . Затем моя трость зацепилась за трениров о чную грушу , она качнулась и хлопнула меня по лицу . Я зашатался , сделал выпад и ударил себя тростью по уху . Публика хохотала. Теперь я чувствовал себя свободно и дал волю фантазии . Я мог бы пробыть на сцене пять минут , не сказав ни слова , и зрители смеялись бы без передышки . Я вновь принялся расхаживать взад и вперед злодейской походкой , но тут у меня начали спадать штаны . Оторвалась пуговица . Я принялся ее искать , нащупал что-то , поднял и тут же с возмущением отбросил : «Черт бы побрал этих кроликов» . И сно в а хохот в зале. Из-за кулис , словно полная луна , выглянула голова Гарри Уэлдона . Впервые зал смеялся до его выхода. Не успел он выйти на сцену , как я схватил его руку и трагически зашептал : «Скорей ! Падают ! Булавку !» — Все это было чистой импровизацией и , конечно , не репетировалось . Я хорошо подогрел публику к выходу Гарри , в этот вечер его замечательно принимали , и мы вместе заставили публику смеяться там , где она раньше никогда не смеялась . Когда опустился занавес , я знал , что все в порядке . Товарищи поз д равляли меня и пожимали мне руку . Уэлдон по дороге в уборную оглянулся и через плечо бросил сухо : — Неплохо… даже хорошо. Я пошел домой пешком , чтобы хоть немного успокоиться . На Вестминстерском мосту я остановился , облокотился о парапет и долго смотрел на темную , бархатистую воду . Мне хотелось плакать от радости , но я не мог . Я старался изо всех сил , морщил лицо , но слез не было — я был опустошен . От Вестминстерского моста я направился к «Слону и Замку» , зашел в кафе и выпил чашку чаю . Мне нужно было с ке м -нибудь поговорить , но Сидней был в провинции . Как я жалел , что его нет со мной и я не могу рассказать ему о сегодняшнем вечере , особенно важном для меня после провала у Форстера. Я чувствовал , что не смогу уснуть . От «Слона и Замка» я пошел к Кеннингтон-г ейт и выпил еще одну чашку чаю . По дороге я все время разговаривал сам с собой и смеялся . И только в пять утра , в полном изнеможении , я наконец отправился спать. Мистер Карно не был на премьере , но побывал на третьем спектакле , когда зрители встретили меня аплодисментами . В антракте он пришел за кулисы и , широко улыбаясь , велел мне пораньше утром зайти в контору подписать контракт. Я не стал писать Сиднею о премьере , но теперь послал ему лаконичную телеграмму : «Подписал контракт на год по четыре фунта в нед елю . Целую , Чарли» . Мы играли «Футбольный матч» в Лондоне три с половиной месяца , а потом повезли его в провинцию. Уэлдон играл в скетче тупого деревенщину , медлительного ланкаширского простака . Он очень нравился на севере Англии , но на юге не пользовался особым успехом . В Бристоле , Кардиффе , Плимуте и Саутгемтоне Уэлдона принимали холодно , и поэтому он был раздражителен , играл небрежно , а свою злость срывал на мне . По ходу действия он награждал меня множеством оплеух и подзатыльников , то есть он делал вид, что бьет меня , а в это время кто-нибудь за кулисами хлопал в ладоши — получался похожий звук . Но иногда Уэлдон бил по-настоящему — мне казалось потому , что завидовал. В Бельфасте дело приняло совсем крутой оборот . Критики изругали Уэлдона , а меня похвалил и . Этого Уэлдон уже не мог перенести , и в тот же вечер ударил меня в полную силу , разбив мне нос , так что мне уже было не до шуток . За кулисами я сказал ему , что если он еще раз сделает что-либо подобное , я проломлю ему голову гантелями , и добавил , что ес л и его так мучает зависть , вовсе не обязательно вымещать ее на мне. — Зависть ? К тебе ? — переспросил он презрительно. — Да у меня в заднице больше таланта , чем в тебе с головы до ног ! — Ах , вот где вы прячете ваш талант, — парировал я и быстро захлопнул две рь своей уборной. Когда Сидней вернулся в Лондон , мы решили снять квартиру на Брикстон-роуд и истратить на мебель фунтов сорок . Мы отправились в магазин подержанной мебели на Ньюингтон-баттс , сказали хозяину , что нам нужно обставить четыре комнаты , и назв али сумму , которую мы собирались на это потратить . Хозяин заинтересовался и , не жалея времени , помог нам отобрать необходимые вещи . В гостиной мы постелили ковер , а пол остальных комнат покрыли линолеумом и купили гарнитур — диван и два кресла . В углу гос т иной мы поставили резную мавританскую ширмочку , освещенную сзади ярким желтым фонарем , а в противоположном углу на позолоченном мольберте красовалась картина в золотой раме . Она изображала обнаженную натурщицу , которая поглядывала через плечо на бородатог о художника , сгоняющего муху с ее ягодицы . Мне казалось , что именно этот шедевр и мавританская ширмочка придавали нашей гостиной особый шик . Стиль ее убранства представлял собой сложную комбинацию табачной лавочки в мавританском вкусе и французского публич н ого дома . Но нам эта комната нравилась . Мы даже купили пианино и , хотя нам пришлось потратить на него пятнадцать фунтов сверх ассигнованной суммы , не жалели об этом . Эта квартира в доме номер 15 по Брикстон-роуд казалась нам раем земным . Гастролируя в про в инции , мы предвкушали минуту , когда вернемся туда . Теперь мы были достаточно богаты и могли помогать деду , посылая ему десять шиллингов в неделю , и даже наняли служанку , которая приходила два раза в неделю убирать квартиру , хотя особой надобности в этом н е было, — мы почти не прикасались к нашим вещам и жили словно в храме . Мы опускались в свои мягкие кресла , преисполненные невыразимым самодовольством . У нас была еще полукруглая медная каминная решетка с сиденьем , обитым красной кожей , и я то и дело перехо д ил с кресла на это сиденье, — все примеривался , где уютнее посидеть. В шестнадцать лет свое представление о романтической любви я почерпнул из театральной афиши , изображавшей девушку , которая стояла на скале , а ветер играл ее длинными волосами . Я вообража л , как играю с ней в гольф (игра , которую я терпеть не могу ), как брожу с ней по росистым холмам , упиваясь трепетным чувством и красотой природы . Но это была чистая романтика , а юношеская любовь — это совсем другое, — она почти всегда следует шаблону . Взг л яд , два-три слова (обычно удивительно глупых ), и в несколько минут жизнь становится иной — природа вдруг проникается к нам благоволением и открывает неведомые доселе радости . Именно так и случилось со мной. Мне почти исполнилось девятнадцать , я был актером труппы Карно , уже пользовавшимся успехом , и все-таки в моей жизни чего-то не хватало . Наступила и прошла весна , на меня уже надвигалось томительное , пустое лето . Повседневная , жизнь мне приелась , все вокруг вызывало уныние . Будущее представлялось сплошны м и буднями среди скучных , неинтересных людей . Мне уже было мало просто работать , чтобы зарабатывать . Это было лакейское существование , лишенное какой бы то ни было прелести . Меня томили неудовлетворенность и тоска , и по воскресеньям я в одиночестве бродил п о лондонским паркам и слушал музыку . Меня тяготило и общество других людей и свое собственное . И , конечно , случилось неизбежное : я влюбился. Мы играли в «Стритхем эмпайр» . В то время мы в один вечер давали представления в двух-трех мюзик-холлах , и у нашей труппы был даже собственный омнибус , чтобы мы могли успеть вовремя к началу наших номеров . Мы начинали со «Стритхема» , с тем чтобы потом поспеть в «Кентербери мюзик-холл» , а затем в «Тиволи» . Таким образом , мы начинали работать засветло . Стояла невыносима я жара , и зал «Стритхем» почти пустовал , что , понятно , тоже не разгоняло моей тоски. Перед нами выступали «Янки Дуддлс гёрлс» Берта Кутса — танцевальный ансамбль , исполнявший и песенки . Он мало меня интересовал . Но во второй вечер , когда я , равнодушный и бе зразличный ко всему на свете , стоял за кулисами , какая-то танцовщица вдруг споткнулась , а остальные начали хихикать . И одна из них , оглянувшись , встретилась со мной взглядом , словно спрашивала , смеюсь ли я . Меня сразу покорили искрившиеся лукавством огром н ые карие глаза стройной , как лань , девушки , с изящным овалом лица и очаровательно пухлыми губками , обнажавшими в улыбке чудесные зубы . Эффект был потрясающим и мгновенным . За кулисами она попросила меня подержать зеркальце , пока поправит волосы , и это дал о мне возможность рассмотреть ее поближе . Это было начало . В среду я спросил , не могу ли я с ней встретиться в воскресенье . Она рассмеялась : — Я даже не знаю , как вы выглядите без этого красного носа ! Я играл тогда пьяницу в «Молчаливых пташках» , во фраке с белым галстуком. — Право же , мой собственный нос не такой уж красный , да и сам я не так дряхл , как выгляжу, — заверил я ее. — А чтобы это доказать , я вам завтра принесу свою фотографию. И я принес ей портрет печального юнца в черном галстуке , по моему мне нию , весьма мне льстивший. — Да вы еще совсем молодой, — искренне удивилась она. — Я думала , вы гораздо старше. — Сколько же лет вы мне давали ? — По крайней мере , тридцать. Я улыбнулся : — Мне скоро исполнится девятнадцать. По будням мы репетировали , и я никак не мог назначить ей свидание , но она обещала , что будет ждать меня в воскресенье в четыре часа у Кеннингтон-гэйт. Был чудесный солнечный день . На мне был темный костюм , элегантно облегавший талию , темный галстук , и я не брежно помахивал черной эбеновой тростью . До четырех часов оставалось только десять минут , я с волнением вглядывался в каждую женщину , выходившую из трамвая. Тут я сообразил , что ни разу не видел ее без грима , и вдруг вообще забыл , как она выглядит . Как я ни старался , я не мог вспомнить ее лица . Ужас охватил меня . Может , ее красота всего лишь подделка ?! Иллюзия ?! Стоило выйти некрасивой девушке из трамвая , и я погружался в бездну отчаяния . Неужели мне предстоит разочарование ? Неужели меня обмануло собствен н ое воображение или театральный грим ? Без трех минут четыре какая-то девушка сошла с трамвая и направилась прямо ко мне . У меня упало сердце — нет , это далеко не красавица . Одна мысль о том , что мне придется провести с ней весь вечер , да еще прикидываться , будто это доставляет мне неизъяснимое удовольствие , приводила меня в ужас . Однако я приподнял шляпу и радостно улыбнулся . Испепелив меня возмущенным взглядом , незнакомка прошла мимо . Слава богу , это была не она. Затем в одну минуту пятого из трамвая выпрыг нула молоденькая девушка , подошла ко мне и остановилась . Она была без грима и казалась еще прелестней в простенькой матросской шапочке , синей матросской курточке с блестящими медными пуговицами , в карманы которой она глубоко засунула руки, — Ну вот и я ! — сказала она. Я вдруг так растерялся , что лишился дара речи . От смущения я не знал , что сказать и что сделать. — Давайте возьмем такси, — хрипло сказал я , оглядываясь по сторонам . Но потом я все-таки повернулся к ней. — Куда бы вы хотели поехать ? Она пожала плечиками. — Мне все равно. — Тогда давайте поедем обедать в Вест-Энд. — Я уже обедала, — невозмутимо сказала она. — Мы это обсудим в такси, — возразил я. Мое лихорадочное волнение , должно быть , смутило ее. В такси я без конца повторял : — Я знаю , что еще пожалею об этих минутах — вы слишком прекрасны ! Я пытался быть остроумным и веселым , но у меня ничего не получалось . Я взял в банке три фунта и собирался повезти ее в «Трокадеро» , где в атмосфере музыки и плюшевой элегантности мог бы предстать перед ней в самом романтическом свете . Мне хотелось ее поразить . Однако она сохраняла полнейшую невозмутимость , а мои тирады просто ставили ее в тупик , особенно когда я назвал ее своей Немезидой, — это слово я узнал незадолго перед нашим знакомством. Она не догадывала сь , как много для меня значила . Физическое влечение не играло тут почти никакой роли — мне было важно ее присутствие . Изящество и красота были редкими гостьями в жизни такого человека , как я. В «Трокадеро» я пытался уговорить ее пообедать , но безуспешно . О на согласилась только съесть бутерброд , чтобы составить мне компанию . Мы занимали отдельный столик в очень дорогом ресторане , и я счел своим долгом заказать изысканный обед , хотя мне вовсе не хотелось есть . Этот обед был тяжким испытанием . Я не знал , что к акой вилкой полагается есть . Но все-таки я с грехом пополам одолел обед и даже держался со светской непринужденностью , а после еды ухитрился небрежно сполоснуть пальцы в поданной для этой цели мисочке . Однако я уверен , что , выйдя из ресторана , мы оба вздо х нули с облегчением. После «Трокадеро» она решила вернуться домой . Я предложил отвезти ее в такси , но она предпочла пойти пешком . Это мне было только на руку : она жила далеко , в Кэмберуэлле , и , таким образом , я мог дольше оставаться в ее обществе. Теперь , к огда я немного опомнился , она стала держаться со мной свободнее . Мы шли по набережной Темзы , и Хетти весело рассказывала мне о своих подружках и о всяких пустяках . Но я почти не слышал , что она говорила . Я испытывал невыразимое блаженство , и мне казалось, что мы гуляем в раю. Расставшись с ней , я , все еще во власти этого вечера , вернулся на набережную и роздал остатки своих трех фунтов спавшим на набережной бродягам — меня переполняли радость и любовь к ближнему. Мы условились с Хетти встретиться на другой же день в семь утра — в восемь у нее была репетиция , где-то на Шефтсбери-авеню . От ее дома до станции метро Вестминстербридж-роуд было примерно мили полторы , и хотя я поздно возвращался с работы и никогда не ложился раньше двух часов , я вскакивал на рассв е те , чтобы встретиться с ней. Кэмберуэлл-роуд казалась мне теперь волшебной улицей , потому что там жила Хетти Келли . Эти утренние прогулки , когда мы , держась за руки , шли до станции метро , были блаженством , к которому примешивалось какое-то неясное и страстное томление . Убогая , унылая Кэмберуэлл-роуд , которую я раньше всегда обходил стороной , обрела теперь особую притягательную силу , потому что там в утреннем тумане вдруг вырисовывалась тонкая фигурка Хетти , идущей мне навстречу . Я не помнил , что она говорила во время этих прогулок . Я б ыл слишком захвачен мыслью , что нас свела таинственная сила и что наш союз уже предопределен судьбой. Я провожал ее так три раза — три коротких утра , после которых сутки переставали существовать до следующего утра . Но на четвертый день она вдруг резко пере менилась ко мне . Она поздоровалась со мной холодно и не взяла меня за руку . Я упрекнул ее и , шутя , обвинил в том , что она меня не любит. — Вы требуете слишком многого, — сказала она. — В конце концов , мне только пятнадцать лет , и вы на четыре года старше м еня. Я никак не мог понять , что кроется за этой фразой . Одно было ясно : она вдруг отдалилась от меня . Она шла , глядя прямо перед собой и засунув руки в карманы , как школьница. — Другими словами , вы в самом деле меня не любите, — повторил я. — Не знаю, — от ветила она. Я был ошеломлен. — Если не знаете , значит , не любите. Она промолчала. — Вот видите , каким пророком я оказался, — продолжал я шутливым тоном. — Я же говорил , что еще пожалею о том , что мы встретились. Я пытался разгадать , что происходит у нее в душе , узнать , как она ко мне относится , но на все мои вопросы она продолжала отвечать «не знаю». — А вы согласились бы выйти за меня замуж ? — вдруг спросил я. — Я еще слишком молода. — Ну а если бы вам все-таки пришлось выйти замуж , вы бы выбрали меня или кого-нибудь другого ? Но она все так же уклончиво повторяла : — Не знаю… вы мне нравитесь , но… вЂ” …но вы меня не любите, — заключил я , и сердце у меня упало. Она ничего не сказала . Небо было затянуто тучами , улица казалась серой и тоскливой. — Беда в том , что я вовремя не остановился, — сказал я хрипло . Мы подошли к входу в метро. — Нам надо расстаться и больше никогда не видеться, — добавил я , желая узнать , какое впечатление произведут на нее мои слова. Она нахмурилась . Я взял ее руку и нежно погладил. — Прощ айте , так будет лучше . Ваша власть надо мной уже и сейчас слишком велика. — Прощайте, — ответила она. — Мне очень жаль. То , что она сочла нужным извиниться , доконало меня . Она вошла в метро , и меня охватило ощущение невыносимой пустоты. Что я наделал ? Може т быть , я слишком поторопился ? Какое право я имел задавать ей подобные вопросы ? Я вел себя , как самодовольный идиот , и добился того , что теперь не смогу ее видеть , если не захочу поставить себя в смешное положение . Что же мне остается ? Страдать и больше н и чего ! Если бы я мог не чувствовать этой муки и не просыпаться до тех пор , пока снова не увижу ее ! Нет , любой ценой я должен избегать встречи с ней , пока она сама не захочет меня увидеть . Может быть , я был слишком серьезен , слишком настойчив ? В следующий р а з , когда мы увидимся , я буду шутлив и спокоен . Но захочет ли она встретиться со мной ? Конечно , захочет ! Ведь что-то я для нее значу ! На следующее утро я не смог удержаться и пошел на Кэмберуэлл-роуд . Хетти я не встретил , зато встретил ее мать. — Как вы пос тупили с Хетти ! — сказала она. — Она пришла домой в слезах сказала , что вы больше не хотите ее видеть. Я пожал плечами и иронически улыбнулся. — А как она поступила со мной ? И тут же я , запинаясь , спросил , не могу ли я ее все-таки повидать. Она покачала головой. — Пожалуй , не стоит. Я спросил , не выпьет ли она со мной чего-нибудь , и мы зашли в пивную , чтобы там поговорить . Я умолял ее позволить мне повидаться с Хетти , и в конце концов она согласилась. Мы подошли к их дому , и Хетти открыла нам дверь . Увидев меня , она удивилась и нахмурилась . Она только что вымыла лицо мылом «Солнечный свет» и благоухала свежестью . Она не пригласила меня войти , и ее большие карие глаза смотрели холодно и равнодушно . Я потерял всякую надежду. — Ну что ж, — сказал я , стараясь говорить шутливо. — Я пришел еще раз проститься. Она ничего не ответила , но я понял , что ей хочется поскорей отделаться от меня. Я протянул руку и улыбнулся. — Итак , прощайте еще раз ! — Прощайте, — ответила она холодно. Я повернулся и услышал, что дверь тихонько закрылась. Хотя мы встретились с Хетти всего пять раз и кроме первого раза мы проводили вместе не больше двадцати минут , это короткое знакомство надолго оставило след в моей душе. VII В 1909 году я поехал в Париж . Мсье Бюрнель приглас ил на месяц труппу Карно выступать в театре «Фоли Бержер» . Как я был счастлив , узнав , что поеду за границу ! Последнюю неделю перед отъездом мы играли в Вуличе — то была томительная , тоскливая неделя в унылом провинциальном городке , я не мог дождаться , ког д а наконец наступит чудесная перемена в моей жизни . Мы уезжали в воскресенье рано утром , Я чуть не опоздал , и , бегом догоняя уже тронувшийся поезд , еле успел вскочить в последний багажный вагон , в котором мне пришлось ехать до самого Дувра . В те дни я обла д ал удивительной способностью опаздывать на все поезда. Над Ла-Маншем дождь лил как из ведра , и все-таки , когда я впервые сквозь туман увидел Францию , это было незабываемое зрелище . Я твердил себе : «Это уже не Англия ! Это континент ! Франция !» Франция всегда меня интересовала . Со стороны отца во мне есть французская кровь — дело в том , что во времена гугенотов Чаплины переселились в Англию из Франции . Дядя отца с гордостью говорил , что родоначальником английской ветви семьи Чаплинов был французский генерал. П утешествие из Кале в Париж поздней осенью было довольно унылым . Однако чем ближе мы подъезжали к Парижу , тем восторженнее билось мое сердце . Перед нами проходили скучные , пустынные пейзажи , но вскоре темное небо порозовело . Оно становилось все ярче и ярче. «Это уже зарево Парижа», — сказал француз , ехавший с нами в одном вагоне. Париж оказался таким , как я и ожидал . Переезд от Гар дю Нор до улицы Жоффруа-Мари привел меня в такое волнение и нетерпение , что на каждом углу мне хотелось выскочить из кареты и по йти пешком . Было около семи часов вечера , золотые манящие огни сияли в окнах кафе и ресторанов , а столики на тротуарах перед бистро и кафе без слов говорили о том , как тут умеют радоваться жизни . Это все еще был Париж Моне , Писсарро и Ренуара . И даже таки е нововведения , как автомобиль , не портили картины . Мы приехали в воскресенье вечером , и казалось , все люди здесь только и думают как бы им получше развлечься . Веселье и живость наполняли воздух Парижа . Даже моя комната на улице Жоффруа-Мари с ее каменным п олом , которую я назвал своей Бастилией , не могла охладить моего пыла — ведь в Париже человек живет на улице , за столиками бистро или кафе. Воскресный вечер был у нас свободным , и мы решили посмотреть ревю в «Фоли Бержер» , где с понедельника начинались наши выступления . Такой роскоши я и представить себе не мог — всюду золото и плюш , зеркала и роскошные хрустальные люстры . В фойе , устланном толстыми коврами , и в бельэтаже прогуливалась публика . Осыпанные драгоценностями индийские принцы в красных тюрбанах , ф ранцузские и турецкие офицеры с плюмажами на касках потягивали в баре коньяк . В просторном гардеробе , где дамы поправляли перед зеркалами палантины и меховые накидки , обнажая белые плечики , играла музыка . Это были « habituees» Завсегдатаи (франц .). — п остоянные дамы «Фоли Бержер», — прогуливаясь в фойе и в бельэтаже , они очень деликатно заигрывали с мужчинами . В те дни эти дамы были еще прелестны и очень изысканны. В «Фоли Бержер» имелись также профессионалы-полиглоты . У них на лацканах было написано « переводчик» . Я быстро подружился с самым главным из них — он свободно болтал на нескольких языках. По окончании номера я в том же фраке , в котором выступал на сцене , смешивался с прогуливавшимися по фойе зрителями . И тут некое весьма изящное существо с леб единой шейкой и очень белой кожей заставило затрепетать мое сердце . Это была высокая девушка в стиле Гибсона Гибсон Чарльз (1867 — 1944) — американский художник и график ; создатель серии литографских открыток с женскими портретами , получившей широкое расп ространение в начале XX в. — настоящая красотка с вздернутым носиком и длинными темными ресницами . На ней было черное бархатное платье и длинные белые перчатки . Спускаясь по лестнице , она уронила перчатку , и я быстро поднял ее. — Мерси, — сказала красотк а. — Я был бы счастлив , если бы вы ее еще раз уронили, — сказал я чуть-чуть дерзко. — Пардон ? Тут я сообразил , что она не понимает по-английски , а я не говорил по-французски . Я бросился к своему приятелю переводчику. — Мне очень понравилась одна дама . Н о боюсь , что она слишком дорогая. Он пожал плечами. — Не дороже луидора. — Согласен, — сказал я , хотя в те времена считал , что луидор — это целое состояние , да так оно и было для меня. Я попросил переводчика написать на открытке несколько любовных фраз по- французски : « Je vous adore» , « Je vous ai aime la premiere fois, que je vous ai vu» Я вас обожаю . Я вас полюбил с первого взгляда (франц .). , и так далее, — я надеялся в нужную минуту использовать их . Затем я попросил его договориться с дамой , и он стал бегать от меня к ней и обратно . Наконец он вернулся и объявил. — Договорились за луидор , но вы должны еще оплатить карету до ее квартиры и обратно. Я задумался : — А где она живет ? — спросил я. — Это вам обойдется не дороже десяти франков. Лишние десять фр анков были уже настоящим разорением , я не рассчитывал на этот дополнительный расход. — А что , она не может пройтись ? — сказал я шутя. — Слушайте , это первосортная девушка , не скупитесь, — оплатите карету. Я согласился. После того как мы обо всем договорили сь , я как бы невзначай повстречался ей на лестнице бельэтажа — она улыбнулась мне , я тоже ответил улыбкой. — Ce soir! — Enchantee, monsieur! — Сегодня вечером ! — Очень рада , мсье (франц .). Наш номер шел до антракта , и я сговорился встретиться с ней ср азу после выступления . Мой приятель посоветовал : — Я пойду за девушкой , а вы скорей бегите за каретой , чтобы не терять времени. — Не терять времени ? …Мы ехали по Бульвар-дез-Итальен . Блики света пробегали по ее лицу и длинной белой шейке — она выглядела пр елестно . Я исподтишка заглянул в свою открытку и начал : — Je vous adore! Она рассмеялась , показав прекрасные белые зубы. — Вы очень хорошо говорите по-французски. — Je vous ai aime la premiere fois, que je vous ai vu, — продолжал я с чувством. Она снова рассмеялась и поправила меня , сказав , что по-французски лучше сказать более интимно «тебя» , а не «вас» . Она еще о чем-то подумала и опять рассмеялась , а потом посмотрела на часики , заметила , что они остановились , и жестами дала мне понять , что х о чет узнать , который час , потому что в полночь у нее назначено очень важное свидание. — Но ведь не сегодня вечером ? — спросил я многозначительно. — Oui, ce soir Да , сегодня (франц .). . — Но вы же заняты сегодня toute la nuit! Всю ночь (франц .). Она вдруг удивилась. — О , non, non, non! Pas toute la nuit! — О , нет , нет , нет ! Не всю ночь ! (франц .). Дальше разговор принял малоприятный оборот ! — Vingt francs pour le moment?! — Двадцать франков за одно мгновенье ?! (франц .). — C ’ est ca! — Вот именно ! (франц .). — заявила она. — Извините, — сказал я, — лучше я остановлю карету. Я заплатил кучеру , чтобы он отвез ее обратно в «Фоли Бержер» , а сам удалился , грустный и разочарованный в жизни. Мы пользовались в Париже очень большим успехом и м огли бы остаться в «Фоли Бержер» месяца на два с половиной , но у мистера Карно были другие контракты . Мне платили шесть фунтов в неделю , и я их тратил в Париже до последнего пенса . Со мной познакомился кузен моего брата Сиднея по линии отца . Он был богат и по рождению принадлежал к так называемому высшему обществу . Мы с ним весело проводили время , пока он жил в Париже . Очень увлекаясь нашим театром , он даже сбрил усы , чтобы сойти за актера нашей труппы и , таким образом , беспрепятственно проходить за кулисы. К сожалению , ему пришлось вскоре вернуться в Англию , где , как я понимаю , почтенные родители дали ему здоровый нагоняй за парижские похождения и в воспитательных целях срочно отослали в Южную Америку. До отъезда в Париж я слышал , что труппа , в которой выст упала Хетти , тоже играла в «Фоли Бержер» , и надеялся здесь встретиться с ней . В первый же вечер я пошел за кулисы , чтобы справиться о ней , но от одной из балерин узнал , что их труппа неделю назад уехала на гастроли в Москву . Пока я разговаривал с девушкой, с лестницы вдруг послышался резкий оклик : — Сию же минуту поди сюда ! Как ты смеешь разговаривать с иностранцем ?! Это была мать девушки . Я попытался объяснить ей , что хотел только осведомиться о своей приятельнице , но она меня будто и не замечала. — Не сме й с ним разговаривать , сейчас же поди сюда. Я был возмущен ее грубостью , но вскоре мы с ней познакомились ближе — она жила с двумя дочерьми в том же отеле , что и я . Дочери были танцовщицами «Фоли Бержер» . Младшая , которой едва исполнилось тринадцать , очень хорошенькая и талантливая , была прима-балериной , а старшая , пятнадцатилетняя , не отличалась ни талантом , ни красотой . Мать , француженка , полная женщина лет сорока , была замужем за шотландцем , жившим в Англии . После нашей премьеры в «Фоли Бержер» она зашл а ко мне и извинилась за свою резкость . Так начались наши дружеские отношения . Она часто приглашала меня пить чай , который обычно сервировала в своей спальне. Оглядываясь назад , я начинаю понимать , что в те годы я был не по летам наивен . Однажды вечером , когда девочек не было дома и мы с мамашей остались наедине , она вдруг повела себя несколько странно — ее бросало в дрожь , пока она наливала мне чай . Я рассказы в ал ей о своих надеждах и мечтах , о своих привязанностях и разочарованиях и , видимо , очень растрогал ее . Когда я встал , чтобы поставить чашку на стол , она приблизилась ко мне. — Как вы милы, — сказала она , взяв в ладони мое лицо и пристально глядя мне в гла за. — Разве можно обидеть такого славного мальчика ?! Взгляд ее стал очень странным — словно она меня гипнотизировала , голос дрожал. — Знаете , я люблю вас , как сына, — говорила она , все еще держа ладонями мою голову. И тут ее лицо медленно приблизилось к мо ему , и она поцеловала меня. — Благодарю вас, — сказал я очень искренне и вполне невинно ответил на ее поцелуй . Она все еще пронзала меня взглядом , губы ее дрожали , глаза покрылись поволокой . Но затем , вдруг взяв себя в руки , она стала наливать мне другую ч ашку чаю . Ее поведение неожиданно изменилось , на губах заиграла легкая усмешка. — Вы , в самом деле , очень милы, — сказала она. — Вы мне очень нравитесь. И она стала поверять мне свои тревоги по поводу дочек. — Младшая — очень хорошая девочка , а за старшей нужно присматривать , она доставляет мне много забот. После спектакля мамаша часто приглашала меня поужинать в их большой спальне , где она спала с младшей дочерью . Уходя к себе , я всегда целовал в щеки маму и младшую дочку , желая им доброй ночи . Но затем мн е надо было пройти через маленькую комнату , где спала старшая дочь . И вот однажды вечером она вдруг поманила меня к себе и зашептала : — Оставьте свою дверь открытой ! Я к вам приду , когда наши уснут. Можете мне не поверить , но я возмущенно оттолкнул ее и вы скочил из комнаты . К концу гастролей в «Фоли Бержер» я услышал , что старшая дочь , которой было всего пятнадцать лет , сбежала с дрессировщиком собак — толстым немцем , лет шестидесяти. И все-таки я был не так невинен , как могло показаться . Случалось и я пров одил ночи с актерами нашей труппы в борделях , принимая участие во всех эскападах , свойственных молодости . Однажды вечером , выпив несколько бокалов абсента , я ввязался в драку с парнем по имени Эрни Стоун , бывшим чемпионом по боксу в легком весе . Драка нач а лась в ресторане , но после того как официантам с помощью полицейских удалось нас растащить , Эрни сказал : — Увидимся в отеле. Мы с ним жили в одной гостинице . Его комната была как раз над моей , и в четыре утра , пошатываясь , я приплелся в отель и постучал к нему в номер : — Входи, — сказал он оживленно, — только снимай башмаки , чтобы мы шуму не наделали. Мы обнажились до пояса и посмотрели друг на друга . Колотили мы друг друга и увертывались от ударов нескончаемо долго , как мне показалось . Несколько раз он дви нул меня прямо в подбородок , но безрезультатно. — А я-то думал , что ты умеешь действовать кулаком, — ухмыльнулся я. Он сделал выпад , промахнулся и ударился головой о стену с такой силой , что едва сам себя не нокаутировал . Я было попытался его прикончить , н о мне это не удалось . В ту минуту я мог почти безнаказанно колотить его , но моим ударам не хватало силы . И вдруг я получил такой удар в челюсть , что у меня едва зубы не зашатались, — это меня сразу отрезвило. — Хватит ! — сказал я. — Не хочу , чтобы ты мне з убы выбил. Он подошел ко мне , обнял меня и поглядел на себя в зеркало — я исколошматил ему все лицо , а у меня так распухли руки , словно на мне были боксерские перчатки . На потолке , на занавесях и на стенах — повсюду была кровь . Я даже понять не мог , как он а туда попала. Всю ночь у меня из губы сочилась кровь , стекая на шею . Маленькая прима-балерина , которая по утрам обычно приносила мне чашку чаю , увидев меня , громко закричала — она думала , что я покончил самоубийством . С тех пор я никогда в жизни больше не дрался. Как-то вечером ко мне подошел мой приятель переводчик и сказал , что со мной хочет познакомиться знаменитый музыкант и просит меня зайти к нему в ложу . Приглашение показалось мне довольно заманчивым , потому что с ним в ложе сидела очень красивая да ма — иностранка . Она приехала с русским балетом . Переводчик представил меня , и музыкант сказал , что он получил большое удовольствие от моей игры , но не предполагал , что я так молод . Я вежливо поклонился в ответ , взглянув при этом на его даму. — Вы и музыка нт и танцор от рождения, — добавил он. Почувствовав , что в ответ на такой комплимент мне остается лишь мило улыбнуться , я посмотрел на переводчика и снова вежливо поклонился . Музыкант , встав , протянул мне руку , я тоже поднялся. — Да, — сказал он , пожимая м не руку, — вы настоящий артист ! Выйдя из ложи , я обернулся к переводчику : — А кто эта дама с ним ? — Это русская балерина — мадемуазель… — и он назвал очень длинную и трудную фамилию. — А как фамилия господина ? — спросил я. — Дебюсси, — ответил он. — Знаменитый композитор. — Не слышал о таком. Мое знакомство с Дебюсси произошло в год нашумевшего скандала и сенсационного процесса мадам Штейнхейль , которую в конце концов признали невиновной в убийстве мужа , в год , когда начали танцевать неприличный танец «пом-пом» , в год , когда был принят невероятный закон , устанавливавший подоходный налог в размере целых шести пенсов с фунта , и в тот самый год , когда Дебюсси познакомил Англию со своим прелюдом «Послеполуденный отдых фавна» , ко т орый был освистан публикой , не пожелавшей даже дослушать его до конца. С грустью вернулся я в Англию . Мы поехали в турне по провинции . Какой контраст Парижу ! Я вспоминаю унылые воскресные вечера в наших северных городах : все закрыто , загулявшие юнцы бродя т с хихикающими девицами по неосвещенным улицам и переулкам под меланхолический перезвон колоколов , словно упрекающий их за что-то . Это было единственное воскресное развлечение молодежи. Я прожил так в Англии полгода и уже вошел в колею , стал привыкать к е е однообразию , как вдруг из лондонской конторы пришла весть , которая сразу меня оживила . Мистер Карно сообщал , что в будущем сезоне я должен заменить Гарри Уэлдона в «Футбольном матче» . Я почувствовал , что моя звезда восходит, — это уже был серьезный шанс в жизни . Хотя я пользовался успехом в «Молчаливых пташках» и других скетчах нашего репертуара — все это не шло в сравнение с возможностью выступить в главной роли в «Футбольном матче» . Мы должны были играть в «Оксфорде» вЂ” самом большом лондонском мюзик-хо л ле , а так как наш скетч был гвоздем программы , мое имя впервые должно было быть напечатано в афишах крупным шрифтом и самым первым. Это был уже значительный шаг вперед . Я надеялся , что если в «Оксфорде» буду пользоваться успехом , то смогу потребовать приба вки жалованья и когда-нибудь создать труппу и играть свои скетчи. В общем , успех мог привести к осуществлению самых моих заветных мечтаний . Для «Футбольного матча» была приглашена та же самая труппа . На репетиции нам потребовалась всего неделя . Я очень мно го думал над тем , как играть эту роль, — Гарри Уэлдон играл своего героя ланкаширцем , а я решил сделать его лондонским кокни Кокни — так называют в Лондоне жителей бедных пролетарских районов. . Но на первой же репетиции у меня начался ларингит . Я прин имал все меры , чтобы не пропал голос : говорил шепотом , делал ингаляции , полоскал горло , пока все эти волнения не привели к тому , что я совершенно утратил легкость и всякий комизм. В вечер премьеры каждая жилка , каждая связка у меня в горле были натянуты до предела , но в зале меня не было слышно . Карно потом пришел за кулисы , и в лице его я прочел разочарование и презрение. — Тебя никто не слышал, — сказал он с упреком. Я заверил его , что к завтрему голос у меня поправится , но этого не случилось . С голосом с тало еще хуже — я так форсировал его , что мог совсем потерять . На третий день играл мой дублер , и в результате наши гастроли закончились на первой же неделе . Все мои надежды и мечты , связанные с выступлениями в «Оксфорде» , рушились , а огорчения совсем сва л или меня с ног — я заболел гриппом. Я не виделся с Хетти больше года . В глубоком унынии и очень ослабевший после болезни , я как-то вспомнил о ней и однажды поздним вечером пошел побродить в направлении ее дома , в Кэмберуэлл . Но дом пустовал и на двери висе ла табличка : «Сдается». Без всякой цели я продолжал бродить по этим улочкам , как вдруг из темноты показалась фигурка — она переходила через улицу и направлялась ко мне : — Чарли ! Что вы тут делаете ? Это была Хетти — в черной котиковой шубке и круглой котико вой шапочке. — Да вот пришел повидать вас, — сказал я шутя. Она улыбнулась. — Какой вы стали худой. Я рассказал ей , что едва оправился после гриппа . Хетти недавно исполнилось семнадцать , она была очень хороша и прелестно одета. — А позвольте спросить , что вы-то так поздно здесь делаете ? — Я была в гостях у подруги , а сейчас иду к брату . Может быть , и вы пойдете со мной ? По пути она мне рассказала , что ее сестра вышла замуж за американца-миллионера , Фрэнка Гульда , живут они теперь в Ницце , и завтра утром она уезжает к ним. В этот вечер я стоял и смотрел , как она кокетливо танцует с братом . Она вела себя глупо , как красивая , но бездушная женщина , и вдруг , совершенно неожиданно для себя , я почувствовал , что мой пыл охладевает . Неужели она так же банальна , как и все другие девушки ? От этой мысли мне стало грустно , но я мог уже вполне беспристрастно смотреть на нее. Она очень развилась за этот год . Я видел обрисовывавшуюся под платьем грудь и думал , что она у нее слишком мала и не так уж пленительна . Хотел бы я на ней жениться , если бы я мог себе это позволить ? Нет , я ни на ком не хотел жениться. И когда в эту холодную , звездную ночь я провожал ее домой , должно быть , я с такой же печальной объективностью говорил , что ее , наверно , ждет замечательная и счастливая жиз нь. — В ваших словах звучит такая тоска , что я готова заплакать, — сказала она. Я возвращался домой торжествуя, — я тронул ее своей грустью , заставил почувствовать во мне человека. Карно предложил мне снова играть в «Молчаливых пташках» — а между тем не прошло и месяца , как ко мне полностью вернулся голос . Я старался не предаваться отчаянию , в которое меня поверг мой провал в «Футбольном матче» , но меня неотступно преследовала мысль, что , может быть , я в самом деле не достоин занять место Уэлдона . А за этими мыслями еще стояло воспоминание о провале у Форстера . Моя вера в себя все еще не возвращалась , и каждый новый скетч , в котором я должен был играть главную роль , становился для ме н я тяжким испытанием . А тут подошел тот решающий день , когда я должен был предупредить мистера Карно , что срок моего контракта подошел к концу и я прошу повысить мне жалованье. Карно бывал очень циничен и жесток с теми , кто ему не нравился . Мне никогда не д оводилось видеть его таким , потому что он хорошо ко мне относился , но я знал , что он может быть очень резок и груб . Если ему не нравился кто-нибудь из его актеров , он мог стоять за кулисами во время спектакля , издеваясь над актером и громко и неодобритель н о прищелкивая языком . С одним актером у него вышла из-за этого неприятность : тот не стерпел издевательства , бросился посреди представления за кулисы и налетел на него с кулаками . С тех пор Карно уже не прибегал к подобным мерам . И вот теперь я стоял перед ним , требуя прибавки при возобновлении контракта. — Вот видите, — сказал он , цинично улыбаясь, — вы требуете прибавки , а театральные антрепренеры требуют скидки. — Он пожал плечами. — После вашего провала в «Оксфорде» я только и слышу одни жалобы . Говорят, наша труппа не выдерживает марки — «разношерстная компания» В труппе Карно у нас обычно проходило не меньше полугода , пока мы всем ансамблем не добивались в спектакле нужного темпа . До этого времени мы считались «разношерстной компанией». . — Но уж ме ня-то не приходится в этом винить, — пытался я защититься. — Да они и вас ругают, — ответил он , решительно глядя на меня. — И на что они жалуются ? Он откашлялся , опустив глаза. — Говорят , что вы плохо играете. Хотя его замечание ударило меня по самому боль ному месту и обозлило , я ответил спокойно : — Ну что ж , а кое-кто держится другого мнения и предлагает мне больше , чем я получаю у вас. Это было неправдой — у меня не было предложений. — Говорят , что спектакль из рук вон плох , и комики никуда не годятся . Да вот, — сказал он , поднимая трубку, — я позвоню Бермондсею в «Стар» , и вы сами послушаете , что он говорит… Бермондсей ? На прошлой неделе , как я понимаю , дела шли неважно ? — спросил он по телефону. — Паршиво ! — послышалось в трубке . Карно улыбнулся. — А чем вы это объясните ? — Да ваш спектакль ни черта не стоит ! — А Чаплин , ведущий комик ? Разве он не хорош ? — Дерьмо ! — сказал тот же голос. Улыбаясь , Карно передал мне трубку. — Послушайте сами. Я взял трубку. — Может быть , он и дерьмо , но не такое вонючее , ка к ваш театр ! — крикнул я. Попытка Карно сразить меня не имела успеха . Я сказал , что , если и он так же думает обо мне , тогда вообще не стоит говорить о возобновлении контракта . Карно , несомненно , был человеком проницательным , но плохим психологом . Если бы д аже я и вправду был никудышным актером , то и тогда Карно поступил неблагоразумно , заставив человека на другом конце провода сказать мне об этом . Я получал у Карно пять фунтов и , хотя был в те дни не очень уверен в себе , попросил у него шесть . К моему удив л ению , Карно согласился . Вскоре он снова стал ко мне благоволить. В Англию вернулся Алф Ривс , режиссер труппы Карно , гастролировавшей в Америке, — по слухам , для того , чтобы найти хорошего комика и увезти его в Соединенные Штаты. А я как раз мечтал поехать в Америку и не только из любопытства — после моих неудач в Лондоне я надеялся начать в новой стране новую жизнь . К счастью , в Бирмингеме в это время шел с большим успехом наш новый скетч «Ринк» , в котором я играл главную роль . В тот вечер , когда к нам пр и ехал мистер Ривс , я , конечно , старался изо всех сил , и в тот же вечер Ривс телеграфировал Карно , что он нашел комика для Америки . Но у Карно в отношении меня были свои планы . Я мучился неизвестностью довольно долго , пока , на мое счастье , Карно не увлекся н овым скетчем «Вау-Ваус» : его сюжет был построен на вовлечении героя в тайное общество . Мы с Ривсом считали этот скетч глупой , пустой , никчемной затеей . Но Карно , которому он очень нравился , уверял нас , что в Америке скетч будет пользоваться огромным успех о м , потому что там полно таких тайных обществ , и американцы будут рады посмеяться над ними . И тут , к моей великой радости , Карно выбрал меня на главную роль в этом скетче , который мы должны были везти в Америку. Поездка в Америку — этого-то мне и хотелось . Я чувствовал , что в Англии я уже достиг потолка — мои возможности были здесь очень ограниченны . Если бы я перестал пользоваться успехом на сцене мюзик-холла , мне , при моем скудном образовании , оставалось бы тол ь ко пойти в лакеи . Мне казалось , что в Штатах возможности гораздо шире. Вечером перед нашим отъездом я пошел погулять по Вест-Энду . Я останавливался на Лейстер-сквер , на Ковентри-стрит , на Пелл-Мелл и на Пикадилли , с тоской думая о том , что вижу Лондон в по следний раз, — ведь я решил навсегда остаться в Америке . Я бродил по городу до двух часов ночи , упиваясь поэзией пустынных ночных улиц и собственной грустью. Я ненавижу прощания . Что бы человек ни чувствовал , разлучаясь с близкими , эти минуты расставания л ишь растравляют его боль . Я поднялся в шесть утра , не стал будить Сиднея и только оставил ему на столе коротенькую записочку : «Уезжаю в Америку . Буду писать . Целую , Чарли». VIII До Квебека мы плыли двенадцать дней — погода была ужасной . Три дня мы потеря ли из-за поломки руля . Но как только я вспоминал , что еду в другую страну , на сердце у меня становилось легко и радостно . Мы плыли в Канаду на судне для перевозки скота . Впрочем , скота на борту не было , но зато пароход кишел огромными крысами . По ночам он и нахально усаживались на край моей койки , и мне приходилось кидать в них башмаки. Стоял сентябрь , и Ньюфаундленд оставался в тумане , когда мы проходили мимо него . Наконец мы увидели материк . Моросило , берега реки св . Лаврентия казались пустынными . С борта парохода очертания Квебека напоминали крепостной вал , по которому когда-то прохаживалась тень отца Гамлета . Я гадал , какими же я увижу Штаты. Но по мере нашего приближения к Торонто , пейзаж в своем пышном осеннем наряде становился все прекраснее , а мои над ежды — все радужнее . В Торонто у нас была пересадка и проверка документов в департаменте американской иммиграции . Наконец , в воскресенье , в десять утра мы прибыли в Нью-Йорк . Выйдя из трамвая на Таймс-сквер , я почувствовал некоторое разочарование . Ветер г н ал по мостовой обрывки газет , и Бродвей в эту пору был похож на неряшливую женщину , только что вставшую с постели . Почти на каждом углу , удобно расположившись на высоких табуретах , восседали люди без пиджаков , а чистильщики обуви трудились над их башмакам и, — казалось , они начали одеваться дома , а заканчивают эту процедуру на улице . Многие бесцельно слонялись по тротуарам , словно приезжие , желающие убить время между двумя поездами. И все-таки это был Нью-Йорк , город риска , город большого бизнеса , захватываю щий дух и немного пугающий . Париж показался мне более гостеприимным . Хотя я и не знал языка , но Париж на каждом углу приветствовал меня своими бистро и столиками кафе на тротуарах . Зато Нью-Йорк был , конечно , самым подходящим местом для крупных дел . Высок и е небоскребы глядели надменно — им было не до маленьких людей . Даже в барах посетителям негде было приятно посидеть — разве только у длинной медной перекладины , на которую можно поставить ногу . В дешевых ресторанах , хотя и чистых и облицованных белым мрам о ром , было по-больничному холодно. Я снял комнату , выходящую окнами во двор , в одном из каменных домов на 43-й улице , где теперь помещается «Таймс билдинг» . Комната была мрачной и грязноватой , и вскоре я затосковал по Лондону и нашей уютной квартирке . В под вале помещалось заведение химической чистки и глажки , и к неудобствам моего жилья еще прибавлялось ядовитое влажное зловоние. В первый день моего пребывания в Нью-Йорке я чувствовал себя очень неуверенно . Для меня было мукой зайти в ресторан и что-нибудь з аказать — меня смущал мой английский акцент и то , что я медленно говорю . Американцы говорят очень быстро , глотая окончания слов , и я стеснялся , боясь , что начну заикаться и задержу кого-нибудь. Я не привык к столь быстрому темпу жизни . В Нью-Йорке даже сам ый мелкий предприниматель проявляет в работе необычайное рвение . Мальчишка-чистильщик сапог с необычайным рвением орудует своими щетками , буфетчик с тем же рвением торопится подать вам пива , подвигая налитую кружку . А уж бармен , сбивая нам яично-солодовый коктейль , действует с ловкостью настоящего жонглера . Он молниеносно хватает бокал , бросает в него ваниль , шарик мороженого , две ложки солоду , сырое яйцо , которое он разбивает одним ударом , прибавляет молока , сбивает коктейль и подает его вам , затратив на в сю операцию меньше минуты. На улице среди прохожих многие выглядели такими же одинокими и покинутыми , как я . Другие , наоборот , расхаживали с важным видом , словно Бродвей их личная собственность . Лица встречных выражали холодную суровость ; очевидно , любезно сть и вежливость рассматривались как признак слабости . Но вечером , когда Бродвей заполнился толпой в ярких летних костюмах , мне стало легче на душе . Мы уезжали из Англии холодным сентябрьским днем , а приехали в Нью-Йорк в разгар бабьего лета , когда термом е тр показывал восемьдесят градусов по Фаренгейту . Бродвей светился мириадами разноцветных электрических лампочек , сверкавших , как драгоценные ожерелья . В этот теплый вечер стало меняться мое отношение к Америке — я начинал ее чувствовать . Высокие небоскреб ы , сияние веселых огней рекламы вселяли новые надежды , наполняли меня предчувствием необыкновенных приключений. «Здесь ! — сказал я себе. — Мое место здесь !» Казалось , что чуть ли не каждый прохожий на Бродвее имеет отношение к театру или какому-нибудь друго му зрелищному бизнесу . Повсюду — на улице , в ресторанах , в отелях и универмагах — можно было встретить актеров драмы , артистов варьете , циркачей , эстрадников , всегда занятых профессиональными разговорами . На каждом шагу упоминались имена театральных антре п ренеров : Ли Шуберта , Мартина Бека , Уильяма Морриса , Перси Уильямса , Клоу и Эрлангера , Фромана , Салливана и Консидайна , Пентэджа . Даже уборщицы , лифтеры , официанты , вагоновожатые , бармены , молочники и булочники — все говорили на одном и том же профессионал ь ном жаргоне . На улице можно было услышать , как пожилые женщины , с виду обыкновенные фермерши , обменивались впечатлениями : «Он только что вернулся с трехразовых у Пентэджа Труппа Пентэджа на гастролях давала по три представления в день. на Западе . Дайт е ему настоящий материал , и он сделает классный номер» . «А вы видели Ола Джолсона Джолсон Ол (псевдоним Джозефа Розенблатта ; 1888 — 1950) — американский эстрадный певец ; в 1927 г . снялся в первом звуковом фильме «Певец джаза» , после чего стал одним из поп улярных киноактеров США. в «Зимнем саду» ? — спрашивал швейцар. — У Джейка все на нем только и держится». Газеты ежедневно посвящали театру целую страницу , напоминавшую отчет о скачках : в зависимости от успеха и длительности аплодисментов номера ревю «при ходили» первыми , вторыми или третьими , словно беговые лошади . Мы еще не начали скачку , но мне , конечно , уже не терпелось узнать , какое место мы займем на финише . Нам предстояло играть у Перси Уильямса всего полтора месяца , а дальше у нас не было ангажемен т а . От нашего успеха зависел срок дальнейших гастролей в Америке . Если мы провалимся , придется возвращаться в Англию. Мы сняли на неделю зал , чтобы репетировать свой скетч «Вау-Ваус» . У нас в труппе был старый эксцентрик , знаменитый клоун из театра «Друри-л ейн» . Ему уже было за семьдесят , он обладал глубоким звучным голосом при очень плохой дикции , а почти всю экспозицию скетча должен был пояснять зрителю именно он . Старик никак не мог выговорить даже самой простой реплики и на премьере понес такую тарабарщ и ну , что даже мы не могли разобрать. В Америке труппа Карно имела хорошую репутацию . В программе , составленной из номеров превосходных артистов , мы были главной приманкой . И хотя мне очень не нравился наш скетч , я , конечно , старался сделать все , что в моих силах , чтобы содействовать его успеху . Я надеялся , что , может быть , Карно окажется прав , и скетч — именно «то , что нужно Америке». Не стану описывать , как я волновался в вечер премьеры перед выходом на сцену , какая неуверенность в своих силах мучила меня и как меня смущали американские актеры , стоявшие за кулисами и смотревшие на нас . В Англии моя первая острота неизменно вызывала хохот и служила своего рода барометром , по которому можно было определить , как будет воспринят весь скетч . Мы изображали турист о в , расположившихся на лоне природы . Я выходил из палатки с чашкой в руке. « Арчи (я ). Доброе утро , Хадсон . Не дадите ли вы мне немного воды ? Хадсон . С удовольствием . А зачем вам вода ? Арчи . Хочу принять ванну . (В публике легкий смешок , сменяющийся гробо вым молчанием .) Хадсон . Как вы спали сегодня , Арчи ? Арчи . Ужасно ! Мне приснилось , что за мной гоняется гусеница». В зале по-прежнему стояла мертвая тишина . Мы продолжали что-то бубнить , а лица у актеров-а мериканцев за кулисами все больше вытягивались . Впрочем , они скоро ушли , не досмотрев нас до конца. Это был глупый и скучный скетч : я предупреждал Карно , что им нельзя открывать гастроли . В нашем репертуаре были гораздо более смешные скетчи , такие , как «Ри нк» , «Воры в смокингах» , «Почтовая контора» и «Мистер Перкинс , член парламента» , которые , несомненно , понравились бы американской публике . Но Карно был очень упрям. Провал в чужой стране , мягко выражаясь , мало приятен . Было невыразимо тягостно каждый вечер выступать перед холодно невозмутимыми зрителями с многословными и добродушными английскими шутками . В театр и из театра мы старались проходить как можно незаметнее . Полтора месяца мы терпели этот позор . Другие артисты , выступавшие в той же программе , чур а лись нас . Когда мы перед выходом , подавленные и униженные , собирались за кулисами , у нас было такое чувство , будто пас сейчас поставят к стенке и расстреляют. Хотя я чувствовал себя одиноким и посрамленным , я был рад , что живу один, — по крайней мере , мне не приходилось делиться с другими своим унижением . Весь день я гулял по улицам , таким длинным , что , казалось , они ведут в никуда . Я заходил в зоологические сады , в парки , аквариумы и музеи . После нашего провала Нью-Йорк представлялся мне слишком большим , е го небоскребы слишком высокими , а царивший в нем дух конкуренции — неодолимым , всеподавляющий . Великолепные здания на Пятой авеню были не домами , а памятниками чьего-то успеха . Эти вздымающиеся ввысь роскошные сооружения и нарядные магазины будто напомина л и мне каждую минуту , что я оказался здесь ни к чему не пригодным. Я совершал далекие прогулки через весь город , забираясь в трущобы Нью-Йорка , и проходил через Мэдисон-сквер , где на скамьях в мрачном оцепенении сидели , опустив головы , старики-нищие . Затем я направлялся к 3-й и 2-й авеню . Здесь бедность была ожесточенной , горькой и циничной — она толкалась , кричала , смеялась , плакала , собираясь в кружок у дверей , у пожарных лестниц , покрывала улицы блевотиной . Зрелище этой нищеты приводило меня в уныние — я спешил вернуться на Бродвей. Американец , всегда погруженный в деятельную мечту , неутомимо пытающийся чего-то достичь , по существу , оптимист . Он надеется мгновенно составить состояние ! Схватить крупный куш ! Всплыть на поверхность ! Сразу продать весь товар ! «Сделать деньги» и бежать ! Найти другой , более легкий заработок ! И эта чисто американская несдержанность в мечтах стала действовать и на меня . Как это ни парадоксально , после нашего провала я почувствовал даже какую-то легкость и свободу . В Америке есть д р угие возможности . Где это сказано , что я должен быть прикован к театру ? Выяснилось , что я не предназначен для искусства . Значит , надо войти в другое , более выгодное предприятие ! Ко мне возвращалась вера в свои силы . Как бы там ни было , я твердо решил оста т ься в Америке. Чтобы отвлечься от мыслей о нашем провале , я решил заняться самообразованием и начал захаживать к букинистам ., Я купил несколько учебников : «Риторику» Келлога , английскую грамматику , латино-английский словарь — и дал себе клятву заняться все й этой премудростью . Но благими намерениями вымощена дорога в ад . Едва раскрыв эти книги , я поспешил уложить их на дно чемодана и не вспомнил о них до нашего второго приезда в Штаты. Первую неделю в нашей программе был номер под названием «Школьные дни Гэс а Эдвардса» . В этой детской труппе выступал довольно милый прохвост , который был не по летам искушен в житейских делах . С необыкновенным азартом он играл в кости на сигаретные этикетки : набрав много , их можно было менять в специальных табачных лавочках на разные предметы , начиная с никелированного кофейника и кончая роялем . Он готов был играть на них с рабочими сцены , с кем угодно . Звали его Уолтер Уинчелл . Он удивительно быстро говорил и впоследствии сохранил пулеметную быстроту речи , но ему часто не хват а ло точности в передаче истины. Несмотря на провал нашего скетча , меня лично газеты хвалили . Силвермен писал в «Вэрайити» : «…Но в труппе все-таки есть один хороший английский комик , который подойдет и Америке». Мы уже смирились с мыслью , что через полтора м есяца нам придется упаковать чемоданы и вернуться в Англию . На третьей неделе наших гастролей мы играли в театре на 5-й авеню , где большинство зрителей составляли англичане — лакеи и дворецкие богатых американцев . Первое представление в понедельник прошло великолепно . Зрители смеялись каждой шутке . Мы все были удивлены — я , например , не сомневался , что прием будет холодным , и , может быть поэтому , не чувствуя внутренней скованности , играл неплохо. На одном из представлений в этом театре нас посмотрел агент а нтрепризы Салливана и Консидайна и предложил нам поехать на четыре месяца в турне по Западу . Это были дешевые спектакли варьете , и нам приходилось давать по три представления в день. Хотя в этом первом турне по Западу оглушительного успеха мы не имели , но по сравнению с другими номерами программы , можно считать , что мы все-таки выдержали испытание. В те дни средний Запад сохранял еще свое очарование . Темп жизни был спокойнее , самый воздух здесь был романтичен . В каждой аптеке , в каждом салуне можно было сыг рать в кости на то , что продавалось в этом заведении . В воскресное утро на главной улице повсюду слышался глухой , приятный и мирный звук кидаемых костей . Сколько раз мне и самому удавалось за десять центов выиграть на целый доллар добра. Жизнь была недорог а . Комнату в скромном отеле с трехразовым питанием можно было иметь за семь долларов в неделю . Особенно дешева была еда . Вся наша труппа обычно собиралась в салуне , где в часы завтрака можно было за пять центов получить стакан пива и любую закуску , выстав л енную на стойке . Нашему вниманию предлагались свиные ножки , ветчина , картофельный салат , сардины , макароны с сыром , всевозможные колбасы и сосиски . Кое-кто из наших злоупотреблял столь щедрой возможностью и накладывал на тарелки такие горы еды , что бармен у приходилось вмешаться : — Эй ! Интересно , куда вы держите путь с этакой кладью — на Клондайк , что ли ? В труппе нас было человек пятнадцать или даже больше , и каждый из нас больше половины своего жалованья откладывал , даже в том случае , если не скупился за с вой счет оплачивать при переездах спальные места . Мне платили семьдесят пять долларов в неделю , и пятьдесят из них неизменно и регулярно шли в манхеттенский банк. Наше турне привело нас на побережье . Вместе с нами в этом турне по Западу ездил один красивый молодой техасец . Мы выступали в одной программе . Он работал на трапеции и никак не мог решить : продолжать ли ему это занятие или стать призовым боксером . Каждое утро я надевал боксерские перчатки , и мы с ним тренировались . Но , несмотря на то , что он был в ыше и тяжелее меня , я бил его , как хотел . Мы с ним очень подружились и после боя шли вместе завтракать . Он рассказывал мне , что его родители простые техасские фермеры , и с увлечением описывал жизнь на ферме . Вскоре мы стали обсуждать с ним новый проект : о с тавить театр и вместе заняться разведением свиней. У нас было две тысячи долларов и общая мечта — разбогатеть . Мы собирались купить землю в Арканзасе по пятьдесят центов за акр , полагая , что для начала нам хватит двух тысяч акров , а остальные деньги рассчи тывали вложить в покупку свиней и оборудование фермы . Мы высчитали , что если дело с приплодом свиней пойдет хорошо, — скажем , если каждая матка будет давать в среднем по пяти голов в год, — то за пять лет каждый из нас сумеет сколотить по сто тысяч доллар о в. По пути мы смотрели в окна вагонов и , если видели свиноводческую ферму , приходили в неистовый восторг . Мы ели , спали и видели во сне свиней . Если б я тогда не купил книгу о научном разведении свиней , я мог бы оставить театр , стать фермером и разводить с виней , но в этой книге весьма наглядно был показан способ их кастрации , что сильно охладило мой пыл , и вскоре я забыл о свиньях. На этот раз я взял в турне скрипку и виолончель . С шестнадцати лет я каждый день играл у себя в номере по четыре , а то и по шес ть часов в день . Раз в неделю я брал уроки у нашего театрального дирижера или еще у кого-нибудь по его рекомендации . Так как я был левшой , мне перетянули скрипку на левую руку , переместив струны . Я мечтал стать концертным исполнителем , а если не удастся , п о крайней мере , подготовить номер для мюзик-холльной программы . Но со временем я понял , что не смогу здесь достичь совершенства , и вскоре забросил музыкальные занятия. В десятые годы нашего столетия Чикаго , безобразный и прокопченный , обладал , однако , особ ой притягательной силой . В этой буйно разраставшейся героической столице «дыма и стали» , как сказал о ней Карл Сэндберг Сэнберг Карл (р . 1878) — прогрессивный американский поэт и писатель. , еще жив был дух первых поселенцев . Безбрежные плоские равнины вокруг Чикаго , должно быть , похожи на русские степи . Взвинченное веселье било в городе через край , но в глубине его таилось горькое мужское одиночество . Люди топили свою тоску в бурлеске , где работали грубые комики , устраивавшие свалки на потеху зрителям. Их обычно сменяло двадцать , а то и больше , хористок . Некоторые из них были даже хорошенькими , другие имели довольно поношенный вид . Кое-кто из бурлескных комиков был смешон , но большинство комедий было непристойно , грубо и цинично . Здесь царила «чисто му ж ская» атмосфера , насыщенная враждебностью ко всему женскому . Чикаго был переполнен подобного рода зрелищами . В одном из них под названием «Говяжий трест Уотсона» показывали двадцать чудовищно толстых немолодых женщин , чьи могучие формы были обтянуты трико. Зрителям объявляли , что общий вес этих дам достигает скольких-то тонн . Их фотографии , выставленные на улице , для которых они позировали с грубым жеманством , производили грустное и довольно безотрадное впечатление. В Чикаго мы жили далеко от центра , в мале ньком отеле на Уэбеш-авеню . Отель был довольно паршивый , но в нем была своя прелесть — девушки из бурлеска тоже жили здесь . Мы всегда старались поселиться поближе к тому отелю , где жили хористки мюзик-холла , в надежде , которая потом никогда не оправдывала с ь . По ночам мимо нашего отеля мчались поезда воздушных линий , отбрасывая на стены моей комнаты тени , будто в старомодном биоскопе . И все-таки мне нравился наш отель , хотя ничего интересного тут так и не приключилось. Некая молодая девушка , тихая , хорошеньк ая и очень застенчивая , почему-то почти всегда была одна . Иногда она встречалась мне в вестибюле отеля , но у меня не хватало смелости познакомиться с ней , да по правде говоря , она меня к этому и не поощряла. По пути из Чикаго на побережье мы оказались о не й в одном поезде . Труппы бурлеска , ездившие в турне на Запад , обычно направлялись по одному и тому же маршруту , играя в одних и тех же городах . Проходя по вагонам поезда , я вдруг увидел эту девушку — она разговаривала с кем-то из наших актеров . Вскоре это т актер вернулся в наш вагон. — Что это за девушка ? — спросил я. — Очень милая . Бедняжка — мне ее так жалко. — Почему ? Он придвинулся ко мне поближе. — Помнишь , были разговоры , что у одной из девушек сифилис ? Так вот это она и есть. В Сиэттле она должна была расстаться со своей труппой и лечь в больницу . Мы собрали для нее немного денег , причем в сборе участвовали все труппы , ехавшие в этом поезде . Бедная девушка — все узнали , какая беда ее постигла . И все-таки она была очень благода р на за помощь , а вскоре , подлечившись вливанием сальварсана , еще нового тогда средства , она вернулась в труппу. В те дни в Америке повсюду были кварталы красных фонарей . Чикаго был особенно знаменит своим «Домом всех наций» , владелицами которого были сестры Иверли — две пожилые старые девы . Славился этот дом тем , что в нем можно было найти женщину любой национальности . Комнаты тоже были обставлены в соответствующем стиле : турецкие , японские , апартаменты в стиле Людовика XVI, был там даже арабский шатер . Это заведение считалось самым роскошным в мире и самым дорогим . Миллионеры , промышленные магнаты , сенаторы и судьи были его завсегдатаями . Делегаты различных съездов и конвенций обычно подкрепляли свои соглашения тем , что занимали все заведение на целую ночь. Какой-то богатый сибарит прославился тем , что поселился здесь на три недели безвыходно , все это время не видя белого света. Чем дальше мы углублялись на Запад , тем больше он нравился мне . Широкие пространства необработанной земли , которые я видел из окна в агона , тоскливые и грустные , наполняли меня какой-то надеждой . Простор всегда благотворно действует на душу человека — свободней дышится , и мои горизонты тоже становились шире . В таких городах , как Кливленд , Сент-Пол , Канзас-сити , Денвер , Батт , Биллингс , у же ощущался пульс завтрашнего дня , наполняя и меня его предчувствием. Мы подружились со многими актерами мюзик-холльных трупп . В каждом городе , собравшись группой человек по шесть , а то и больше , мы отправлялись кутить . Иногда нам удавалось заслужить распо ложение мадам какого-нибудь веселого дома , и тогда она на всю ночь закрывала свое заведение , и мы царили там единолично . Случалось , что девушки влюблялись в наших актеров , и тогда они сопровождали нас до ближайшего города. Квартал красных фонарей в Батте , в штате Монтана , занимал длинную улицу и несколько близлежащих переулков , в которых были сотни каморок , где молодые девушки от шестнадцати лет и старше продавались за доллар . Батт бахвалился тем , что в его квартале красных фонарей были самые красивые на в с ем Западе девушки , и это было правдой . Если случалось увидеть в городе хорошенькую и красиво одетую девушку , можно было с уверенностью сказать , что это обитательница квартала красных фонарей пошла за покупками . Когда они были не «на работе» , они не погляд ы вали по сторонам и вели себя весьма респектабельно . Несколько лет спустя я поспорил с Соммерсетом Моэмом по поводу Сэди Томпсон — героини его пьесы «Дождь» . Костюм Жанны Иглс в этой роли с сапожками на резинках выглядел , насколько я помню , довольно гротес к но . Я сказал Моэму , что в Батте проститутка не заработала бы ни гроша , если бы стала так одеваться. В 1910 году Батт в Монтане оставался еще ник-картеровским Ник Картер — герой многочисленных дешевых детективных рассказов и романов различных авторов , де йствие которых происходило , как правило , в промышленных и шахтерских городах американского Запада. городом — там разгуливали шахтеры в высоких сапогах с отворотами , в огромных сомбреро и красных шейных платках . Я сам был свидетелем перестрелки на улице , когда толстый старый шериф стрелял вслед сбежавшему арестанту , которого в конце концов загнали в тупик , но , к счастью , взяли живым и невредимым. Чем дальше на запад мы забирались , тем легче становилось у меня на душе . Города , которые мы проезжали, — Виннип ег , Такома , Сиэттл , Ванкувер , Портленд, — выглядели чище , наряднее . В Виннипеге и Ванкувере публика была преимущественно английская , и , несмотря на мои проамериканские настроения , мне было приятно снова играть перед англичанами. И наконец Калифорния, — зем ной рай , где светило яркое солнце , росли апельсины и виноград , а пальмовые рощи тянулись по берегу Тихого океана на тысячи миль . Мы увидели Сан-Франциско — эти врата на Восток , город отличной еды и дешевых цен . Там я впервые попробовал лягушачьи лапки по- п ровансальски , песочные пирожные с клубникой и груши авокадо . Мы приехали в Сан-Франциско в 1910 году , когда город уже был восстановлен после землетрясения 1906 года , или , как говорили местные жители , после пожара . Кое-где на улицах еще видны были трещины, но других следов разрушения почти не осталось . Все решительно , включая и маленький отель , в котором я остановился , блистало новизной. Мы играли в театре «Эмприсс» , владельцами которого были Сид Грауман и его отец — очень милые и приветливые люди . Именно он и впервые выделили на афише мое имя крупным шрифтом , без упоминания труппы Карно . А публика ! Какое наслаждение было играть перед такими зрителями ! Несмотря на то , что «Вау-Ваус» был очень скучным скетчем , каждый вечер зал был переполнен , и зрители смеялис ь до упаду . Очень довольный , Грауман обратился ко мне с предложением. — Если вы когда-нибудь рассоритесь с Карно , в любое время приезжайте и мы с вами будем ставить спектакли. Такой пыл был для меня внове . В Сан-Франциско человек начинает чувствовать целебн ую силу оптимизма , соединенного с предприимчивостью. А вот жаркий и душный Лос-Анжелос показался мне тогда безобразным , жители выглядели бледными и анемичными . Климат здесь гораздо теплее , но в нем не было свежести Сан-Франциско . Природа одарила север Кали форнии такими естественными богатствами , что он все равно будет процветать , если даже Голливуд когда-нибудь и перестанет существовать. Мы закончили наше первое турне в Солт-Лейк-сити , этом обиталище мормонов , которое заставило меня вспомнить о Моисее , выве дшем из рабства детей Израиля . Этот просторный , свободно раскинувшийся город , с такими широкими улицами , какие могли проложить только жители бескрайней прерии , весь колышется в знойных лучах солнца , как мираж . Город показался мне суровым и отчужденным , ка к и сами мормоны. Закончив эти гастроли по контракту с компанией Салливана и Консидайна , мы вернулись в Нью-Йорк , намереваясь сразу уехать в Англию . Но тут мистер Уильям Моррис предложил нам ангажемент на полтора месяца в своем нью-йоркском театре , на 42-й улице , где мы должны были показать весь наш репертуар . Мы начали свои гастроли скетчем «Вечер в английском мюзик-холле» , и он очень понравился зрителям. И вот однажды некий молодой человек , которому его возлюбленная назначила свидание на довольно поздний ч ас , от нечего делать зашел с приятелем в американский мюзик-холл Уильяма Морриса , как раз когда там шел «Вечер в английском мюзик-холле» . Посмотрев меня в роли пьяницы , он сказал : «Вот этому парню я предложу контракт , если когда-нибудь добьюсь успеха» . В т о время этот молодой человек был еще статистом у Д.-У . Гриффита Гриффит Дэвид Уорк (1875-1948) — крупнейший режиссер американского кино немого периода , постановщик известных фильмов «Рождение нации» , («Нетерпимость» , «Сломанные побеги» , «Путь на Восток» и многих других ; оказал большое влияние на развитие мирового киноискусства. в кинокомпании «Байограф» «Байограф» — одна из первых кинофирм США , в которой начинали свою кинематографическую деятельность многие видные режиссеры и актеры американского ки но до первой мировой войны. и получал в день пять долларов . Его звали Мак Сеннет Сеннет Мак (псевдоним Майкла Синнота ; 1884-1960) — кинорежиссер и актер , создатель американского комического фильма . За 20 лет работы выпустил несколько сот короткометраж ных и более десятка полнометражных трюковых эксцентрических комедий . Под его руководством начинали свой путь комедийные актеры и режиссеры Голливуда старшего поколения . Сеннет снимался в многих своих картинах , был партнером Чаплина в фильмах «Мэйбл за рул е м» , «Роковой молоток» , «Реквизитор». . Впоследствии он основал кинокомпанию «Кистоун» «Кистоун» вЂ” кинофирма , организованная в 1912 г . и специализировавшаяся на выпуске комедий ; владельцами ее были бизнесмены Кессел и Баумен. . После большого успеха полуторамесячных гастролей в мюзик-холле Уильяма Морриса , Салливан и Консидайн предложили нам поехать в новое турне на пять месяцев. К концу второго турне я загрустил . Нам оставалось пробыть в Штатах всего три недели : гастроли в Сан-Ф ранциско , Сан-Диего , в Солт-Лейк-сити , а затем надо было возвращаться в Англию. Накануне нашего отъезда из Сан-Франциско я пошел погулять , и на Маркет-стрит увидел небольшую лавчонку с закрытыми ставнями , на которой висело объявление : «Предсказываю судьбу по руке и картам за один доллар» . Немного стесняясь , я вошел в лавчонку . Навстречу мне из задней комнаты вышла полная женщина лет сорока , которая на ходу что-то дожевывала . Небрежным жестом она указала мне на маленький столик , стоявший у стены против двер и , и , не глядя на меня , сказала : «Садитесь , пожалуйста», — а сама села напротив меня . Говорила она отрывисто. — Потасуйте карты , снимите три раза , а потом положите руки на стол , ладонями кверху. Она раскинула карты и внимательно стала их разглядывать , а зат ем посмотрела на мои руки. — Вы сейчас думаете о дальнем путешествии , и вы уедете из Штатов . Но скоро вернетесь и займетесь новым делом , не тем , чем сейчас. Здесь она замялась. — Ну да , почти то же самое дело , а все-таки другое . И в этом новом предприятии у вас будет очень большой успех . Я вижу , вас ждет блестящая карьера , но что это за дело — я не знаю. Она впервые взглянула мне в лицо и снова взяла мою руку. — Женитесь вы три раза . Первые два брака будут несчастливые , но конец вашей жизни вы проведете в с частливом браке , и у вас будет трое детей . (Тут она ошиблась .) Она продолжала внимательно изучать мою руку. — Да , вы наживете огромное богатство, — такая рука умеет делать деньги. Она окинула изучающим взглядом мое лицо. — Вы умрете от воспаления легких во сьмидесяти двух лет от роду . С вас доллар , прошу вас . Может быть , у вас есть какие-нибудь вопросы ко мне ? — Нет, — рассмеялся я, — лучше я уж не стану ничего уточнять. В Солт-Лейк-сити газеты были полны сообщениями о грабежах и кражах со взломом . В ночные клубы врывались бандиты , чьи лица были скрыты чулком вместо маски , они ставили всех , кто там был , к стенке и обирали до нитки . Однажды за ночь было совершено три ограбления . Город был терроризирован. Обычно после спектакля мы шли в ближайший кабачок выпить и знакомились с его завсегдатаями . Как-то вечером там появился толстый круглолицый веселый человек в сопровождении двух товарищей . Толстяк , по-видимому самый старший из них , подошел к нам. — Это вы , ребята , английские актеры , которые играют в театре «Эмпр исс» ? Мы кивнули , улыбаясь. — Я вас сразу узнал ! Эй , мальчики , идите сюда ! Он поманил своих товарищей и , представив их нам , предложил выпить. Толстяк оказался англичанином , хотя в его речи уже почти не чувствовался английский акцент . Ему было лет под пятьд есят , он казался добродушным , маленькие глазки сверкали на красном лице. Немного погодя двое его товарищей и наши актеры отошли к стойке , оставив меня наедине с Толстяком. И тут он разоткровенничался. — Три года тому назад я ездил на старую родину , но это совсем не то, — жить надо здесь ! Я приехал сюда лет тридцать назад . Совсем еще сосунком . Сначала надрывался в медных рудниках Монтаны , но потом взялся за ум . «Это работа для дураков», — сказал я себе . А сейчас дураки на меня работают. И он вытащил из карма на толстенную пачку банкнотов. — Давай еще выпьем ! — Осторожней, — сказал я шутя. — Как бы вас не ограбили ! Он посмотрел на меня с хитрой улыбочкой и подмигнул. — Не на такого мальчика напали ! От этого подмигивания мне стало страшно — оно говорило о многом . Не отводя от меня глаз , он продолжал улыбаться. — Понятно ? — снова подмигнул он. Я благоразумно кивнул. И тут он приблизил лицо к моему уху и таинственно зашептал , кивнув в сторону своих друз ей. — Видишь этих ребят ? Это моя команда , два бессловесных чурбака, — ума ни на грош , зато уж не струсят. Я осторожно приложил палец к губам , показывая , что его могут подслушать. — А мы уже , братец , в порядке , сегодня ночью снимаемся с якоря . Но ведь мы с тобой англичане , верно ? Со старого острова ? Я тебя много раз видел в «Излингтон Эмпайр». — Он сделал гримасу. — Тяжелая у тебя работа ! Я рассмеялся. Он становился все доверчивей и уже провозгласил меня своим другом до гробовой доски и непременно хотел узна ть мой адрес в Нью-Йорке. — Я тебе обязательно черкну ради старой дружбы, — говорил он. К счастью , я больше никогда о нем не слышал. IX Я не слишком огорчался тем , что уезжаю из Штатов . Еще не зная , как и когда , я , однако , твердо решил снова сюда приехат ь . К тому же я предвкушал радость возвращения в нашу уютную лондонскую квартирку — я не переставал о ней мечтать , с тех пор как приехал в Штаты. Я уже давно не получал никаких вестей от Сиднея . В последнем письме он сообщал , что в нашей квартире живет дед. Но , встретив меня на вокзале , Сидней рассказал , что он женился , отказался от квартиры и поселился в меблированных комнатах на Брикстон-роуд . Это был жестокий удар — наш милый , радостный приют , даривший мне ощущение полноты жизни , гордости тем , что у меня есть дом , увы , больше не существовал… Я остался бездомным . Я снял на Брикстон-роуд комнату , выходившую окнами во двор , но она так угнетала меня , что я решил как можно скорее вернуться в Штаты . Лондон встретил меня с таким безразличием , словно пустой автом а т , в который зря бросили монетку. Сиднея я видел мало — по вечерам он был занят в театре , а к тому же он был теперь женат . В ближайшее воскресенье мы с ним поехали навестить мать . Это был грустный день ; мама чувствовала себя плохо . У нее только что кончилс я приступ буйного помешательства , во время которого она непрерывно пела религиозные гимны . Ее и теперь продолжали держать в палате , обитой войлоком, — нас об этом заранее предупредила сиделка . Сидней все-таки пошел повидаться с матерью , а у меня не хватил о мужества , и я остался ждать его . Вернулся он очень расстроенный и рассказал , что мать подвергают жестокому курсу лечения ледяными душами , от которых она вся посинела . Мы тут же решили поместить ее в частную лечебницу — теперь мы могли себе это позволить — и вскоре перевезли ее в то самое заведение , где окончил свои дни великий английский комик Дэн Лейно. С каждым днем я все острее ощущал свою неустроенность и бесприютность . Вероятно , если бы я вернулся в нашу квартирку , я чувствовал бы себя иначе . Конечно, я старался не поддаваться этим мрачным настроениям . Привычность , близость родного мне образа жизни особенно трогали меня после возвращения из Штатов . Стояло изумительное английское лето , и ничто из того , что я видел за океаном , не могло сравниться с его р омантической прелестью. Однажды мой босс мистер Карно пригласил меня провести субботу и воскресенье в его плавучем доме у Тэггс-айленда . Это было роскошное судно , отделанное внутри красным деревом , с богато убранными каютами для гостей . Вечером по борту вс пыхивали яркие гирлянды разноцветных огней — все это мне казалось прекрасным . Был чудесный теплый вечер , мы сидели на верхней палубе и при свете огней пили кофе и курили . Это была та Англия , сравнение с которой не выдерживала в моем сердце ни одна другая с трана. И вдруг мы услышали , как кто-то , кривляясь , завопил истерическим фальцетом : — О , поглядите , все поглядите на мое прелестное судно ! Посмотрите на мой плавучий дом ! На иллюминацию ! Ха-ха-ха ! Крики сменились издевательским хохотом . Мы посмотрели , откуд а исходят эти звуки , и увидели в лодке мужчину в белом фланелевом костюме и даму , полулежавшую на корме . Вся мизансцена напоминала юмористические иллюстрации из «Панча» . Карно перегнулся через борт и ответил громкой отповедью , но смех не прекращался. — Еди нственно , что нам остается, — заметил я, — быть такими же пошляками , какими он нас считает. И тут я выдал такую порцию раблезианской брани , что его дама не выдержала , и им пришлось быстро ретироваться. Нелепая выходка этого человека означала не то , что он нас осуждал за дурной вкус, — в ней отразилось снобистское предубеждение против тех , кого он считал хвастливыми выскочками . Перед Букингемским дворцом он не стал бы вопить : «Посмотрите , в каком дворце я живу !» , как не стал бы потешаться и над коронационны м кортежем . В Англии я всегда живо чувствовал это постоянное классовое разграничение . Англичанин такого типа всегда торопится вам показать , насколько вы ниже его по социальному положению. Наша «американская» труппа выступала в пригородах Лондона три с полов иной месяца . Публика принимала нас замечательно , но меня не оставляла мысль о возвращении в Америку . Я любил Англию , однако жить в ней ни за что не хотел — прошлое не забывалось , и я боялся , что здесь снова могут наступить для меня унылые будни . Поэтому я страшно обрадовался , когда нас пригласили в новое турне по Соединенным Штатам. По воскресеньям мы с Сиднеем навещали мать — здоровье ее заметно поправилось . Перед отъездом Сиднея на гастроли в провинцию мы с ним поужинали вместе . А в ночь накануне моего отъезда из Лондона я снова бродил по Вест-Энду . Я был очень взволнован , мне было горько и грустно думать , что сегодня я вижу эти улицы в последний раз. На этот раз мы прибыли прямо в Нью-Йорк вторым классом на лайнере «Олимпик» . Шум машин постепенно замер , знаменуя приближающуюся перемену в нашей жизни . Теперь я уже чувствовал себя в Штатах как дома — чужестранец среди чужестранцев , но такой , как они. Как мне ни нравился Нью-Йорк , я с удовольствием думал о поездке на Запад , о встречах с теми знакомыми , о которых я теперь вспоминал , как о близких друзьях : об ирландце-буфетчике из Ватта, в Монтане , о милом и гостеприимном миллионере из Миннеаполиса , о прелестной девушке в Сент-Поле , с которой я провел очень романтическую неделю , о шотландце Макаби , владельце шахт в Солт-Лэйк-сити , о добром дантисте в Такоме и о Грауманах в Сан-Франциско. До нашего отъезда на тихоокеанское побережье мы играли в маленьких театриках в предместьях Чикаго и Филадельфии и в промышленных городах — Фолл-Ривер и Дулут. Как всегда , я жил один . Это имело и свои преимущества , так как давало мне возможность заняться са мообразованием , о чем я думал уже давно , хотя никак не мог перейти к делу. В мире существует своеобразное братство людей , страстно стремящихся к знаниям . И я был одним из них . Но мое стремление к знаниям было не так уж бескорыстно . Мною руководила не чиста я любовь к знанию , а лишь желание оградить себя от презрения , которое вызывают невежды . И когда у меня выпадала свободная минута , я заглядывал к букинистам. В Филадельфии я нечаянно наткнулся на книгу Роберта Ингерсолла Ингерсолл Роберт (1833-1899) — ам ериканский писатель и публицист , выступавший с резкой критикой библии и религиозного ханжества ; Эмерсон Ральф Уолдо (1803-1882) — американский писатель , поэт и философ-идеалист , у которого призыв к самоусовершенствованию сочетался с защитой буржуазного пр а гматизма ; Шопенгауэр Артур (1788 — 1860) — известный немецкий философ-идеалист , отрицавший научное познание и исторический прогресс. «Этюды и лекции» . Она стала для меня настоящим откровением . Атеизм автора подтверждал мои собственные мысли о том , что чуд овищная жестокость Ветхого завета унизительна для человеческого духа . Затем я открыл для себя Эмерсона 2. Прочитав его эссе «Обретение опоры в себе» , я почувствовал , что мне будто возвращено золотое право первородства . За Эмерсоном последовал Шопенгауэр . Я купил три тома «Мир , как воля и представление» , которые время от времени почитывал в течение сорока лет , но никогда не мог прочесть до конца . «Листья травы» Уолта Уитмена мне не понравились , как не нравятся и сейчас . Слишком уж он назойлив со своим распи р аемым любовью сердцем , со своим мистическим национализмом . В перерывах между выходами на сцену я имел удовольствие познакомиться в своей уборной с Твеном , По , Готорном , Ирвингом и Гэзлитом Готорн Натаниэль (1804-1864) — американский писатель-романтик ; И рвинг Вашингтон (1783-1859) — американский писатель , один из зачинателей литературы США ; Гэзлит Уильям — английский публицист и критик начала XIX в ., автор монографии о Шекспире. . Во втором турне я , может быть , не сумел пополнить свое гуманитарное образо вание в той степени , в какой бы мне этого хотелось , но зато в полной мере познал безнадежную скуку работы в третьеразрядном театре. Эти турне были невыразимо унылыми — мы выступали три-четыре раза в день все семь дней недели, — и гнетущее однообразие этой тяжелой работы убивало все мои надежды на блестящую карьеру в Америке . Работа в английском варьете по сравнению с американским была просто райским житьем . Там мы по крайней мере играли только шесть дней в неделю и всего два раза в вечер . Единственным утеш е нием было то , что в Америке нам удавалось откладывать немного больше денег. Гастроли продолжались пять месяцев , и я настолько устал , что был очень рад , когда в Филадельфии у нас выдалась свободная неделя . Мне было необходимо переменить обстановку , чтобы вс тряхнуться и хоть на время стать другим человеком . Я был сыт по горло серостью и однообразием своей работы и решил эту неделю предаваться радостям роскошной жизни . Я скопил довольно большую сумму и с горя решил кутнуть . А почему бы и нет ? Я жил очень скро м но , чтобы их скопить , а если останусь без работы , ведь опять буду жить очень скромно . Так лучше уж хоть немного повеселюсь. Я купил дорогой халат и модный чемодан , истратив на это семьдесят пять долларов . Продавец был крайне любезен : «Прикажете , сэр , доста вить вам домой ?» Эта короткая фраза означала , что я поднялся на несколько ступеней вверх по общественной лестнице и обрел новое достоинство . Теперь я мог ехать в Нью-Йорк и забыть о своем жалком существовании и работе в третьеразрядном варьете. В Нью-Йорке я снял номер в отеле «Астор» , который в те дни был самым шикарным . На мне была модная визитка , котелок , а в руках трость и новый чемодан . Величественный вестибюль и невозмутимая самоуверенность расхаживавших там людей подавляли меня и , разговаривая с пор т ье , я оробел. Номер стоил четыре с половиной доллара в сутки . Я нерешительно спросил , нужно ли платить вперед . Любезный портье поспешил меня успокоить : «О нет , сэр ! Это не обязательно !» Позолота и плюш вестибюля так сильно на меня подействовали , что , войдя в свой номер , я чуть было не заплакал . Целый час я провел в ванной , рассматривая начищенные медные краны и пробуя , как из них потоком льется горячая и холодная вода . До чего же щедра роскошь и как она помогает обрести уверенность в себе ! Я принял ванну , п ричесался и надел свой новый халат , на мереваясь использовать каждую крупинку роскоши , купленной за мои четыре с половиной доллара . Если бы еще можно было что-нибудь почитать , ну хотя бы газету . Однако у меня не хватило мужества позвонить и попросить , что б ы ее принесли . И я сел на стул посреди комнаты и со смешанным чувством радости и печали стал внимательно разглядывать подавлявшее меня богатство. Немного погодя я оделся , спустился вниз и спросил , где ресторан . Время обеда еще не наступило , и ресторан был почти пуст . Метрдотель подвел меня к столику у окна. — Вам будет здесь удобно , сэр ? — Мне все равно где, — сказал я , стараясь говорить , как английский аристократ. И тут сразу вокруг меня засуетилась целая армия официантов , подавая меню , воду со льдом , хлеб и масло . Я был слишком взвинчен и не чувствовал голода , однако внимательно прочел меню и заказал бульон , жареного цыпленка , а на десерт ванильное мороженое . Официант подал мне карточку вин , и , тщательно изучив ее , я заказал полбутылки шампанского . Я был н астолько озабочен ролью обитателя отеля «Астор» , что не получил удовольствия ни от еды , ни от вина . Кончив обедать , я дал официанту на чай доллар — в те дни это было более чем щедро . Но право же стоило потратиться ради поклона и внимания , с каким он меня п ровожал . Сам не зная зачем , я вернулся к себе в номер , посидел там минут десять , а потом , вымыв еще раз руки , отправился гулять по городу. Я не спеша шел в направлении «Метрополитен опер໠— теплый летний вечер как нельзя лучше гармонировал с моим настроен ием . В тот день в «Метрополитене» давали «Тангейзера» , а мне еще ни разу в жизни не пришлось побывать в опере , я лишь слышал кое-какие арии в программах варьете и , по правде говоря , терпеть их не мог . Но сейчас мне вдруг захотелось послушать оперу , я купи л билет и уселся во втором ярусе . Пели по-немецки , и я не понимал ни слова ; сюжета «Тангейзера» я тоже не знал . Но когда мертвую королеву понесли под звуки хора пилигримов , я горько заплакал . Мне казалось , я слышал жалобу на горести всей моей жизни . И я не смог совладать с собой — не знаю , что подумали обо мне мои соседи , но я вышел из театра потрясенным и ослабевшим от волнения. Я еще долго гулял , выбирая самые темные закоулки — я не мог вынести вульгарной яркости Бродвея , не хотелось мне возвращаться и в с вой глупый номер в отеле до тех пор , пока у меня не пройдет это настроение . Наконец я несколько успокоился и решил лечь спать . Я устал и душевно и физически. Однако у самого входа в отель я вдруг увидел Артура Келли , брата Хетти, — он когда-то был админист ратором труппы , в которой танцевала Хетти . В те времена я старался поддерживать с ним дружбу , так как он был ее братом . Но я не видел его уже несколько лет. — Чарли ! Куда вы направляетесь ? — спросил он. Небрежно кивнув в сторону «Астора» , я сказал : — Да во т собирался лечь спать. Эффект не пропал даром. Артур был с двумя приятелями и , представив меня , предложил пойти к нему , на Мэдисон-авеню , выпить кофе и поболтать. Квартирка у него была очень милая . Мы уютно расселись и стали весело беседовать . Артур осторожно избегал каких бы то ни было упоминаний о нашем прошлом , однако ему не терпелось узнать , каким образом я стал обитателем «Астора» . Я отвечал ему крайне скупо , с казав лишь , что приехал сюда отдохнуть на два-три дня. Как и я , Артур далеко ушел со времен Кэмберуэлла . Теперь , работая в фирме своего зятя , Фрэнка Дж . Гульда , он стал преуспевающим коммерсантом . Я слушал его светскую болтовню , и мне становилось все груст нее . Говоря об одном из своих приятелей , Келли заметил : — Он славный парень и , насколько мне известно , из очень хорошей семьи. Я про себя улыбнулся его интересу к генеалогии своих друзей и понял , что у меня с Артуром осталось мало общего. В Нью-Йорке я про был всего один день , и на следующее утро уехал обратно в Филадельфию . Этот день был для меня той переменой обстановки , в которой я нуждался , но он меня растревожил, — я острее почувствовал свое одиночество , и сейчас мне нужно было общество людей . Я уже пр е двкушал , как в понедельник утром начну играть и встречусь с актерами нашей труппы . Снова тянуть лямку было не слишком-то приятно , но одного дня роскошной жизни с меня оказалось совершенно достаточно. Как только я вернулся в Филадельфию , я сразу пошел в теа тр . Я попал в тот момент , когда мистер Ривс вскрывал адресованную ему телеграмму. — Не о вас ли идет речь ? — спросил он меня. В телеграмме значилось : «Есть ли вашей труппе актер по фамилии Чаффин или этом роде точка Если есть пусть свяжется с фирмой Кессел и Баумен 24 Лонгэйкр-билдинг Бродвей». Актера с такой фамилией в нашей труппе не было , но , как и подумал Ривс , она могла означать «Чаплин» . Я страшно разволновался , зная , что Лонгэйкр-билдинг находится в самом центре Бродвея и в нем расположено много юрид ических контор . Вспомнив , что где-то в Штатах у меня была богатая тетка , я дал волю своему воображению : она могла умереть и оставить мне большое наследство . Я немедленно телеграфировал Кесселу и Баумену , что в труппе есть Чаплин — не его ли они имеют в ви д у . Ответа я ждал с величайшим нетерпением . Он пришел в тот же день . Я вскрыл телеграмму и прочел : «Просим Чаплина приехать нашу контору как можно скорее». Преисполненный самых радужных надежд , я с первым утренним поездом отправился в Нью-Йорк — туда езды и з Филадельфии было тогда всего два с половиной часа . Я не знал , что меня ждет , но представлял себе , как сижу в приемной адвоката и слушаю , как мне читают теткино завещание. Приехав , я был несколько разочарован — выяснилось , что Кессел и Баумен не адвокаты, а кинопродюсеры . Однако действительность оказалась не менее сказочной. Мистер Чарльз Кессел , один из владельцев фирмы «Кистоун» , сообщил мне , что мистер Мак Сеннет видел меня в роли пьяницы в Американском мюзик-холле на 42-й улице , и , если я действительно тот самый актер , он приглашает меня на место комика Форда Стерлинга Стерлинг Форд (псевдоним Джорджа Стича ; 1880 — 1939) — один из популярных комиков немого кино США . Был партнером Чаплина в нескольких его самых ранних фильмах. . Мне часто приходила в г олову мысль поработать в кино , и я даже предлагал нашему режиссеру Ривсу создать компанию и купить у Карно право экранизации всех его скетчей . Но Ривс отнесся к моему предложению довольно скептически и был , конечно , прав — мы оба ничего не смыслили в кине м атографии. Мистер Кессел осведомился , приходилось ли мне видеть комедии фирмы «Кистоун» ? Разумеется , я ответил утвердительно , однако не сказал ему , что они мне показались грубыми и нелепыми . Правда , в них неизменно появлялась темноглазая и совершенно очаро вательная девушка по имени Мэйбл Норман Норман Мэйбл (1894 — 1930) — знаменитая комедийная актриса ; начала сниматься еще у Гриффита в фирме «Байограф» , затем стала «звездой» «Кистоуна» . Была сорежиссером нескольких чаплиновских картин и главной партнершей в фильмах «Необыкновенно затруднительное положение Мэйбл» , «Мэйбл за рулем» , «Застигнутый в кабаре» , «Роковой молоток» , «Ее друг бандит» , «Деловой день Мэйбл» , «Семейная жизнь Мэйбл» , «Отпуск» , «Невозмутимый джентльмен» , «Место его свиданий» , «Прерванный роман Тилли» , «Состоявшееся знакомство» . Карьера Норман закончилась в 1922 г . из-за того , что ее имя было замешано в скандальном деле об убийстве , и женские клубы объявили бойкот всем фильмам с ее участием. , и это до некоторой степени оправдывало их суще ствование . Нет , кистоуновские комедии не приводили меня в восторг , но я сразу понял , что они могут создать мне имя . Проработав год в кино , я мог бы вернуться в варьете уже «звездой» международного класса . К тому же это означало новую жизнь и приятную обст а новку . Кессел предложил мне контракт на участие в трех фильмах с еженедельной оплатой в сто пятьдесят долларов — вдвое больше того , что я получал у Карно . Я сделал вид , что колеблюсь , и сказал , что не могу согласиться меньше , чем на двести . Мистер Кессел о тветил , что этот вопрос решит мистер Сеннет — он сообщит ему о моих требованиях в Калифорнию и даст мне знать. В ожидании известий от Кессела я ходил сам не свой . Может быть , я слишком много запросил ? Наконец пришло письмо , подтверждающее согласие фирмы по дписать со мной контракт на год — первые три месяца я буду получать по сто пятьдесят долларов в неделю , а остальные девять — по сто семьдесят пять . Таких сумм мне не предлагали еще никогда в жизни . Приступать к работе надо было сразу по окончании нашего т у рне у Салливана и Консидайна. К счастью , в Лос-Анжелосе , наша комедия «Ночь в клубе» очень понравилась публике . Я играл дряхлого пьяницу и выглядел лет на пятьдесят , не меньше . Как-то после спектакля ко мне в уборную зашел мистер Сеннет поздравить меня с у спехом . Я увидел широкоплечего человека с мохнатыми бровями , широким ртом и волевым подбородком . Наружность Мака Сеннета произвела на меня сильное впечатление . Как-то мы будем с ним работать ? Найдем ли общий язык ? Я очень волновался и не знал , понравился я ему или нет . Он спросил меня , когда я начну работать у них , и я ответил , что с сентября , когда истечет срок моего контракта с труппой Карно. В Канзас-сити , когда пришло время покинуть труппу , меня стали одолевать мучительные сомнения : все возвращались в А нглию , а я оставался в Лос-Анжелосе один как перст — перспектива не из приятных . Перед последним спектаклем я угостил всех актеров . При мысли о расставании с ними мне было очень грустно. Один из наших актеров , Артур Дэндо , почему-то невзлюбивший меня , реши л сыграть со мной шутку и распространил потихоньку слух , что труппа готовится преподнести мне подарок . Должен сознаться , я был этим очень тронут , однако подарка не последовало . Когда гости покинули мою уборную , Фред Карно-младший рассказал , что Дэндо соби р ался произнести речь и преподнести мне приготовленный им «подарок» , но после того как я угостил всех до единого в нашей труппе , у него не хватило смелости довести замысел до конца и он засунул свой так называемый «подарок» за зеркало моего туалета . Это бы л а обернутая фольгой пустая коробка из-под табака , в которой лежали старые тюбики из-под грима. X Со страхом и нетерпением прибыл я в Лос-Анжелос и снял номер в маленькой гостинице , носившей название «Большой северный отель» . Б первый вечер я решил развле чься и , подобно кондуктору из анекдота , в выходной день поехавшему кататься на своем же автобусе , отправился в театр «Эмприсс» , в котором выступал раньше с труппой Карно . Капельдинер узнал меня и спустя несколько минут подошел сказать , что через два ряда о т меня сидят мистер Сеннет и мисс Мэйбл Норман , и они приглашают меня сесть рядом с ними . Я с восторгом принял приглашение . Сеннет шепотом представил меня своей спутнице и мы досмотрели спектакль вместе . Затем мы вышли на Мейн-стрит и зашли в соседний пог р ебок поужинать . Мистер Сеннет был несколько обескуражен моей молодостью . «Я думал , вы гораздо старше», — сказал он мне . Я заметил , что это ему не понравилось , и встревожился , вспомнив , что все сеннетовские комики были люди пожилые . Фреду Мейсу было за пят ь десят , Форду Стерлингу — сорок с лишним . «Я могу загримироваться под любой возраст», — заверил я его . Мэйбл Норман была приветливее — какие бы опасения я ей ни внушал , она их не выдала . Мистер Сеннет сказал , что я начну работать не сразу , а пока мне надо п рийти на студию в Идендейл и познакомиться с актерами . Выйдя из кафе , мы сели в роскошную гоночную машину мистера Сеннета , и он отвез меня в мою гостиницу. На следующее утро я отправился на трамвае в Идендейл , предместье Лос-Анжелоса ; в те годы он выглядел довольно нелепо , словно сам еще не решил , оставаться ли ему скромным пригородом , застроенным жилыми домами , или превратиться в фабричный район . Дровяные склады соседствовали там с лавками старьевщиков . На полях бывших ферм кое-где были выстроены фасадом к дороге дощатые здания магазинов . После долгих расспросов я наконец нашел студию «Кистоун» вЂ” довольно ветхое сооружение за низким зеленым забором . Чтобы попасть туда , надо было пройти через сторожку и дальше по аллее — все в этом Идендейле было не по-людс к и . Я стоял на противоположной стороне улицы , смотрел и не мог решиться войти. Наступил обеденный перерыв . Из сторожки хлынули загримированные актеры , в том числе знаменитые «кистоуновские полицейские» «Кистоуновские полицейские» вЂ” гротесковые персонажи ранних комедий Мака Сеннета , непременные участники «погонь» , на которых в основном и строился их юмор. . Перебежав улицу , они ныряли в лавчонку напротив и возвращались , на ходу жуя бутерброды и сосиски . Громкими , хриплыми голосами они окликали друг друга : «Пошли Хэнк !» , «Поторопи-ка Слима !» Меня внезапно охватила робость , и я быстро ретировался , все время оглядываясь , не идет ли мистер Сеннет или мисс Мэйбл Норман . Но они так и не показались . Простояв на углу около получаса , я решил вернуться в гостиницу . У меня не хватило духу войти в студию , где предстояло познакомиться со всеми этими людьми . Назавтра и послезавтра я опять приезжал и стоял на углу , но переступить порог сторожки у меня по-прежнему не хва т ало мужества . На третий день мистер Сеннет позвонил мне , чтобы узнать , почему я не показываюсь . Я наскоро придумал какую-то отговорку. — Сейчас же приезжайте , мы ждем вас, — сказал он. Я сразу поехал , храбро вошел в сторожку и спросил мистера Сеннета. Он о чень приветливо меня встретил и тут же повел в студию . Я был околдован . Мягкий ровный свет заливал весь павильон . Белые полотняные шторы рассеивали яркие лучи калифорнийского солнца , придавая всему воздушную легкость . Такой рассеянный свет был весьма важе н для съемок при дневном освещении. Меня познакомили с двумя-тремя актерами , а потом все мое внимание было поглощено тем , что происходило в студии . Три разные декорации были установлены бок-о-бок , и в них одновременно работали три съемочные группы . Это напо минало павильоны Всемирной выставки . В одном углу Мэйбл Норман колотила кулаками в дверь и кричала : «Впустите меня !» Затем оператор перестал вертеть ручку камеры — эпизод был отснят . Я впервые узнал , что фильмы делаются вот так , по кускам. Возле другой дек орации стоял великий Форд Стерлинг , которого я должен был заменить . Мистер Сеннет познакомил меня с ним . Форд покидал фирму «Кистоун» , собираясь создать свою кинокомпанию на паях с фирмой «Юниверсл» . Форд пользовался любовью не только у публики , но и у ак т еров своей студии . Пока шла съемка , они толпились около его декорации и громко смеялись. Сеннет отвел меня в сторону и объяснил свой метод работы. — У нас нет сценария , мы находим основную сюжетную идею , а затем следуем естественному ходу событий , пока они не приведут нас к погоне , а погоня составляет суть наших комедий. Метод был весьма поучителен , но лично я терпеть не мог погонь . Они сводили на нет индивидуальность актера , а как бы мало я ни разбирался в кино , я уже тогда понимал , что ничего не может быт ь важнее актерской индивидуальности. В тот день я переходил от одной декорации к другой и смотрел , как работают актеры, — оказалось , что все они подражают Форду Стерлингу . Меня это очень встревожило , так как его стиль игры мне не подходил . Он играл голланд ца-неудачника , болтая , что на ум взбредет , с голландским акцентом, — это было смешно , но в немом фильме , конечно , пропадало. Я пытался угадать , чего Сеннет ждет от меня . Он видел меня на сцене и должен был понимать , насколько мой стиль игры отличается от м анеры Форда . А ведь в студии все сюжеты и все игровые ситуации сознательно или бессознательно ориентировались на Стерлинга . Даже Роско Арбакль Арбакль Роско (1881 — 1933) — крупный комедийный киноактер ; учитель Бестера Китона и Монти Венкса , партнер Чапли на по фильмам «Джонни в кино» , «Танго-путаница» , «Его любимое времяпрепровождение» , «Нокаут» , «Карнавальная маска» , «Транжиры» . Создал маску комика-толстяка , откуда пошло его прозвище Фатти (то есть толстый , жирный ). В 1921 г . актерской карьере Арбакля пр и шел конец : в его доме была убита женщина , и , хотя суд оправдал хозяина , все фильмы с участием Арбакля подверглись бойкоту . В дальнейшем стал режиссером , главным образом короткометражных картин , под псевдонимом Джон Гудрич. подражал Стерлингу. Студия была расположена , по-видимому , на месте бывшей фермы . Уборная Мэйбл Норман находилась в старом домике , и к ней примыкала еще одна комната , в которой одевались другие актрисы . Напротив домика , в бывшем амбаре , была устроена общая уборная для второстепенных акт е ров и «кистоуновских полицейских» — в большинстве своем бывших цирковых клоунов или боксеров . Меня поместили в уборной для звезд , которой пользовались Мак Сеннет , Форд Стерлинг и Роско Арбакль . В прошлом , по-видимому , это был сарай , в котором хранилась уп р яжь . Кроме Мэйбл Норман я приметил в студии еще несколько прелестных девушек . Здесь , как в сказке , рядом с красавицами были и чудовища. Целыми днями я бродил по студии , не зная , когда же наконец я начну работать . Иногда я встречал Сеннета , но он , чем-то оз абоченный , пробегал мимо , не замечая меня . У меня появлялось неприятное подозрение : уж не раскаивается ли Сеннет , что пригласил меня ? Разумеется , на душе от таких мыслей легче не становилось. Мое настроение всецело зависело от Сеннета . Если он замечал меня и улыбался , во мне вновь оживали надежды . Труппа держалась со мной выжидательной тактики , но кое-кто — я это чувствовал — считал мою кандидатуру для замены Форда Стерлинга весьма сомнительной. Наконец наступила суббота , и Сеннет очень любезно сказал мне : — Идите в контору и получите свой чек. Я сказал , что хотел бы как можно скорее начать работать . Я намеревался обсудить с ним вопрос и о подражании Форду Стерлингу , но он прервал меня : — Не волнуйтесь , все в свое время. В таком бездействии прошло девять дне й , я совсем измучился . Чтобы подбодрить меня , Форд иногда после работы подвозил меня в город , мы заезжали в бар «Александрия» и там встречались с его приятелями . Один из них , мистер Элмер Элсуорт , который сначала мне не понравился и показался грубияном , ч а сто подшучивал надо мной : — Значит , место Форда займете вы ! А вы умеете быть смешным ? — Скромность не позволяет, — неохотно парировал я его шуточки . Такие колкости , да еще в присутствии Форда , были мне очень неприятны . Но Форд великодушно старался вывести меня из смущения. — Вы не видели его в «Эмприсс» , в роли пьяницы ? Это было очень смешно. — Пока он еще ни разу не заставил меня рассмеяться, — неумолимо продолжал свое Элсуорт. Он был высокий и нескладный , с грустным , словно виноватым выражением гладко выб ритого лица , глаза у него были печальные , рот большой , и когда он улыбался , видно было , что у него не хватает двух передних зубов . Форд с уважением шепнул мне , что Элсуорт большой знаток литературы , финансов и политики , что он один из самых осведомленных л юдей в стране , и к тому же обладает чувством юмора . Однако на меня все это не произвело впечатления , я решил держаться от Элмера подальше . Но случилось так , что однажды вечером , встретив меня в баре «Александрия» , он спросил : — Что же , наш англичанин все еще не начал работать ? — Нет еще, — я смущенно рассмеялся. — Все-таки постарайтесь быть посмешнее. Я уже достаточно натерпелся от этого джентльмена и решил отплатить ему той же монетой. — Если я буду хоть наполовину так смешон, как вы сейчас , успех мне обеспечен. — Бог ты мой ! Какой сарказм ! Придется угостить его бокалом вина. Но вот наконец долгожданный момент наступил . Сеннет с Мэйбл Норман и группа Форда Стерлинга уехали на натуру , и в студии почти никого не осталось . Мистер Генри Лерман Лерман Генри — режиссер самых первых чаплиновских фильмов «Зарабатывая на жизнь» , «Детские автогонки в Венисе». , один из главных кистоуновских режиссеров после Сеннета , приступал к съемкам новой картины и хотел , чтобы я сыграл у него газ етного репортера . Лерман был очень тщеславен , он ни на минуту не забывал , что несколько его комедий , представлявших собой набор механических трюков , прошли с успехом . Он часто повторял , что индивидуальность актера его не интересует , а смеха публики он доб и вается съемочными трюками и монтажом. Сценария у нас не было . Это был не сюжетный , а скорее документальный фильм о печатной машине с несколькими комедийными эпизодами . Я напялил летний сюртук , цилиндр и приклеил огромные , загнутые кверху усы . Мы начали , и я почувствовал , что Лерман ищет каких-то комедийных поворотов . Поскольку я был в «Кистоуне» новым человеком , мне не терпелось дать свои предложения , чем я немедленно восстановил Лермана против себя . Эпизод разговора с редактором газеты я постарался расцве т ить всеми комическими эффектами , какие только успел придумать , и даже подсказывал другим актерам , что надо делать . Фильм был отснят всего за три дня , и мне казалось , что он получился смешным . Однако , когда я увидел законченный фильм , у меня сердце облилос ь кровью — Лерман при монтаже искромсал его до неузнаваемости и беспощадно вырезал почти все мои находки. Я никак не мог понять , зачем это ему было нужно . Впоследствии , через много лет , Генри Лерман признался , что сделал это умышленно , потому что , как он вы разился , я слишком много себе позволял. На следующий день , после того как я кончил сниматься у Лермана , Сеннет вернулся с натурных съемок . В одной декорации снимался Форд Стерлинг , в другой Арбакль — павильон был заполнен актерами трех групп , снимавшихся о дновременно . Я был в своем обычном костюме и , не зная , чем заняться , встал так , чтобы Сеннет не мог меня не заметить . Он с Мэйбл осматривал декорацию , изображавшую вестибюль отеля , и покусывал кончик сигары. — Тут нужно что-нибудь забавное, — сказал он и в друг обернулся ко мне. — Ну-ка , загримируйтесь . Любой комедийный грим подойдет. Я не знал , как мне гримироваться . Моя внешность в роли репортера мне не нравилась . По пути в костюмерную я мгновенно решил надеть широченные штаны , которые сидели бы на мне меш ком , непомерно большие башмаки и котелок , а в руки взять тросточку . Мне хотелось , чтобы в моем костюме все было противоречиво : мешковатые штаны и слишком узкая визитка , котелок , который был мне маловат , и огромные башмаки . Я не сразу решил , буду ли я стар ы м или молодым , но , вспомнив , что Сеннет счел меня слишком молодым , наклеил себе маленькие усики , которые , по моему мнению , должны были делать меня старше , не скрывая при этом моей мимики. Одеваясь , я еще не думал о том , какой характер должен скрываться за этой внешностью , но как только я был готов , костюм и грим подсказали мне образ . Я его почувствовал , и , когда я вернулся в павильон , мой персонаж уже родился . Я уже был этим человеком к , подойдя к Сеннету , принялся расхаживать с гордым видом , небрежно пома х ивая тросточкой . В моем мозгу уже роились всевозможные трюки и комедийные ситуации. Секрет успеха Мака Сеннета заключался в его способности увлекаться . Он был великолепным зрителем и всегда искренне смеялся над тем , что казалось ему смешным . Взглянув на ме ня , он прыснул со смеху , и вскоре уже весь трясся от хохота . Это меня ободрило , и я стал описывать ему своего героя : — Видите ли , он очень разносторонен — он и бродяга , и джентльмен , и поэт , и мечтатель , а в общем это одинокое существо , мечтающее о красиво й любви и приключениях . Ему хочется , чтобы вы поверили , будто он ученый , или музыкант , или герцог , или игрок в поло . И в то же время он готов подобрать с тротуара окурок или отнять у малыша конфету . И , разумеется , при соответствующих обстоятельствах он сп о собен дать даме пинка в зад, — но только под влиянием сильного гнева. Я продолжал расхаживать и болтать минут десять , а может , и больше , и Сеннет не переставал смеяться. — Хорошо, — сказал он, — идите на съемочную площадку . Посмотрим , что у вас получится. Как и в фильме Лермана , я имел о сюжете лишь самое смутное понятие и знал только , что Мэйбл Норман запутывается в своих отношениях с мужем и любовником. В комедии очень важно найти верное состояние , но это бывает нелегко . Однако в вестибюле отеля я сразу п очувствовал себя самозванцем — бродягой , который выдает себя за постояльца отеля , чтобы немного побыть в тепле . Я вошел и тут же споткнулся о ногу какой-то дамы . Обернувшись , я извинился , слегка приподнял котелок , затем пошел дальше , споткнулся о плевател ь ницу и , снова обернувшись , приподнял котелок перед плевательницей . За камерой раздался смех. Там собралось немало зрителей — и не только актеры других групп , оставившие съемки , чтобы посмотреть на нас , но и рабочие , плотники и костюмеры . Это была высшая по хвала . К концу репетиции вокруг нас собралась уже целая толпа , и все весело смеялись . Увидев среди зрителей Форда Стерлинга , я понял , что сыграл хорошо. Когда в конце дня я пришел в уборную , там разгримировывались Форд Стерлинг и Роско Арбакль . Мы почти вс е время молчали , но атмосфера была наэлектризованна . И Форду и Роско я понравился , но я ясно чувствовал , что ни тот , ни другой еще не решили , как ко мне отнестись. Мой эпизод оказался очень длинным , метров на двадцать пять . Поскольку обычно длина таких эпи зодов не превышала трех метров , мистер Сеннет и мистер Лерман довольно долго обсуждали вопрос , оставить ли его в таком виде или сократить. — Но если это смешно, — сказал я, — зачем же его резать ? И эпизод было решено оставить без сокращений . А я дал себе с лово сохранить грим и костюм , подсказавшие мне образ. В этот вечер я возвращался домой на трамвае с одним из второстепенных актеров , и он мне сказал : — Да вы затеяли что-то новенькое ! В нашем павильоне еще никогда так не смеялись , даже когда играл сам Форд Стерлинг . Видели бы вы его лицо , когда он на вас смотрел ! — Будем надеяться , что публика тоже будет смеяться, — сказал я , стараясь сдержать свою радость. Спустя несколько дней в баре «Александрия» я нечаянно услышал , как Форд Стерлинг описывал моего героя нашему общему знакомому Элмеру Элсуорту. — Штаны мешком , башмаки стоптанные — ну , в общем , на редкость замызганный оборванец . И все время еще дергается , с ловно его блохи кусают . Но смешон ! Мой персонаж был непохож на образы других комиков и непривычен и для американцев и для меня самого . Но стоило мне надеть «его» костюм , и я чувствовал , что это настоящий живой человек . Он внушал мне самые неожиданные идеи, которые приходили мне в голову , только когда я был в костюме и гриме бродяги. Я очень подружился с тем актером , с которым мы каждый вечер вместе возвращались на трамвае домой . Он подробно рассказывал мне о том , как кто относился в студии к моей игре , и об суждал со мной мои новые выдумки. — Это замечательная находка , когда вы споласкиваете пальцы в мисочке , а потом вытираете их о бороду старичка — такого у нас не видывали. — И дальше все в том же духе , а я слушаю , от гордости на седьмом небе. Если моим режи ссером бывал Сеннет , я чувствовал себя хорошо — мы все сразу придумывали тут же , в павильоне . В то время никто в студии не был особенно уверен в себе и в своих познаниях (включая и режиссера ), и я решил , что понимаю столько же , сколько и другие . Это прида в ало мне смелости , я стал делать всякие предложения , с которыми Сеннет охотно соглашался . Я начинал верить в себя , в свои творческие возможности , в то , что могу сам создавать для себя сценарии . Эту веру вдохнул в меня именно Сеннет . Но хотя я и нравился Се н нету , мне еще надо было понравиться публике. В следующей картине мне снова пришлось работать с Лерманом . Он уходил от Сеннета к Стерлингу , но из любезности согласился поработать у нас две недели сверх контракта . В начале съемки я еще предлагал ему всевозмо жные трюки . Лерман выслушивал меня , улыбался , но ничего не принимал. — Может быть , это и смешно в театре, — говорил он, — но в фильме на это нет времени . Мы постоянно должны быть в движении , комедия — это только повод для погони. С таким заявлением я не мо г согласиться. — Юмор остается юмором , будь то в фильме или на сцене, — пытался я спорить . Но он твердо держался дурацких шаблонов , издавна принятых на студии «Кистоун» . Всякое действие должно было быть стремительным , что , в сущности , означало непрерывную беготню , лазанье по крышам домов или трамваев , прыжки в реку или в море . Вопреки его теориям , мне все же удалось в двух-трех эпизодах сыграть так , как я хотел , но он снова изуродовал их при монтаже. Не думаю , чтобы Лерман дал обо мне Сеннету особенно лестн ый отзыв . После Лермана я попал к другому режиссеру , мистеру Николсу , человеку лет шестидесяти , который работал в кино с его первых дней . С ним у меня начались те же трудности . У Николса был только один прием — взять комика за горло и тащить из одного эпи з ода в другой . Я пытался предложить что-нибудь «потоньше» , но он тоже не хотел меня слушать. — У нас нет времени , нет времени ! — кричал он . Ему нужно было только одно, — чтобы я подражал Форду Стерлингу . И все . И хотя я восставал не очень бурно , Николс все- таки пожаловался Сеннету , что «с этим сукиным сыном невозможно работать». Примерно в это время на экраны вышла наша комедия «Необыкновенно затруднительное положение Мэйбл» , которую ставил Сеннет . Трепеща , я отправился посмотреть ее в одном из городских кин отеатров . Первое появление Форда Стерлинга , как всегда , публика приветствовала смехом и бурей восторга , а я был встречен холодной тишиной . Все , что я проделывал сначала — в вестибюле отеля, — не вызывало даже улыбки . Однако дальше начались смешки , сперва о тдельные , потом дружные и к концу картины зал дважды покатывался с хохоту . Я убедился , что к новым актерам зрители относятся не так восторженно , как к своим старым любимцам. Вероятно , Сеннет ждал от меня большего . Он явно был разочарован . Дня два спустя он подошел ко мне : — Слушайте , говорят , что с вами трудно работать. Я пытался объяснить ему , что я работаю добросовестно и думаю только о том , как сделать картину лучше. — Ладно, — холодно прервал он меня, — делайте , что вам говорят , этого с нас хватит. Одна ко на следующий день у меня произошла новая стычка с Николсом , и я вышел из себя. — Да любой статист за три доллара в день сыграет то , что вы требуете от меня, — крикнул я. — Мне хочется сделать что-нибудь настоящее , а не получать пинки и без толку падать с трамвайных крыш . Не за это мне платят сто пятьдесят долларов в неделю. Бедный , старый «папаша Николс» , как мы называли его , пришел в ярость. — Я больше десяти лет занимаюсь этим делом, — кричал он. — А вы что в этом понимаете ? Я пытался урезонить его , но мне это не удалось . Пробовал что-то доказать другим членам нашей группы , но все были против меня. — Нет , он знает , что делает , он ведь занимается этим куда дольше вас, — возражал мне один старый актер. Я снялся уже в пяти фильмах , и лишь в двух-трех мне у далось сделать несколько эпизодов по-своему и так , чтобы мясники в монтажной их не изуродовали . Познакомившись с методикой монтажа , я давал себе волю только в начале или в конце эпизода , так как знал , что вырезать появление или уход немыслимо . Я пользовал с я каждой возможностью поближе узнать , как создаются фильмы , и постоянно заходил то в проявочную , то в монтажную , где смотрел , как из кусков пленки монтируется фильм. Мне очень хотелось писать сценарии для своих фильмов и самому их ставить , о чем я и сказал Сеннету , но он , пропустив мои слова мимо ушей , направил меня в группу Мэйбл Норман , которая как раз начинала самостоятельно делать картины . Я был очень уязвлен — как ни была очаровательна Мэйбл , ее режиссерские способности вызывали у меня сильные сомнени я . В первый же день , как и следовало ожидать , мы поссорились . Съемка шла на натуре , в предместье Лос-Анжелоса , и Мэйбл поручила мне поливать дорогу из шланга , чтобы автомобиль злодея занесло на повороте и он перевернулся . Я предложил сделать так : я нечаянн о наступаю на шланг , начинаю озираться , заглядываю в трубку , недоумевая , почему не идет вода , при этом схожу со шланга и струя ударяет мне прямо в лицо . Но Мэйбл тут же перебила меня : — У нас нет времени ! Нет времени ! Делайте , что вам говорят ! Этого я стерп еть не мог , да еще от такой хорошенькой девушки ! — Извините , мисс Норман , я не стану делать того , что мне говорят . По-моему , вы недостаточно компетентны , чтобы указывать , что мне надо делать. Эпизод снимался посреди дороги . Я отошел и сел на обочину . Милая Мэйбл — всеобщая любимица , прелестная и очаровательная , ей тогда было всего двадцать лет — в растерянности сидела у камеры : с ней еще никто не разговаривал так резко . Должен признаться , что и я не остался равнодушен к ее обаянию и красоте — в глубине души я был даже немножко влюблен в нее , но здесь речь шла о моей работе . Мэйбл немедленно окружили актеры и другие члены труппы , и началось совещание . Впоследствии Мэйбл рассказывала мне , что кто- то из статистов даже предложил отколотить меня , но она не позволила . Она послала ко мне ассистента узнать , буду ли я продолжать работу. Я подошел к ней. — Извините меня, — сказал я примирительно, — только , по-моему , это не смешно и не забавно . Но если вы р азрешите мне предложить вам несколько комедийных ситуаций… Она не стала спорить. — Хорошо, — перебила она меня, — если вы не хотите делать того , что вам говорят , мы вернемся в студию. Хотя мое положение было отчаянным , я уже смирился с этим и только пожал плечами . На все это ушло не слишком много рабочего времени , так как съемку начали в девять утра , а сейчас был шестой , и солнце клонилось к западу. Я еще снимал грим , когда ко мне в уборную ворвался Сеннет. — В чем дело , черт вас побери ? — спросил он. — Сюж ет надо подкрепить комедийными трюками, — пытался я объяснить, — а мисс Норман не хочет слушать никаких предложений. — Вы будете делать то , что вам говорят , или вылетите отсюда , несмотря на ваш контракт ! Я сохранял хладнокровие. — Мистер Сеннет, — сказал я, — я зарабатывал на хлеб с маслом и до того , как пришел сюда , и если вы меня решили уволить, — ну что ж , увольняйте . Но я честно отношусь к своей работе , и мне не меньше вашего хотелось бы , чтобы фильм получился хорошим. Не сказав ни слова , Сеннет вышел , хлопнув дверью. Возвращаясь домой в трамвае , я рассказал своему приятелю , что произошло. — Жалко, — сказал он. — А начали вы здорово ! — По-вашему , меня уволят ? — спросил я весело , стараясь скрыть тревогу. — Возможно . Когда Сеннет выскочил из вашей уборной, он был зол , как черт ! — Ну что ж , не пропаду . У меня есть полторы тысячи долларов , этого за глаза хватит , чтобы добраться до Англии . Завтра я все-таки явлюсь на студию , а если меня попросят уйти — C ’ est la vie! Такова жизнь (франц .). На следующий ден ь съемка должна была начаться в восемь утра , но я не знал , что делать , и сидел в уборной , не гримируясь . Без десяти восемь в дверь просунул голову Сеннет. — Чарли , я хочу с вами поговорить . Пошли к Мэйбл, — тон его был неожиданно дружеским. — Хорошо , мисте р Сеннет, — сказал я и последовал за ним. Мэйбл в уборной не оказалось , она сидела в просмотровом зале. — Послушайте, — начал Мак, — Мэйбл вас очень любит , да и все мы вас любим и считаем хорошим актером. Я был удивлен этой внезапной переменой и сразу нача л оттаивать. — Разумеется , и я питаю глубочайшее уважение и восхищаюсь мисс Норман, — заметил я, — но не думаю , что она может быть режиссером . В конце концов , она еще слишком молода. — Как бы вы там ни думали , смирите свою гордыню и помогите Мэйбл, — Сенне т похлопал меня по плечу. — Именно это я и пытался сделать. — Во всяком случае , постарайтесь ладить с ней. — Если бы вы позволили мне самому ставить картины , у вас не было бы никаких неприятностей. Последовала небольшая пауза. — А кто оплатит нам фильм , если его не возьмут в прокат ? — Я сам, — ответил я. — Внесу полторы тысячи долларов в любой банк по вашему выбору , и , если картина не пойдет в прокат , вы возьмете себе эти деньги. Мак на минуту задумался. — А у вас есть сюжет ? — Конечно ! И не один , а сколько угодно. — Хорошо, — сказал Мак, — кончайте картину с Мэйбл , а там посмотрим. Мы расстались самым дружеским образом . Затем я пошел к Мэйбл , извинился , и в тот же вечер Сеннет повез нас обедать в ресторан . На следующий день Мэйб л была как нельзя более любезна . Она даже сама обращалась ко мне за советом . И так , к большому недоумению операторов и всей группы , мы в полном согласии закончили фильм . Я никак не мог понять , почему Сеннет вдруг переменился . Причину я узнал почти через г о д — Сеннет , оказывается , уже собрался уволить меня в конце недели , но наутро после моей ссоры с Мэйбл он получил из нью-йоркской конторы телеграмму , в которой его просили побыстрее сделать еще несколько чаплиновских картин , так как на них небывалый спрос. Средний тираж кистоуновской комедии обычно не превышал двадцати копий . Если в прокат брали тридцать копий , это уже считалось большим успехом . Моя последняя картина — четвертая по счету — была выпущена в количестве сорока пяти копий . Но и это не удовлетвор и ло спроса . Вот почему , получив телеграмму , Мак проникся ко мне дружескими чувствами. Режиссура в те дни была очень проста . Следовало только помнить , где право , где лево . Если в первом эпизоде персонаж уходил направо , то в следующем он должен был появляться слева ; если же он сначала шел прямо на камеру , то потом должен был появиться спиной к ней . Таковы были основные правила. Однако , приобретя некоторый опыт , я понял , что местоположение камеры имеет не только психологическое значение , но и определяет характе р композиции эпизода . Другими словами , именно в этом заключается основа кинематографического стиля . Если камеру поставить чуть ближе или чуть дальше, — это может либо усилить впечатление , либо совсем свести его на нет . Движение актера должно быть экономны м , не следует заставлять его идти слишком долго , если только это не оправдано какой-то особой причиной . Процесс ходьбы сам по себе не обладает драматизмом . Определяя композицию кадра , камеру надо устанавливать таким образом , чтобы актеру было обеспечено на и выгоднейшее появление в кадре . Установка камеры — это киноинтонация . Крупный план вовсе не обязательно воздействует сильнее , чем общий, — это вопрос чувства постановщика . Иногда общий план может оказаться гораздо выразительнее. В качестве примера упомяну э пизод из моей ранней комедии «Ринк» . Появляется бродяга и начинает на одной ноге выписывать сложные фигуры . Он задевает других катающихся , налетает на них , сбивая с ног . В результате весь передний план заполняют упавшие , а бродяга продолжает кататься и от ъ езжает в дальний конец ринка . Фигура его все удаляется , все уменьшается . На общем плане видно , как он уселся среди зрителей и невинно взирает на произведенное им опустошение . И это гораздо смешнее , чем было бы его лицо , показанное крупным планом. Начав ста вить свою первую картину , я вдруг утратил уверенность в себе , меня охватил панический страх . Но как только Сеннет посмотрел то , что было снято в первый день , я сразу успокоился . Картина называлась «Застигнутый дождем» вЂ” ее никак нельзя было назвать боевик о м , но все-таки она была смешна и пользовалась успехом . Когда я ее закончил , мне , конечно , не терпелось узнать мнение Сеннета . А он , выйдя из зала после просмотра , только спросил : — Ну как , начнете другую ? С тех пор я сам писал сценарии и сам ставил все сво и комедии . В виде поощрения Сеннет давал мне за каждую картину премию в двадцать пять долларов. Теперь я уже был у него в чести и он каждый вечер приглашал меня обедать . Он обсуждал со мною сюжеты комедий для других групп , и зачастую я придумывал совершенн о сумасшедшие ситуации , которые даже мне самому казались слишком уж в моем собственном духе , чтобы нравиться публике . Но Сеннет смеялся и принимал их. Когда я теперь смотрел свои фильмы в кино , я замечал совсем другую реакцию зрителей . Мне было очень прият но , что уже заглавные титры очередной кистоуновской комедии вызывают радостный гул в зале , а мое появление на экране встречается веселым смехом. Я стал любимцем публики . Если бы так могло продолжаться , я был бы вполне счастлив . Вместе с премией я зарабатыв ал двести долларов в неделю. Я ушел с головой в работу , у меня не оставалось времени ходить в бар «Александрия» и видаться с моим саркастическим другом Элмером Элсуортом . Но как-то я повстречал его на улице. — Послушайте, — воскликнул он, — я видел недавно ваши картины . Честное слово , вы здорово играете ! И в вас есть что-то такое , что отличает от всех других . Я не шучу . Вы очень смешны ! Почему ж вы , черт вас подери , сразу мне не сказали ? Разумеется , с этой минуты мы стали добрыми друзьями. Студия «Кистоун» многому меня научила , но и я многому их научил . Тогда они еще плохо разбирались в технике актерского искусства , не ощущали силы жеста , не знали законов ритма и движения — всего того , что я принес из театра . Они плохо знали пантомиму . Режиссер мог поставит ь трех или четырех актеров в ряд , прямо перед камерой , и один из них с помощью весьма примитивных жестов изображал : «Я — хочу — жениться — на вашей — дочери», — указывая сначала на себя , затем на свой безымянный палец , а затем на девушку . Их мимика и жести к уляция не отличались ни тонкостью , ни выразительностью , и , конечно , тут я оказывался в гораздо более выгодном положении . В этих первых фильмах на моей стороне были все преимущества , и я чувствовал , что , подобно геологу , открываю новую богатую жилу . Вероят н о , это был самый интересный период в моей жизни — я стоял на пороге чего-то чудесного. Успех привлекает , и вскоре все сотрудники студии стали моими близкими приятелями . Для статистов , рабочих павильона , костюмеров и операторов я был уже просто «Чарли» . Хот я я не люблю панибратства , это мне было приятно — я понимал , что такая фамильярность — вернейший признак успеха. Теперь я вновь обрел уверенность в себе , за что могу поблагодарить Сеннета . Хотя он был так же необразован , как и я , он доверял своему вкусу и заразил этой верой меня . Его манера работать помогла мне поверить в себя , я считал ее правильной . Слова , сказанные им , когда я в первый раз пришел на студию : «У нас нет сценария , мы находим основную сюжетную идею , а затем следуем естественному ходу событи й …» — дали толчок моей фантазии. Это было увлекательное творчество . В театре я был вынужден изо дня в день строго , без отклонений повторять одно и то же . После того как номер был отрепетирован и показан публике , уже нельзя было выдумывать что-то новое . Тол ько бы не сыграть хуже , чем раньше, — вот все , о чем заботится актер . Фильмы предоставляли больше свободы — каждый был для меня как бы новым приключением. — Как вам нравится такая идея ? — спрашивал меня Сеннет. — Наводнение на Главной улице ? Подобной фразы было достаточно , чтобы запустить кистоуновскую комедию . Этот чудесный дух импровизации был истинным наслаждением и стимулом для творчества . Мы работали легко и свободно : ни сценария , ни сценариста — одна идея , вокруг которой мы разрабатывал и трюки , постепенно создавая сюжет. Например , фильм «Его доисторическое прошлое» я начал с того , что появлялся в одеянии доисторического человека , в медвежьей шкуре , и , оглядывая окрестности , в рассеянности выщипывал из шкуры волоски и набивал ими трубку . Э того было уже достаточно , чтобы сложился сюжет на доисторическую тему , с любовью , ревностью , дракой и погоней . Таков был метод нашей работы в кистоуновской студии. Я могу точно сказать , когда у меня впервые появилась мысль придать своим комедийным фильмам еще одно измерение . В картине «Новый привратник» был эпизод , когда хозяин выгоняет меня с работы . Умоляя его сжалиться , я начинал показывать жестами , что у меня куча детей , мал мала меньше . Я разыгрывал эту сцену шутовского отчаяния , а тут же в сторонке с т ояла наша старая актриса Дороти Дэвенпорт и смотрела на нас . Я случайно взглянул в ее сторону и , к своему удивлению , увидел ее в слезах. — Я знаю , что это должно вызывать смех, — сказала она, — но я гляжу на вас и плачу. Она подтвердила то , что я уже давно чувствовал : я обладал способностью вызывать не только смех , но и слезы. Слишком «мужская» атмосфера студии была бы почти невыносима , если бы не женственность прелестной Мэйбл Норман — ее присутствие придавало студии особое очарование . Мэйбл была удивитель но хороша , ее большие глаза были опушены длинными ресницами , полные губы чуть изгибались , выражая задорную насмешку и снисходительность к людским слабостям . Хороший , добрый и великодушный товарищ , она всегда была жизнерадостна и весела . Мы все обожали ее. Б студии рассказывали о Мэйбл всякие истории — какие щедрые подарки она делала сынишке костюмерши , как весело подшучивала над нашим оператором . Ко мне Мэйбл относилась с сестринской любовью — в то время она была без памяти влюблена в Мака Сеннета . Благода р я Маку я часто виделся с Мэйбл . Обычно мы обедали втроем , после чего Мак засыпал в вестибюле отеля , а мы с Мэйбл уходили на часок в кино или в кафе , а потом возвращались и будили его . Такая близость , казалось бы , должна была привести нас к роману , но этог о не случилось . К сожалению , мы остались лишь добрыми друзьями. Впрочем , однажды , когда Мэйбл , Роско Арбаклю и мне пришлось выступить с благотворительной целью в одном из театров Сан-Франциско , мы с Мэйбл оказались очень близки к тому , чтобы по-настоящему у влечься друг другом . Вечер был чудесный , мы все трое имели огромный успех . Мэйбл оставила свою шубку в уборной и попросила меня проводить ее . Арбакль остался нас ждать в машине с другими актерами . На мгновение мы с Мэйбл остались наедине . Она была так осл е пительно хороша , что , накидывая ей шубку на плечи , я не удержался и поцеловал ее , и она ответила мне поцелуем . Мы могли бы зайти и дальше , но люди ждали нас на улице . Впоследствии я попытался продолжить этот эпизод , но из этого так никогда ничего и не выш л о. Нет , Чарли, — добродушно говорила Мэйбл, — я женщина не вашего типа , а вы мужчина — не моего. Примерно в это же время в Лос-Анжелос приехал «бриллиантовый» Джим Брэди с сестрами Долли . В те дни Голливуд еще только рождался . Джим устраивал роскошные прие мы . На обеде , который он дал в отеле «Александрия» , присутствовали сестры-близнецы Долли с мужьями , Карлотта Монтерей , Лу Телледжен , премьер театра Сары Бернар , а также Мак Сеннет , Мэйбл Норман , Бланш Суит , Нат Гудвин и многие другие . Сестры Долли были уд и вительно хороши собой . Обе они , их мужья и «бриллиантовый» Джим Брэди были неразлучны — весь Голливуд очень интриговало это содружество. «Бриллиантовый» Джим был даже в Америке явлением уникальным . С виду он казался этаким добрым Джоном Буллем . Но в первый же вечер я не мог поверить своим глазам — в манжетах и в манишке у него были бриллиантовые запонки , причем каждый камень крупнее шиллинговой монеты . Несколько дней спустя мы обедали в кафе Ната Гудвина на набережной , и на этот раз «бриллиантовый» Джим яв и лся с изумрудами — каждый камень был с небольшую спичечную коробку . Я подумал , было , что эти он надел уже в шутку , и наивно спросил , настоящие ли они ? Он подтвердил , что и эти настоящие. — Да они же просто сказочные ! — воскликнул я , пораженный. — Если вы х отите полюбоваться действительно красивыми изумрудами , смотрите сюда, — ответил он и , отвернув полу жилета , показал довольно широкий пояс , сплошь усыпанный самыми большими изумрудами , какие мне доводилось видеть когда-либо в жизни . Он гордо сообщил , что у него десять таких гарнитуров из драгоценных камней и каждый вечер он их меняет. Мне тогда , в 1914 году , едва исполнилось двадцать пять лет , я был в расцвете молодости , влюблен в свою работу , и не только потому , что она принесла мне успех . В ней было для ме ня еще особое очарование : возможность встречаться со всеми знаменитыми кинозвездами — я был их страстный поклонник . Мэри Пикфорд Пикфорд Мэри (псевдоним Глэдис Мэри Смит ; р . 1893) — завоевала мировую славу с амплуа «золушки» , бедной девочки-подростка , д остигающей счастья благодаря скромности , доброте и трудолюбию . С 1933 г . перестала сниматься в кино. , Бланш Суит , Мириам Купер Суит Бланш и Купер Мириам — снимались во многих фильмах Гриффита и других режиссеров в самых различных амплуа. , Клара Кимб елл Янг Янг Клара Кимбелл — была «звездой» одной из старейших американских кинофирм «Вайтаграф» и первой женщиной в Голливуде , организовавшей собственную производственную кинокомпанию. , сестры Гиш Сестры Гиш , Дороти и Лилиан — драматические киноакт рисы . Особую известность приобрела более талантливая Лилиан (р . 1896), которая исполняла почти все ведущие женские роли в фильмах Гриффита . С 1930 г . и до самого последнего времени снималась у различных режиссеров на второстепенных ролях. и другие — все они были прелестны , видеть их живых , настоящих было райским блаженством. Томас Инс Инс Томас (1882 — 1924) — крупнейший режиссер и один из основателей Голливуда . Ввел практику «железного сценария» и продюсерство : у него одновременно работали 8 — 12 режиссер ов , за собой же он оставлял общее руководство и монтаж фильмов . Наибольшей популярностью пользовались его ковбойские картины (вестерны ). устраивал пирушки и танцы в своей студии , расположенной на побережье Тихого океана в северной части Санта-Моники . Как ие это были удивительные вечера ! Здесь царили юность и красота . Мы танцевали на открытой площадке под грустную музыку и мягкий шум набегавшей на берег волны. И тут изумительно красивая девушка , Пегги Пиерс , с изящно очерченным личиком , прекрасной белой шей кой и очаровательной фигурой , заставила затрепетать мое сердце . Она появилась лишь на третьей неделе моего пребывания в студии «Кистоун» вЂ” все это время она болела гриппом . Но стоило нам увидеть друг друга , и мы оба воспламенились . Чувство было взаимным , и душа моя пела . Какими романтичными были те утра , когда я бежал в студию , зная , что вот сейчас увижу ее. По воскресеньям я ходил к ней в гости , она жила с родителями . Каждая наша встреча была полна признаниями в любви , и каждая наша встреча была полна борь бы . Да , Пегги любила меня , но добиться я ничего не мог . Она была тверда , и в конце концов я отчаялся и отступил . Жениться я тогда еще намерения не имел . Я слишком ценил свободу , сулившую мне необыкновенные приключения . Ни одна женщина не могла сравниться с тем смутным образом , который жил в моей душе. Каждая студия напоминала семью . Фильмы делались за неделю , даже на съемку полнометражных картин уходило не больше двух-трех недель . Снимали при дневном свете , вот почему мы и выбрали Калифорнию , где солнце сия ет девять месяцев в году. Прожекторы Клига появились примерно в 1915 году , но студия «Кистоун» ими не пользовалась , потому что они мерцали , не давали такой яркости , как солнце , и к тому же их установка отнимала много времени . А кистоуновская комедия очень редко снималась дольше недели . Как-то я сделал картину «Двадцать минут любви» за один день , и она шла под неумолкаемый смех публики . «Тесто и динамит» — фильм , пользовавшийся огромным успехом , отнял девять дней и обошелся в тысячу восемьсот долларов . За т о , что я превысил предел расходов на целые восемьсот долларов , меня лишили премии в двадцать пять долларов . Единственное спасение для фирмы , как объяснил мне Сеннет , было в том , чтобы пустить комедию как двухчастевку , что они и сделали , получив на ней в пе р вый год больше ста тридцати тысяч долларов чистой прибыли. Я уже снял несколько фильмов , пользовавшихся большим успехом , среди них были «Двадцать минут любви» , «Тесто и динамит» , «Веселящий газ» и «Реквизитор» . В это же время мы с Мэйбл и Мэри Дресслер Дресслер Мэри (1869 — 1934) — комедийная театральная актриса , снявшаяся у Сеннета вместе с Чаплином в фильме «Прерванный роман Тилли» . Позднее исполнила несколько ролей в звуковых фильмах , пользовавшихся большим успехом у зрителей. снялись в ведущих ролях в одном полнометражном фильме . Работать с Мэри было очень приятно , но фильм , по-моему , получился неудачным , и я с радостью вернулся к своей режиссерской работе. Я порекомендовал Сеннету Сиднея , а так как к тому времени фамилия Чаплин стала уже достаточно известной , Сеннет был рад взять на студию еще одного члена нашей семьи . Сеннет подписал с ним контракт на год с жалованьем в двести долларов в неделю , что было на двадцать пять долларов больше того , что получал я . Только что приехав из Англии , Сидней с же н ой явились прямо в студию , как раз тогда , когда я уезжал на натурные съемки . Но вечером мы обедали вместе , и я стал расспрашивать брата , как идут мои фильмы в Англии. Еще до того как мое имя приобрело известность , рассказывал Сидней , многие артисты мюзик-х олла с восторгом описывали ему нового американского киноактера . Сам он еще не видел ни одной моей комедии и зашел в контору проката , чтобы узнать , когда они будут выпущены на экран . Едва Сидней назвал себя , его тут же пригласили в просмотровый зал и показ а ли три моих фильма . Он сидел в зале один и смеялся до упаду. — То-то ты , наверно , поразился ? — спросил я его. Но Сидней удивления не выказал. — А я всегда был уверен в твоем успехе, — объяснил он убежденно. Мак Сеннет , как член лос-анжелосского клуба «Атле тик» , имел право давать временный членский билет кому-нибудь из своих друзей . Он дал его мне . В этом аристократическом клубе собирались все холостяки и деловые люди Лос-Анжелоса . На первом этаже были расположены ресторан , коктейль-холл и гостиные , в котор ы х по вечерам появлялись дамы. Я занимал на верхнем этаже большую угловую комнату с роялем и небольшой библиотекой , рядом с номером Мозеса Хембергера , владельца самого крупного в городе универсального магазина . В те дни жизнь в клубе была поразительно дешев ой . Я платил за свою комнату всего двенадцать долларов в неделю , и это давало мне еще право бесплатно пользоваться спортивными площадками , плавательным бассейном и превосходным обслуживанием . В общем , я мог вести роскошную жизнь на семьдесят пять долларов в неделю , включая сюда даже расходы на выпивку , когда была моя очередь угощать всю компанию. В клубе царили приятельские отношения между всеми , их даже первая мировая война не могла нарушить . Все тогда были уверены , что она закончится в течение полугода , н е больше . Предсказание же лорда Китченера , утверждавшего , что она продлится не меньше четырех лет , казалось абсурдным . Многие даже радовались объявлению войны , надеясь , что теперь-то уж мы как следует проучим немцев . В исходе войны никто не сомневался — р а зумеется , англичане и французы в полгода прикончат немцев . Военные действия еще не развернулись во всю мощь , к тому же Калифорния была очень удалена от них. Примерно в это время Сеннет завел разговор о возобновлении моего контракта и пожелал узнать мои усл овия . Я отдавал себе отчет в своей популярности , но это не мешало мне сознавать всю эфемерность нашей славы — я понимал , что если и дальше я буду работать в таком же темпе , то через год выдохнусь . Поэтому я решил ковать железо , пока горячо. — Тысячу доллар ов в неделю ! — сказал я спокойно. Сеннет пришел в ужас. — Да я сам столько не зарабатываю. — Знаю, — ответил я. — Но ведь публика становится в очередь у кассы , когда видит на афишах мое имя , а не ваше. — Возможно, — согласился Сеннет, — но без нас вы пропа дете. И тут же предостерег меня. — Вспомните , что случилось с Фордом Стерлингом. Это была правда . С тех пор как Стерлинг покинул студию «Кистоун» , дела у него шли неважно . Однако я ответил Сеннету : — А мне , для того чтобы сделать комедию , нужен только парк , полицейский и хорошенькая девушка. И действительно , я снял несколько своих наиболее удачных фильмов с помощью этого , более чем скромного ассортимента. Сеннет послал телеграмму своим компаньонам Кесселу и Баумену , сообщив им мои требования , и просил совет а по поводу возобновления контракта . Несколько времени спустя Сеннет пришел ко мне со следующим предложением : — Послушайте , срок вашего контракта истекает через четыре месяца , но мы его порвем и будем уже сейчас платить вам по пятьсот долларов в неделю , вт орой год — по семьсот долларов , а третий год — по тысяче пятьсот долларов . Таким образом , вы и получите свои тысячу долларов в неделю. — Мак, — ответил я, — я согласен на эти условия , если только вы предложите их мне в обратном порядке : дайте мне тысячу пя тьсот долларов в первый год , семьсот долларов — во второй и пятьсот долларов — в третий. — Но это же дико, — воскликнул Сеннет. Вопрос о новом контракте больше не поднимался. Мне оставалось поработать на студии «Кистоун» всего месяц , а я все еще не получил приглашения ни от какой другой фирмы . Я начал нервничать и , возможно , Сеннет понимал это и тянул , выжидая удобного момента . Обычно , стоило мне кончить фильм , как он полушутл и во требовал , чтобы я сразу начинал другой . Однако теперь , хотя я не работал уже две недели , Сеннет не подходил ко мне . Он был вежлив , но холоден. Тем не менее я не падал духом , решив , что , если мне никто ничего не предложит , я попробую основать собственную фирму . А почему бы и нет ? Я верил в себя и надеялся на свои силы . Я точно помню , когда у меня зародилась эта идея, — в ту минуту , когда я подписывал заявку на реквизит. Работая в студии «Кистоун» , Сидней сделал несколько очень удачных фильмов . Один из них , «Лоцман подводной лодки» , в котором Сидней использовал всевозможные съемочные трюки , имел неслыханный успех во всем мире . Я предложил ему войти со мной в компанию и начать свое дело. — Ведь нам нужна только камера и пустырь, — уговаривал я. Но Сидней был консервативен . Он считал , что риск слишком велик. — К тому же, — прибавил он, — я не хочу отказываться от жалованья , какого не получал никогда в жизни. И он остался в «Кистоуне» еще на год. В один прекрасный день мне позвонил представитель фирмы «Юниверса л» Карл Лэмл . Беря на себя все расходы по производству , он предложил мне по сорок центов за полезный метр фильма , но не соглашался платить тысячу долларов в неделю , и поэтому у нас с ним ничего не вышло. Затем некий молодой человек по имени Джесс Роббинс , представлявший фирму «Эссеней» , сказал мне , что он слышал , будто я требую до подписания контракта чек на десять тысяч долларов и , кроме того , тысячу двести пятьдесят долларов в неделю . Эти десять тысяч были для меня новостью . Но после его слов мысль эта к р епко запала мне в голову. В тот же вечер я пригласил Роббинса пообедать и предоставил ему инициативу в разговоре . Он заявил , что его послал ко мне мистер Андерсон Андерсон Мак — водевильный актер , пришедший в кино на самой заре его рождения и создавший первые ковбойские фильмы (в них он выступал под именем Бронко Билли ). Материальный успех этих фильмов , названия которых говорят сами за себя — «Сердце бандита» , «Бандит и ребенок» , «Граф и ковбой» и т . д., — позволили ему заняться предпринимательской деят е льностью. , более известный под псевдонимом Бронко Билли , один из владельцев фирмы «Эссеней» (его компаньоном был мистер Джордж Спур ). Роббинс уполномочен предложить мне тысячу двести пятьдесят долларов в неделю , но о десяти тысячах пока ничего не может с казать . Я пожал плечами. — На этом почти все спотыкаются, — заметил я. — Сулят золотые горы , а на наличные скупятся. Роббинс позвонил Андерсону в Сан-Франциско и сообщил , что в принципе я согласен , но требую чек на десять тысяч долларов . Он вернулся ко мне , сияя улыбкой : — Договорились, — сказал он, — завтра вы получите свой чек на десять тысяч. Я страшно обрадовался . Но мне не верилось , что это окажется правдой . Увы , я не ошибся : на следующий день Роббинс вручил мне чек всего на шестьсот долларов , объяснив , что мистер Андерсон прибудет в Лос-Анжелос и сам решит вопрос о десяти тысячах . Приехав , Андерсон сообщил мне , что он очень рад , наобещал всего , но десяти тысяч так и не дал. — Мой компаньон мистер Спур займется этим , как только мы приедем в Чикаго. У ме ня возникли некоторые подозрения , но я поспешил подавить их — слишком уж радужным рисовалось мне будущее . Еще две недели мне предстояло пробыть в кистоуновской студии . У меня едва хватило силы закончить последний фильм «Его доисторическое прошлое» , я ника к не мог сосредоточиться из-за всех этих треволнений . Но в конце концов фильм был завершен. XI Мне было нелегко покидать «Кистоун» вЂ” я привязался и к Сеннету и ко всем остальным . Я даже не смог ни с кем проститься . Все произошло до жестокости просто . Я ко нчил монтировать свой фильм в субботу вечером , а в понедельник утром выехал с мистером Андерсоном в Сан-Франциско , где нас встретил его новенький зеленый «мерседес» . Мы успели лишь позавтракать у «Святого Франциска» и сразу уехали в Найлс , где у Андерсона была маленькая студия, — там он и снимал все свои «вестерны Бронко Билли» для фирмы «Эссеней» («Эссеней» вЂ” соединение начальных букв фамилий Спура и Андерсона ). От Сан-Франциско до Найлса , расположенного вблизи железной дороги , было около часа езды . В то в ремя Найлс был маленьким поселком с населением в четыреста человек , занятых разведением скота и люцерны для кормов . Студия была расположена среди поля , простиравшегося мили на четыре вокруг . Когда я ее увидел , у меня упало сердце, — ничего менее вдохновля ю щего нельзя было и придумать . Крыша студии была стеклянная , и летом там было нестерпимо жарко работать . Андерсон утешал меня , говоря , что студия в Чикаго гораздо лучше приспособлена для съемок комедий и , наверно , понравится мне . Я провел в Найлсе всего ча с , пока Андерсон занимался своими делами , а затем мы вернулись в город и сели на поезд Сан-Франциско — Чикаго. Андерсон мне нравился . В нем было свое , присущее ему одному , обаяние . В поезде он ухаживал за мной , как брат , покупал на остановках журналы и слад ости . Ему было лет под сорок , он был застенчив , мало общителен . Когда мы с ним начинали говорить о делах , он был не мелочен и всегда успокаивал меня : — Об этом не беспокойтесь . Все будет в порядке ! Разговаривал он мало и всегда казался чем-то озабоченным . Но чувствовалось , что он человек проницательный и умный. Наше путешествие неожиданно оказалось интересным . Вместе с нами в поезде ехало трое мужчин , на которых мы обратили внимание в вагоне-ресторане . Двое из них выглядели вполне благопристойно , присутстви е же третьего , грубого , простого человека рядом с ними казалось неуместным . Странно было видеть , как они вместе обедают . Мы строили разные предположения , вроде того , что эти двое могут быть инженерами , а их неотесанный спутник у них чернорабочий . Мы ушли и з ресторана , и тут к нам в купе неожиданно явился один из них . Представившись нам как шериф города Сент-Луис , он сказал , что узнал Бронко Билли . Они везут преступника из Сан-Квентинской тюрьмы в Сент-Луис , где его должны повесить . Так как оставить его одн о го ни на минуту нельзя , он приглашал пройти в их купе , чтобы познакомиться с окружным прокурором. — Мы подумали , может быть , вам будет интересно узнать историю нашего преступника, — заметил шериф. — У этого парня богатое уголовное прошлое . Когда его аресто вали в Сент-Луисе , он попросил разрешения пройти в свою комнату , чтобы взять из чемодана кое-какие вещи . А сам порылся для виду в чемодане , выхватил вдруг револьвер , тут же на месте убил полицейского и бежал в Калифорнию . Но там он вскоре попался на грабе ж е и получил три года тюрьмы . А когда вышел на свободу , мы уже с прокурором были тут как тут и сразу взяли его . С ним дело совершенно ясное , мы его повесим, — благодушно закончил свой рассказ шериф. Мы с Андерсоном отправились в их купе . Шериф был коренастым , веселым человеком — улыбка не сходила с его лица , глаза лукаво подмигивали . Прокурор держался серьезнее. Представив нас своему товарищу , шериф пригласил нас сесть и затем обернулся к заключенному. — А это Хэнк, — сказал он. — Везем его в Сент-Луис , где ему грозит небольшая неприятность. Хэнк иронически улыбнулся , но ничего не сказал . Это был человек без малого двух метров ростом, — на вид ему было лет под пятьдесят . Пожимая руку Андерсону , он сказ ал : — Я много раз смотрел вас , Бронко Билли . До чего ж вы классно управляетесь с револьвером — ей-богу , я лучшего налетчика в жизни не видел. Обо мне Хэнк знал мало . «Просидев три года в Сан-Квентине , пока на воле много чего произошло, — пояснил он, — нему дрено было отстать от жизни». Хотя все мы внешне были очень оживлены , внутренне я испытывал почти невыносимое напряжение . Я не знал , что сказать , и лишь улыбался в ответ на замечания шерифа. — Да , жизнь — нелегкая штука, — заметил Бронко Билли. — Вот мы и стараемся сделать ее полегче, — сказал шериф. — И Хэнк это понимает. — Конечно, — грубовато сказал Хэнк. Тут шериф начал морализировать : — Я так Хэнку и сказал , только он вышел из ворот Сан-Квентина . Если он будет с нами по-хорошему , то и мы будем с ним по -хорошему . Мы не хотим пользоваться наручниками и вообще подымать шум . Кроме «железки» на одной ноге , у него ничего и нет. — «Железки» ?! А что это такое ? — спросил я. — А вы никогда не видели ? — удивился шериф. — Задери штанину повыше , Хэнк. Хэнк задрал шт анину , и я увидел никелированную металлическую манжету , дюймов пяти шириной и в три дюйма толщиной , плотно облегавшую лодыжку . Весила она , наверное , фунтов сорок . За осмотром последовало обсуждение новейших моделей современных кандалов . Шериф разъяснил на м , что данная модель снабжена внутри резиновой прокладкой , которая делает их гораздо удобнее для арестанта. — Он и спит с этой штукой ? — спросил я. — Смотря по обстоятельствам, — ответил шериф , многозначительно поглядывая на Хэнка . Тот загадочно и мрачно ул ыбнулся. Мы просидели в их купе до обеда . Под вечер разговор зашел о том , как получилось , что Хэнка сразу арестовали , когда он вышел из тюрьмы . Шериф пояснил нам , что при существующей системе обмена информацией между тюрьмами они смогли получить его фотогр афии и отпечатки пальцев , по которым и решили , что Хэнк — тот самый человек , кого они разыскивают . Шериф с прокурором поехали туда и в тот день , когда Хэнка должны были выпустить , стали у ворот Сан-Квентина. — Да, — сказал шериф , и при взгляде на Хэнка его маленькие глазки засверкали, — мы ждали его на противоположной стороне улицы . Вскоре в проходной тюремных ворот показался Хэнк. — Шериф провел указательным пальцем по своему носу , потом указал на Хэнка и с дьявольской усмешкой раздельно проговорил : — И я подумал , это он и есть ! Мы с Андерсоном были захвачены его рассказом. — Мы с ним сразу договорились, — продолжал шериф, — если он поведет себя с нами по-честному , мы обещаем обращаться с ним хорошо . И , видите , мы повели его завтракать с нами , накормили гор ячими лепешками и яичницей с салом . Путешествует он с нами в первом классе . Это же лучше , чем ехать в наручниках и кандалах. Хэнк улыбнулся и пробормотал : — Если б я захотел , я мог бы протестовать . Они не имели права выдавать меня властям другого штата. Ше риф холодно посмотрел на него. — Ты ничего не выиграл бы на этом , Хэнк, — произнес он медленно. — Это дало бы тебе лишь небольшую отсрочку . А разве но лучше проехаться с таким комфортом , да еще в первом классе ? — Должно быть , лучше, — сказал Хэнк. Мы прибл ижались к цели их путешествия , и Хэнк начал почти с любовью говорить о Сент-Луисской тюрьме . Он уже предвкушал , как станет центром всеобщего внимания. — Интересно , что эти бандиты со мной сделают , когда они устроят мне суд в камере ! Наверно , отберут у меня весь табак и сигареты. Отношения шерифа и прокурора к Хэнку напоминали мне нежность матадора к быку , которого он должен сейчас убить . Наша встреча произошла 31 декабря , и при расставании шериф и прокурор поздравили нас с наступающим Новым годом . Хэнк тоже пожал нам руки , уныло добавив , что всему хорошему в жизни бывает конец . Я никак не мог придумать , что бы сказать ему на прощанье . Преступление , которое он совершил , было подлое и жестокое , но все-таки , когда он , сильно прихрамывая из-за своей «железки» , в ыходил из вагона , я пожелал ему счастья . Впоследствии я слышал , что его повесили. В Чикаго нас встретил директор студии , но мистера Спура там не оказалось — он уехал по делам и должен был вернуться только после рождественских каник ул . Я не придал особого значения отсутствию мистера Спура , так как до Нового года жизнь студии все равно замерла . Новый год я встретил с Андерсоном и его женой , а 1 января Андерсон уехал в Калифорнию , заверив меня , что , как только Спур вернется , он сразу з аймется моими делами и , конечно , чеком на десять тысяч . Студия находилась в фабричном районе , в помещении бывшего склада . Когда я снова явился туда , оказалось , что Спур еще не приехал , а контора не получила никаких распоряжений относительно моего контракт а . Я уже почувствовал , что дело нечисто, — люди , с которыми я беседовал , несомненно знали больше , чем говорили мне . Впрочем , меня это не встревожило — я был уверен , что хорошая картина сразу разрешит все вопросы . Поэтому я спросил у директора , известно ли е му , что сотрудники студии должны оказывать мне полное содействие и что я могу использовать всю аппаратуру студии по своему усмотрению. — Разумеется , мистер Андерсон именно так и распорядился, — подтвердил он. — В таком случае я хотел бы немедленно приступи ть к работе. — Прекрасно, — ответил он, — на втором этаже вы найдете заведующую сценарным отделом , мисс Луэллу Парсонс , и получите у нее сценарий. — Я не работаю по чужим сценариям , а пишу их для себя сам, — отрезал я. Я уже был настроен воинственно . Эти н едомолвки и непонятное отсутствие Спура меня раздражали . Кроме того , сотрудники студии держались уж очень официально и были обложены бумагами , словно банковские клерки . Деловая обстановка студии производила впечатление , чего нельзя было сказать о ее фильм а х . Контора на верхнем этаже была разгорожена на множество клетушек , напоминавших кассы . Все это мало способствовало творческой атмосфере . Ровно в шесть , невзирая на то , что режиссер мог в эту минуту снимать эпизод , свет выключался , и все расходились по до м ам. На следующее утро я пошел в отдел распределения актеров. — Мне нужна группа, — сказал я сухо. — Будьте добры , прислать ко мне незанятых актеров. Они послали актеров , которые , по их мнению , могли бы мне подойти . Среди них был косоглазый Бен Тюрпин Тю рпин Вен (1874-1940) — комедийный актер . Отличительной чертой его киномаски было косоглазие . Участвовал в фильмах Чаплина «Его новая работа» , «Ночь напролет» , «Чемпион». . По-видимому , он знал свое дело , но в то время почти не был занят на студии . Бен мне сразу понравился , и я его взял к себе . Но у меня не было еще актрисы на роли героинь . Правда , одна из предложенных мне кандидатур вроде была подходящей — довольно хорошенькая молодая девушка , недавно пришедшая в студию . Однако тут же выяснилось , что она с овсем не умеет играть . Девушка оказалась настолько тупа , что я в конце концов ее прогнал . Много лет спустя Глория Свенсон Свенсон Глория (р . 1899) — известная киноактриса , снимавшаяся больше всего в немой период , в частности у режиссера Сесиля де Милля в ролях «светских» женщин. призналась мне , что это была она . Мечтая стать драматической актрисой , Глория терпеть не могла «комедии пощечин» и нарочно притворилась бездарностью. Почувствовав мое недовольство , Френсис Бушмен , бывший в то время звездой «Эсс енея» , сказал : — Знайте , что наша студия — полная антитеза тому , что вы о ней думаете. К сожалению , это было не так . Мне не нравилась студия , не нравилось и слово «антитеза» . Дела шли из рук вон плохо . Если я хотел посмотреть отснятый материал , мне показыв али лишь негатив , стремясь избежать расходов по напечатанию позитива . Это меня приводило в ужас . А когда я все-таки требовал , чтобы мне давали позитив для просмотра , руководители студии держались так , словно я решил пустить их по миру . Это были ограниченн ы е и самодовольные люди . Войдя в кинопромышленность одними из первых , защищенные своими патентами Фирма «Эссеней» входила в число десяти старейших кинокомпаний США (наравне с «Вайтаграфом» , «Байографом» и др .), которые в 1908 г . объединились для конкурен тной борьбы с «новичками» в трест «Моушн пикчер пейтентс компани» (МППК ). Завладев патентами на киноаппаратуру , трест в течение нескольких лет противостоял натиску кинопроизводственников и кинопрокатчиков , независимых от МППК . Но консерватизм хозяев МППК, рассматривавших кино только как бизнес , боявшихся всяких нововведений и сковывавших творческую инициативу режиссеров и актеров , привел к тому , что из треста ушли все наиболее талантливые мастера . Это облегчило победу «независимых» кинопродюсеров , покинувш и х вотчину МППК вЂ” Нью-Йорк и основавших новый киноцентр — Голливуд . В 20-х годах «независимые» компании в результате острой конкуренции сами встали на путь объединения и трестирования , побеждая более слабых соперников благодаря финансовой поддержке банков и промышленных корпораций , чьи представители часто назначались директорами и инспекторами кинофирм , а также продюсерами. , предоставлявшими им монополию , они меньше всего заботились о том , чтобы делать хорошие картины . И хотя другие фирмы , оспаривая их пат енты , делали лучшие фильмы , «Эссеней» самоуверенно продолжал действовать по-своему , «сдавая» по понедельникам сценарии режиссерам , будто карты в игре. Прошло уже две недели . Я почти закончил съемки своей первой картины «Его новая работа» , а мистер Спур все еще не показывался в студии . Не получая ни чека на десять тысяч , ни жалованья , я начал понимать цену этим людям. — Куда он подевался , ваш мистер Спур ? — спрашивал я в конторе . Сотрудники были смущены и не могли ничего толком ответить . Я не пытался скрыват ь своего негодования и спросил , всегда ли Спур ведет свои дела подобным образом. Несколько лет спустя Спур сам мне рассказал , что произошло . Оказывается , он ничего обо мне не слышал до этого времени , и когда узнал , что Андерсон подписал со мной контракт на год по тысяче двести долларов в неделю да еще пообещал дать мне чек на десять тысяч долларов , он послал ему яростную телеграмму , спрашивая , не спятил ли Андерсон с ума ? А когда еще выяснилось , что Андерсон пошел тут на риск и заключил со мной контракт ли ш ь по рекомендации Джесса Роббинса , Спур совсем озверел . Своим лучшим комикам он платил по семьдесят пять долларов в неделю , и то их комедии едва оправдывали расходы . Этим и объяснялось отсутствие Спура в Чикаго. Когда же он все-таки вернулся и пошел позавт ракать в один из самых больших чикагских отелей , то , к его великому удивлению , друзья стали поздравлять его с тем , что ему удалось меня заполучить для «Эссенея» . К тому же и в студии пошли разговоры о Чарли Чаплине , непохожие на обычную рекламу . Тогда Спу р решил произвести опыт . Он дал посыльному двадцать пять центов и велел ему пробежать по всему отелю , громко вызывая меня по имени : «Мистер Чарли Чаплин !» Немедленно начали собираться люди , и вскоре вестибюль отеля был забит народом . Сенсация , вызванная мо и м именем , явилась первым доказательством моей популярности . Вторым было известие о том , что произошло за время отсутствия Спура в отделе проката . Оказалось , что еще до того , как я начал снимать картину , они продали авансом шестьдесят пять копий — цифра дл я них неслыханная, — а ко времени окончания фильма было продано сто тридцать копий , и заказы все еще продолжали поступать . Фирма , не теряя времени , повысила расценки с сорока центов до семидесяти пяти за метр. Когда , наконец , Спур появился в студии , я потре бовал у него свое жалованье и чек . Он рассыпался в извинениях , говоря , что оставил в конторе соответствующие распоряжения , и они должны были все оформить . Сам он , правда , контракта не видел , но в конторе обо всем , конечно , осведомлены . Эти выдумки привели меня в ярость. — Чего вы испугались ? — коротко спросил я. — Если желаете , вы и сейчас можете расторгнуть контракт . Да фактически вы его уже нарушили ! Высокий , осанистый и очень сладкоречивый , Спур был бы просто красавцем-мужчиной , если бы не вялая бледност ь щек и хищно выступающая верхняя губа , которая его портила. — Мне очень жаль , что у вас создалось такое представление о нас, — сказал он. — Но вы должны знать , Чарли , что у нашей фирмы хорошая репутация , и мы всегда выполняем условия наших контрактов. — Н о условия моего контракта вы не выполнили, — возразил я. — Мы немедленно позаботимся об этом. — А я не тороплюсь, — саркастически заметил я. За время моего недолгого пре бывания в Чикаго Спур делал все , что мог , чтобы поладить со мной , но мне он положительно не нравился . Я сказал ему , что мне очень трудно работать в Чикаго , и если он хочет получать хорошие картины , то должен устроить так , чтобы я мог снимать в Калифорнии. — Мы сделаем все от нас зависящее , чтобы вы чувствовали себя хорошо, — поспешил он заверить меня. — Хотите поехать в Найлс ? Эта перспектива меня не слишком обрадовала , но все-таки работать с Андерсоном было приятнее , чем со Спуром . Закончив фильм «Его нова я работа» , я уехал в Найлс. Все свои ковбойские фильмы Бронко Билли снимал здесь . Они были одночастные , и он обычно делал такой фильм за день . У него было семь сюжетов , и , повторяя их без конца в различных вариантах , он сумел заработать на этом деле нескол ько миллионов долларов . Работал он рывками . Иногда мог снять семь одночастных вестернов за неделю , а потом на полтора месяца уезжал отдыхать. Бронко Билли построил возле студии в Найлсе несколько небольших бунгало калифорнийского типа для членов своей груп пы и один побольше — для себя . Он предложил мне поселиться у него , и я очень обрадовался . Мне показалось весьма заманчивым жить у ковбоя-миллионера Бронко Билли — он так широко принимал меня в Чикаго , в роскошном доме своей жены — я думал , что по крайней м ере это сделает более сносным мое пребывание в Найлсе. Когда мы вошли в его бунгало , было уже темно , но хозяин зажег свет , и я был потрясен . Дом оказался совершенно пуст и на редкость убог . В комнате Бронко Билли стояла старая железная кровать , над изголов ьем свисала с потолка электрическая лампочка без абажура . Убранство комнаты дополняли старый шаткий стол и стул . Возле кровати стоял дощатый ящик , а на нем — медная пепельница , полная окурков . Предоставленная мне комната выглядела точно так же — в ней не х ватало лишь ящика . Все в доме не работало : ванна была в немыслимом состоянии , для того чтобы спустить воду в уборной , надо было взять кувшин , наполнить его водой в ванной и слить в унитаз . Таков был дом Дж.-М . Андерсона , ковбоя-мультимиллионера. Познакомив шись с ним поближе , я понял , что он и впрямь человек со странностями . Хотя и миллионер , он тем не менее был совершенно равнодушен к роскошной жизни , его увлечениями были красные автомашины , боксеры и собственный театр , в котором он сам ставил музыкальные р евю . Если он не работал в Найлсе , то почти все свое время проводил в Сан-Франциско , живя в маленьких скромных гостиницах . Нрава он был скрытного , беспокойного , куда-то исчезал , постоянно был чем-то озабочен . Он предпочитал развлекаться в одиночестве . В Чи к аго у него были очаровательная жена и дочь , но он очень редко виделся с ними — они жили врозь , каждый своей жизнью. Переходить из одной студии в другую было трудно . Нужно было создавать группу , искать хорошего оператора , ассистента режиссера и , наконец , ак теров , а в Найлсе это было почти невыполнимо — не из кого было выбирать . Кроме андерсоновских ковбоев там была только одна группа комиков , из рук вон плохих — фильмы с их участием едва возмещали студии издержки , если не работал Андерсон . У Андерсона было д венадцать актеров , в основном ковбоев . Снова передо мной встала проблема — найти красивую девушку на роли героинь , а мне хотелось как можно скорее приступить к работе . У меня не было сюжета для будущего фильма , но я уже приказал построить декорацию шикарн о го кафе . Когда в голову ничего не приходило , декорация кафе всегда подсказывала мне какой-нибудь трюк или комедийное положение . Пока ее строили , я отправился с Андерсоном в Сан-Франциско поискать героиню среди хористок в его театре . Занятие это было из пр и ятнейших , но среди красоток не нашлось ни одной фотогеничной . И тут Карл Штраус , красивый молодой немец , он же американский ковбой , снимавшийся у Андерсона , рассказал нам , что в кафе Тейта , на Хилл-стрит , бывает очень хорошенькая девушка . Сам он с ней не з наком , но думает , что хозяин кафе может знать ее адрес. Мистер Тейт знал ее очень хорошо . Девушка жила со своей замужней сестрой , приехала она из Невады , из Ловлока , и зовут ее Эдна Первиэнс Первиэнс Эдна (1894 — 1958) — исполнительница главных женских ро лей в короткометражных комедиях Чаплина начиная с 1915 г ., а также в фильмах «Малыш» , «Пилигрим» и «Парижанка» . В 1926 г . потерпела неудачу у режиссера Джозефа фон Штернберга в фильме «Чайка» , который не вышел на экран , а после вторичного провала у францу з ского режиссера Анри Диаман-Берже в фильме «Воспитание принца» больше не снималась в кино , оставаясь до самой смерти в штате студии Чаплина. . Мы сейчас же разыскали ее и условились встретиться в отеле св . Франциска . Девушка оказалась не хорошенькой , а пр осто красавицей . Она выглядела грустной и серьезной — потом я узнал , что она как раз в эту пору переживала горести неудачного романа . Эдна окончила колледж и занималась на коммерческих курсах . Держалась она спокойно и замкнуто . У нее были чудесные большие глаза , прекрасные зубы и чувственный рот . Я сомневался лишь , сможет ли она играть , есть ли у нее хоть какое-нибудь чувство юмора — она была слишком серьезна . Но , несмотря на все мои сомнения , мы все-таки пригласили ее — она по крайней мере должна была пос л ужить украшением моих комедий. На следующий день мы вернулись в Найлс . Кафе еще не было готово , а то , что уже было построено , выглядело немыслимо грубо и уродливо — техника на студии оставляла желать много лучшего . Указав , какие изменения следует внести в декорацию , я стал думать о сюжете фильма . Прежде всего я придумал название «Ночь напролет» — пьяница в погоне за развлечениями, — для начала этого уже было вполне достаточно , Я распорядился установить в моем ночном ресторане фонтан ; имея партнером Бена Тю р пина , я знал , что смогу построить на этом несколько хороших трюков. Накануне того дня , когда мы должны были начать съемки , кто-то из актеров группы Андерсона пригласил меня поужинать . Это была очень скромная вечеринка с пивом и бутербродами . Приглашенных б ыло человек двадцать , и среди них — мисс Первиэнс . После ужина кое-кто занялся игрой в карты , а остальные , усевшись в кружок , стали беседовать . Разговор зашел о гипнотизме , и тут я похвастался , что обладаю гипнотической силой . Я утверждал , что за одну мин у ту могу загипнотизировать любого в этой комнате , и говорил это так убедительно , что большинство присутствующих — вернее , все , кроме Эдны, — поверили мне . Она рассмеялась. — Какая чепуха ! Меня никто не загипнотизирует ! — А вы как раз самый подходящий объект для гипнотизера, — сказал я. — Держу пари на десять долларов , что через минуту вы у меня уснете. — Согласна, — ответила Эдна, — принимаю ваше пари. — Только не вините меня , если вы потом плохо себя почувствуете ! Разумеется , ничего особенно опасного не буд ет. Я пытался запугать ее , надеясь , что она отступится , но Эдна была настроена решительно . Какая-то женщина убеждала ее : — Вы делаете глупость ! — Пари остается в силе, — спокойно заявила Эдна. — Прекрасно, — сказал я. — Прошу вас стать спиной к стене , но п одальше от всех , чтобы я мог полностью овладеть вашим вниманием. Скептически улыбаясь , Эдна повиновалась . Все присутствующие были очень заинтересованы моим сеансом. — Попрошу кого-нибудь точно заметить время, — сказал я. — Но помните, — предупредила Эдна, — вы обещали усыпить меня за одну минуту. — Через минуту вы потеряете сознание, — ответил я. — Начинайте ! — дал знак тот , кто смотрел на часы. Я немедленно сделал два-три очень эффектных пасса , пристально глядя Эдне прямо в глаза , а потом , подойдя к ней , б ыстро шепнул так , чтобы остальные не слышали : — Разыграйте их ! Я продолжал делать пассы , приговаривая : — Вы заснете ! Вы засыпаете… Вы спите !.. Тут я отступил назад , и Эдна слегка пошатнулась . Я быстро подхватил ее , двое зрителей вскрикнули. — Скорей ко мне ! — сказал я. — Помогите мне уложить ее на диван. Когда Эдна «пришла в себя» , она казалась очень взволнованной , говорила , что чувствует ужасную усталость. Она могла выиграть пари , доказать свою правоту , но щедро пожертвовала триумфом ради хо рошей шутки . Этим Эдна заслужила мое уважение и привязанность , а главное , убедила меня в том , что она не лишена чувства юмора. Я отснял в Найлсе четыре комедии , но возможности студии меня не удовлетворяли . Я сказал Андерсону , что предпочел бы обосноваться в Лос-Анжелосе , где снимать комедии было гораздо легче . Он согласился на это еще и потому , что практически я захватил почти всю студию , которая не могла вместить три съемочные группы , да и штат был недостаточен . Андерсон арендовал мне маленькую студию на Б ойл-Хайтс , в центре Лос-Анжелоса. Пока мы там работали , два начинающих киноактера сняли часть нашей студии — это были Хэл Роч Роч Хэл — позднее стал кинорежиссером , снял ряд фильмов с участием Гарольда Ллойда. и Гарольд Ллойд Ллойд Гарольд (р . 1893 ) — один из самых популярных комиков американского немого кино («Бабушкин внучек» , «Наконец в безопасности» , «Женоненавистник» и т . д .). Звуковые его фильмы успеха не имели. . С каждым новым фильмом цена на мои картины повышалась , и фирма «Эссеней» начала ставить владельцам кинотеатров беспрецедентные условия , требуя не менее пятидесяти долларов в день за прокат моей двухчастной комедии . Это значило , что за каждую мою картину фирма получала теперь пятьдесят тысяч долларов авансом. Как-то вечером , когда я в ернулся к себе в «Столл-отель» , гостиницу средней руки , однако новую и достаточно комфортабельную , мне позвонили из лос-анжелосского «Экзаминера» и прочли полученную на мое имя из Нью-Йорка срочную телеграмму : «Предлагаем Чаплину двадцать пять тысяч долла р ов за две недели ежевечерних пятнадцатиминутных выступлений в нью-йоркском „Ипподроме“ . Это не помешает его работе». Я немедленно позвонил Андерсону в Сан-Франциско . Но было уже поздно , и я смог добиться разговора с ним только в три часа ночи . Я рассказал ему о телеграмме и спросил , отпустит ли он меня на две недели , чтобы я мог заработать двадцать пять тысяч долларов . Я обещал , что начну писать сценарий новой комедии в поезде и закончу в Нью-Йорке . Но Андерсон не хотел меня отпускать. Окно моей спальни вых одило во двор-колодец , и голос мой был слышен во всех номерах , тем более , что связь оказалась очень плохой. — Я не собираюсь отказываться от двадцати пяти тысяч долларов за две недели работы ! — мне пришлось прокричать эту фразу несколько раз. Наверху откры лось окно , и кто-то рявкнул : «Хватит болтать ! Ложись спать , идиот !» Андерсон ответил , что , если я сделаю для «Эссенея» еще одну двухчастную комедию , они заплатят мне эти двадцать пять тысяч . Он обещал назавтра приехать в Лос-Анжелос , дать мне чек и подписа ть соглашение . Повесив трубку , я погасил свет и уже готов был уснуть , но вдруг , вспомнив , как нас перебили , вылез из постели , открыл окно и закричал : «Пошел к черту !» На другой день Андерсон приехал в Лос-Анжелос с чеком на двадцать пять тысяч долларов , а нью-йоркская фирма , сделавшая мне столь блестящее предложение , через две недели обанкротилась . Вот так мне везло в те дни. В Лос-Анжелосе я почувствовал себя гораздо лучше . Наша студия на Бойл-Хайтс была расположена в районе трущоб , но зато поблизости жил Сидней , и по вечерам я часто виделся с ним . Сидней продолжал работать в студии «Кистоун» вЂ” срок его контракта истекал на месяц раньше моего со студией «Эссеней» . Успех моих фильмов был столь велик , что брат решил всецело посвятить себя моим делам . С каждо й последующей картиной росла моя популярность . Длинные очереди у касс кинотеатров говорили о том , что в Лос-Анжелосе я пользуюсь успехом , но я еще не отдавал себе отчета , каких размеров достигала моя популярность в других местах . В Нью-Йорке , например , во в сех универсальных магазинах и даже в аптеках продавались игрушки и статуэтки , изображавшие меня в роли бродяги . Гёрлс в ревю «Зигфелд Фоллис» показывали чаплиновский номер , уродуя себя усиками , цилиндрами , огромными башмаками и мешковатыми штанами , они пе л и песенку «Ах , эти ножки Чарли Чаплина». Фирмы , торговавшие книгами , готовым платьем , свечами , игрушками , сигаретами и зубной пастой , засыпали меня всяческими деловыми предложениями . Груды писем , приходивших от моих поклонников , стали для меня проблемой ; С идней настаивал , что надо отвечать на все письма , невзирая на расходы, — он понимал , что придется нанять специального секретаря. Брат поставил перед Андерсоном вопрос о том , что мои картины следовало бы продавать на особых условиях , а не так , как всю остал ьную продукцию «Эссенея», — было бы несправедливо , если бы вся прибыль доставалась прокатчикам . «Эссеней» продавал сотни копий моих фильмов , но на условиях , которые давно устарели . Сидней предложил повысить цены проката в больших кинотеатрах , в соответств и и с количеством мест в зале . Осуществление такого проекта могло бы увеличить прибыли на каждой картине до ста тысяч долларов , а то и больше . Андерсон усомнился в его реальности , полагая , что трест кинопрокатных организаций , включающий шестнадцать тысяч ки н отеатров , несомненно окажет сопротивление — правила и условия покупки картин считались нерушимыми . По мнению Андерсона , очень немногие прокатчики стали бы покупать мои фильмы на новых условиях. Однако некоторое время спустя газета «Моушн пикчэр хералд» соо бщила , что кинофирма «Эссеней» отказалась от старого порядка продажи картин прокатчикам и установила новые цены , в зависимости от вместимости кинотеатра . Как брат и предсказывал , новые расценки повысили прибыли фирмы на каждую из моих картин до ста тысяч д олларов . Эта новость заставила меня насторожиться . Будучи одновременно сценаристом , актером и режиссером своих комедий , то есть делая , в общем , всю работу , я получал только тысячу двести пятьдесят долларов в неделю . Я начал жаловаться , что слишком много р а ботаю , устаю и что мне нужно больше времени для моих картин . У меня был контракт на год , и до сих пор я чуть не каждые две-три недели выпускал новую комедию . В Чикаго не замедлили откликнуться на мои жалобы . Спур примчался в Лос-Анжелос и немедленно подпи с ал со мной соглашение о добавочном вознаграждении в десять тысяч долларов за каждую картину . От такого стимула здоровье мое сразу поправилось. Примерно в это время Д.-У . Гриффит выпустил свою эпическую ленту «Рождение нации» , которой снискал себе славу выд ающегося режиссера . Несомненно , Гриффит — гений немого кино . Хотя он был склонен к мелодраме , хотя подчас ему изменяли и вкус и чувство меры , картины его всегда были отмечены оригинальностью , из-за которой их все безусловно стоило посмотреть. Де Милль Д е Милль Сесиль (1881-1959) — кинорежиссер , один из пионеров Голливуда и своего рода его законодатель ; всегда разрабатывал самые «модные» сюжеты , которые могли обеспечить кассовый успех : ставил и пышные «боевики» на псевдоисторические и библейские темы , и м елодрамы , сдобренные сексом , и вестерны , и музыкально-цирковые ревю. начал многообещающе фильмами «Шепчущий хор» и «Кармен» , но после «Мужчины и женщины» его творчество почти замкнулось в будуарной тематике . И все-таки его «Кармен» произвела на меня стол ь сильное впечатление , что я сделал двухчастную пародию на нее . Это был мой последний фильм в студии «Эссеней» . После того как я с ними расстался , они подклеили к нему все сделанные мною вырезки и выпустили фильм в четырех частях . Это меня совершенно убил о , и я два дня пролежал в постели . Но их бесчестный поступок оказал мне большую услугу — с тех пор в каждом контракте я неизменно оговариваю , что кинокомпания не имеет права искажать законченный мною фильм , ни путем увеличения метража , ни каким бы то ни бы л о иным способом. Приближался срок окончания моего контракта , и это снова привело Спура в Лос-Анжелос . Он сделал мне предложение , с которым , по его словам , никто не смог бы конкурировать . Если я соглашусь выпустить для них двенадцать двухчастевых картин , фи рма , беря на себя все расходы по производству , уплатит мне триста пятьдесят тысяч долларов . Я ответил , что при подписании любого контракта прежде всего требую сто пятьдесят тысяч долларов прямо на стол . На этом закончились дальнейшие разговоры со Спуром. Будущее , будущее — сказочное будущее ! Куда оно меня приведет ? Перспективы были ослепительны . Деньги лились рекой , с каждым днем возрастал мой успех . Все это обескураживало , даже пугало , и все-таки было восхитительно. Пока Сидней в Нью-Йорке рассматривал ра зличные деловые предложения , я заканчивал съемки «Кармен» . Жил я в Санта Монике , на берегу океана . Иногда по вечерам я обедал в кафе Ната Гудвина , что находилось на самом краю мола . В свое время Нат Гудвин считался величайшим комиком американской сцены . О н сделал блестящую карьеру , будучи превосходным исполнителем персонажей Шекспира , а также и современных комедий . Он был близким другом сэра Генри Ирвинга , восемь раз женился , причем все его жены славились своей красотой . Пятой его женой была Мэксин Эллиот, которую он в шутку называл «римским сенатором» . «Но она очень хороша и неслыханно умна», — добавлял он при этом . Гудвин был очень милым , культурным человеком и уже довольно пожилым , он к этому времени ушел на покой . У него было удивительное чувство юмора. Хотя мне и не довелось видеть его на сцене , я относился с большим уважением к нему самому и к его славе великого актера. Мы с ним очень подружились , и часто холодными , осенними вечерами подолгу гуляли по безлюдному берегу океана . Меланхолическая грусть эти х вечеров как-то по-особому оттеняла мое внутреннее волнение . Когда Гудвин узнал , что по окончании съемок я собираюсь уехать в Нью-Йорк , он дал мне один добрый совет : — Вы добились исключительного успеха , вас ждет чудесная жизнь , если только вы правильно с ебя поведете . В Нью-Йорке держитесь подальше от Бродвея , как можно меньше будьте на глазах у публики . Знаете , в чем самая большая ошибка многих знаменитых актеров ? Им хочется , чтоб ими любовались и восхищались , а ведь это разрушает иллюзию. У него был глуб окий и звучный голос. — Вас будут повсюду приглашать, — продолжал он, — но вы не принимайте приглашений . Выберите себе одного-двух друзей , а в остальном положитесь на собственное воображение . Многие актеры совершили тут ошибку . Вот , например , Джон Дрю : он был любимцем светского общества , охотно ходил в гости к своим светским знакомым , но они-то не стали ходить к нему в театр — с них хватало того , что они видели его у себя в гостиных . Вы пленили мир , и он останется у ваших ног , но только если вы будете держ а ться от него подальше ! — закончил он печально. Это были чудесные , хотя и грустные беседы . В осенних сумерках мы подолгу бродили по пустынным набережным океана — Нат на закате своей блистательной карьеры , а я в самом начале моей. Закончив монтаж «Кармен» , я уложил небольшой саквояж и прямо из студии отправился на шестичасовом поезде в Нью-Йорк , предупредив брата телеграммой о дне и часе своего приезда. Ехал я каким-то очень медленным поездом , и путешествие заняло у меня пять суток . Я сидел один в открытом ку пе — в те дни люди еще не узнавали меня без грима . Мы проезжали Техас , и должны были прибыть в Амарильо в семь вечера . Я решил побриться , но уборная была занята , меня опередили другие пассажиры , и мне пришлось ждать . В результате , когда мы подъезжали к Ам а рильо , я еще не был одет . Поезд остановился , и я услышал на вокзале какой-то необычный шум и говор . Выглянув из окна уборной , я увидел , что перрон переполнен . Вокзал был украшен флагами , от столба к столбу были протянуты полотнища , и тут же на перроне рас с тавлены длинные столы , на которых были сервированы прохладительные напитки . Я подумал , что готовится торжественная встреча или проводы какого-то местного магната , и спокойно продолжал намыливать лицо . Но всеобщая сумятица все усиливалась , началась беготня по вагонам , и я совершенно ясно услышал голоса : «Где же он ?» Вдруг в коридоре нашего вагона кто-то крикнул : «Куда он подевался ? Где Чарли Чаплин ?». — Я здесь, — ответил я. — От имени мэра города Амарильо и всех ваших почитателей просим вас выпить с нами и слегка закусить. Я всполошился. — Но я же не могу… в таком виде, — пробормотал я сквозь мыльную пену. — О , об этом не беспокойтесь , Чарли ! Накиньте халат и выйдите к людям. Я быстро ополоснул наполовину побритое лицо , надел рубашку , повязал галстук и вышел из вагона , на ходу застегивая пиджак. Меня встретили аплодисментами и приветственными возгласами . Мэр попытался произнести речь : — Мистер Чаплин , по поручению ваших почитателей из города Амарильо… вЂ” но его голос потонул в неумолкавшем приветственном шуме. Он снова начал. — Мистер Чаплин , по поручению ваших почитателей из города Амарильо… Толпа стала напирать , нас с мэром столкнули нос к носу и так прижали обоих к вагону , что мэр забыл о своем приветственном спиче и , видно , только и думал , как бы самому уце леть. — Назад ! Назад ! — орали полицейские , врезаясь в гущу толпы , чтобы пробить нам дорогу. Весь восторг мэра иссяк , и он только сухо и деловито сказал : — Ну ладно , Чарли , давайте скорей кончать , тогда вы сможете вернуться в вагон. Все , толкаясь , ринулись к столам , и здесь страсти несколько поутихли , мэр , наконец , смог начать свое приветствие . Он постучал ложкой по столу. — Мистер Чаплин , ваши друзья из города Амарильо , в Техасе , хотели выразить вам свою признательность за ту радость , которую вы им доставил и , и пригласить вас выпить с нами кока-колы и закусить. Закончив на этом свой панегирик , он спросил , не хочу ли и я сказать несколько слов . По его совету я взобрался на стол и пробормотал , что счастлив посетить Амарильо и потрясен замечательной и столь вол нующей встречей , которую буду помнить до конца своих дней , и так далее и тому подобное . Потом я уселся и попробовал вступить в разговор с мэром. Я спросил его , как они узнали , что я буду проезжать Амарильо. — Вас выдали телеграфисты, — ответил он и объясни л , что телеграмма , посланная мною Сиднею , передавалась в Нью-Йорк через Амарильо , Канзас-сити и Чикаго , и телеграфисты немедленно сообщили эту новость представителям печати. Вернувшись в вагон , я смиренно сел на свое место , мною овладело смущение . Вскоре в агон заполнили пассажиры , сновавшие взад и вперед по проходу . Они откровенно глазели на меня и весело хихикали . А я не мог радоваться , в голове у меня все это не укладывалось . Я был слишком взвинчен — в одно и то же время и окрылен и подавлен. В Амарильо м не вручили несколько телеграмм . В одной значилось : «Добро пожаловать , Чарли ! Ждем вас в Канзас-сити !» , в другой : «В Чикаго вас будет ждать автомобиль , который отвезет вас с одного вокзала на другой» , в третьей : «Не согласитесь ли вы остаться ночевать и бы т ь нашим гостем в отеле „Блэкстоун ?“ Подъезжая к Канзас-сити , я увидел , что вдоль железнодорожного пути стоят люди , громко кричат и машут шляпами. Огромный вокзал в Канзас-сити был плотно забит встречающими . Полиция с трудом сдерживала напор толпы , собравшейся на площади . К моему вагону была приставлена лестница , чтобы я мог по ней подняться и встать на крышу для всеобщего обозрения . И снова я повто р ял те же общие фразы , которые говорил в Амарильо . Меня ждали уже новые телеграммы . Не соглашусь ли я посетить такие-то школы и институты ? Я запихал их все в чемодан , намереваясь по приезде в Нью-Йорк вежливо ответить . По пути из Канзас-сити в Чикаго я сно в а видел людей , стоявших на железнодорожных переездах и просто в поле и приветственно махавших руками , пока поезд проносился мимо них . Мне хотелось радоваться , просто и ото всей души , но меня не оставляла мысль , что мир сошел с ума ! Если несколько «комедий пощечин» могли вызвать такой ажиотаж , может быть , в славе этой есть что-то ненастоящее ? Мне всегда казалось , что я буду счастлив признанием публики , и вот оно пришло , а я , как это ни парадоксально , чувствую себя отрезанным от всех и еще более одиноким , че м раньше. В Чикаго , где у меня была пересадка , у выхода с вокзала тоже собралась толпа людей , и под крики «ура» меня запихнули в лимузин и отвезли в отель «Блэкстоун» . Там меня ждали роскошные апартаменты , где я мог отдохнуть до поезда на Нью-Йорк. В «Блэкс тоуне» я получил телеграмму от начальника нью-йоркской полиции, — он просил меня , если можно , выйти на 125-й улице , а не на вокзале «Гранд Сентрал» , как я предполагал , потому что там в ожидании моего приезда уже собрались огромные толпы. На 125-й улице мен я ждал в закрытой машине очень взволнованный и возбужденный Сидней . Он говорил шепотом. — Ну что ты на это скажешь ? С самого утра на вокзале собрались толпы народу . С тех пор , как ты уехал из Лос-Анжелеса , пресса каждый день печатает бюллетени. И он протян ул мне газету , в которой крупным шрифтом стояло : «Он приехал !» , а рядом другой заголовок : «Чарли прячется !» . По дороге в отель Сидней рассказал мне , что заключил от моего имени договор с «Мючуэл филм корпорейшн» на шестьсот семьдесят тысяч долларов , котор ы е они должны мне выплачивать по десять тысяч в неделю . Кроме того , при подписании контракта , как только меня обследуют страховые врачи , я получу еще чек на сто пятьдесят тысяч долларов . За ужином Сидней должен был встретиться с адвокатом , который , вероятн о , задержит его до ночи ; поэтому он довез меня до отеля «Плаза» , где снял мне номер , и оставил , обещая завтра утром повидаться со мной . И «вот я один», — как сказал Гамлет . В этот вечер я долго гулял по улицам Нью-Йорка , заглядывая в витрины магазинов , и п о долгу , без всякой цели , стоял на перекрестках . Что со мной происходит ? Казалось бы , я достиг апогея славы . И вот я , шикарно одетый молодой человек , стою на перекрестке , а пойти мне некуда . Как знакомятся с интересными людьми ? Все меня знают , а я никого не знаю . Я заглянул к себе в душу , и мне стало жаль себя — меня охватила грусть . Я вспомнил , как однажды , кистоуновский комик , достигший большого успеха , сказал мне : «Ну что ж , Чарли , теперь , когда мы его добились , скажи , чего все это стоит ?» «А чего мы доби л ись ?» — в свою очередь спросил я. Я вспомнил совет Ната Гудвина : «Держитесь подальше от Бродвея» . Для меня Бродвей пока еще был пустыней . Я подумал о старых друзьях , которых теперь мне , овеянному славой , хотелось бы повидать . А есть ли у меня такие друзья в Нью-Йорке , или в Лондоне , или где бы то ни было ? Мне нужны были особые собеседники , может быть , такие , как Хетти Келли . С тех пор как я стал работать в кино , я потерял ее из виду , а было бы забавно узнать , что она теперь обо мне думает. Хетти жила в Нью- Йорке у своей сестры , миссис Фрэнк Гульд . Я пошел пешком по 5-й авеню , ее сестра жила в доме 834. Я остановился перед их дверью — у меня не хватило мужества позвонить . Но ведь Хетти могла выйти , и мы могли бы случайно встретиться с ней . Я прождал с полчас а , прогуливаясь взад и вперед , но за это время никто не вышел и не вошел в этот дом. Я дошел до ресторана Чайлда на Колумбус-сэркл , заказал пшеничные лепешки и чашку кофе . Официантка отнеслась ко мне довольно невнимательно , но в ту минуту , когда я попросил ее принести добавочную порцию масла , она вдруг узнала меня , и тут уже суматоха пошла по законам цепной реакции — все посетители ресторана , все повара и судомойки стали глазеть на меня . В конце концов мне пришлось пробиваться к выходу сквозь толпы народа , с обравшиеся в зале ресторана и на улице , и удрать , вскочив в проходившее мимо такси. Два дня я бродил по Нью-Йорку , не встретив ни одного знакомого . Настроение мое колебалось — я то ликовал , то погружался в уныние . За это время страховые врачи успели меня о бследовать , и спустя несколько дней Сидней , очень довольный , объявил мне : «Все в порядке !» Затем последовало торжественное подписание контракта . Меня сфотографировали в момент получения чека на сто пятьдесят тысяч долларов . Вечером я стоял в толпе на Таймс -сквер , когда на световом табло здания , где помещалась редакция газеты «Таймс» , побежали буквы : «Чаплин подписывает контракт с „Мючуэл“ на 670 000 долларов в год» . Я читал это сообщение так , словно оно касалось не меня , а кого-то другого . В моей жизни за э то время произошли такие перемены , что я уже потерял способность волноваться. XII Одиночество отталкивает . Оно овеяно грустью и не может возбуждать в людях ни интереса , ни симпатии . Человек стыдится своего одиночества . Но в той или иной степени одиночест во — удел каждого . Однако меня оно тогда особенно угнетало , потому что у меня , казалось бы , в избытке имелось все необходимое , чтобы обзавестись друзьями — я был молод , богат и знаменит, — и тем не менее я в смущении и полном одиночестве бродил по Нью-Йор к у . Я вспоминаю встречу с прелестной Джози Коллинс , звездой английской оперетты , с которой я неожиданно столкнулся на 5-й авеню. — О, — воскликнула она сердечно, — но почему я вас вижу в одиночестве ? Я почувствовал себя так , словно она уличила меня в каком- то мелком преступлении . Улыбнувшись , я соврал , что иду завтракать с друзьями . А ведь мне так хотелось сказать ей правду, — что мне очень одиноко , и я был бы рад , если б она согласилась со мной позавтракать . Но застенчивость помешала мне это сделать. В тот же вечер , проходя мимо оперного театра «Метрополитен» , я наткнулся на Мориса Геста , зятя Дэвида Беласко Беласко Давид (1853 — 1931) — крупный американский театральный антрепренер , режиссер и драматург. , — мне случалось встречаться с ним в Лос-Анжелосе . Гест начинал свою деятельность со спекуляции театральными билетами ; в те времена , когда я впервые приехал в Нью-Йорк , это был довольно распространенный бизнес . (Такой спекулянт обычно скупал лучшие места в зале и стоял у театра , продавая их с большой надб а вкой .) С головокружительной быстротою Морис сделал карьеру театрального антрепренера , вершиной которой стала великолепная постановка Максом Рейнгардтом «Чуда» . Бледное славянского типа лицо Мориса с огромными раскосыми глазами и широким толстогубым ртом п р едставлялось мне грубым изданием портрета Оскара Уайльда . Он был весьма эмоционален , и , когда разговаривал , всегда казалось , что он на вас кричит. — Где вы пропадаете , черт бы вас побрал ? — заорал он и , прежде чем я успел ответить , продолжал : — почему вы м не не позвонили ? Я пробормотал , что просто вышел погулять немного. — Какого черта ! Вы не смеете пребывать в одиночестве ! Куда вы направляетесь ? — Никуда в особенности, — ответил я кротко. — Хочу подышать свежим воздухом. — Вы пойдете со мной, — решительно заявил он , взял меня под руку и потащил за собой ; сбежать уже не было никакой возможности. — Я вас познакомлю с настоящими людьми , с какими вам и следует встречаться. — А куда мы идем ? — спросил я уже с некоторым беспокойством. — Сейчас я вас представлю мо ему другу Карузо, — ответил Морис. Все мои протесты оказались тщетными. — Сегодня утренник , дают «Кармен» с Карузо и Джеральдиной Феррар. — Но я… — Только не пугайтесь , ради бога ! Карузо — замечательный парень , такой же простой и славный , как вы . Он будет счастлив познакомиться с вами. Я пытался напомнить Морису , что вышел погулять и мне еще хочется побыть на воздухе. — Это будет вам полезнее свежег о воздуха ! И вскоре , миновав вестибюль «Метрополитен-опера» , я уже шел по проходу к двум свободным местам в партере. — Садитесь, — шепнул Гест. — В антракте я к вам подойду. — И тут же исчез. Я слышал «Кармен» несколько раз , но сейчас музыка показалась мне незнакомой . Я взглянул на программу : действительно , в среду объявлена «Кармен» . Но исполняли другую и тоже знакомую мне арию — мне казалось , из «Риголетто» . Я растерялся . Минуты за две до конца появился Гест и тихонько занял свое место рядом со мной. — Ра зве это «Кармен» ? — прошептал я. — Конечно, — ответил он, — у вас же есть программа. — И он выхватил ее из моих рук. — Вот видите, — шепнул он, — Карузо и Джеральдина Феррар в «Кармен» , в среду утром — тут же все сказано ! Опустился занавес , и Морис потащил меня к боковому выходу , ведущему за кулисы. Рабочие сцены в мягких шлепанцах поверх сапог передвигали декорации , а я , как в кошмаре , всем мешал по пути . Над всеми остальными возвышался могучий , широкоплечий человек , важный и строгий , с остроконечной бород кой и глазами ищейки , который посмотрел на меня сверху вниз . Он стоял посреди сцены и с озабоченным видом следил за установкой декораций. — Как поживает мой добрый друг , синьор Гатти-Казацца ? — приветствовал его Морис Гест , протягивая руку. Гатти-Казацца п оздоровался , пренебрежительно пожал плечами и пробормотал что-то невнятное . И тут Гест обернулся ко мне : — Вы правы , сегодня дают «Риголетто» , а не «Кармен» . Джеральдина Феррар в последнюю минуту позвонила по телефону и сказала , что она простужена . А это Ч арли Чаплин, — представил меня Гест. — Хочу познакомить его с Карузо , может быть , это хоть немного развеселит его . Пойдемте с нами. — Но Гатти-Казацца мрачно покачал головой. — Где его уборная ? Гатти-Казацца подозвал режиссера. — Он вас проводит. Я чувство вал , что сейчас не время беспокоить Карузо , и сказал об этом Гесту. — Не валяйте дурака, — ответил он кратко. Мы почти ощупью пробирались к уборной певца. — Кто-то выключил свет, — сказал сопровождавший нас режиссер. — Подождите минуточку , сейчас я найду в ыключатель. — Послушайте, — сказал Гест, — меня там ждут , я должен бежать. — Но вы же не бросите меня ? — испугался я. — Не волнуйтесь , все будет в порядке. И прежде чем я успел что-нибудь сказать , он оставил меня одного в кромешной тьме . Режиссер чиркнул с пичкой. — Здесь, — сказал он и легонько постучал в дверь . Из-за двери послышался гневный голос , что-то прорычавший по-итальянски . Мой спутник в ответ , тоже по-итальянски , сказал какую-то фразу , кончавшуюся словами «Чарли Чаплин» . В ответ послышался новый в зрыв. — Послушайте, — зашептал я, — лучше как-нибудь в другой раз. — Нет , нет, — ответил он , считая , видимо , своим долгом выполнить данное ему поручение . Дверь слегка приоткрылась , и в щелку выглянул костюмер . Мой спутник обиженным тоном во второй раз пояс нил , кто я такой. — О ! — воскликнул костюмер и быстро закрыл дверь . Мгновение спустя дверь снова открылась. — Входите , пожалуйста ! Эта маленькая победа , казалось , воодушевила моего спутника . Мы вошли , Карузо сидел перед зеркалом к нам спиной и наклеивал усы. — Синьор, — весело сказал режиссер, — я счастлив представить вам Карузо кинематографа , мистера Чарли Чаплина. Карузо кивнул в зе ркало , продолжая наклеивать усы. В конце концов он встал и , затягивая пояс , стал меня разглядывать. — Вы пользуетесь большим успехом , а ? Много денег зарабатываете ? — Да, — улыбнулся я. — Вы должны быть очень счастливы. — Да , конечно. — И тут я взглянул на режиссера. — Ну вот, — сказал он весело , намекая , что нам пора уходить. Я встал и , улыбнувшись Карузо , сказал : — Боюсь пропустить арию тореадора. — То — «Кармен» , а сегодня идет «Риголетто», — возразил Карузо , пожимая мою руку. — О , да , конечно ! Ха-ха ! Я уже насладился Нью-Йорком — насколько это было тогда в моих силах — и полагал , что пора уезжать , прежде чем радости Ярмарки тщеславия начнут мне приедаться . К тому же мне не терпелось поскорее начать работу по новому контракту. Вернувшись в Лос-Анжелос , я поселился на 5-й улице , в отеле «Александрия» , самом роскошном во всем городе . Он был построен в стиле рококо ; мраморные колонны и хрустальные люстры украшали вестибюль , посреди которого был расстелен легендарный «миллионный ковер» — своеобразная Мекка ки н обизнеса, — на котором заключались крупнейшие сделки . «Миллионным» его прозвали еще и потому , что здесь же обычно толпились репортеры , досужие киноболельщики и прочие любители чужой славы и вслух смаковали астрономические цифры чьих-то сделок. И тем не мен ее на этом ковре Абрахамсон сумел составить состояние , продавая прокатчикам стандартные картины , которые он снимал задешево : арендовал на время какую-нибудь студию и за гроши нанимал безработных актеров . Называлось это его предприятие «нищие ряды» . Покойн ы й Гарри Коон , глава фирмы «Колумбия пикчэрс» , тоже начинал свою карьеру в «нищих рядах». Абрахамсон был реалистом и признавался , что его интересует не столько искусство , сколько деньги . Говорил он с заметным русским акцентом и , ставя картины , бывало , крича л героине : — Хорошо , теперь вы входите с заднего боку (подразумевая , что актриса входит из глубины сценической площадки ), потом подходите к зеркалу и смотрите на себя . «У-у-у ! Разве я не красавица !» А теперь покрутитесь здесь метров на семь (подразумевая , что актриса должна импровизировать игру на протяжении семи метров фильма ). Обычно его молодые героини обладали роскошным бюстом , щедро показанным в глубоком свободном вырезе . Режиссер приказывал актрисе , стоя прямо перед камерой , наклониться и завязывать ш нурок ботинка , либо качать колыбель , либо гладить собаку . Таким путем Абрахамсон заработал два миллиона долларов , после чего благоразумно удалился на покой. «Миллионный ковер» соблазнил и Сида Граумана уехать из Сан-Франциско и начать строить в Лос-Анжелос е свои «миллионные» театры . Когда впоследствии Лос-Анжелос начал процветать , стал процветать и Сид . У него было чутье на забавную рекламу , и однажды он удивил Лос-Анжелос , пустив по городу два такси , пассажиры которых , обгоняя друг друга , стреляли из пист о летов холостыми патронами . На багажниках машин были укреплены плакаты : «Смотрите „Преступный мир“ в „миллионном“ театре Граумана» . Сид был великий выдумщик . Ему пришла в голову фантастическая идея : все голливудские звезды должны были оставить след ноги и л адони на незатвердевшем асфальте тротуара перед его «Китайским театром» ; почему-то кинозвезды подчинились . Стало считаться , что это так же почетно , как получить премию «Оскар». Когда я водворился в отеле «Александрия» , портье вручил мне письмо от мисс Мод Фили , знаменитой актрисы , партнерши сэра Генри Ирвинга и Уильяма Джиллета , в котором она приглашала меня на обед , даваемый ею в честь Павловой в отеле «Голливуд» в среду . Конечно , я был очень польщен . Хотя мне не доводилось встречаться с мисс Фили , я повс ю ду в Лондоне видел ее портреты и , разумеется , восхищался ее красотой. Во вторник я попросил секретаря позвонить и выяснить , должен ли я быть при черном галстуке или это неофициальный прием ? — А кто говорит ? — осведомилась мисс Фили. — Секретарь мистера Чап лина , по поводу обеда у вас , в среду вечером… Мисс Фили заметно встревожилась. — О , совсем неофициальный, — сказала она. Мисс Фили встретила меня на веранде отеля «Голливуд» . Она была так же прелестна , как и всегда . Мы просидели с ней не меньше получаса , б олтая о всяких пустяках , и я уже нетерпеливо подумывал , когда же явятся остальные гости. Наконец , она сказала : — Может быть , мы пойдем пообедаем ? К моему удивлению оказалось , что мы обедаем с ней вдвоем ! Мисс Фили при всем своем обаянии была , однако , очень сдержанна . Она сидела напротив меня , а я смотрел на нее и гадал , что может означать этот неожиданный tete-a-tete. В голове у меня уже пробегали всякие проказливые и недостойные мысли , но мисс Фили казал а сь слишком утонченной для таких легкомысленных подозрений . И все-таки я попытался нащупать , чего , собственно , от меня ожидают. — Как это приятно, — начал я пылко, — пообедать вот так , наедине ! Она вежливо улыбнулась. — Давайте придумаем после обеда что-ниб удь позабавнее , поедем в ночной клуб или еще куда-нибудь ? На лице мисс Фили промелькнула тень тревоги , она замялась. — Очень жаль , но мне надо сегодня пораньше лечь , завтра утром у меня репетиция «Макбета». Чутье меня обмануло , я был окончательно сбит с то лку . К счастью , подали суп , и на некоторое время мы молча занялись едой . Что-то было не так , и мы оба это почувствовали . Мисс Фили нерешительно проговорила : — Боюсь , что вы проскучали сегодняшний вечер. — Что вы ! Все было просто изумительно, — поспешил я е е заверить. — Обидно , что вас не было здесь три месяца тому назад , когда я давала обед в честь Павловой, — я знаю , что вы с ней большие друзья . Но вы , к сожалению , были в Нью-Йорке. — Простите, — сказал я , выхватил из кармана письмо мисс Фили и впервые пог лядел на его дату . Затем я передал его ей. — Вот видите, — рассмеялся я, — я опоздал к обеду всего на три месяца ! Для Лос-Анжелоса 10-е годы были завершением блистательной эры пионеров Запада и магнатов американской промышленности . Я тогда перезнакомился чуть ли не со всеми. Одним из моих тогдашних знакомых был покойный Уильям А . Кларк , мультимиллионер , железнодорожный магнат и медный король , музыкант-любитель . Ежегодно он жертвовал сто пятьдесят тысяч долларов филармоническому симфоническому оркестру , в к отором сам же играл рядовым оркестрантом в группе вторых скрипок. Скотти из Долины смерти был довольно загадочной личностью ; веселый , толстый человек в огромном сомбреро , красной рубашке и рабочих брюках , он за одну ночь проматывал в подвальчиках на Спринг -стрит и ночных клубах тысячи долларов , устраивая там попойки и давая официантам по сто долларов на чай , а затем таинственно исчезал , чтобы появиться через месяц или два и устроить новую попойку . И так год за годом . Никто не знал , откуда у него деньги . Не к оторые считали , что у него имеются тайные копи где-то в Долине смерти , пытались даже выследить его , но он всегда ухитрялся скрыться , и никому до сегодняшнего дня так и не удалось узнать его секрета . Незадолго до своей смерти — а умер он в 1940 году — он п о строил огромный дворец в Долине смерти , среди пустынь , совершенно фантастическое сооружение , стоившее ему больше полумиллиона долларов . Это здание и посейчас там стоит , постепенно разрушаясь под жгучими лучами солнца. Миссис Крейни-Гэттс из Пасадены владел а состоянием в сорок миллионов долларов , но она была ревностной социалисткой и оплачивала защиту в суде многих анархистов , социалистов и членов ИРМ ИРМ (Индустриальные рабочие мира ) — профсоюзная организация , созданная в 1905 г . и утратившая влияние в р абочем движении в 20-х гг . из-за развития в ней анархических и сектантских тенденций. . В те дни Гленн Кэртис еще работал у Сеннета , показывая фигуры высшего пилотажа , но все его помыслы уже и тогда были направлены на поиски капитала для финансирования те х предприятий , из которых потом была создана знаменитая самолетостроительная фирма Кэртиса. А.-П . Джианнини руководил в то время двумя маленькими банками , которые позднее развились в самую крупную финансовую организацию Соединенных Штатов — Американский ба нк. Говард Хьюз унаследовал крупное состояние своего отца , изобретателя новейшего нефтебура . Но свои миллионы Говард во много крат увеличил , вложив их в самолетостроение . Он был человек с большими странностями — своими огромными промышленными предприятиями он руководил по телефону , сидя в номере третьеразрядного отеля , и на люди почти не показывался . Занимался он по-любительски и кинематографом : сделал несколько удачных фильмов , например «Ангелы преисподней» с покойной Джин Харлоу в главной роли. В те дни я , как правило , по пятницам ездил смотреть бокс Джека Дойля в Верноне , по понедельникам ходил в театр варьете «Орфеум» , а по четвергам — в театр «Мороско» . Кроме того , время от времени я посещал симфонические концерты в зале «Клунз филармоник ). Лос-анжелос ский клуб «Атлетик» был тогда центром , здесь в часы коктейля собиралось избранное местное общество — дельцы и артисты . Это был словно сеттльмент в иностранном государстве. В гостиной часто можно было видеть одиноко сидевшего там молодого человека . Это был актер на маленьких ролях , недавно приехавший попытать счастья в Голливуд , но пока не добившийся никакого успеха, — Рудольфо Валентино Валентино Рудольфо (1895 — 1926) — танцор и киноактер , один из наиболее популярных «звезд» Голливуда . Стяжал себе шумный успех во всем мире благодаря красивой внешности и модному амплуа «любовника романского типа». . Как-то мне представил его другой маленький актер , Джек Гилберт , но после этой встречи я не видел Валентино около года , а он за это время успел стать звездой . Когда мы встретились вновь , он держался несколько недоверчиво до тех пор , пока я не сказал : «За то время , что я вас не видел , вы вошли в стан бессмертных» . Он рассмеялся , отбросил свою подозрительность и повел себя очень дружески. Валентино всю жизнь выглядел грустным . Он ничуть не кичился своим успехом — он почти тяготился им . Умный , спокойный , сове ршенно лишенный тщеславия , он очень нравился женщинам . Но ему с ними не везло — женщины , на которых он женился , вели себя подло . Одна из его жен вскоре после свадьбы завела роман с фотографом , с которым она часто исчезала в темной проявочной . Ни одного му ж чину так не любили женщины , как Валентино , и ни одного мужчину они так не обманывали. Теперь мне предстояло выполнять условия нового контракта на шестьсот семьдесят тысяч долларов . Уполномоченный фирмы «Мючуэл филм корпорейшн» мистер Колфилд арендовал студ ию в самом центре Голливуда . Я чувствовал себя уверенно , начиная работать с группой опытных актеров , среди которых были Эдна Первиэнс , Эрик Кемпбелл Кемпбелл Эрик (?-1917) — исполнял роли «злодее⻠— антиподов Чаплина — почти во всех его комедиях фирмы «Мючуэл». , Генри Бергман Бергман Генри (?-1946) — исполнитель многих ролей в короткометражных комедиях Чаплина , снимался также в фильмах «Малыш» , «Пилигрим» , «Парижанка» , «Золотая лихорадка» , «Цирк» , «Огни большого города» , «Новые времена» ; был ассист ентом режиссера в фильмах «Огни большого города» , «Новые времена» и «Великий диктатор». , Альберт Остин Остин Альберт (р . 1885) — работал в труппе Фреда Карно , в Голливуде с 1916 г . на амплуа характерного комика . В одном из фильмов снялся с Мэри Пикфор д : позднее был режиссером двух фильмов с участием Джекки Кугана . Партнер Чаплина во многих короткометражных комедиях и в фильмах «Малыш» , «Огни большого города» (в «Огнях» — одновременно ассистент режиссера ). , Ллойд Бэкон Бэкон Ллойд — снялся в ряде к омедий Чаплина периода «Эссеней» ; позднее стал кинорежиссером. , Джон Рэнд Рэнд Джон — исполнитель небольших ролей в нескольких короткометражных комедиях Чаплина , а также в «Цирке» , «Огнях большого города» и «Новых временах». , Фрэнк Джо Колеман Колеман Фрэнк Джо — снимался в амплуа комика-простака в ряде короткометражных комедий Чаплина. и Лео Уайт Уайт Лео — партнер Чаплина по многим короткометражным комедиям , был занят также в эпизодической роли в фильме «Великий диктатор». . Моя первая к артина «Контролер универмага» , к счастью , имела большой успех . Погоню в универмаге я снимал на эскалаторе . Когда Сеннетт увидел фильм , он схватился за голову : «И как это мы , черт возьми , ни разу не подумали об эскалаторе ?» Вскоре я уже втянулся в работу и каждый месяц выпускал комедию в двух частях . За «Контролером универмага» последовали «Пожарный» , «Скиталец» , «В час ночи» , «Граф» , «Лавка ростовщика» , «За экраном» , «Ринк» , «Тихая улица» , «Лечение» , «Иммигрант» , «Искатель приключений» . Эти двенадцать карт и н заняли у меня в общей сложности около шестнадцати месяцев , включая простои из-за болезней актеров и всякие другие задержки. Но иногда что-то заедало , и мне не удавалось справиться с каким-либо сюжетным положением . В таких случаях я прекращал работу и нач инал мучительно думать , меряя шагами уборную , либо сидя часами перед декорацией в поисках решения . В этих случаях мне страшно мешали вопросительные взгляды представителей дирекции или актеров — ведь фирма «Мючуэл» оплачивала расходы по производству , и мис т ер Колфилд обязан был следить , чтобы не было простоев. Я видел , как он проходит по павильону и даже на расстоянии по его силуэту понимал , о чем он думает, — ничего еще не сделано , а расходы все растут . И тогда , не церемонясь , я давал понять , что , когда мне хочется подумать , я не терплю , чтобы около меня кто-то вертелся , да еще выражал нетерпение. В конце такого бесплодного дня мистер Колфилд непременно как бы невзначай встречал меня у выхода и с притворным равнодушием спрашивал : — Ну , как подвигается картин ка ? — Паршиво ! Я выдохся . Ничего не могу придумать. Тут он издавал какой-то хриплый звук , долженствовавший изобразить смех. — Не волнуйтесь , все будет хорошо. Но иногда решение приходило именно в конце дня , когда я впадал в отчаяние , перебрав десятки вариа нтов и от всех отказавшись . Вот тут-то мне вдруг все становилось ясным , словно с мраморного пола сметали пыль и открывалась та прекрасная мозаика , которую я так долго искал . Уныние рассеивалось , и работа закипала . Мистер Колфилд смеялся уже по-настоящему. Ни один актер из моей группы ни разу не получил травмы во время съемок . Все драки тщательно репетировались , как хореографический номер . Пощечины никогда не бывали настоящими . Какой бы дикой ни представлялась свалка , на самом деле каждый ее участник знал , ч то и когда он должен делать . Травмы в кино непростительны , поскольку и драку , и землетрясение , и кораблекрушение , и любую катастрофу можно подделать с полной убедительностью. За все время у нас произошел только один несчастный случай . В одном из эпизодов « Тихой улицы» , когда я нахлобучивал уличный фонарь на голову хулигана , чтобы отравить его газом , крышка фонаря отломилась и острый металлический край поранил мне переносицу так , что пришлось наложить два шва. Пожалуй , работа в «Мючуэл» была самым счастливым периодом моей творческой жизни . Мне было двадцать семь лет , меня не обременяли никакие заботы , а будущее сулило быть сказочным . Скоро я должен был стать миллионером — все это чуть-чуть смахивало на бред . Де н ьги лились рекой . Десять тысяч долларов , которые я получал каждую неделю , собирались в сотни тысяч . Только что у меня было четыреста тысяч , а теперь уже полмиллиона ; я никак не мог в это поверить. Мэксин Эллиот , приятельница Дж.-П . Моргана , как-то сказала мне : «Деньги хороши тем , что о них можно забыть» . Я же скажу , что о них неплохо и помнить. Бесспорно , успех меняет в жизни человека все . Когда меня с кем-нибудь знакомили , новый собеседник неизменно смотрел на меня с огромным интересом . Хотя я был всего то лько выскочка , мое мнение приобрело большой вес . Случайные знакомые всегда готовы были предложить мне горячую дружбу и делить со мной все тяготы и тревоги , как самые близкие родственники . Это было очень лестно , но это было не по мне . Друзья , как и музыка, нужны мне только в определенном настроении . Правда , за такую свободу приходилось иногда расплачиваться одиночеством. В один прекрасный день , когда уже почти истекал срок моего контракта с «Мючуэл» , ко мне в спальню , в клубе «Атлетик» , ворвался Сидней и вес ело объявил : — Ну , Чарли , теперь ты миллионер ! Я договорился с «Фёрст нейшнл» «Фёрст нейшнл» вЂ” одна из первых крупных прокатных и производственных кинокомпаний США ; позднее слилась с фирмой «Уорнер бразерс». . Ты сделаешь для них восемь комедий в двух частях за миллион двести тысяч долларов ! Я только что вылез из ванны и расхаживал по комнате , препоясав чресла мохнатым полотенцем и наигрывая на скрипке «Сказки Гофмана». — Что же , по-моему , это замечательно. Сидней расхохотался. — Это я непременно запеча тлею в своих мемуарах : голый , с одним полотенцем на бедрах , ты играешь на скрипке и с полным равнодушием выслушиваешь известие о том , что я подписал за тебя контракт на миллион с четвертью ! Готов признать , что я чуть-чуть позировал, — но ведь эти деньги ещ е нужно было заработать. Перспективы такого богатства не изменили моего образа жизни . Я уже начинал привыкать к богатству , но еще не научился им пользоваться . Деньги казались мне каким-то символом в цифрах — ведь я ни разу не видел их воочию . Необходимо бы ло что-нибудь сделать , чтобы поверить в их существование . Поэтому я обзавелся секретарем , лакеем , автомобилем и шофером . Проходя как-то мимо демонстрационного зала автомобилей , я увидел семиместный «локомобиль» , который в то время считался в Америке лучше й машиной . Но он был слишком великолепен и слишком элегантен , чтобы можно было вообразить , что он продается . Тем не менее я вошел в магазин и спросил : — Сколько ? — Четыре тысячи девятьсот долларов. — Заверните, — сказал я. Приказчик был потрясен и попытался , хотя и слабо , оказать сопротивление моей поспешности. — Может быть , вы сначала проверите мотор ? — спросил он. — А зачем ? Я все равно ничего в них не смыслю, — ответил я , но тем не менее потыкал большим пальцем в шину , чтобы не казаться совсем уж профаном. Вся операция была очень проста : мне оставалось только подписать свое имя на листке бумаги — и машина уже стала моей. XIII В то время мою студию часто посещали знаменитости — Мельба , Леопольд Годовский и Падеревский , Нижинский и Павлова. В Падеревском б ыло много обаяния , и вместе с тем в нем был и какой-то оттенок мещанства , может быть , в чрезмерной важности , с какой он держался . Длинные волосы , сурово отвисающие усы и маленькая эспаньолка под нижней губой — несомненный признак тайного тщеславия — были в есьма внушительны . Но во время его концертов , когда потухал свет , воцарялась строгая , даже благоговейная тишина , и Падеревский уже собирался сесть за рояль , я всегда боялся , что вот сейчас , в последнюю минуту , кто-то выдернет из-под него стул. Во время вой ны я встретился с ним в Нью-Йорке , в отеле «Ритц» , и , очень обрадовавшись , спросил , не собирается ли он дать концерт . С величавостью папы римского он мне ответил : «Когда я нахожусь на службе моей родины , я не даю концертов». Падеревский был в то время прем ьер-министром Польши . Но , думается , прав был Клемансо , который во время конференции , обсуждавшей условия злополучного Версальского мира , сказал ему : — Как это случилось , что такой талантливый артист , как вы , мог пасть так низко , чтобы стать политиком ?! С другой стороны , великий пианист Леопольд Годовский , небольшого роста человек с круглым , улыбающимся лицом , был всегда прост и весел . Дав в Лос-Анжелосе концерт , он решил там поселиться , снял в аренду дом , и я стал довольно частым его гостем . По воскресе н ьям мне позволялось слушать , как он упражняется , и я видел , с какой исключительной легкостью его необыкновенно маленькие руки преодолевали все трудности техники. Нижинский пришел на студию вместе с другими русскими танцорами и балеринами . Серьезный , удивит ельно красивый , со слегка выступающими скулами и грустными глазами , он чем-то напоминал монаха , надевшего мирское платье . Мы тогда снимали «Лечение» . Он сел позади камеры и , ни разу не улыбнувшисъ , смотрел , как я снимаюсь в эпизоде , который мне казался оч е нь смешным . Остальные зрители смеялись , но лицо Нижинского становилось все грустнее и грустнее . На прощанье он пожал мне руку и , сказав своим глуховатым голосом , что моя игра доставила ему большое наслаждение , попросил разрешения прийти еще раз. — Разумеет ся, — ответил я. Еще два дня он все с тем же мрачным лицом наблюдал за моей игрой . На второй день я велел оператору не заряжать камеру — унылый вид Нижинского действовал столь угнетающе , что у меня ничего не получалось . Тем не менее после «съемки» он похва лил меня. — Ваша комедия — это балет, — сказал он. — Вы прирожденный танцор. Я тогда еще не видел русского балета , да и никакого другого вообще . И вот в конце недели меня пригласили на утренник . В театре меня встретил Дягилев , полный жизни , влюбленный в св ое искусство человек . Он извинился за то , что в программу не входят балеты , которые , по его мнению , доставили бы мне наибольшее удовольствие. — Обидно , что сегодня мы не даем «Послеполуденный отдых фавна», — сокрушался он. — Мне кажется , эта вещь в вашем в кусе. И вдруг , быстро обернувшись к режиссеру , добавил : — Скажите Нижинскому , что после антракта мы покажем Шарло «Фавна». Первым шел балет «Шехеразада» . Он оставил меня довольно равнодушным — тут было слишком много пантомимы и слишком мало танца , а музыка Римского-Корсакова показалась мне однообразной . Но следующим номером было па-де-де с Нижинским . В первую же минуту его появления на сцене меня охватило величайшее волнение . В жизни я встречал мало гениев , и одним из них был Нижинский . Он зачаровывал , он б ыл божествен , его таинственная мрачность как бы шла от миров иных . Каждое его движение — это была поэзия , каждый прыжок — полет в страну фантазии. Нижинский попросил Дягилева привести меня в антракте к нему в уборную . Но я был не в силах говорить . Нельзя ж е в самом деле , заламывая руки , пытаться выразить в словах восторг перед великим искусством . Я сидел молча , глядя на отражавшееся в зеркале странное лицо , пока Нижинский гримировался фавном , рисуя на щеках зеленые круги . Он неловко пытался завязать разгов о р и задавал мне какие-то пустые вопросы о моих фильмах , на которые я мог отвечать лишь односложно . Раздался звонок , возвещавший об окончании антракта , и я сказал , что мне пора возвращаться в зал. — Нет , нет , подождите, — возразил он. В дверь постучали. — М истер Нижинский , увертюра уже кончилась. Я встревожился. — Ничего, — ответил Нижинский, — времени еще много. Это меня поразило , я не мог понять его поведения. — По-моему , пора уходить. — Нет , нет , пусть еще раз сыграют увертюру. Но тут в уборную ворвался Д ягилев. — Скорей , скорей ! Публика аплодирует ! — Пусть подождут , мне здесь гораздо интереснее, — сказал Нижинский и продолжал расспрашивать меня о пустяках. — Право , мне надо вернуться на свое место, — сказал я , наконец , совсем смутившись. Никто не мог срав ниться с Нижинским в «Послеполуденном отдыхе фавна» . Несколькими простыми движениями , без видимых усилий , он создавал таинственный и страшный мир , таившийся в пасторальном пейзаже , в котором трагически метался его пылкий и печальный бог. Спустя полгода Ниж инский сошел с ума . Какие-то симптомы заболевания можно было заметить уже и в тот вечер в его уборной , когда он заставил публику ждать . Я случайно явился свидетелем того , как эта болезненно тонкая душа , не выдержав , ушла из жестокого , раздираемого войной м ира в иной мир — в мир ее собственной мечты. Высочайшее совершенство — редкость в любой области искусства . К немногим художникам , достигшим его , принадлежала и Павлова . Ее танец я никогда не мог смотреть равнодушно . В ее искусстве , при всей ее блестящей те хнике , была какая-то светлая сияющая нежность , напоминавшая лепесток белой розы . Каждое ее движение притягивало . Когда Павлова появлялась на сцене , мне всегда хотелось плакать , как бы она ни была весела и обаятельна , ибо для меня она олицетворяла трагедию совершенства в искусстве. Я познакомился с «Пав» , как ее называли друзья , во время ее пребывания в Голливуде , где она снималась в студии «Юниверсал» . Мы подружились . Невыносимо жаль , что камеры старого типа не были в состоянии воспроизвести лиризм ее танца , и ее великое искусство не сохранилось для мира. Как-то русское консульство давало обед в честь Павловой , на который был приглашен и я . Банкет был весьма официальный . Тосты произносились на французском и на русском языках . Если не ошибаюсь , из англичан то лько меня попросили произнести спич . Однако передо мной некий профессор расточал Павловой страстные похвалы по-русски . Кончил же он тем , что расплакался , подошел к Павловой и горячо ее поцеловал . Я почувствовал , что мне его никак не превзойти в красноречи и , и , встав , заявил , что английский язык слишком беден , чтобы выразить все величие искусства Павловой , и потому я буду говорить по-китайски . И начал бормотать что-то с китайским акцентом , приходя , как и профессор , все в больший раж . Я заключил свою речь то ж е поцелуем , но гораздо более пылким , укрыв наши головы салфеткой от посторонних взоров . Присутствующие разразились хохотом , и это разрядило торжественную строгость обстановки. В «Орфеуме» тогда играла Сара Бернар . Она была , разумеется , уже очень стара — эт о был закат ее артистической карьеры , и я не могу по-настоящему судить об ее игре . Но когда в Лос-Анжелос приехала Дузе , блеск ее гения не могли затмить ни возраст , ни близость конца . Она привезла с собой великолепную итальянскую труппу . До ее выхода в сп е ктакле превосходно играл очень красивый молодой актер , полностью овладев вниманием зрительного зала . Я даже усомнился , сумеет ли Дузе превзойти его. Но вот в глубине сцены слева незаметно появилась Дузе . Она остановилась возле вазы с белыми хризант емами , стоявшей на рояле , и начала перебирать цветы . Зал всколыхнулся , и я , сразу забыв про молодого актера , видел только Дузе . Не глядя ни на молодого человека , ни на других персонажей , она продолжала неторопливо подбирать букет , добавляя к нему те цветы, которые принесла с собой . Затем она медленно пересекла по диагонали всю сцену , опустилась в кресло у камина и стала смотреть на огонь . Один раз , только один раз она взглянула на молодого человека , и в этом взгляде была вся мудрость и вся боль человечеств а . Потом она продолжала слушать , грея у огня руки, — прекрасные , необыкновенно выразительные руки. Выслушав его бурную речь , Дузе , не отводя глаз от огня , спокойно произнесла несколько слов . В ее игре нельзя было заметить никаких актерских приемов , ее голос , казалось , звучал уже догоравшей трагической страстью . Я не понимал ни слова , но чувствовал , что передо мной самая великая актриса , какую мне когда-либо доводилось видеть. Кинокомпания «Трайэнгл» пригласила Констанс Коллиер , партнершу сэра Герберта Бирбо ма Три , сыграть леди Макбет вместе с сэром Гербертом . Еще мальчиком я много раз с галерки Королевского театра восхищенно следил за ее замечательной игрой в «Вечном городе» и исполнением роли Нэнси в «Оливере Твисте» . Разумеется , я очень обрадовался , когда в кафе Леви получил любезную записку : мисс Коллиер была бы рада познакомиться со мной и приглашает меня пересесть за ее столик . С этого вечера мы стали большими друзьями . Это была добрая душа , очень теплое и жизнерадостное создание . Констанс искренне радо в алась , если ей удавалось сдружить между собой людей . Ей ужасно хотелось познакомить меня с сэром Гербертом и еще с неким молодым человеком по имени Дуглас Фербенкс Фербенкс Дуглас (1883 — 1939) — прославленный киноактер , организатор и президент (1927 — 1939 ) голливудской Академии киноискусства и наук . Начал сниматься в кино в 1915 г ., создал романтизированный образ «стопроцентного» американца . Наибольшим успехом пользовались приключенческие картины Фербенкса , в которых нашли широкое применение его гимнастич е ские способности («Знак Зорро» , «Три мушкетера» и др .). , — по ее словам , у нас с ним было много общего. Сэр Герберт был , по-моему , главой английского театра и самым тонким его актером . Созданные им образы столько же говорили уму , сколько и сердцу зрителя . Его Феджин в «Оливере Твисте» был и смешон и страшен . Без особых усилий он мог создавать почти нестерпимое напряжение . Стоило ему лишь легонько и как бы шутя ткнуть Ловкого Плута вертелом — и зрителя охватывал ужас . Решение образа у Три всегда было блис т ательно — примером тому был его смешной Свенгали . Он заставлял поверить в этого нелепого человека , наделяя его не только комическими чертами , но и поэтичностью . Критики упрекали Три в некоторой манерности ; это справедливо , но он и ее превосходно использов а л . Его игра была всегда удивительно современной . В «Юлии Цезаре» его герой был мыслящим человеком . В сцене похорон , вместо того чтобы обратиться , как принято , к толпе со страстной речью , его Марк Антоний говорил , не удостаивая своим вниманием людей , горьк о , насмешливо и презрительно. Мальчишкой лет четырнадцати я видел сэра Герберта Три почти во всех его ролях , и , когда Констанс устроила небольшой обед , на котором должны были быть сэр Герберт и его дочь Айрис , я очень обрадовался . Мы условились встретиться в отеле «Александрия» , в номере сэра Герберта . Я сознательно пришел немного попозже , надеясь , что Констанс уже будет там и избавит меня от неловкости первых минут знакомства . Но когда я вошел в комнату сэра Герберта , оказалось , что кроме него там был лишь его кинорежиссер , Джон Эмерсон. — Входите , входите , Чаплин, — приветливо пригласил меня сэр Герберт. — Я так много слышал о вас от Констанс ! Он познакомил меня с Эмерсоном и объяснил , что они обсуждали предстоящую постановку «Макбета» . Вскоре Эмерсон ушел, и тут я сразу оцепенел от робости. — Извините , что заставил вас подождать, — сказал сэр Герберт , усаживаясь в кресло напротив меня. — Мы обдумывали с Эмерсоном сцену ведьм. — О-о-о… вЂ” запинаясь , выдавил я. — Мне кажется , это может быть довольно эффектно , если повесить газ на воздушные шары и пустить их летать но сцене . Как вы считаете ? — О-о-о… чудесно ! Сэр Герберт умолк и внимательно посмотрел на меня. — Вы пользуетесь феноменальным успехом , неправда ли ? — Ну что вы, — виновато пробормотал я. — Но вас же знают во всем мире ! В Англии и Франции солдаты даже песни поют о вас. — Неужели ? — я сделал вид , будто первый раз об этом слышу. Он поглядел на меня с сомнением и даже некоторой опаской и встал. — Констанс опаздывает . Пойду , позвоню ей и выясню , в чем дело . А покамест познакомьтесь с моей дочерью Айрис, — сказал он , выходя из комнаты. Я почувствовал облегчение : я представлял себе , что сейчас войдет девчурка , с которой я запросто смогу , как с равной , потолковать о школе и кинокартинах . А тут в комнату вошла высокая молодая девушка с длинным мундштуком в зубах и заговорила низким звучным голосом : — Здравствуйте , мистер Чаплин ! Наверно , я единственный человек на свете , который еще не видел вас на экране. Я улыбнулся в ответ и поклонился. Айрис , со своими коротк о остриженными светлыми волосами , вздернутым носиком и светло-голубыми глазами , была истое дитя Скандинавии . Она была очень миловидна и , хотя ей едва исполнилось восемнадцать лет , стремилась казаться весьма искушенной в житейских делах и в искусстве — ког д а ей было пятнадцать лет вышел первый сборничек ее стихов. — Констанс так много говорит о вас, — заметила она. Я улыбнулся и снова кивнул. Наконец вернулся сэр Герберт и объявил , что Констанс не сможет приехать — ее задержала примерка костюмов, — и нам при дется обедать без нее. Боже милостивый ! Как же я вынесу этот вечер с совершенно незнакомыми мне людьми ? Эта мысль жгла мой мозг . Мы молча вышли из номера , молча вошли в лифт , так же молча проследовали в зал ресторана и сели за столик , словно только что вер нулись с похорон. Бедный сэр Герберт и Айрис изо всех сил старались поддерживать разговор . Но вскоре девушка сдалась и сидела , молча и пристально разглядывая ресторан . Хоть бы скорей подали еду, — думал я, — может быть , это расслабит мою мучительную скованность… Отец и доч ь еще немного поговорили о юге Франции , о Риме и Зальцбурге , спросили , не приходилось ли и мне там бывать ? Видел ли я когда-нибудь постановки Макса Рейнгардта ? Я виновато покачал головой. Три пристально поглядел на меня. — А вам , знаете ли , было бы полезно попутешествовать ! Я сказал , что у меня не было на это времени , и добавил : — Видите ли , сэр Герберт , мой успех был так неожидан , что я попросту не успел с ним освоиться . Но еще мальчиком , лет четырнадцати , я видел вас в ролях Свенгали , Феджина , Антония , Фал ьстафа и даже не по одному , а по многу раз . С тех пор вы стали моим кумиром . Я никогда не мог себе представить вас , существующим вне сцены . Вы были для меня мифом . И то , что я сегодня вдруг обедаю с вами в Лос-Анжелосе , совершенно естественно , до глубины д уши потрясло меня. Три был тронут. — В самом деле ? — повторял он. — В самом деле ? С этого вечера мы стали с ним добрыми друзьями . Время от времени он звонил мне , и мы втроем , Айрис , сэр Герберт и я , отправлялись обедать . Иногда к нам присоединялась и Конст анс , мы шли в ресторан «Виктор Гюго» и за кофе долго сидели , слушая сентиментальную камерную музыку. Констанс часто говорила мне о Дугласе Фербенксе , о том , какой это милый и одаренный человек , и хвалила его как блестящего застольного собеседника . В то вр емя я недолюбливал блестящих молодых людей , в частности , застольных собеседников . Тем не менее она добилась от меня согласия пообедать у Фербенкса. И Дуглас и я не раз рассказывали историю нашей первой встречи . В назначенный день я попытался увернуться и з аявил Констанс , что плохо себя чувствую , но она и слушать не хотела никаких отговорок . Тогда я решил , что сошлюсь на головную боль и уйду как можно раньше . Фербенкс рассказывал , что ему тоже было не по себе , и едва раздался звонок , он сбежал вниз , в билли а рдную , и начал гонять шары . Эта встреча положила начало дружбе , длившейся всю жизнь. Дуглас недаром пленял воображение зрителей и заслужил их горячую любовь . Весь дух его картин , их оптимизм , неизменная удачливость героя отвечали вкусу американцев , да и зр ителей всего мира . Он обладал удивительным обаянием и мальчишеской способностью увлекаться , заражая ею публику . Когда я узнал его поближе , меня особенно подкупила его обезоруживающая честность — Дуглас признавался , что по натуре он сноб и его тянет к знам е нитостям. Хотя сам Дуг пользовался невероятной популярностью , это не мешало ему искренне хвалить чужой талант и очень скромно отзываться о своем . Он часто повторял , что Мэри Пикфорд и я гениальны , а его дарование очень невелико . Конечно , это не соответство вало истине , Дуглас был очень творческим человеком и умел работать с размахом. Он построил для «Робин Гуда» декорацию на территории в десять акров — замок с огромным крепостным валом и подъемными мостами , которые были куда больше реальных подъемных мостов. С великой гордостью Дуглас показал мне эту чудовищную механику. — Великолепно, — заявил я. — Отличная декорация для начала какой-нибудь моей комедии : мост опускается , я выпускаю погулять кошку и забираю бутылки , которые оставил молочник. У Дугласа было мн ожество друзей из самых разных слоев общества , начиная от ковбоев и кончая королями, — и в каждом он находил что-то интересное для себя . Особенно ценил Дуглас своего приятеля Чарли Мака , весьма бойкого и речистого ковбоя , который всегда умел его рассмешит ь . Иногда во время обеда в двери внезапно возникал Мак и провозглашал : — А у вас тут неплохо , Дуг ! — Затем , обведя взглядом столовую , добавлял : — Только вот камин далековато от стола — не доплюнешь. Потом , присев на корточки у стены , он рассказывал нам о то м , как жена подала в суд иск о разводе , ссылаясь на его жестокое обращение. — А я говорю : «Ваша честь , да у этой женщины в одном мизинце побольше жестокости , чем у меня во всем теле . А уж револьвера эта баба прямо из рук не выпускает . Вы только посмотрите, наше старое дерево прямо насквозь светится , это она его так изрешетила , пока я за ним прятался». Я подозревал , что , прежде чем идти к Дугу , Чарли все это старательно репетировал. Дуглас жил в бывшем охотничьем домике — довольно уродливом двухэтажном здани и , расположенном среди тогда еще пустынных , заросших кустарником холмов Беверли . От кисловато-горького запаха полыни и солончаков во рту появлялась неприятная сухость. В те дни Беверли-хилс напоминал заброшенный строительный участок . Тротуары обрывались на пустырях , матовые шары фонарей украшали безлюдные улицы . Многих шаров не хватало — они были разбиты завсегдатаями ближайших пивных. Дуглас Фербенкс поселился в Беверли-хилс первым из кинозвезд . Он часто приглашал меня к себе на субботу и воскресенье . По н очам в мою спальню доносился вой койотов , которые стаями рылись в помойках . В этом вое было что-то жуткое , казалось , в воздухе стоит звон неведомо откуда взявшихся колокольцев. У Дугласа всегда жило несколько приятелей : Том Джерати , его сценарист , силач Ка рл , бывший олимпийский чемпион , два-три ковбоя . Том , Дуг и я стали чем-то вроде «трех мушкетеров». По воскресеньям Дуг поднимал нас до света , и мы отправлялись верхом в горы встречать зарю . Ковбои привязывали лошадей , разводили костер и готовили завтрак — кофе и оладьи с беконом . Любуясь восходом , Дуг не скупился на лирические тирады , а я , наоборот , ворчал , что мне не дали выспаться и что зарю стоит встречать только в обществе хорошенькой женщины . Тем не менее в этих ранних прогулках была своя романтика . Д у глас был единственным человеком в мире , которому удалось заставить меня ездить верхом . Я утверждал , что лошадь слишком опоэтизирована , на деле же — это животное с подлым и вредным характером и вовсе не такое уж умное. В то время Дуг только что разошелся со своей первой женой . По вечерам он приглашал к обеду друзей , в том числе и Мэри Пикфорд , в которую был отчаянно влюблен . Но оба они вели себя , как перепуганные кролики . Я советовал им ни в коем случае не жениться , а просто сойтись , чтобы излечиться от стр а сти , но они никак не могли согласиться с моими идеями , не принятыми в обществе . Я так возражал против их брака , что , когда они наконец поженились , на свадьбу пригласили всех друзей , кроме меня. В те дни мы с Дугласом любили пофилософствовать : я разглагольс твовал о тщетности жизни , а Дуглас утверждал , что людские судьбы предопределены свыше и наделены таинственным значением . Когда Дуглас впадал в мистическое настроение , я немедленно превращался в насмешливого скептика . Помню , как однажды , в теплый летний ве ч ер , мы с ним взобрались на большую цистерну для воды и болтали , созерцая дикий и величавый ландшафт Беверли . Таинственно мерцали звезды , луна светила вовсю , и я заявил , что жизнь не имеет никакого смысла. — Взгляни, — горячо воскликнул Дуглас , широким жест ом : указывая на небо. — Луна ! И эти мириады звезд ! Ведь во всей этой красоте должен быть какой-то смысл ! Должно быть какое-то свое предназначение ! И ты и я — тоже часть этой красоты. Тут его озарила новая мысль , и он обернулся ко мне : — Зачем же тебе дан талант и для чего существует кино — чудеснейший посредник между артистом и миллионами зрителей во всем мире ? — Зачем оно отдано на волю Луи Майера и братьев Уорнер ?! Майер Луи — один из совладельцев крупнейшей кинофирмы «Метро-Голдви н-Майер» ; Братья Уорнер — владельцы фирмы «Уорнер бразерс». — возразил я. Дуглас весело рассмеялся. Он был неисправимым романтиком . Случалось , что в три часа ночи , когда я спал крепким сном , меня вдруг будили звуки музыки , и я видел в тумане на лужайке г авайский оркестр , исполнявший серенаду в честь Мэри . Это было очень мило , но испытывать восторг от этой ночной музыки могли только те , кому она предназначалась . Однако в подобном мальчишестве и заключалась тайна обаяния Дугласа. Он , например , любил сажать на заднее сиденье своего открытого «кадиллака» овчарку или добермана . Такие выходки доставляли ему искреннее удовольствие. Голливуд очень быстро стал Меккой писателей , актеров и интеллигенции . Сюда отовсюду съезжались знаменитые писатели — сэр Гилберт Пар кер , Уильям Локк , Рекс Бич , Джозеф Хергесхаймер , Сомерсет Моэм , Гавернер Моррис , Ибаньес , Элинор Глин , Эдит Уортон , Кэтлин Норрис и многие другие. Сомерсет Моэм никогда не работал в Голливуде , хотя на его произведения был большой спрос . Он провел там неско лько недель до своего отъезда на тихоокеанские острова , где он создал чудесную книгу рассказов . За обедом Моэм рассказал нам с Дугласом историю Сэди Томпсон, — по его словам , это был реальный случай . Впоследствии он положил ее в основу пьесы «Дождь» , кото р ую я всегда считал образцом драматургии . Преподобный Дэвидсон и его жена сделаны изумительно , еще интереснее самой Сэди Томпсон . Как великолепен был бы Три в роли Дэвидсона ! Он бы сыграл его мягким и безжалостным , вкрадчивым и страшным. Все это общество ра змещалось в скверной , смахивавшей на сарай гостинице , носившей громкое название «Отель Голливуд» . Сие заведение , неожиданно ставшее фешенебельным , чем-то напоминало деревенскую девушку , которая и сама не может опомниться от того , что ей на голову неожидан н о свалилось наследство . Номера там были нарасхват — это объяснялось тем , что дорога от Лос-Анжелоса до Голливуда была в те дни почти непроезжей , а литературные знаменитости непременно хотели жить поблизости от студий . Однако чувствовали они себя там неуют н о , словно ошиблись адресом. Элинор Глин занимала в этом отеле два номера , превратив один из них в гостиную ; она покрыла подушки какой-то неяркой тканью и разбросала их по кровати — получилось нечто вроде дивана . Здесь она принимала гостей. Впервые я познак омился с Элинор , когда она пригласила меня на обед в числе десяти гостей . Мы должны были встретиться у нее в номере , выпить коктейль , а затем спуститься в ресторан . Я пришел первым. — А, — сказала она , приподымая обеими руками мой подбородок и внимательно вглядываясь в мое лицо, — позвольте мне хорошенько поглядеть на вас . Это же необыкновенно ! Я была уверена , что у вас карие глаза , а , оказывается , они совсем голубые ! Она показалась мне несколько экзальтированной , но вскоре я очень привязался к ней. Несмотр я на то , что Элинор , несомненно , была столпом английской респектабельности , своим романом «Три недели» она потрясла читателей эпохи короля Эдуарда . У героя этого произведения , хорошо воспитанного молодого англичанина Пола , любовная связь с королевой — это ее последний рывок к счастью перед тем , как выйти замуж за старого короля . Впоследствии маленький кронпринц несомненно окажется сыном Пола. В ожидании гостей Элинор повела меня в другую комнату , на стенах которой были развешаны портреты молодых английских офицеров времен первой мировой войны . С широким жестом в их сторону она пояснила : — Это все мои Полы. Элинор была страстно увлечена оккультизмом . Помню , как однажды вечером Мэри Пикфорд пожаловалась на усталость и бессонницу . Мы все сидели в спальне Мэри. — Покажите мне , где у вас север, — скомандовала Элинор . Затем она осторожно положила палец на бровь Мэри и стала повторять : «Она спит глубоким сном !» . Мы с Дугласом подкрались поближе и стали смотреть на Мэри — у нее трепетали ресницы . Мэри потом признава л ась , что ей пришлось терпеть эту муку больше часа , делая вид , что она спит , потому что Элинор продолжала неотступно следить за ней. У Элинор была репутация очень эксцентричной особы , на самом же деле трудно было бы найти более степенную даму . Ее представле ния о том , как надо показывать в кино любовь , были детскими и весьма наивными : женщина у нее лишь ресницами касалась щеки своего возлюбленного и с томным видом возлежала на тигровых шкурах. Трилогия , написанная ею для Голливуда , была ужасна . Первая серия н азывалась «Три недели» , вторая — «Его час» , а третья — «Ее минута» . В «Ее минуте» все было крайне многозначительно . Сюжет строился на том , что прелестная дама , которую играла Глория Свенсон , должна выйти замуж за нелюбимого человека . Они приезжают в тропи к и , и однажды она одна отправляется верхом в джунгли . Интересуясь ботаникой , она слезает с лошади , чтобы рассмотреть редкий цветок , и в тот момент , когда нагибается , чтобы сорвать его , ее прямо в грудь кусает ядовитая змея . Глория сжимает укушенную грудь и кричит , и тут ее слышит красивый Томми Мейган Мейган Томас — актер театра , затем немого кино , где выступил в амплуа добродетельного обывателя , добивающегося богатства . Все его фильмы отличала дешевая мелодраматичность , рассчитанная на мещанские вкусы. — человек , которого она действительно любит, — к счастью , он случайно проходил поблизости . Он поспешно продирается сквозь заросли джунглей. — Что случилось ? Она указывает ему на ядовитое пресмыкающееся. — Она укусила меня ! — Куда ? Глория указывает на груд ь. — Это самая ядовитая из всех гадюк ! — кричит Томми , конечно , имея в виду змею. — Надо немедленно что-то сделать . Нельзя терять ни секунды ! Но они в джунглях , на много миль вокруг нет врача , а обычное средство — жгут , носовой платок , которым туго перетягивают пораженное место , чтобы яд не распространялся по кровеносным сосудам, — тут неприменимо . Томми вдруг подымает ее , разрывает на ней блуз к у , обнажая сверкающие белизной плечи , заслоняет ее от нескромного ока камеры , наклоняется над ней и губами отсасывает смертельный яд , сплевывая его то и дело на землю . В результате этой отважной операции прелестная дама выходит за героя замуж. XIV Законч ив работу по контракту с фирмой «Мючуэл» , я хотел как можно скорее начать съемки для «Фёрст нейшнл» , но у нас не было студии . Я решил купить участок в Голливуде и построить студию . На углу улиц Сансет и Ла-Бреа мы нашли хороший десятикомнатный дом с садом в пять акров , где росли лимонные , апельсиновые и персиковые деревья . Мы построили превосходную студию с проявочной , монтажной и всеми другими необходимыми помещениями. Пока строилась студия , я решил месяц отдохнуть и поехал с Эдной Первиэнс в Гонолулу . В т е дни Гавайские острова были прелестны . И все-таки от сознания , что ты живешь там , за две тысячи миль от материка , становилось не по себе . Я был рад расстаться со всеми экзотическими красотами острова — ананасами и сахарным тростником , заморскими фруктами и цветами — и вернуться назад . Я почувствовал легкие приступы клаустрофобии Клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства. — Прим . пер. , словно был заключен внутри благоухающего цветка. Близость такой прелестной девушки , как Эдна , не могла не тронуть моего сердца — это было неизбежно . По приезде в Лос-Анжелос Эдна сняла квартиру неподалеку от клуба «Атлетик» , и я почти каждый вечер водил ее туда обедать . Мы относились друг к другу очень серьезно , и в глубине души у меня таилась мысль , что рано или по з дно мы поженимся , но мне хотелось испытать наши чувства временем , я не был уверен в ней , да и в самом себе тоже. В 1916 году мы с ней были неразлучны — вместе ходили на вечера Красного Креста , на все балы и приемы . Случалось , что Эдна ревновала меня . Выраж ала она свою ревность довольно тонким и коварным способом . Стоило кому-нибудь выказать мне слишком явное внимание , Эдна сразу исчезала , и мне тотчас же сообщали , что ей стало дурно и она просит меня подойти к ней . Разумеется , я бежал со всех ног и просижи в ал возле нее остаток вечера . Однажды произошел такой случай : очаровательная хозяйка дома , дававшая в своем саду праздник в мою честь , сначала водила меня от группы к группе , знакомя со светскими красавицами , а в конце концов завела меня в беседку. И тут же немедленно мне сообщили , что Эдне снова стало дурно . Разумеется , мне льстило , что такая прелестная девушка , как Эдна , приходя в чувство , всегда зовет только меня , но это уже начинало действовать на нервы. Развязка произошла на вечере у Фанни Уорд Уорд Фанни — актриса американской и английской музыкальной комедии конца XIX — начала XX в . В Голливуде снималась с 1913 г . до начала 20-х гг. , куда была приглашена целая плеяда хорошеньких девушек и красивых молодых людей . Эдне и тут стало дурно , но , придя в себя , она на этот раз позвала не меня , а Томаса Мейгана — высокого , красивого героя-любовника из фирмы «Парамаунт» . Я тогда был в полном неведении , мне только на другой день сказала об этом Фанни Уорд , зная , как я отношусь к Эдне , и не желая , чтобы я ост а лся в дураках. Я возмутился . Я не поверил своим ушам . Гордость моя была уязвлена . Если это правда, — конец всему , что было между нами . Но я не мог так вдруг расстаться с Эдной , в моей жизни образовалась бы слишком большая пустота . Воспоминание о том , чем м ы были друг для друга рождало во мне надежду. На другой день я не мог работать . К вечеру я решил позвонить ей и потребовать объяснений . Я думал , что буду рвать и метать , но лишь только она подняла трубку , возобладало мужское самолюбие , и я с шутливым сарка змом спросил : — Я слышал , на вечере у Фанни Уорд вы позвали не того , кого нужно ? Вам , видимо , стала изменять память. Эдна рассмеялась , но я почувствовал в ее смехе некоторое смущение. — О чем вы говорите ? — спросила она. Я надеялся , что она станет горячо о тпираться . Но она проявила благоразумие , прежде всего осведомившись , кто мне наговорил всю эту чепуху. — А не все ли равно , кто сказал ? Я надеялся , что я для вас хоть что-то значу , а вы выставили меня дураком всем на посмешище ! Эдна оставалась совершенно с покойной и утверждала , что я просто прислушиваюсь ко всякой лжи. Мне захотелось обидеть ее , показав свое полное равнодушие. — Вам незачем притворяться, — сказал я, — вы совершенно свободны делать все , что вам вздумается . Вы мне не жена , и если вы будете та к же добросовестно работать , как и раньше, — это все , что и требуется. Эдна очень мило согласилась со мной — она тоже хотела , чтобы нашей совместной работе ничто не мешало . «Мы всегда можем оставаться добрыми друзьями», — сказала она ; при этих словах я поч увствовал себя совсем несчастным. Мы говорили с ней до телефону больше часа, — расстроенный , очень нервничая , я ждал хоть какого-нибудь повода для примирения . И как бывает обычно в таких случаях , мое чувство к ней вновь разгорелось с особой силой , и разгов ор неожиданно закончился тем , что я пригласил ее пообедать со мной в этот же вечер , под предлогом того , что нам необходимо выяснить отношения. Она заколебалась , но я так настаивал , вернее , забыв всякую гордость и осторожность , так умолял и заклинал ее , что она в конце концов согласилась . …В этот вечер мы пообедали яичницей с ветчиной , которую Эдна зажарила у себя дома. Последовало примирение , и я немного успокоился — по крайней мере на следующий день я смог работать . И все-таки я чувствовал какую-то боль и неясные угрызения совести . Я упрекал себя в том , что по временам бывал к ней невнимателен . Передо мной вставала дил е мма : должен ли я окончательно порвать с ней или нет ? Может быть , вся эта история с Мейганом была , действительно , ложью ? Недели три спустя она зашла на студию получить свой чек . Я столкнулся с нею у выхода , она была не одна. — Вы , вероятно , знакомы с Томми Мейганом ? — вежливо спросила она . Я был потрясен . В это мгновение Эдна стала мне чужой — будто я ее только сейчас впервые увидел. — Разумеется, — ответил я. — Здравствуйте , Томми. Он немного смутился . Мы пожали друг другу руки и , обменявшись несколькими шу точками , расстались — они ушли вдвоем. Жизнь — это , в сущности , синоним противоречий, — она не дает нам возможности останавливаться . Если перед вами не стоит проблема любви — значит , появится какая-нибудь другая . Успех — замечательная штука , но ему обычно сопутствует напряжение — как бы не отстать от этой изменчивой нимфы , которая зовется славой . Главное мое утешение всегда было в работе. Однако писать сценарии , играть и самому ставить фильмы пятьдесят две недели в году — это все-таки требовало неимоверных усилий , изнурительного расхода нервной энергии . После каждой картины я чувствовал себя разбитым и вконец измученным — мне необходимо было хотя бы день пролежать в постели. К вечеру я подымался и в одиночестве шел гулять . Я грустно бродил по городу , рассеян но поглядывая в витрины магазинов . Я не пытался думать в эти минуты — мозг у меня словно цепенел . Но я всегда быстро приходил в себя : обычно уже на следующее утро , пока я ехал на студию , я чувствовал , как ко мне возвращается обычное возбуждение и мозг сно в а становится активным. Едва у меня появлялся хотя бы самый неясный намек на идею какого-то фильма , я немедленно заказывал декорации . Художник приходил ко мне уточнять детали , и я , делая вид , что мне все уже ясно , с ходу выдумывал их , давая точные указания, где мне нужны двери и проходы . Так наудачу я начинал не одну комедию. Но иногда я чувствовал , что напряжение достигало предела и нужна разрядка . Очень полезно было в таких случаях закатиться куда-нибудь на целую ночь . Я никогда не был пристрастен к спиртн ым напиткам . Когда я работал , у меня был почти суеверный страх перед какими бы то ни было стимуляторами, — я считал , что все они , без исключения , понижают ясность мысли . А ведь ни один вид искусства не требует такой живости ума , какая бывает нужна , когда п ридумываешь и ставишь кинокомедию. Я старался , чтобы и романы не мешали моей работе . А когда страсть все-таки прорывалась сквозь преграды , все обычно выходило не слава богу — либо перебор , либо недобор . Ио работа всегда была для меня важнее всего . Бальзак говорил , что за ночь любви приходится расплачиваться хорошей страницей . Я тоже считал , что отдаю за нее всякий раз день хорошей работы на студии. Известная писательница , услышав , что я пишу автобиографию , сказала мне : — Надеюсь , у вас хватит мужества сказ ать о себе правду ? Я подумал , что она имеет в виду мои политические убеждения , но оказалось , что речь идет о моих любовных похождениях . Не знаю почему , но от пишущего автобиографию ждут подробной диссертации на тему его чисто физиологических влечений . По-м оему , такие сведения мало способствуют пониманию и воссозданию образа человека . В отличие от Фрейда я не верю , что секс является определяющим фактором в комплексе поведения человека . Мне кажется , холод , голод и позор нищеты гораздо глубже определяют его п с ихологию. В моей жизни , как и у всякого человека , были в этом плане какие-то счастливые и довольно безрадостные периоды . Но это никогда не становилось всепоглощающим интересом моей жизни — у меня всегда были творческие интересы , которые захватывали меня го раздо глубже . Во всяком случае , я не собираюсь давать здесь подробный отчет об этой стороне своей жизни : по-моему , она физиологична , нехудожественна и непоэтична . Уж если на то пошло , гораздо интереснее те обстоятельства , которые приводили к ней. Кстати , я вспоминаю один забавный эпизод , случившийся со мной в отеле «Александрия» в первый же вечер после возвращения из Нью-Йорка в Лос-Анжелос . Я рано ушел к себе в номер и стал уже раздеваться , негромко напевая одну из последних нью-йоркских песенок . Задумавш и сь о чем-то , я на минуту замолчал и вдруг услышал , что в соседнем номере женский голос подхватил мелодию , которую я пел . Я продолжил ее с того места , где остановилась она, — и началась игра . В конце концов мы закончили песенку . Может , стоит познакомиться ? Это было довольно рискованно — я не знал , как она выглядит . Я снова стал насвистывать песенку , и комедия повторилась. — Ха-ха-ха , это забавно, — рассмеялся я , модулируя интонацию так , что она могла быть обращена и к ней и ко мне самому. Из соседней комнаты послышалось : — Простите ? — Очевидно , вы недавно приехали из Нью-Йорка, — зашептал я в замочную скважину. — Я вас не слышу, — сказала она. — А вы откройте дверь, — посоветовал я. — Я ее чуть-чуть приоткрою , но вы не смейте входить ! — Клянусь ! Дверь приоткр ылась дюйма на четыре , и оттуда выглянула преочаровательная блондиночка . Не могу точно сказать , что на ней было надето — какое-то облако тончайшего шелкового неглиже, — но это было упоительно. — Не входите , а то я вас изобью ! — сказала она , обнажая в преле стной улыбке чудесные белые зубы. — Здравствуйте, — прошептал я и представился . Оказывается , она уже знала , кто ее сосед по комнате. Позднее , ночью , она предупредила меня , что я не должен узнавать ее ни при каких обстоятельствах и даже не смею кивнуть ей п ри встрече в вестибюле отеля . Больше она мне не сказала о себе ни слова. А когда я на другой день довольно поздно вернулся , она откровенно постучала ко мне , и мы еще одну ночь провели вместе. На третью ночь мне уже это поднадоело , к тому же мне надо было работать и подумать о своих делах . Поэтому в четвертый вечер я открывал дверь как можно бесшумнее и на цыпочках входил в номер , надеясь , что она не узнает о моем возвращении . Но она все-таки м е ня услышала и начала барабанить в дверь . Однако на этот раз я не обратил на стук никакого внимания и сразу улегся спать . На следующий день она прошла мимо меня с ледяным выражением лица. В эту ночь она уже не стучала , но вскоре я заметил , как ручка двери , скрипнув , поворачивается . К счастью , я заблаговременно запер дверь со своей стороны . Она с силой повертывала ручку , а потом принялась нетерпеливо стучать . На следующее утро я решил , что благоразумней будет уехать из отеля , и снова переселился в клуб «Атле т ик». Моей первой картиной в новой студии была «Собачья жизнь» . В ее сюжете имелся элемент сатиры — параллель между жизнью собаки и бродяги . Этот лейтмотив послужил основой , на которую я нанизал всевозможные трюки и обычные приемы «комедии пощечин» . Я уже начинал думать о структуре комедии , начинал чувствовать ее архитектонику . Каждый эпизод определял последующий , и все они были связаны в единое целое. Первый эпизод был посвящен спасению собаки от накинувшейся на нее собачьей своры , а второй эпизод — спасен ию в дансинге девушки , у которой тоже была «собачья жизнь» . И другие эпизоды фильма строились на логической связи событий . В эти «комедии пощечин» , несмотря на их примитивность , было вложено много мысли и выдумки . Если какой-нибудь трюк нарушал логику соб ы тий , то , как бы он ни был смешон , я его исключал. В кистоуновских комедиях бродяга был свободнее и не так подчинен сюжету . Он редко думал , а больше следовал инстинктам и искал лишь пищи , крова и тепла . Но теперь , с каждой новой комедией , бродяга становился все сложнее . Он даже стал чувствительным , что создало новые трудности для сценариста , связанного жесткими законами «комедии пощечин» . Как ни парадоксально это звучит , но «комедия пощечин» требует очень точных психологических мотивировок. Решение пришло , к огда я представил себе бродягу близким образу Пьеро . Такая концепция позволяла более свободно выражать чувства , помогала облагородить комедию . Зато было очень трудно найти логически оправданную ситуацию , при которой красивая девушка могла бы заинтересоват ь ся бродягой . Эту сложную задачу мне приходилось решать во всех моих фильмах . В «Золотой лихорадке» девушка обращала внимание на бродягу , сыграв с ним злую шутку , потом начинала жалеть его , а он ошибочно принимал эту жалость за любовь . В «Огнях большого го р ода» девушка слепа , и бродяга кажется ей романтическим героем , необыкновенным человеком до тех пор , пока к ней не возвращается зрение. Овладевая искусством построения сюжета , я все больше утрачивал свободу в выборе комедийных положений . Один поклонник , пре дпочитавший мои ранние кистоуновские комедии более поздним , писал мне : «Тогда публика была вашим рабом , а теперь вы стали рабом публики». Но даже в этих ранних комедиях я искал настроение . Обычно его создавала музыка . Старая песенка «Миссис Гранди» создала настроение для «Иммигранта» . В ней была печальная нежность , подсказавшая мне и грустный дождливый день , и двух измученных одиночеством и бедностью людей , которые в конце фильма стучат в дверь священника. В «Иммигранте» Шарло едет в Америку . На палубе четв ертого класса он знакомится с девушкой и ее матерью , такими же бесприютными бедняками , как он сам . В Нью-Йорке они расстаются . В конце концов он снова встречает девушку , она одинока и так же несчастна , как он сам . Пока они сидят и разговаривают , она выним а ет носовой платок — на нем траурная кайма , которая говорит о том , что она похоронила мать . И , конечно , в конце в грустный дождливый день они женятся. Простые , незатейливые песенки подсказывали мне образы и для других фильмов . В «Двадцати минутах любви» , гр убоватой и довольно бессмысленной комедии , действие которой разыгрывалось в парке , где сидят няньки с младенцами и расхаживают полицейские , я попадал из одного затруднительного положения в другое под звуки очень популярного в 1914 году тустепа «Слишком мн о го горчицы» . Песенка «Фиалки» сообщила настроение «Огням большого города» , а «Забыть ли старых нам друзей ?» — «Золотой лихорадке». К 1916 году у меня уже было много замыслов для полнометражных фильмов , в том числе о путешествии на Луну , где обыгрывались бы иные законы притяжения . Это была бы сатира на технический прогресс . Я придумал здесь кормящую машину и радиоэлектрическую шляпу , которая делает явными мысли своего владельца — это должно было доставить мне множество неприятностей , так как мне предстояло н осить ее в ту минуту , когда меня познакомили бы с очень соблазнительной женой обитателя Луны . Кормящую машину я в конце концов использовал в «Новых временах». Меня часто спрашивали , как возникал замысел того или иного фильма . Я и сейчас не могу исчерпывающ е ответить на этот вопрос . С годами я понял , что идеи приходят , когда их страстно ищешь , когда сознание превращается в чувствительный аппарат , готовый зафиксировать любой толчок , пробуждающий фантазию, — тогда и музыка и закат могут подсказать какую-то ид е ю. Я посоветовал бы делать так : выберите тему , которая увлечет вас , разрабатывайте и усложняйте ее , насколько возможно , а потом , когда сделать с нею уже ничего больше нельзя , отбросьте и ищите другую . Исключение из накопленного — вот процесс , с помощью кот орого можно найти то , что вам нужно. Откуда берутся идеи ? Только из упорных поисков , граничащих с безумием . Для этого человек должен обладать способностью мучиться и не утрачивать увлеченности в течение длительных периодов . Может быть , для некоторых людей это легче , чем для других , хотя я сильно в этом сомневаюсь. Разумеется , каждый начинающий комический актер обязательно стремится философски обобщить принцип построения комедии . «Элемент неожиданности и напряженного ожидания» — эту фразу можно было каждый д ень слышать в студии «Кистоун». Я не стану забираться в дебри психоанализа , чтобы объяснить поведение человека , непостижимое , как сама жизнь . Мне кажется , наше мышление не столько обусловливается моментами сексуального порядка или детскими впечатлениями , с колько причинами атавистического происхождения, — во всяком случае , мне не нужно было читать книги для того , чтобы понять , что в основе жизни лежат противоречия и страдания . И моя клоунада инстинктивно строилась именно на этом . Мой метод создания комедийн о го сюжета был очень прост : я ставил персонажей в затруднительные положения , а потом спасал их. Однако юмор — это уже нечто другое , более тонкое . Макс Истмэн в своей книге «Чувство юмора» пришел к выводу , что в основе юмора лежит «страдание понарошку» . Он п ишет , что homo sapiens склонен к мазохизму и извлекает радость из различных форм страдания , и зрителям нравится страдать вместе с героем , подобно тому , как детям , играющим в индейцев , нравится служить мишенью для стрел и умирать в муках. Я согласен с этим, но , по-моему , это скорей анализ драматизма , а не юмора , хотя они во многом совпадают . Моя концепция юмора несколько иная : юмор — это легкая несообразность в как будто бы нормальном поведении . Другими словами , юмор помогает нам увидеть иррациональное в то м , что кажется рациональным , и незначительное в том , что кажется значительным . Юмор повышает нашу жизнеспособность и помогает сохранить здравый смысл . Благодаря юмору мы легче переносим превратности судьбы . Он помогает нам понять истинное соотношение вещей и показывает , что в преувеличенной серьезности таится смешное. Я поясню свою мысль примером : в комнату , где у гроба усопшего в почтительном молчании собрались друзья и близкие , как раз в ту минуту , когда начинается панихида , входит на цыпочках опоздавший и пробирается к своему стулу , на который кто-то из присутствующих положил цилиндр . В спешке опоздавший нечаянно садится на цилиндр , тут же вскакивает и , прося взглядом прощения , молча вручает владельцу его раздавленную собственность . Тот с немой досадой бе р ет ее , продолжая слушать панихиду . Торжественность момента снимается , обращаясь в свою противоположность. XV Когда началась первая мировая война , все были уверены , что она продлится не больше четырех месяцев , так как современные методы ведения войны повл екут за собой ужасающие жертвы , и человечество потребует , чтобы вандализму был положен конец . Но мы ошиблись . Потрясенное человечество оказалось затянутым в бешеную лавину разрушения и чудовищной резни , которая длилась четыре года . Мы начали кровопролитие в мировом масштабе и уже не могли его прекратить . Сотни тысяч солдат сражались , умирали , и люди начинали требовать ответа на вопрос , почему и как началась война . Объяснения же были не очень вразумительны : кто-то утверждал , что всему причиной было убийство эрцгерцога , однако вряд ли оно могло вызвать мировой пожар . Людям было нужно более реалистическое объяснение . Тогда им сказали , что война ведется во имя защиты демократии . И хотя у одних было что защищать в этом смысле , а у других — нет , количество убитых было поистине «демократичным» . Когда война уже скосила миллионы человеческих жизней , слово «демократия» обрело великую силу . В результате рушились троны , возникали республики , и лицо Европы неузнаваемо изменилось. Но в 1915 году Соединенные Штаты еще заявл яли , что «они не снизойдут до того , чтоб воевать» . Американцы распевали песенку «Не для того я сына рощу , чтобы он стал солдатом» . Она всем нравилась , но лишь до тех пор , пока не была потоплена «Лузитания» . Тогда уж стали петь «Там , за океаном» и другие п е сенки в том же зажигательном духе . До потопления «Лузитании» в Калифорнии почти не ощущались тяготы европейской войны . Всего было вдоволь , продовольствие не нормировалось . В садах богатых вилл устраивались роскошные приемы и вечера в пользу Красного Крест а, — по существу , это был лишь повод для встреч представителей светского общества . На одном из таких вечеров-гала некая дама пожертвовала в пользу Красного Креста двадцать тысяч долларов за привилегию быть моей соседкой по столу на каком-то шикарном обеде. Но время шло , и вскоре страшная действительность войны стала ясна каждому. К 1918 году Америка уже выпустила два Займа Свободы , а теперь нас — Мэри Пикфорд , Дугласа Фербенкса и меня — попросили официально открыть в Вашингтоне кампанию по выпуску третьего З айма Свободы. Я почти закончил свою первую картину — «Собачья жизнь» — для «Фёрст нейшнл» , однако для того , чтобы выпустить ее в срок и освободиться для новой деятельноста по распространению займа , мне пришлось просидеть в монтажной трое суток безвыходно . В поезд я сел вконец измученный и проспал двое суток подряд . Наконец , я пришел в себя , и мы все трое стали готовить свои выступления . До этого мне ни разу не приходилось произносить серьезных речей , я очень нервничал , и Дуглас посоветовал мне порепетирова т ь на тех толпах народу , которые на вокзалах ждали нашего проезда . Мы где-то остановились , и в конце платформы , против нашего вагона , действительно собралась толпа . Вначале Дуг представил Мэри , произнесшую несколько слов , затем меня . Но едва я успел начать, как поезд тронулся , и чем больше я удалялся от своих слушателей , тем становился красноречивее , драматичнее , увереннее , а люди на платформе становились все меньше и меньше. При быв в Вашингтон , мы с царскими почестями проследовали по улицам к стадиону , где должны были открыть митинг. Трибуна для ораторов была построена из неструганых досок и украшена флагами и полотнищами . Среди стоявших тут же представителей армии и флота я запр иметил высокого , красивого молодого человека , с которым мы вскоре разговорились . Я признался ему , что мне никогда еще не приходилось выступать и что я очень волнуюсь. — Вам нечего бояться, — доверительно сказал он мне. — Рубите прямо сплеча , говорите , чтоб ы покупали Заем Свободы , и все . Только не старайтесь их смешить. — Об этом не беспокойтесь, — иронически успокоил я его. Вскоре я услышал , что было названо мое имя , я вскочил на трибуну с ловкостью Фербенкса и безо всякой паузы , не переводя дыхания , сразу начал строчить , словно из пулемета : — Немцы уже стоят у вашей двери ! Мы должны их остановить ! И мы остановим их , если вы купите Заем Свободы ! Помните , что каждая купленная вами облигация спасает жизнь солдата — сына своей матери ! — и приводит войну к быст рейшей победе ! Я говорил так быстро и пришел в такое возбуждение , что , кончив , спрыгнул с трибуны прямо в объятия Мэри Дресслер , она не удержалась на ногах , и мы с ней упали на того самого красивого молодого человека , с которым я разговаривал перед началом митинга и который оказался заместителем военно-морского министра Франклином Делано Рузвельтом. После церемонии официального открытия мы должны были посетить в Белом доме президента Вильсона . Трепещущих от волнения , нас ввели в Зеленый зал . И вдруг дверь о ткрылась , показался секретарь и отрывисто скомандовал : — Прошу вас , станьте в ряд и сделайте один шаг вперед. И тут вошел президент. Мэри Пикфорд взяла инициативу в свои руки. — Господин президент , публика проявила живейший интерес к займу , и я уверена , чт о кампания по продаже облигаций пойдет очень успешно. — Безусловно проявила и безусловно пойдет… — в полном смятении вмешался я. Президент недоуменно взглянул на меня и вслед за тем рассказал сенатский анекдот о министре , который был слишком пристрастен к виски . Мы вежливо посмеялись и вскоре ушли. Для своего турне по продаже облигаций Дуглас и Мэри выбрали северные штаты , а я — южные ; мне еще не приходилось там бывать . Я пригласил поехать со мной в качестве гостя своего лос-анжелосского приятеля , художника -портретиста и писателя Роба Вагнера . Реклама была организована хорошо и с выдумкой , и мне удалось продать облигаций на миллионы долларов. В одном из городов Северной Каролины главой комитета по приему гостей оказался крупный промышленник . Он сознался , что поставил на вокзале десятерых парней , которые должны были забросать меня пирожками , но , увидев , какие мы серьезные и солидные люди , одумался и отказался от своего намерения. Этот самый джентльмен пригласил нас пообедать у него . Среди приглашенных было нес колько генералов армии Соединенных Штатов , включая и генерала Скотта , который явно недолюбливал хозяина . Во время обеда он задал гостям такую загадку : — Какая разница между нашим хозяином и бананом ? Последовала неловкая пауза. — С банана можно содрать кожу. Кстати , о джентльменах-южанах . Я вспоминаю , что в Огасте , городке штата Джорджия , мне довелось встретить вполне законченный тип такого джентльмена . Судья Хеншоу был главой комитета по распространению займа . Мы получили от него письмо , в котором он сообща л о своем намерении устроить в местном клубе прием в мою честь , ввиду того , что наш приезд в Огасту совпадает с днем моего рождения . Я представил себе , что попаду в большое общество , где мне придется поддерживать беседу , а так как я был достаточно измучен, то решил отказаться и сразу поехать в гостиницу. Обычно , когда мы куда-нибудь приезжали , на вокзале собиралась огромная толпа народа и местный духовой оркестр . В Огасте на вокзале не оказалось никого , кроме судьи Хеншоу в черном альпаговом пиджаке и старо й , выгоревшей под солнцем панаме . Он был очень спокоен и вежлив и , представившись , повез нас с Робом в отель на лошадке , впряженной в старое ландо. Некоторое время мы ехали в полном молчании . Но вдруг судья нарушил его : — Что мне нравится в ваших комедиях, так это понимание основы основ . Вот вы , например , понимаете , что самая несолидная , так сказать , часть человеческого тела — это зад , и ваши комедии это подтверждают . Когда вы самому солидному джентльмену даете пинка в зад , пропадает все его достоинство . Д а же торжество вступления в должность нового президента можно погубить , если подойти к нему сзади и дать президенту пинка в это самое место. Мы ехали под яркими лучами южного солнца , а он , иронически покачивая головой , продолжал рассуждать : — Тут не приходит ся сомневаться , именно в этом месте таится наша застенчивость. Я подтолкнул Роба и шепнул : — Приветственная речь по случаю моего рождения. В действительности , прием в мою честь состоялся в день митинга . Хеншоу пригласил только трех своих приятелей и , извин ившись за столь ограниченное количество гостей , объяснил это своим эгоизмом и желанием как можно полнее насладиться нашим обществом. Местный клуб для игры в гольф был расположен в прелестной местности . Мы сидели вшестером на террасе за круглым столом , на котором стоял пирог с зажженными свечками ; тени высоких деревьев , окаймлявшие зеленую лужайку , придавали всей мизансцене спокойное из я щество. Жуя кусочек сельдерея , судья насмешливо взглянул на Роба и меня и сказал : — Не знаю , много ли облигаций вы продадите в Огасте… Я в таких делах не очень ловок . Во всяком случае , надеюсь , люди знают , что вы приехали. Я начал превозносить местные крас оты. — Да, — сказал он, — одного только не хватает у нас , виски со льдом и мятой. Это замечание привело нас к теме о предполагаемом запрещении продажи спиртных напитков , о хороших и дурных последствиях этого закона. — Медицина доказывает, — сказал Роб, — ч то запрещение продажи спиртного должно благотворно подействовать на здоровье людей . В медицинских газетах пишут , что если мы перестанем пить виски , уменьшатся заболевания язвой желудка. Лицо судьи выразило обиду. — Не следует связывать виски с желудком , ви ски — это пища для души. Затем он обернулся ко мне : — Чарли , сегодня ваш двадцать девятый день рождения , а вы все еще не женаты ? — Нет, — рассмеялся я, — а вы ? — Тоже нет, — тоскливо вздохнул он. — Я в суде наслушался о стольких разводах… Но все-таки , если бы я снова стал молодым , я бы непременно женился — очень уж одиноко жить холостяком . И тем не менее я за разводы . Наверно , ни одного судью в Джорджии не осуждают так , как меня за это . Но если люди не хотят жить вместе , разве можно их принуждать ? Немного п огодя Роб взглянул на часы. — Если митинг начинается в половине девятого, — сказал он, — нам следует поторопиться. Судья продолжал не спеша обсасывать свой сельдерей. — Времени много, — остановил он нас. — Давайте поболтаем еще . Я люблю поболтать. По пути на митинг мы прошли через маленький парк . Там стояло штук двадцать , а то и больше статуй сенаторов в нелепо величавых позах : одна рука за спиной , другая — на бедре и в ней развернутый свиток . Я заметил шутя , что они так и просятся , чтоб им дали того самог о пинка в зад , о котором так благожелательно говорил судья. — Да, — весело отозвался он. — Вид у них идиотский и чванливый. Он пригласил нас к себе домой . У него был прекрасный старинный особняк в колониальном стиле , обставленный антикварной мебелью XVIII с толетия, — сам Вашингтон ночевал в нем однажды. — Как красиво ! — воскликнул я. — Да , но дом без жены — пустая шкатулка для драгоценностей . Не откладывайте женитьбы в долгий ящик , Чарли ! Мы посетили на юге несколько учебных военных лагерей и увидели там мно го мрачных , ожесточенных лиц . Кульминационным моментом нашего турне был последний митинг в Нью-Йорке , на Уолл-стрит , перед зданием казначейства , где мы с Мэри и Дугласом продали облигаций больше , чем на два миллиона долларов. Нью-Йорк подействовал на меня угнетающе — повсюду чувствовалась власть этого чудовища-милитаризма . От него не было никакого спасения . Америка была ему покорна , каждая ее мысль была подчинена религии войны . С двенадцатого этажа отеля я слышал музыку военных оркестров , шествующих по мра ч ному каньону Мэдисон-авеню , и их притворная бодрость угнетала меня — я знал , что они направляются в Бэттери , чтобы там погрузиться на корабли и отправиться за океан. Но иногда эту мрачную атмосферу разряжал смешной эпизод . Семь духовых оркестров должны был и как-то пройти через футбольный стадион перед губернатором города Нью-Йорка . У входа на стадион Уилсон Майзнер , нацепив какой-то знак отличия , останавливал каждый оркестр и давал указания , чтобы , проходя перед трибуной губернатора , они играли национальны й гимн . Однако , когда губернатору и всем сопровождающим в четвертый раз пришлось подняться , чтобы выслушать гимн стоя , Майзнер передал оркестрам указание , чтобы больше гимн не играли. До отъезда из Лос-Анжелоса в турне по распространению третьего Займа Сво боды , я встретился с Мари Доро . Она приехала в Голливуд сниматься в студии «Парамаунт» . Мари оказалась поклонницей Чаплина и сказала Констанс Коллиер , что единственный человек , с которым ей хотелось бы познакомиться в Голливуде , это Чарли Чаплин — она и п р едставления не имела , что я когда-то выступал вместе с ней в Лондоне , в театре герцога Йоркского. Итак , я снова встретился с Мари Доро . Наша встреча напоминала второй акт любовной пьесы . Едва Констанс успела меня представить , я сказал : — Но ведь мы с вами встречались , и тогда вы успели разбить мое сердце . Я был тайно влюблен в вас. И Мари , такая же красивая , как и прежде , глядя на меня в лорнетку , шепнула : — Как это интересно ! Я напомнил ей , что играл роль посыльного Билли в «Шерлоке Холмсе» . Обедали мы в саду , стоял теплый летний вечер , и я при свете свечей говорил о том , какой безнадежной была моя безмолвная юношеская влюбленность , рассказывал , как я поджидал в театре минуты, когда мог встретить ее на лестнице и пробормотать : «Добрый вечер !» Мы вспоминали с ней Лондон и Париж . Мари любила Париж , и мы вспоминали с ней парижские бистро , кафе , «Максима» и Елисейские поля… И вот теперь Мари в Нью-Йорке ! Узнав , что я живу в отеле «Р итц» , она прислала мне письмо , приглашая пообедать у нее. «Чарли , дорогой , я живу не на Елисейских полях (а на Мэдисон-авеню ), но мы можем пообедать у меня или пойти к „Максиму“ (в „Колони“ ). А потом , если захотите , можем прокатиться в Буа де Булонь (в С ентрал-парк )…» Правда , ничего этого мы не стали делать , а просто пообедали вдвоем в квартирке Мари. Вскоре я вернулся в Лос-Анжелос и снова поселился в своей комнате в клубе «Атлетик» и начал думать о работе . «Собачья жизнь» снималась дольше и обошлась дороже , чем я предполагал . Но меня это не смущало — ко времени истечения моего контракта этот перерасход должен был покрыться . Меня гораздо больше беспокоило то , что я никак не мог найти темы для другой картины . И вдруг мне пришла мысль : а почему бы не сд е лать комедию о войне ? Я рассказал о своем замысле кое-кому из друзей , но все они с сомнением покачивали головой. — В такое время смеяться над войной опасно, — сказал де Милль. Опасно или нет , но эта мысль завладела мною. Сперва я собирался сделать комедию «На плечо !» в пяти частях . Начало должно было изображать «жизнь дома» , середина — «войну» , а конец — «банкет» , на котором все монархи Европы чествовали бы меня за героическое пленение кайзера . А «под занавес» я , разумеется , просыпался. Все эпизоды до и пос ле войны были потом выброшены . Банкет даже не был отснят , но начало мы снимали . Тут комический эффект достигался недоговоренностью : Шарло идет домой в сопровождении своих четырех детей . Он оставляет их на минуточку , а потом возвращается , на ходу утирая ро т и рыгая . Едва он входит в дом , как в голову ему летит сковородка . Его жена на экране не появляется , но на веревке в кухне сушится женская сорочка чудовищного размера , которая позволяет судить о пропорциях этой дамы… В следующем эпизоде Шарло проходит меди цинский осмотр и раздевается догола . На стеклянной двери кабинета он видит надпись : «Доктор Фрэнсис» ; стекло матовое , на нем появляется тень человека , собирающегося открыть дверь . Шарло кажется , что это женщина , он выскакивает в другую дверь и попадает в л абиринт разделенных стеклянными перегородками комнатушек , где работают девушки-клерки . Когда одна из них подымает голову , он прячется за конторку , но оттуда он хорошо виден другой девице . В конце концов он убегает в третью дверь , но снова видит там стекля н ные клетки . Так он бежит все дальше и дальше от призывного пункта и , наконец , оказывается голый на балконе , выходящем на очень оживленную улицу . Этот эпизод был отснят , но в фильм не вошел . Я решил оставить Шарло человеком без адреса , без семьи и без опре д еленных занятий и показать его сразу на войне. Мы снимали «На плечо !» в страшную жару . Играть в дупле дерева (как мне приходилось в одном из эпизодов ) было не очень приятно . Я ненавижу работать на натуре , потому что там все время отвлекаешься — и сосредото ченность и вдохновение словно уносятся ветром. Съемки этой картины потребовали очень много времени , я был недоволен фильмом ; этим настроением я заразил всех на студии . Но тут картину пожелал посмотреть Дуглас Фербенкс . Он приехал с кем-то из приятелей , и я предупредил их , что фильм мне не очень нравится и я раздумываю , не бросить ли его в корзину . В просмотровом зале мы были втроем . С первых же кадров Фербенкс начал хохотать и умолкал только , чтобы перевести дух и откашляться . Милый Дуг , он был самым лучши м моим зрителем . Когда фильм кончился , и мы вышли из зала , я увидел , что он смеялся буквально до слез — глаза у него были мокрые. — Ты в самом деле считаешь , что это смешно ? — спросил я недоверчиво. Он повернулся к своему приятелю. — Ну что ты скажешь ? Он с обирается выбросить этот фильм в корзину ! — Больше Дуглас не произнес ни слова. Фильм «На плечо !» имел сногсшибательный успех , особенно у солдат . Но и на этот раз я снимал фильм дольше , чем предполагал , и обошелся он еще дороже «Собачьей жизни» . А мне тепе рь уже хотелось превзойти самого себя , и я считал , что «Фёрст нейшнл» должна мне помочь . С тех пор как я начал у них работать , компания процветала — теперь другим режиссерам и звездам платили по двести пятьдесят тысяч долларов за картину и еще пятьдесят п р оцентов с прибыли . Их фильмы стоили дешевле , и их легче было снимать , чем мои комедии , но зато они давали меньше прибыли. Я решил поговорить об этом с мистером Дж . Д . Уильямсом , президентом «Фёрст нейшнл» , однако он сказал , что должен обсудить этот вопрос с директорами компании . Просил я немного — только компенсировать перерасход , который не превышал десяти-пятнадцати тысяч долларов на картину . Уильямс ответил , что на этой неделе директора соберутся в Лос-Анжелосе и я смогу сам с ними побеседовать. В те год ы прокатчики были обыкновенными торговцами , и в фильмах они видели только товар по такой-то цене за метр . Мне казалось , что , защищая свое дело , я говорил хорошо и искренне . Я сказал им , что нуждаюсь в дополнительных средствах , так как потратил больше , чем рассчитывал . Но с равным успехом не состоящий в профсоюзе рабочий мог бы требовать прибавки у боссов «Дженерал моторс» . После моей речи наступило молчание , а затем один из директоров компании заявил от имени остальных : — Но , Чарли , это же деловое предприят ие . Вы подписали контракт , и мы полагаем , что вы будете выполнять его условия. — Я тоже мог бы месяца за два выпустить ваши несчастные шесть картин , если вам нужны такие картины, — ответил я кратко. — Это уж ваше дело , Чарли, — невозмутимо сказал он. — Я прошу об увеличении суммы , чтобы сделать фильм лучше, — продолжал я. — А ваше безразличие свидетельствует о том , что вы не психологи и недальновидны . Поймите , вы же не колбасой торгуете , вы имеете дело с творческой индивидуальностью. Но их ничем нельзя было пробрать . Я никак не мог понять их позиции — ведь я считался самым крупным «козырем» американского кино. — Мне кажется, — сказал после этого разговора мой брат, — что тут дело в предполагающемся объединении кинокомпаний . Ходят слухи , что все компании по производству фильмов сливаются. На другой день Сидней навестил Дугласа и Мэри . Они тоже были встревожены — срок их контрактов с «Парамаунт» истекал , а компания молчала . Дуглас , как и Сидней , полагал , что это связано с возможным слиянием кинофирм. — Неп лохо было бы нанять сыщика и разведать , что они там затевают. Мы все согласились нанять сыщика и обратились к очень ловкой девушке , изящной и привлекательной . Вскоре глава крупной кинофирмы уже назначил ей свидание . Она сообщила нам , что прошла мимо «указа нного лица» в вестибюле отеля «Александрия» , улыбнулась ему и сразу же извинилась , сказав , что приняла его за своего старого друга . В тот же вечер он пригласил ее пообедать с ним . Из ее сообщения следовало , что «указанное лицо» отличается слабостью к прек р асному полу и редкой хвастливостью . Три вечера подряд она обедала с ним , уклоняясь от дальнейшего с помощью обещаний и разных отговорок . За это время она успела выведать у него все , что происходило в кинопромышленности . Он и его партнеры решили создать об ъ единение кинокомпаний с капиталом в сорок миллионов долларов , связав всех прокатчиков Соединенных Штатов контрактами сроком на пять лет . Он ей рассказывал , что они собираются поставить кинопромышленности на деловую основу и унять сумасшедших актеров , полу ч ающих астрономические гонорары . Такова была суть добытых ею сведений , и нам этого было совершенно достаточно . Мы четверо показали ее отчет Д.-У . Гриффиту и Биллу Харту Харт Уильям (1870 — 1946) — один из ветеранов американского «типажного кинематографа» , создатель образа ковбоя и «благородного бандита» («Харт из Черного лога» , «Железнодорожные волки» , «Роуден — голубая метка» , «Молчаливый человек» и т . д .). Сначала работал у Томаса Инса ; в 20-х гг . занялся кинопредпринимательской деятельностью. , и они от неслись к этому так же , как и мы.Сидней сказал , что мы можем провалить их объединение , если объявим прокатчикам , что создаем собственную кинокомпанию и , оставаясь независимыми , будем свободно продавать свою продукцию . А в то время мы были наиболее популяр н ыми фигурами американского кино . Впрочем , осуществлять этот проект мы тогда не собирались . Мы хотели только помешать прокатчикам подписать пятилетний контракт с предполагающимся кинообъединением — ведь без «звезд» оно ничего не стоило бы . Мы договорились, что накануне их совещания все вместе явимся в ресторан отеля «Александрия» и за обедом сообщим представителям печати о нашем намерении. В указанный вечер Мэри Пикфорд , Д.-У . Гриффит , У.-С . Харт , Дуглас Фербенкс и я сели за столик в большом зале ресторана . Эффект был потрясающим . Дж.-У . Уильямс , который , ничего не подозревая , зашел туда пообедать , увидев нас , сразу бросился вон . Один за другим в дверях появлялись продюсеры и , едва взглянув на нас , поспешно удалялись , а мы продолжали сугубо деловой разговор и покрывали скатерть колонками астрономических цифр . Стоило кому-нибудь из продюсеров войти в зал , как Дуглас вдруг начинал пороть какую-то чушь. — В настоящее время весьма важны капуста плюс арахис и бакалейные товары плюс свинина, — объявлял он во всеуслы шание. Гриффит и Билл Харт решили , что он сошел с ума. Вскоре вокруг нашего стола уже собралось человек шесть репортеров , записывая наше заявление о том , что мы организуем кинокомпанию «Юнайтед артистс» , чтобы сохранить независимость и выступить против нам еченного объединения . Заявление было помещено в газетах на первой полосе. На следующий день руководители нескольких кинокомпаний изъявили желание занять у нас пост президента , соглашаясь на умеренное жалованье при условии участия в прибылях . Подобная реакц ия и побудила нас осуществить задуманный проект . Так возникла «Юнайтед артистс корпорейшн». Мы устроили совещание в доме Мэри Пикфорд . Каждый из нас пришел со своим адвокатом и менеджером . Собралось так много народу , что если кому-нибудь из нас хотелось ч то-то сказать , это уже приобретало характер публичного выступления , и , беря слово , я каждый раз волновался . Я был потрясен деловитостью Мэри , ее умением разбираться во всех правовых вопросах . Она свободно пользовалась языком деловых людей , всякими этими с л овечками , вроде «амортизация» , «отсрочки» , «привилегированные акции» и т . п . Она назубок знала всю юридическую сторону корпораций и могла преспокойно рассуждать о неувязке в параграфе А , статьи 27, на странице 7, или указывать на противоречивость формулир о вки параграфа Д , статьи 24. В этих случаях Мэри даже не столько удивляла меня , сколько огорчала — этой стороны характера «любимицы Америки» я еще не знал . Я никогда не мог забыть одной ее фразы . Торжественно обращаясь к нашему представителю , она вдруг ска з ала : «Джентльмены , нам надлежит…» Я расхохотался и долго затем еще повторял : «Нам надлежит ! Нам надлежит !» При всей обаятельности Мэри у нее была репутация исключительно деловой женщины . Я вспоминаю , как Мэйбл Норман , знакомя меня с ней впервые , сказала : « Это Хетти Грин Хетти Грин — одна из самых богатых женщин в мире , о которой говорили , что она заработала свыше ста миллионов долларов , исключительно благодаря своей деловой сметке. по прозвищу Мэри Пикфорд». Мое участие в этих деловых совещаниях было р авно нулю . Но , к счастью , мой брат разбирался в делах не хуже Мэри . Однако Дуглас , всегда изображавший милую беспечность в делах , был , пожалуй , самым ловким из нас . Пока наши адвокаты договаривались по всем статьям , он дурачился , как школьник , когда же он и начинали зачитывать параграфы условий объединения , он не пропускал ни единой запятой. Среди продюсеров , изъявивших желание уйти из своих фирм и войти в наше объединение , был и Адольф Цукор , основатель и президент кинофирмы «Парамаунт» . Это был очень живой и милый человек , небольшого роста , внешне похожий на Наполеона и такой же неукротимой энергии . Стоило ему заговорить о делах — и он становился неотразим и даже драматичен. — Вы имеете полное право, — говорил он с явным венгерским акцентом, — целиком воспо льзоваться теми доходами , которые являются результатом ваших трудов , потому что вы художники ! Вы творцы ! И именно вас приходят смотреть. Мы скромно соглашались с ним. — Вы решили создать компанию , которая , по моему мнению , станет самой мощной во всей киноп ромышленности , если только… вЂ” подчеркнул он, — ею будут умело руководить . Вы являетесь творцами в одной области нашего искусства , а я — в другой . Что же может быть лучше ? Он еще долго распространялся на эту тему , рассказывая нам о своих планах и мечтах , а мы жадно ловили каждое его слово . Он поверял нам свой проект объединения театров и киностудий , но тут же сказал , что готов от него отказаться ради того , чтобы связать свою судьбу с нашей . Он говорил с силой и авторитетностью патриарха. — Вы думаете , я вам враг ! А я вам друг , настоящий друг артистов . Вспомните , ведь я же первый понял , что таит в себе кинематограф ! Кто изгнал дешевые «иллюзионы» ? Кто посадил зрителей в плюшевые кресла ? Это я построил первые большие кинозалы , повысил в них цены и тем самым да л вам возможность получать за ваши картины большие деньги . А теперь именно вы и хотите меня распять ?! Цукор был великим актером и одновременно великим дельцом . Он создал самое крупное в мире объединение кинотеатров . Однако он требовал участия в прибылях , и потому из наших переговоров так ничего и не вышло. В течение полугода только Мэри и Дуглас делали картины для вновь образованной кинофирмы , а мне еще предстояло сделать шесть комедий для «Фёрст нейшнл» . Бестолковое упрямство руководителей этой фирмы так ме ня злило , что мне даже работать не хотелось . Я предложил им выкупить свой контракт , соглашаясь компенсировать им сто тысяч долларов в счет прибыли , но они отказались. Так как Мэри и Дуг были единственными звездами , продававшими картины через нашу кинокомпа нию , они все время жаловались мне , что на их плечи легло слишком большое бремя . Они давали картины в прокат по очень низкой цене , и в результате у «Юнайтед артистс» образовался дефицит в миллион долларов . Но с выпуском моего первого фильма — «Золотая лихо р адк໠— долги были выплачены , и это несколько умерило чувство обиды у Мэри и Дугласа . Больше они уже не жаловались. Война становилась все беспощадней . В Европе шла жестокая резня и разрушение . В военных лагерях людей учили ходить в атаку со штыком , учили , как надо при этом кричать , бросаться на врага и колоть его прямо в кишки , а если штык застревал в паху , стрелять в ж ивот , чтобы легче было вытащить штык . Истерия переходила все границы . Уклоняющихся от призыва в армию приговаривали к пяти годам тюрьмы , каждый мужчина обязан был иметь при себе регистрационную карточку . Гражданский костюм считался постыдным одеянием , поч т и каждый молодой мужчина был в военной форме , а если нет , то в любую минуту у него могли потребовать регистрационную карточку . И любая женщина могла обозвать его трусом. Кое-какие газеты и меня обвиняли в трусости за то , что я не иду на войну . Другие , напр отив , стали на мою защиту , объявив , что мои комедии приносят больше пользы , чем могла бы принести моя служба в армии. Только что сформированная и еще необстрелянная американская армия , прибыв во Францию , жаждала немедленных действий и , несмотря на советы ф ранцузов и англичан , закаленных тремя годами кровавых битв , пренебрегая опасностью , храбро бросилась в бой . Наши потери исчислялись сотнями тысяч . В продолжение нескольких недель приходили скорбные вести , печатались длинные списки убитых и раненых америка н цев . Затем наступило затишье , и американцы так же , как и остальные союзники , познали невыразимую скуку сидения в грязи и крови окопов в продолжение долгих месяцев. Но наконец союзники зашевелились . Толпы народу ежедневно с волнением следили за передвижение м наших флажков на картах . И вот ценою огромных жертв осуществлен прорыв . Газеты запестрели крупными заголовками : «Кайзер бежит в Голландию !» А вскоре вся первая полоса была заполнена двумя словами : «Подписано перемирие !» Я услышал эту новость в клубе «Ат л етик» . Внизу на улицах началось настоящее столпотворение , гудели автомобили , заводские сирены , весь день и всю ночь ревели трубы . Мир сходил с ума от радости — люди пели , танцевали , обнимали , целовали и любили друг друга . Наконец наступил мир ! Кончилась во йна , и людям показалось , будто их вдруг выпустили из тюрьмы . Однако за это время нас так приучили к дисциплине , так вымуштровали , что несколько месяцев мы еще боялись выйти без своих регистрационных карточек . Что бы там ни говорили , союзники все-таки выиг р али войну . Но они и сами не были уверены в том , что они выиграли мир . Одно лишь было ясно : тот мир , который мы знали , уже никогда не будет прежним — та эпоха ушла в прошлое . Вместе с ней ушли в прошлое и все так называемые основы благопристойности , хотя , н адо признаться , что ни одна эпоха не отличалась особой благопристойностью. XVI Том Харрингтон попал ко мне на службу почти случайно , но ему суждено было сыграть некоторую роль в драматической перемене моей судьбы . Он был костюмером и вообще подручным у м оего друга Берта Кларка , английского актера варьете , работавшего вместе со мной в студии «Кистоун» . Превосходный пианист , рассеянный и непрактичный человек , Берт как-то уговорил меня в компании с ним заняться изданием нот . Мы сняли комнату на третьем этаж е дома , где находились различные деловые учреждения , и напечатали две тысячи экземпляров двух очень плохих песенок , и слова и музыка которых были моего сочинения . И стали ждать покупателей . Это было совершенно безумное предприятие . Насколько я помню , мы пр о дали всего лишь три экземпляра : один — Чарльзу Кэдмену , американскому композитору , и два — случайным людям , проходившим мимо нашего «издательства». Берт посадил туда управляющим Харрингтона , а месяц спустя уехал в Нью-Йорк , и наше предприятие закрылось . То м с ним не поехал , он сказал мне , что с радостью стал бы работать у меня в той же должности , что и у Кларка . К моему великому удивлению , он сообщил мне , что не получал у Кларка никакого жалованья — ему оплачивались лишь стол и квартира , а это стоило Кларк у не более восьми долларов в неделю : будучи вегетарианцем , Том пил только чай , ел хлеб с маслом и картошку . Мне это показалось чудовищным , я уплатил ему приличное вознаграждение за то время , что он занимался делами нашего музыкального издательства , и Том о с тался