Игривый Ингулец 1852 том 2

ИГРИВЫЙ ИНГУЛЕЦ



Анатолий Алёнов


1852


Том 6



1 апр


I

Аки мертвый лев сильнее живой мыши.
Где только не носили черти лозоватского местечкового старосту Степана Кикотя вместе с первыми чиновниками управы и старшими офицерами уланского полка с командиром во главе. История не упомнит гульбищ, подобным этим. Благо, они остались для всех сокровенной тайной.
Но когда он предстал на пороге своей хаты, разбудив якобы тем самым пани Горпину, а на самом деле спугнув ее какого-то случайного хахаля, шмыгнувшего через заднее окно в одних подштанниках и с сапогами в руках, то она, возмущенная этим, а вовсе не поздним возвращением мужа, начала жестко отчитывать его:
- Какого черта ты приперся домой в четыре утра?!
- А что, я не имею права позавтракать в кругу семьи? – невинно моргал красными от излишне выпитого глазами староста.



- Ваши попытки, пан староста, сохранить ясность ума и рациональность мышления будут неудачны.
- Но почему? Я ведь жду уездное начальство - возразил пан Степан Кикоть.
- Отложите дела, требующие точности, и займитесь тем, для чего нужен бешеный порыв сумасбродства.

Меня милый не целует, -
Ой, какой он молодец:
Свои толстые губища
Бережет на холодец!

- Воздух, что вы выдыхаете, неминуемо окажется в чьей-то груди. Следите, чтобы дыхание вашей души было чистым.
- Да-да, каждый человек несет ответственность за свои мысли и действия, за состояние своего ума и за свою жизнь, - согласился тот.
- Никакая сила, никакие события или обстоятельства не могут обречь человека на пагубные зло и несчастье.
- Он сам себя обрекает?
- Верно, он мыслит и действует по своей воле. Ни одно существо, даже самое мудрое и великое, даже самое высшее, не может сделать человека благим и счастливым. Он сам должен избрать благо и благодаря этому обрести счастье. Высшая жизнь не для тех, кто довольствуется любым низким окружением.
- А для кого?
- Она для тех, кто жаждет ее и стремится к ней; для того, кому праведность так же дорога, как скряге золото. Эта жизнь всегда рядом и доступна всем. Благословенны вступившие в нее. Они войдут в мир истины и обретут совершенный покой.
- Да, существует жизнь - более изобильная, высокая, божественная, чем жизнь в грехе и страдании. Это жизнь для других, а не для нас.


Граний Гудым из Недайводы.
- Как вы живете, пан Степан, со своей женой Горпиной? – спросил недайводец на правах старого приятеля.
- Как двое голубков. То я из дома вылетаю, то она.


2 апр
II

Болтун языком силен, джигит – делом.
Будучи оба уже среднего возраста, младшие старшины Пилип Каюн и Максим Ганзин невольно подружились так, как будто были родными братьями. Встретившись на средине полкового плаца, они чуть ли не расцеловались, хотя и были при форме.
- Та красивая молодая дама, с которой я тебя видел, Онуфрич, вчера вечером на дальней тропинке прибрежного верболоза, - это, верно, была твоя дочь? – подавляя смешок в глазах, спросил продовольственный каптенармус.
- Да, конечно! Кто же еще - охотно развил брехню Онуфрич. -Только очень тебя прошу, Пилип, не рассказывай об этом моей жене! Ивановна не поймет.



- Не таите злость на тех, кто ненамеренно обидел вас, - с видом святоши произнес кашевар Пилип Каюн. – Этот человек пожалеет об этом, а вам дурная кровь в голове совсем не нужна. Лучше вечерком посидите с гарной барышней под хатой на завалинке.

Сидевший поблизости поп Акинфий, выслушав то, качнул в знак согласия головой:
- Всё то - правду ты говоришь, Пилипий, но давай уже и к делу приступим. Твоя каша, небось, уже подоспела.
- Каша подоспела, да вот, отче, горло нечем у меня промочить, ведь я отаман по съестному, а не питейному делу.
- То глубокий недочет твоего полкового начальства, - молвил поп и недовольно выпятил толстые красные губы.
Зная, что церковный слуга очень любит горилку, Каюн решился сказать ему:
- Горилка – то ворог здоровья.
А поп на то ответил ему:
- А в писании что сказано?
- А что?
- Да возлюби врага своего.

Меня милый не целует
И не домогается.
Выйду замуж за него,
Пусть тогда ломается!


Лекандр Лысенко из Веселого.


3 апр
XCIV

Великодушие – ловушка любви.
- Кажется, наступающее лето только прибавляет нам забот, - со вздохом произнес Савва Великодный. – Так много нужно сделать, что голова кружится от круговорота дел.
- Вам стоит задуматься, все ли они стоят внимания.



Говорила я милому:
Прокати в коляске!
А мне милый на ответ:
Запылятся глазки!

В один из дней великого поста Дядюриха принесла от ткачихи хорошее тонкое полотно и полотенца. Всё это она спрятала в свой сундук, да еще и закрыла на замок.
- Мама, не запирайте! – вскричала невестка Майра.
- А то, что же? – с ехидством спросила свекровь Мария.
- Хоть я тоже приложила свои руки к полотну, но красть его не буду, - промолвила Майра.
- Попробовала бы только! И до станового пристава Мамая дойду.
Майра промолчала, чтоб не дать свекрови новых предлогов для возможных доносов и наклепов, хотя ей очень хотелось отрезать свою часть и запереть в собственном сундуке.
Великий пост между тем медленно, но неуклонно таял, как большая восковая свеча. До пасхи осталось уже немного времени. Весна была ранняя. На пятой неделе вышел в поле даже вдовий плуг.
Майра уговаривала Карпа:
- Разве ты не видишь, как твоя мать одевает меня?
- А как? – простодушно усмехнулся он.
- Да не прикидывайся ты дурачком! У матери я ходила нарядной, как мальва, а твоя мать одевает меня как нищенку.
- И что ты от меня хочешь?
- Попроси отца, чтобы он дал мне грошей на новый платок и на юбку. Куплю себе к пасхе новую одежду, хоть оденусь как люди.
- Хорошо, я попробую хоть что-то выдавить у этого пьяницы, пока он последнее не просадил в корчме.
Карпо и сам хотел украсить свою жену так, как весна укоащаеь землю цветами. И он попросил у отца денег.
- А где я возьму тебе столько грошей? – ответил пугливо батька.
- Чего жмотничаешь, батя?
- Вам только дай потачку Ведь твоя жена не девка: ей замуж не выходить.
- Так, по-твоему, нехай голым задом светит?
- При чем тут ее зад? – недовольно поморщился Дядюра. – Вот мать пойдет в Кривой Рог на ярмарку, тогда и купит, что кому нужно.


Вандыш Выпна из хутора Новомайского, что под Новопольем.


4 апр
XCV

Где мужчина есть, там и сила.
В ногайских Балбеях у Данилы Долинского было не меньше товарищей по оскуднению разумом, чем на своей стороне речки. Первым среди равных являлся, верно, сам ходжа Хамса. Все его считали беспросветным глупцом, а особливо родная жена Заратустра. Оттого, видно, она и ступила на грешный путь распутства.
Задолго до начала какого-то большого мусульманского праздника ходжа Хамса отправился по делам в дальние арабские края, а Заратустра в это время поручила все домашние дела и обязанности своей верной служанке Тэнгрии, и, досконально подучив ее, как и что говорить, сама пошла к любовнику есаулу Федору Клименку, желая без помех предаться скупому женскому счастью.
И вот как раз об этой поре вернулся ее супруг, и служанка Тэнгрия, хозяйкой подговоренная, сообщила ему со слезами на глазах, что умерла, дескать, супруга Заратустра и сожжено ее тело. Рассказав же эту басню, повела она глупца на кладбище и показала ему кучу чьих-то костей, а он, рыдая, стал их к себе прижимать.
Пошел он на святые ногайские места на Ингульце пониже Реевы и омыл те кости в святой воде, а потом решил, дурачина, приносить поминальную жертву, а эту жертву совершал любовник его жены Федор или Фарид, как все степные метисы, не лишенный таланта лицедейства, обряженный в восточного идола, которого привела к нему та служанка со словами:
- Истинный он святой!
А святой с собой-то и мнимую покойницу что ни месяц всякий раз приводил, и она, богато наряженная, наслаждалась вкусной холявной едой.
- Смотри-ка, почтенный ходжа Хамса, - говаривала служанка Тэнгрия хозяину, - благодаря добродетельной жизни супруга твоя с того света приходит и угощается вместе со святым.
И тот, это редкое сокровище среди дураков, истинное средоточие глупости, соглашался с ней:
- Да, да, аллах устроил всё так мудро на земле и на небе.
Так распутные женщины обкручивают вокруг пальца легковерных простаков.
Данила Долинский первое время тоже потешался этими проделками ногайских гулен, но вскоре ему всё это надоело, а лучше сказать, жалко стало ходжу Хамсу: уж очень жестоко потешались над ним потерявшие совесть бритолобковые лярвы.

- Долой эти пересуды, которые меня только останавливают! – вскричал Данила Долинский. – Всё скверное, что звучит в мою сторону, не имеет ничего общего с правдой.
- Ага, так ты хочешь сказать, что и теперь не пьяный?
- Если тебе со мной плохо, то проводи время с приятными собеседниками.

Мы с милёночком стояли,
Он молчит, и я молчу.
Я осмелилась, сказала:
До свиданья, спать хочу.


Павлин Пушкеля из Софие-Гейковки.



5 апр
XCVI

Добро делать никогда не поздно.
- Ах, Кияшко, Кияшко! Вы зашились среди баб, как сапожная смола в чуприне!
- А что я, по-вашему, не так делаю? – спросил графский эконом.
- Остерегайтесь, пан Митро, служебных романов – они очень вредны для здоровья. Если же совет запоздал, попробуйте сохранить свою интрижку в секрете.

Я постелю постлала
От порога до стола.
Я по ней каталася –
Милёнка дожидалася.

- Элен! Ты разве куришь? – спросила гостья молодую графиню.
- Да, с того дня, когда муж вернулся из долгой поездки по нашим имениям и нашел в пепельнице окурки.



Своеобразный натюрморт философа Власа Дьяченко представлял собой собрание редких для казачьих хат предметов на дощатой перегородке между кухонным заведением жены Варьки и его мыслительным пространством.


Живан Живолуп из Широкого.


апр
XCVII

Ешьте, губки, коли облизывались на вкуснятину, а то вас до ушей раздерут.
На страстную седмицу, как раз в великую среду, поехал мудролюб и философ Влас Дьяченко на ярмарку по настоянию своей жены Варьки, чтобы чего-нибудь продать, а на вырученные деньги чего-нибудь купить нужного по хозяйству.
Подоспела пора обедать, а обедать – нечего: в спешке и впопыхах, а также в постоянных думах о вечном забыл хлеба взять дома. Купил калач, съел – мало. Купил второй – еще хочется. Купил третий – всё голодный. Тогда он на последнюю копейку взял у перекупки бублик и, как только его съел, так почувствовал, что удовольнил свой живот – наелся до отвала.
Воссев теперь на свой воз, с которого еще не было ничего продано, Влас по-своему обыкновению начал глубоко думать:
«Три калача съел – всё голодный был, а одним бубликом наелся. Злое я сам себе сотворил, что не с бублика начал обедать».


- Вы можете найти союзника в самом невероятном месте, - разглагольствовал мудролюб Влас Дьяченко. - Будьте максимально открыты для общения, и возможность превратиться в реально свершившийся факт.

Восемь часиков пробило
Без пятнадцати минут, -
Наверно, карие глазёночки
Сегодня не придут!


Клавдиан Кашель из хутора Зеленый Луг, что к югу от Христофоровки.


апр
XCVIII

Ё
- Я уже тебе и так очень премного сказал, чем ты захочешь поделиться со сплетниками, - с угрюмым видом произнес Антон Дудка. – Лучше тебе сдержаться – ничего хорошего не выйдет.
- Почему?
- Люди просто не готовы принять услышанное от нас.

Я иду, иду, иду,
Да берег осыпается.
Да, я беззубого люблю,
Да, лучше: не кусается!


Матур Мищенко из Надеждовки.



апр
XCIX

Жабе сколько не дуться на вола, а не одолеть круторогого.
- Поберегите нервы и здоровье, - не отрываясь от шитья, произнес Дука Гончаренко. – Если о себе снова дала знать застарелая болячка, бросьте все силы на ее устранение. В противном случае вам трудно будет дожить до лета. Весной как раз умирают те, кто не подсуетился со своими хворями.

А мой милёнок, хоть куда:
У него одна нога!
Сапогов не много надо,
И порточина одна!


Туниан Ткаченко из хутора Вольный, что выше по степи от аула Карачун.


апр
C

Заденут – спуску не давай, сам никого не задевай.
- Сегодня день полной свободы! – с пафосом воскликнул денщик Серега Кривошея.
- Что, ты не едешь на службу?
- Как же я без нее, родненькой? Прежде всего, свободы от всяких лишних думок. Я давно ждал возможности отдохнуть и получил ее.

- Возможно очень приятное знакомство на долгое время.

Чай, уж милый через силу,
Чай, уж чаю напился?
Чай, умылся, чай, утёрся,
Чай, гулять уж собрался?


Оптат Охрименко из Софие-Гейковки.



апр
CI

Истинное богатство – верность.
Мартын Гайтота, Савва Великодный, Серафим Сергиенко, Хам Хоменко.
Апрель выдался на славу – целый день толкись в поле, сажай пашеницу. Солнце уже давно спустилось где-то над Ингульцом, когда усталые лозоватские хлеборобы – вперемешку и сеяльщики, и косари сена, и малые погоничи волов – шли с поля домой к дальнему селу.
Навстречу между широкими будущими ржаными нивами мчали, вздымая за собой легкое облачко пыли, три всадника, а за ними в сплошном куреве неслась целая колонна уланов.

КАРТИНА НА ТЕМУ

Один косарь, Антон Дудка, почуяв, как что-то коснулось его косы, оглянулся.
- О, гляди, Кондрат, - кинул он шедшему рядом казаку Кривошее, - а тот вершник без головы!
- Да ты что?! А и справде!
Промчался мимо них второй всадник. Тут уже оба косаря оглянулись.
-Ты ба!.. И этот без головы!
- А был же с головой, когда к нам подъезжал
Проехал и третий всадник и снова, миновав встречных казаков, оказался без головы.
- Та, что ж оно такое, Антон?! И этот без головы!
- А ты, Кондрат, косу поверни на другую сторону.

Ягодинка говорит:
- Ненарядная на вид!
- Не с такими зналася
И то не снаряжалася!

Затем показалась одноконная легкая бричка. В ней косари узрели недайводского казака Савву Великодного. Тот ехал вдвоем со своим малым сынком Костей. С боку трусил рыжий жеребенок мартовского приплода, теперь он стал резвее резвого. И в оглобли, как прежде, не тыкался, и песьего лая не пугался. Куда там! Теперь он, заприметив собак, грозно опускал голову, точно собирался учинить над ними расправу, и, взбрыкивая, носился за ними, гордо подняв голову.
А как выезжали со двора, Звездка первый рвался на улицу, всех опережал. Какое все-таки удовольствие для всего семейства Саввы было смотреть, когда он, разметав хвост и гриву, скакал по лугу или резвился на улице!
Он и теперь, выгибая шею и, постукивая круглыми копытцами по окаменевшему от летнего зноя степному шляху, мчался рысью вперед. По дороге он подбирал скошенные жнецами уланские головы и ронял их в воз.
Савва довольно щурился, при этом пристально следя за пустынным шляхом, где хоть и изредка лежала чья-то потерянная голова.
- А что мы будем, батя, делать с этими головами? - допытывался Костя, раскачивая ногой, как тыкву, одну из находок.
- Да что?.. Которые умные – те себе оставим про запас, а которые глупые – те поросятам да собаке скормим.
- А-а-а
- А ты что хотел?
- Оставить одну Будем с хлопцами в лапту играть.
- Ну, выберем, котора покруглее.
Вскоре головы закончились и они снова стали любоваться жеребенком. Тот бежал, держа хвост трубой, с навостренными ушами. Пробежит немного и вдруг, совсем как взрослые жеребцы, всхрапнет, раздув ноздри, или вскинет голову да заржет заливисто.
- Ну чисто серебряный колокольчик! - восторгался Савва.
Костя, наоборот, был задумчив.
- Ты чего скис, парень? - поглядел на него отец.
- Да вот думаю.
- А чего думаешь?
- А нельзя ли жеребенку пришить людскую голову?
- А чего нельзя – можно, - уверено проговорил Великодный. - А только потом за него надо будет подать платить, как за взрослого казака. А нам оно больно нужно?
Отец щурил зеленовато-голубые глаза и беззвучно смеялся.
- Эх, мокроносый, эх, кривляка! - говорил он, оглядываясь на лошака. Потом дергал вожжи и ворчал на кобылу: - Ты что ноги еле волочишь? Слушаешь, как твое дитё хвалят? Добрый конь из него выйдет Ты не бойся, старая, мы твоему лошаку голову менять не станем! А я хоть по звездам и не ворожу, а уже вижу, что добрый конь будет под добрым казаком.
Костя был согласен в этом с отцом: пришей лошаку человеческую голову – его затем и женить придется не на кобыле, а на простой бабе. Такая дура, конечно, сыщется – мир не без больших и малых дур, - но потом разберись попробуй, куда их селить жить: то ли обоих в конюшне, то ли обоих в и без того тесной хате.
Раздумывая так, он в мечтах уже представлял себе Звездку стригуном, воображал, как будущим летом станет ездить с ним на выпас в Грякуватую или Шамовскую поляну, как поскачет наперегонки с казачками, а в жару поведет его купать к мельничной запруде, что за кладбищем. Да это ли только? Весной в день троицы въедет на нем прямо на майдан К той поре у него уже будет кожаная уздечка, нарядная, с медными бляшками. А к зиме, глядишь, начнет с батькой приучать его к запряжке. Батя, верно, смастерит маленький хомут и санки.


Лимон Лакиза из хутора Красный Ручай, что под Веселым.


апр
CII

Йой, что ж то оно будет после нас на земле – не пошлют ли снова за нами, чтоб мы вернулись?
Демьян Уманец, Милош и Миклуш Мицкевичи, Ольгард Ольховский, Радон Ревенко из Недайводы.
- В такой день вас способна будет порадовать даже самая незатейливая вещь в виде птички, поющей на дереве, - с доброй усмешкой произнес пономарь Демьян Уманец. - Вам то и дело будет казаться, что вокруг вас происходит волшебство.


- Храбр тот, кто победил другого, тот же, кто победил себя, в высшей степени совершенен, - заметил Миклуш Мицкевич
- Не спорю, - согласился Ольгард Ольховский. – Совершенный покой достигается благодаря самопреоделению. Человеку не познать покой, не приблизиться к нему до тех пор, пока он не видит высшей необходимости отказаться от внешнего соперничества и объявить злу благородную внутреннюю войну.
- На путь святости уже вступил тот, кто понял, что враг мира находится внутри, а не вовне, что источник беспорядка и борьбы – его собственные неуправляемые мысли, что его неочищенные желания препятствуют установлению покоя в нем и в мире, - подал также голос Роман Ревенко из Недайводы.
Пришло время сказать слово и пономарю Демьяну Уманцу. Он как бы итожил всё сказанное:
- Если человек победил в себе вожделение и гнев, ненависть и гордость, эгоизм и жадность, он победил мир. Тот, кто одержал победу над другим, можетбыть в свою очередь побежден третьим, но того, кто одолел себя, не покорить никому, кроме бога.

Мой духанечка хорош,
Хорош – не ходит без калош.
Тройка новая, трековая –
На писаря похож!

- Ой, я больше не могу! – пырснула она от смеха.


Квинктион Кляч из Христофоровки.



апр
CIII

Кони друг друга в упряжке узнают, народы – в сраженьи.
Тарасий Сушко, Данила Долинский, Челкаш Чудный, Дан Демонштейн.

- А скажи, мамо, как молодой жене обращаться с мужем? - спросила Галя Товстушиха у своей матери ? Лободихи.
- Та как же, доню, как оно нам пращурами заповедано: кормить, ласкать, почаще отпускать гулять.
- А мужу как нужно вести себя с женой?
- Мужу?
- Да, мамо.
- Мужу жене нужно говорить только правду. И только с три короба.

- Прогнать, что ли, от него трясуху не можешь? - спросила она

Милый мой – король бубновый,
В голубой рубахе новой,
Черна шляпа на боку –
Наглядеться не могу!


Неход Новомировский из Мусеевки, что ниже седьмого квартала за хутором Ингулец.



апр
CIV

Лучше умереть с честью, чем жить опозоренным
Уснув с вечера не пьяным, Гнат Крикун на утро проснулся с пустой разбитой головой. Ему не доставало того шума в ушах, к которому он привык после сна за несколько тех лет, в которые он упорно гробил собственное здоровье. От этой безысходности он нашел под стрехой старую удочку со ржавым крючком, подобрал возле собачьей конуры щербатую макитру и с понурым видом побрел вниз по улице в сторону нижней гребли, откуда неистово слышалось кваканье жаб.
На той стороне речки, тоже у гребли, он увидел молодых хлопцев, Шалима Шиша, выгнанного за грехи молодости киевского бурсака, одной рукой гупавшего по земле дрючком, а другой раз в раз коловшего землю ржавым долотом, и его местного дружка Корнилия Кабарчука, тоже неабыкакого бездельника, что на всем правом берегу еще надо поискать другого подобного.
Хлопцы явно скучали, но увидев, что у пьянички Гната пошел на зависть большой клев, они стали считать, сколько раз тот вытянет удочку с трепещущей на крючке рыбиной, притом немалого толка.
- Ты сколько уже насчитал? – спросил Шалим.
- Больше ста раз, - ответил Корнилий.
- И я так же. Ты тут посиди, а я схожу к дядьке Крикуну поучусь рыбку ловить.
- И я с тобой.
- Нет, сиди тут и дожидайся меня. А то будет неудача.
Пришел бурсак по каменной гребле, густо поросшей очеретом, на левый берег Ингульца, видит – дядько Гнат на крючок по-прежнему исправно ловит рыбу и уже имеет полную макитру трепещущего живого серебра. А у бурсака в руках только дрючок и найденное возле двора портного Дуки Гончаренки долото по дереву.
Шалим привязал мотузом долото к дрючку, стал рядом с Крикуном и тоже якобы начал удить рыбу. По крайней мере, так казалось зорко следившему за ним за речкой Корнилию. Вскоре, выгадав момент, когда Гнат сел в полбока от него, оставив макитру за своей спиной, бурсак пересыпал всю его рыбу в широкий подол своей рубахи и спокойно пошел на свой берег.
Со смехом он рассказал дружку, как поцупил у Крикуна всю рыбу.
Пошли они домой, чтоб зажарить ее в сковороде на олее и съесть. Навстречу им шла вниз вытоптанной тропкой от своего огорода с праньем на обоих концах коромысла портниха Ликонида Гончаренчиха, увидела столько рыбы в пазухе у жировского сынка и руками всплеснула:
- Рыбу ловили?
- Эге ж.
- И так много поймали?
- А как же!
- А чем ловили?
- Долотом!
- Что то, как разумное – и долотом рыбу ловит! – подивилась тетка.


- Если ты, Гнаток, дал слово не пить, во что бы то ни стало, сдержи его.
- И даже если пообещал пройтись без штанов по улице?
- Конечно, всё должно быть в пределах разумного.
- А веселиться когда?
- Повеселиться ты сможешь вдоволь и на трезвую голову.
-Э, то не так! – истово закрутил головой Крикун в неприятии услышанного.

Ой, милый ты мой,
Какой интересный:
В лаптях, при часах,
В рубашке небесной!


Ушак Удовиченко из Радушного.



апр
CV

Мужество – бессмертью брат.
Емельян Кучеренко, Митро Кияшко, Пров Приймак, Киприян Кошуба, Чуня Чухаль.
Графский эконом Митро Кияшко, остро нуждаясь в живых деньгах, решил закинуть удочку молодому хозяину имения насчет задержанного жалования. Зайдя к нему в кабинет, он с поклоном сказал:
- Слух-де носится, что ваше сиятельство вознамерены меня чем-то пожаловать.
Граф Делекторский с кривой улыбкой ответил:
- Пан Митро, как можно опасайся тому верить.
Не знал, увы, эконом, что граф часом раньше получил известие с телеграфа о кончине два дня назад в Баден-Бадене русского поэта Жуковского. Не было больше того, кто написал баллады о Людмиле, Светлане, Лесном царе, Кубоке, Леоноре, поэмы о Шильонском узнике, Ундине Василий Андреевич был особенно дорог для молодого графа еще и тем, что не далече, как два месяца назад, сильно проигравшись на водах, тот одолжил у него сто тысяч рублей золотом; этим ужасным известием он как бы извинялся за то, что теперь сможет вернуть свой должок только на небесах.
Не сладко хлебавши, Кияшко с майором Шандором Шульгой и уездным приставом Михайлой Мамаем подался в гости к старому казаку Василину Дьяченке. На правах хозяина хаты, Василин направлял беседу в тот или иной угол раздумий.
Подсев к Кияшке, он спросил:
- Митро, знаешь ли ты, кого больше на этом свете – мужиков или баб?
- Известно, баб-с.
- Почему ты так считаешь?
- Потому, что бабы – это бабы, а мужики, наряжающиеся, как бабы, тоже подобны им. Потому и баб-с больше.

У милого моего
Есть часы карманные.
Я его перефошу –
Повешу деревянные!

- Говорят, пан Шульга, вы настоящий гурман, - обратился к майору пан Мамай. - Какое блюдо предпочитаете?
- Ужин с чужой женой.
- И не боитесь мужей?
- Мужей я, пан Михайла, научился тому у полковника Гайтоты, ни в грош не ставить, а прекрасного полу я не боюсь. Мужчины, которые относятся к женщинам с наибольшим почтением и страхом, редко пользуются у них наибольшим успехом,- насмешливо изрек уланский офицер.
- Это ко мне не относится, - равнодушно ответил становой пристав Мамай. - Я не пресмыкаюсь перед своей женой.
- Хотелось бы верить, - насмешливо козырнул улан и удалился.
И все же пан Мамай лукавил. Его жена была в отъезде в Царичанке три недели и пока она отсутствовала, он мог позволить себе всевозможные амурные похождения с сельскими молодицами. Однако, греша, он одновременно боялся, что его плутни будут раскрыты. Он хорошо знал ее норов и предугадывал, что по возвращении она непременно спросит у их десятилетнего сына о его поведении. Это и было случайно подслушано им:
- Батько грустил, пока меня не было дома? - спросила жена у мальчишки.
- Вначале нет, - чистосердечно признался казаченок, - но последние два дня он становился все грустнее и грустнее.

- Заговорить ли золотуху иль глаз дурной с молодки снять – на все я наговоры знаю.


Бенедикт Белокур из Златоустовки.



апр
CVI

Не богатство храни, - честь береги.
Младший писарь Грицько Голяк был один в управе, тогда как старшие чины, пользуясь теплой солнечной погодой под видом важных поездок сидели в своих поместьях и вместе с работниками приводили их в божеский вид. Но уже с утра в дверь ввалился громадный казак Кондрат Кондрескул, смесь хохлушки и румына, а за ним следом командир десятого уланского эскадрона, дислоцировавшегося в Марьяновке, Митрадор Мазур.
- Вот, пан Грицько, прибыло нам из самого Запорожья пополнение, - поздоровавшись, сказал есаул Мазур.
- Из самого Запорожья? – удивился Грицько, представив себе вольную сечь времен Хмеля с козачьими куренями и майданом, на котором выбирают кошевых и даже гетманов.
- Из тамошних плавен, - пробасил парубок.
- А что там делал?
- Когда - на Днепре рыбачил, а когда - на дубах в Адес кавуны возил - пробасил Кондрат.
- А что от меня надоть? – поглядел Грицько на есаула.
- Запиши хлопца в мой эскадрон.
- А полковник Гайтота дал добро?
- Дасть, куда он денется!
- Так вы ж ему, такому дылде, коня не подберете, - хмыкнул писарь.
- А то уж сам и коня, и девку себе выберет, чтоб под ним не сипели, как сдутые пузыри.
- Согласен? – поглядел Грицько на своего ровесника.
- Пиши, чего там
- Письменный? Читать умеешь?
- Не знаю, может быть, и умею, но я никогда не пробовал.





Ветлы росли по обе стороны панского мосточка с перильцами по бокам, заметно выделяясь среди тополиных и березовых зарослей.

- А не сотворить ли нам, хлопцы, какое-нибудь путешествие сегодня?
- На чем, на метле? – со скепсисом спросил тяжелый на подъем Кондрат Кондрескул.
- Мысль хороша, - поддержал, наоборот, вахмистр Макар Мазур, брат сотника. – А куда?
- А пусть это будет та же поездка к ближайшему хутору, а только на речке, с целью полюбоваться закатом.
- А где взять любимую? – кажется, начал созревать Кондрат, все же по-прежнему от неуверенности пожимая плечами.
- На месте всегда девиц много, - уверил Грицько, - их лишь нужно хорошо поискать.

На осине листок синий,
На березе – аленький.
На лицо – казак красивый,
Только ростом маленький!


Савастей Сердюк из сельца Крылово, что под Красино.



апр
CVII

Отважный один раз умирает, трус – сто раз.
Евсей Нарышкин, Влас Дяченко, Митря Муха, Молох Макаренко.
Выйдя за Недайводу по лозоватскому шляху, за полем, на котором грустила одинокая скифская могила, Хтанас Дьяченко вскоре догнал пятерых божьих путников. То шли известные всей криворожской округе воры и попрошайки, рядившиеся под божьих странников, беглые каторжники Глухой, Слепой, Кривой, Голый и Плешивый. Когда все проходили на горе через небольшой гай, под ногами казака разломалась лежавшая ветка.
Ветерком донесло, как Глухой прошептал:
- Слышите, что-то хрустнуло!
А Слепой говорил:
- Видите, это разбойники!
А Кривой крикнул:
- Бежим, а то второй глаз выбьют!
А Голый завопил:
- Иначе нас разденут!
А Плешивый рявкнул благим матом:
- Поймают – в солдаты постригут!
Хтанас засмеялся и, видя, что напугал несчастных еще больше, спрямил путь, чтобы обогнать и больше не мешать им. Ему показалось в эти минуты, что его самого никто и ничем не удивит и не поставит впросак.
За селом, с правой стороны Грякуватой балки, рос довольно большой лиственный лес. Возвращаясь с Недайводы, казак Хтанас, чтоб срезать большой гак степного шляха, пошел через чужие луга и левады, за которыми пролегала стежка через этот лесок.
Петляя между деревьями, он встретил бабку Хиврю с вязанкой хвороста.
- Добрый человек, - обратилась она к нему, - помоги мне дровишки до хаты дотащить. А я тебя отблагодарю за это как след.
- А почему же и не помочь, - пожал плечами казак. - Руки, чай, не отвалятся! Давай, бабка.
Подошли они на исходе дня к ветхой хатенке, занес казак вязанку в тесный дворик да и положил возле летней кабыци. Повернулся к хозяйке в ожидании хотя бы слова в знак благодарности.
- А ты знаешь, кто я такая? - спросила старуха.
- Как не знать? Вы – баба Хивря. Мать Кирика Товстухи и старостихи Горпины.
- И так, и не так. Не все ты, видать, знаешь обо мне.
- Чего же я не знаю? А кто же ты тогда на самом деле?
- Я ведьма-чаровница. Болезнь любую изгоняю, гадюк умею заклинать. А за твою доброту могу выполнить три самых больших желания. Загадывай, что хочешь!
Казак засмущался, а потом и говорит:
- Хочу иметь такой тарантас, на котором твой зять, пан Кикоть, ездит.
- Ну что ж, хорошо. Пойдешь сейчас прямо, потом свернешь налево, там увидишь дорогу, а на той дороге стоит новенький тарантас. А теперь говори второе желание.
Хтанас аж вспотел от счастья. Почесал он в раздумье чубатую голову и говорит:
- Хочу большой палац на берегу Ингульца. Еще больше, чем у пана Делехторского.
- Это тоже можно, - сказала бабка Хивря, превратившаяся в ведьму-чаровницу. - Сядешь на свой тарантас, поедешь в степь, выедешь на недайводский шлях, а там, прямо напротив палаца пана Делехторского, увидишь и свой. А теперь давай говори свое последнее желание.
- Эх, бабуля Хивря, давно мечтаю, чтобы жена у меня была писанная красавица! Чтобы все мне завидовали, а она во мне души не чаяла!
- Хорошо. На твоем тарантасе будет ждать тебя красавица невиданной красоты!
Казак тут же пустился со старухиного двора на улицу, побежал в нужную сторону.
- Эй, куда же ты?! - крикнула вслед старуха. – Еще чуда не будет! Ты должен помочь мне в последнем.
- В чем? - несколько недовольный вернулся казачина назад. - В чем же я должен тебе помочь?
- Да совестно сказать тебе Крепкого мужика хочу. Изнемогаю прямо. А ты казачинка – ничего! – и тут она запела, игриво поводя дряхлым станом:

Ты, милёночек, хорош:
Хоть за пазуху положь!
Положила б за душу,
Да боюсь, что задушу!

- Ладно, бабка, - сжалился казак. - Давай, только поскорее. И накрой какой-нибудь рядюшкой свое лицо.
- Это можно, милок.
Только после исполнения старухиного желания казак снова бежать собрался за обещанными дарами, бабка Товстушиха снова крикнула ему:
- Постой, милок! Тебе годков сколько?
- Двадцать пять, а что?
- Эх ты! Такой большой, а всё еще веришь в сказки!


Крепостной Гелиан Герник из Златоустовки.



апр
CVIII

Перед тем, кто возносится, - до небес не вознестись; тому, кто поклонится, - до земли поклонись.
Бомбардир-наводчик Андрон Ревуцкий, воспользовавшись передышкой в полку, собрался сделать нечто полезное по домашнему хозяйству. Ложась спать, он сказал сыну Юрке:
- Завтра вдосвета пойдем, сыне, в поле картоху сажать.
- Добре, тату, - ответил сын, собираясь на гульки на скалах возле речки. – Но если я просплю, то вы идите без меня.





Чусий Чумак, Ольгард Омельницкий.

Не кукуй, кукушка, в поле,
Не мешай грибам расти.
Всё равно моёва милого
Со мной не развести!


Секурис Сиренко из Радушного.



апр
CIX

Рыба с головы гниет, а наши правители с гузна.
Устин Суганяка, Антон дудка, Шолом Шкурка, Радомысл Рябыкин
- Перемен на лучшее с деньгами не будет, -


- Ты действительно не знаешь, кто отец твоего ребенка?
- Не знаю. Меня всегда можно упрекнуть в легкомыслии, но в любопытстве – никогда!

- Да. Досталось мне тогда, - вздохнул рассказчик. - И тут я подумал, и у меня родилась мысль.
- Эх, - ударил о землю пустой торбой Гончаренко, - а я тогда не подумал, и у меня родилась бесова дочь Гапка.

Меня мамонька ругала
За милёнкину красу.
Милый маленький, румяненький,
В кармане унесу!

- Теперь пойдем-ка тихомолком в часовню. Богу поклонимся.



Зотий Задорожный из хутора Зеленый Гай, что к югу от Христофоровки.



апр
CX

Сто трусов не стоят и поминок по храбрецу.
Максим Ганзин, Дука Гончаренко, Михей Манько, Толян Ткаченко
На закате солнца парубок и девка сидели на берегу Ингульца, держались за руки и гляди на разбивавшиеся о скалу волны. Повернув к нему свое лицо, она сказала:
- Коханый, давай поженимся?
Надобно заметить, что то сказала Гапка, дочка портного Дуки Гончаренки.
- Давай, - ответил, стало быть, Сидор Троценко, так как других близких сердцу и телу ухажоров у Гапки не было.
Наступила тягостная продолжительная пауза.
- Коханый, почему ты молчишь?
- Кажется, я и так сболтнул лишнее
Проводив девицу домой, ухажор несколько замешкался с ней возле ворот. И только заметив, как недружелюбно поглядывает на него отец той, поспешил проститься и уйти.
- Дочка, - проговорил отец, закрывая калитку на глухой засов, - тебе не кажется, что твой поклонник стал допоздна задерживаться у нас? Мать тебе ничего не говорит по этому поводу?
- Да, тятя, - ответила дочка. - Она говорит, что время идет, а мужчины нисколько не меняются.

Я милёночка любила –
Всё не сказывала:
В рукаве его носила –
Не показывала!

- Я ему не обещал зарезать телку для его рта. И так с голоду не сдохнет!


Горгодиан Губа из хутора Новомарьянский, что под Веселым.



апр
CXI

Ты не дрогнешь, - враг задрожит, ты не отступишь, - враг побежит.
Свирид Шульженко, Кивива Кошман, Капран Каплун, Хтодос Хордан, Ульян Уманец.

У меня милёнок маленький,
Как зернышко в овсе.
Дал копеечку на семечки,
А сказал: «Купи на все!»

Секутор Суховей из Христофоровки.

КАРТИНА НА ТЕМУ



21 апр
CXII

У негодяя помощи не проси, - в лицо упрекнет.
Каленик Вербицкий, Серега Кривошея, Оскар Осадчий, Циня Ципенко, Самуил Сутул из Недайводы.
- Желание помочь ближнему приведет к осложнению отношений с ним, - говорила Мотря Кривошеиха, гадая на картах. Страдая от сильной жары, она крутила головой перед раздвинутым веером. В эту пору, когда вееры стали в моде и среди паний и зажиточных молодиц Лозоватки, бережливые хуторянки не обмахивались ими, а качали перед ими головой.
- Ото ведь правду люди говорят: не хочешь зла – не делай добра.

- Господи, молю тебя: дай мне мудрости, чтобы понимать мужчину; любви, чтобы прощать его; терпения к его дурацким настроениям. Силы же, заметь, не прошу, а то ж прибью его нахрен!

К вечеру Серега с Мотрей пошли на крестны пятнадцатого дитяти портного Дуки Гончаренки. Далеко были слышны пьяные голоса гостей, песни девок и молодиц:

У меня на сарафане
Длинная оборочка.
Мой милёнок – редкобай,
Я – частоговорочка!

Молодице Мотре довелось сидеть рядом с попом Акинфием. Так случилось, что они оба одновременно потянулись за последним куском хлеба, лежавшим перед ними на тарелке. Опередила более проворная женщина.
- Не достойно, раба божья, отбирать хлеб господний у священнослужителя, - прошипел поп, толкнув молодицу локтем.
- А достойно, чертов поп, толкать бабу в сиську?
Слово за словом – между ними за столом учинилась целая буча! Поп, поссорившись с простой бабой на пирушке не на шутку, грозил ее поколотить. Но она, ударяя себя по оголенной заднице, крикнула на всю хату:
- Дай боже ей здоровья, я тебя, старый обжора и греховодник, нимало не боюсь! - и прямо там, за столом, испустила на попа с громким звуком сильную струю вони.
Все гости со смехом, закрывая носы, начали выбегать из хаты на свежий воздух.
Поп, зажмурив глаза, выкрикнул:
- Поди к черту, шлюха вонючая!
А Мотря, перегородив распростертыми руками выход к двери оставшимся гостям, тонко завопила:
- Извольте, панове, послушать, поп открыл мою исповедь!
Гости разделились на две разгневанные стороны.
- Тот, кому дороги его иллюзии, кто лелеет собственное мурло да ненасытный живот, коему, вишь ты!, недостало последнего куска хлеба, и оправдывает эти свои грехи именем бога, не сможет найти истину, - говорили в той куче людей, которая заслоняла собой от побоев и плевков Мотрю Кривошеиху. – Истина открывает нам возможность радоваться в страдании, быть спокойным в подобной дикой суете, она указывает самолюбивым путь к богу, а грешным, как изверги напротив нас, - дорогу к святости. Дух истины – утверждение праведности. Устремленным и преданным она приносит утешение, послушных она венчает короной умиротворения. Мы принимаем покровительство истины, а не алчного попа Акинфия.
Противную сторону самолично представлял поп Акинфий. Он же, потрясая нагрудным крестом, как колотушкой, взывал к своим сторонникам и противникам:
- Да, я пребываю в духе бога, в познании блага, в содействии благу! Мне даны уверенность и утешение. Для меня больше не существует злобы и ненависти к некой молодице, лишившей хлеба насущного своего духовного пастыря. Мое вожделение к ней, оголившей задницу во всей полноте этого слова, угасло тотчас же, когда я узрел неподмытость греховных щелей; нет ему места в духовном свете истины. Гордость ее сломлена и развеяна в прах, тщеславие этой дщери лукавого рассеялось, как туман. Я обращаю лицо к совершенному благу, я вступаю на безупречный путь, и в этом мое утешение. Я обретаю силу и утешение, принимая покровительство истины.




- Богу покрепче помолись, не пожалей лишь золотого для попа Акинфия – умаслить небожителей дорогих. Да дьяку Филарету рублишко в руку сунь.


Белослав Брюховецкий из сельца Ивановка, что под Софие-Гейковкой.



апр
CXIII

Фокусничай не фокусничай, а хлебец в рот живой положи.
Полковой кузнец фейерверкер Никодим Троценко, больше не надеясь на своего сына Сидора, который предпочитал служить в полевом порядке, спешным образом обзавелся новым подмастерьем. Им стал некогда знатный в своем цыганском племени молотобоец Арон Полянский, жизнь которого, к сожалению, пошла по наклонной вниз после того, когда он пропил железяки своего таборного вожака и был с позором изгнан со своей семейкой вон.
Таким же злодейковатым Арон оставался и после того, как поселился в Лозоватке над балкой между первым и вторым кварталами. Имея весьма добрый талан к работе, он еще больший имел к разного рода воровским делишкам.
Но однажды его все-таки поймали на горячем: подержанный тарантас пана Викентия Ващинского, в котором были перелицованы все металлические части, был загнан им за бесценок проезжим соплеменникам.
- И что с ним делать, с этим цыганом? – долго ломали голову в управе все чиновники кряду.
- Эх, - ударил кулаком по столу староста Степан Кикоть, - хоть и жалко лишаться такого мастера, всё же надо решить покарать его на горло.
Судья Ипполит Пантелеймонов согласился с громадой и уже хотел было огласить приговор, но как раз тут кузнец Никодим Троценко, который таким образом лишился бы способного помощника, попросил на слушании дела небольшого словца.
- Подождите, - сказал он, - люди добрые! У нас же лишь один такой способный на все руки коваль. А вот бондарей – аж два, та и те никудышние!
- Что вы предлагаете, добродей Никодим? – насупившись, спросил судья.
- Та что-что, ваша честь!.. То если уж на то пошло, давайте лучше одного бондаря повесим сушиться на ветру, и делу конец
Все дружно рассмеялись и первым среди всех – хозяин злополучного тарантаса помещик Ващинский.
- Пускай живет цыган! Украсть что-нибудь и пропить – то ж его хлеб.


Пахом Поддубняк, Владимир Ветчинин


Меня милый проводил
До калитки, до ворот.
Думала, что поцелует –
Он стоит, разинув рот!


Чупр Чабаненко из хутора Вольный, что выше по степи от аула Карачун.



апр
CXII

Хочешь походить на отца, - поступай, как он.
Арефа Гордиенко, Касьян Кулиш, Никодим Троценко, Денис Демченко, Митрофан Мордовец из Шамово.
Парубок Егорка Вербицкий, у которого уже к этому времени срослись на руках отрезанные топором пальцы, как раз собирался идти на гулянку, когда, проходя мимо их двора, на огонек заглянул старый отцов приятель Федор Кулиш, живший в Рееве. Поручкавшись с сыном и отцом, Кулиш спросил:
- Кум, а кум!
- Га?
- Отчего ты, Каленик, своего сына все еще не женил? Уж я тебе, что надо скажу: жени поскорей, пока не протухнет.
- Да он еще ребенок, глуп совсем.
- Это ничего! В самый раз глупого женить.
- Почему ты так считаешь, кум Федор?
- Потому как в разум войдет, жениться не захочет.
Посмеиваясь над досужей болтовней старших, парубок пошел по темнеющим улицам села, дразня своим свистом собак.
Когда уже начало совсем темнеть, молодой казак за высокой каменной оградой старостинского двора увидел прогуливавшуюся красивую женщину, в которой он не сразу узнал пани Горпину. Та гуляла по своему подворью и негромко пела:

Меня милый провожал,
Думала – с гармошкой.
Заглянула под полу –
Там горшок с картошкой!

Она выглядела в сгустившихся синих сумерках столь загадочно, что заставила парубка забыть о всяких правилах приличия, тем более, что он в свою очередь думал, что это дочь почтенных родителей Ганнуся, отчего парубок в шутку крикнул ей:
- Сейчас я приду к тебе, радость моя!
- Ах ты, бесстыдник! - живо всполошилась затворница. - Да как ты посмеешь придти сюда?! Как сумеешь зайти во двор? Ведь тут и входа нет! Разве что обойти двор с приречной стороны? Иди же с той, западной стороны С западной, да живее!..
Когда парубок оказался во дворе старосты, пани Горпина подвела его за руку к стожку на заднем дворе, стала на карачки и оголила свой широкий и мясистый белый зад.
С этим она оглянулась и сказала растерявшемуся казачку:
- Я должна предупредить тебя, хлопче, что через час вернется мой муж.
- Но я не делаю ничего предосудительного, пани Горпина.
- Вот именно. А время идет.


Марсен Мережников из Надеждовки.



апр
CXV

Цацками иной обвешается, хоть на огороде опудалом ставь.
Как ни важен был на своем уланском поприще подпрапорщик Каллимах Сугак, но и тот вынужден был справлять домашние повинности, распределяемые его женой Дроней. Хотела мать послать в Лозоватку базаровать сынка Тита, но того как раз призвали на весенний сбор – довелось посылать продавать сметану мужа.
Никто бы не подумал, что такой поважный военный чин окажется чересчур большим лакомкой. Уж до горилки бы, а то - до какой-то там презренной сметаны!
Как только Каллимах переехал Недайводу, миновал две или три придорожные кочевницкие могилы, возвышавшиеся с левой руки, где поднималось теплое апрельское солнце, как он тут же развязал кошель с тремя большими макитрами сметаны, снял крышку с одной и начал по-собачьи лакать.
И всё бы ничего, но как раз полем за зайцем гналась рыжая лиса, они перебежали шлях прямо перед головами волов, те от неожиданности остановились, но тут же дернули с силой воз, от чего Сугак утонул всей своей башкой в макитре, задел два остальные горшка, перевернул их и залил весь воз.
Вытирая руками свою голову и облизывая густо вымазанные руки, чтобы не пропадало добро, он только и мог, что пробурчать сердито:
- Вот ты и думай через бесовых волов: теперь ни до торгу, ни до жёнки.





Сигизмунд Синельник, Салим Сабир, Шуля Шутенко, Щегол Щербина.


Сидит милый на крыльце
С выраженьем на лице.
Выражает то лицо,
Чем садятся на крыльцо!


Бенигн Бакулин из хутора Кудашевка, что к югу от Христофоровки.



апр
CXVI

Через пень-колоду как делать что, то уж лучше на печи грызть калачи.
Елизар Орел, Мартын Гайтота, Мануил Манько, Терентий Ткаченко, Калистрат Калашник.
- Хочу с вами пошушукаться, - подозвал пан Кикоть лекаря Суганяку.
- Шушукайтесь, - подошел к нему тот.
- Тут такое дело У моей жены Горпины на пикантном месте растут рыжие волосы.
- А разве вам это мешает, пан староста?
- Нет, но друзья тот же полковник Гайтота, эконом Кияшко, помещик Крутой, другие весьма почтенные люди смеются, - сказал на ухо Кикоть.

У милого поговорка:
Понимашь, не понимашь.
Вислоухий посижальник,
Что ж сидишь, не обнимашь?

На то полковник Гайтота ответствовал:
- Король французский Людвиг Великий XIY, не имея счастья в войне, принужден был отдать неприятелю многие знатные места. На это некто испанец сказал: «Его величество подобно рвам, которые делаются велики по мере вынятой из них земли».

- А может, тебе еще и в пекло путь показать? Иди, приободрись, не нюнь!


Камай Котляр из хутора Вольный Табор, что под Широким.



апр
CXVII

Шашкой после сражения не машут.
Федор Клименко, Яким Явтушенко, Кристофор Кравец, Стас Станислаский из Недайводы.


Мой милёнок пимокат –
Хорошо пимы катат:
Он таки пимы катат –
На неделю не хватат!


Павел Постригайло из Софие-Гейковки.



Крестьянский обед был незатейлив и скуден.


апр
CXVIII

Щедрый от щедрости умрет, скупой – от скупости.
Вавила Вошколуп, Тарасий Сушко, Чабро Чепик, Макарий Максимов.
Две бойкие пании, Мира Сушчиха и Ева Галетчиха, стояли посреди церкви и тихо шептались.
- Моего мужа привезли из криворожской лечебницы, - говорила Мира. - Ему удалили аппендицит.
- А что это такое?
- Это такой маленький отросток внизу живота. Он никому не нужен, но дела идут лучше, когда его там нет.
- Нужно рассказать об этом своему мужу, - задумчиво проговорила пани Ева.

Пришел с каргой в часовню к богу и начал бить поклоны.

На горе зеленый куст –
Гнутый-перегнутый.
Все весёлые, а мой –
Как индюк надутый!


Велизар Верко из хутора Чапаевка, что под Новопольем.



28 апр
CXIX

Ы-ы-ы, какое стыдобище: настоящего джигита позор убивает, настоящего пана - похоть.
С самого что ни есть утра судья Ипполит Пантелеймонов, при участии станового пристава Михайлы Мамая и уланского доктора капитана Устина Суганяки судили отъявленного развратника Оксамита Омельченко, который, как выяснилось, жил одновременно с пятью женщинами да при том еще распускал изрядно вон руки.
Выполнявший функции прокурора, пан Мамай спросил:
- Подсудимый, вы давно живете с последней женой?
- Это с моёй?
- Не с моёй, а с моей!
- С твоёй Аглаей полгода, кажись.
Пристав подавленно опустил голову и судья Ипполит Иннокентиевич тотчас же закрыл брешь в прениях:
- Ваше прелюбодеяние с означенной персоной Аглаей Мамайшей, если рассудить здраво, не такое уж само по себе и преступление в наше время утраты подлинных семейных ценностей. За которыми, к тому же, нет надлежащего присмотра, - с укором поглядел он на мужа означенной дамы. – Прискорбно совершенно иное. Для прояснения истины суд хочет узнать, что побудило вас, подсудимый Оксамит Омельченко, ударить жену присутствующего здесь морально пострадавшего персонажа этой семейной драмы?
Подсудимый исподлобья поглядел на станового пристава:
- Скорее вина во всем этом – пана Мамая.
- О, это нечто новенькое! И чем же он провинился перед вами и своей женой?
- Своей тупой скаредностью. Пани Аглая обещала мне за проведенную с ней е ейную любовь три рубля, а нашла в своем ридикюле только полтинник. И сказала, что ее жадный мужлан Михайла совсем не дает ей ни копейки денег на ленты и всякие дукачи. Нашу любовную сделку она посчитала состоявшейся и вполне оплаченной, в то время как я посчитал ее, приставшу, своим должником.
- Стало быть, это была тривиальная отместка?
- Скорее да, чем нет. Судите сами, ваша честь. Аглая стояла ко мне спиной, под рукой у меня была сковородка, а дверь позади меня – открыта. Ну как было не воспользоваться таким благоприятным стечением обстоятельств?


- Чего это ваши парубки среди бела дня гопакуют? – спросил судья, недовольный бездельничаньем молодежи.

Погляжу в окошко, в сени:
Милый треплется со всеми.
Потрепись, трепло-трепало,
Затрепался с кем попало!


Лех Литовченко из Веселого.


На этом их пути разошлись – один поехал налево в сторону села Веселого, другой – в сторону криворожской слободы Гданцовки.
После длительного перерыва Ипполит Иннокентиевич решил возобновить штурм крепости, которой являлась бесподобная девица Христя Товстуха. К тому же он ни на один час не забывал о заплаченных мадам Кривопупеншихе пятидесяти рублях золотом. Эта старая повея и сводня, носившая имя богини урожая Анноны, не возвращала задатка, а посему с юридической стороны он имел законное право на погашение своего кредита с дальнейшей уплатой хозяйке притона ста оговоренных при сделке рублей.
В чем-в чем, а в правопорядке всевозможных свойств он за годы своего судейства поднаторел. Судьба несчастной сиротки волновала его меньше всего. В ней он видел лишь лакомый предмет собственного старческого вожделения.
Совсем иначе представлялась эта затянувшаяся коллизия о разрушении ее девственности самой Христе. И всё же, как ни очевидны стали теперь замыслы пани Анноны, у девушки по-прежнему не хватало духу взглянуть на них открытыми глазами, она все еще не утратила чувство зависимости от этой старой карги, настолько считала себя принадлежащей ей душой и телом или, скорее, пыталась самое себя обмануть, продолжая хорошо думать о ней, что предпочитала дожидаться самого гадкого с ее стороны, чем оказаться голодной на улице без единой копейки денег или друга, хотя бы такого, как ее партнерша по лесбиянским играм, многоопытная в любовных забавах Формоза, к кому можно было бы обратиться за помощью – страхи эти были и безрассудством ее и ее грехом.
Вся эта путаница вертелась у Христи в голове, когда она печально сидела у камина с глазами полными от слез. Как тут внезапно то самое страшное, что она связывала с судьей Пантелеймоновым, по какому-то зловещему наитию вернулось уже не в мыслях, а наяву в эту маленькую комнатку вновь.
По чистой случайности мадам Кривопупенчиха и ее компаньонша Формоза гостили на хуторе Дубовая Балка, в одной сиротском хате, богатой целым выводком подраставших одна за другой смазливых девчушек, дома оставалась одна служанка Христя, которая и пропустила уездного судью, как давнего почтенного клиента, к тому же зная об его интересе к Христе. Дверь отворилась и на пороге предстал он, еще более постаревший, посеревший, но уже вполне взвинченный до того состояния, чтобы продолжить осаду неподдающейся крепости.
- Ты не передумала, Христя? – только и спросил он, подходя к ней совсем близко, так что она ощутила с половины сажени гнилостный дух его старческого дыхания.
- Что я должна была передумать? – спросила она, инстинктивно сложив руки для защиты на груди вверх кулачками.
- Я спрашиваю тебя в последний раз: ты отдашься мне по своей воле или тебя снова брать силой?
- А ты попробуй, гнусная тварь, если это у тебя получится, - лягнула она правой ногой прямо в пах, так что судья не упал только потому, что больно ударился спиной о стенку.
Однако он не ретировался с пристыженным видом, а с разбегу бросился на девицу, и между ними завязалась нешуточная схватка – схватка добра и зла. Но получив в какой-то момент случайный удар острым девичьим локтем прямо в нос, Ипполит Иннокентиевич вынужден был отступить, закрывая сорванным же с девичьей шеи платком кровоточащие ноздри.
Шея и плечи Христи были обнажены, довольно глубоко искусаны похотливым стариком, чепец во время возни соскочил на пол, так что можно представить, в каком диком беспорядке торчали у нее во все стороны волосы. Вид ее злодею, разумеется, не был безразличен, взирая на цвет юности, такой доступный и еще не усладивший его, он, наверное, вновь ощутил похотливый, скотский свой позыв.
Выдержав паузу, он спросил – и тон его речи сильно смягчился:
- Не поладим ли мы с тобой, Христя, к общему удовлетворению, пока не нагрянули сюда твои пожилые сводни?
- И не подумаю! – вскричала Христя.
- А зря. За это, - обещал монстр, - я верну тебе свое расположение
В то же время он снова бросился на девицу, стал целовать лицо, шею, грудь, разорвал петли нижнего белья и начал ощупывать ее лакомые выпуклости и впадины, взахлеб целовать набухшие соски. Каким не оставался неприятным старикашка для угнетаемой Христи, а всё же своими настырными домоганиями он довел ее до полного экстаза и она протяжно простонала, чувствуя, что уже не владеет собой. Но в ту же секунду ее озарила незначительная искорка сознания, которая придала сил к упорному сопротивлению. Только на сей раз и крайнее отвращение, и страхи ее за то, что он все-таки распластает ее и, овладев сполна, вперит в ее чистое лоно свой омерзительный отросток, подобный обрубленному головастому змеенышу, и исполинский, разгоревшийся в душе гнев – всё было на ее стороне, всё вселяло в нее дух ей доселе несвойственный, так что она вырвалась от него, побежала к звонку и, прежде чем он успел опомниться, зазвонила в него с таким остервенением, что в результате тут же объявилась служанка Марта узнать, в чем дело и не желает ли пан судья чего-нибудь для продолжения своего вполне светского визита.
Она влетела в комнату до того, как он сумел дойти до самых невообразимых скотских крайностей; увидев же, как распростерлась Христя на полу с разлохмаченными волосами, как из носа у нее течет кровь (вряд ли это преуменьшало трагизм сцены), как мерзкий преследователь девушки всё еще намеревается до конца довести свое гнусное черное дело, стоя с приспущенными до самых колен брюками, нимало не трогаясь воплями и мольбами жертвы, Марта была сбита с толку и сама не знала, что сказать, как бы пребывая между сциллой и харбидой.
Марта, конечно, прошла в этом доме огни и воду, и к такого рода происшествиям давно уже привыкла, но нужно было бы вытравить из ее сердца всё женское до капельки, чтобы она осталась безучастной. Кроме того, вообразив по чисто внешним признакам, что дела у подстарковатого гостя и юной приживалки зашли значительно дальше, чем то случилось на самом деле, а потому с политесом можно кончать, раз Христя вследствие своего мнимого полового совокупления стала обычной принадлежностью этого дома и попала в то положение, в котором она и обнаружила девку, Марта, блюдя верность дому, тут же приняла ее сторону.
- Прошу пана Ипполита сойти вниз и позволить девушке оправиться опосля всего.
- А я ей и так не мешаю, - пытался он в горячности артачиться.
- Послушайтесь моего совета, милостивый сударь. Всё у нее пройдет скоро А когда пании Аннона и Формоза, которые еще не вернулись из поездки, вернуться, они всё устроят как нельзя лучше к удовольствию пана. Вы ничего не потеряете, немного потерпев с этой милашкой-бедняжкой. Она сама жуть как перепугалась Она и не знает, что сказать на такие дела Но вы как хотите, пан Ипполит, а я останусь с Христей, пока хозяйка не вернется домой.
Говорила Марта, эта девка-солдат в передничке с подтяжками крест-накрест, решительным тоном, да и сам монстр уже начал понимать, что его присутствие ничего не поправит и ничего не даст ему больше, чем его распухший и всё еще продолжавший кровоточить утиный нос, поэтому, взяв шляпу, он вышел из комнаты, что-то бормоча себе под нос и дергая седыми кустистыми бровями, как старая обезьяна, так что Христя была избавлена от ужаса его мерзкого присутствия.
Как только он удалился, отчего и дышать в комнате сразу стало легче, Марта очень сердечно предложила Христе свои услуги и помощь:
- А вот я тебе капель успокоительных дам. Ложись-ка ты в постель, не сиди сиднем на полу
- Не надо! Не хочу! Не буду!.. – брыкалась девица, решительно противясь от страха, что монстр Ипполит Иннокентиевич вернется и воспользуется таким преимуществом.
Однако, многочисленными увещеваниями и обещаниями, что нынешней ночью никто ее покой не нарушит, Марта убедила Христю улечься, она же и в самом деле так ослабела в борьбе с чудищем, что у нее вовсе не стало сил ни сидеть, ни отвечать на вопросы, которыми любопытная Марта засыпала и запутывала ее.
И вот вам жестокость судьбы девичьей! Христя страшилась вида пани Кривопупенчихи так, будто сама была преступницей, а та – потерпевшей и обиженной, - ошибка, которая со стороны не покажется никому странной, если принять во внимание, что сопротивлением приживалки ни в малой степени не руководили ни добродетель, ни принципы, его вызывало лишь конкретное отвращение, появившееся у нее к первому и грубому посягательству на ее трепетную невинность.
Как можно о том догадаться, пока пания Кривопупенчиха не вернулась домой, Христя всё время провела, охваченная страхом и отчаянием.
Около одиннадцати вечера возвратились обе ее патронессы и получили довольно благожелательный доклад от Марты, которая поспешила встретить их, ибо пан Пантелеймонов, прождавши возвращения старой сводни, пока у него терпение не лопнуло, уже покинул дом. Громко топая отяжелевшими телами, пании Аннона и Формоза поднялась наверх, где увидели бледную Христю, с лицом в крови и всяческими иными следами крайне подавленного состояния, и принялись больше успокаивать и подбадривать девицу, чем ругать, чего она в слабости своей так боялась, - она, у кого было куда больше прав и оснований наговорить им в горячке кучу самых уничижительных резкостей.
Пания Кривопупенчиха, посчитав всё чепухой, не стоившей выеденного яйца, удалилась с довольным видом, вполне резонно считая, что аванс уездного судьи из пятидесяти рублей золотом окуплен хотя бы на один ломанный грош. Формоза же присела к Христе на кровать и с помощью своего прагматичного метода самоудовлетворения через прощупывание незначительных подробностей и нюансов вовлекла девушку в разговор, из которого поняла, что та натерпелась куда больше страха, чем боли, ведь самой существенной-то боли и не было.
Узнав, что нужно, она, полагала Христя, сама хотевшая спать, отложила до утра лекции и инструкции и оставила свою подопечную, если выразиться точно, наедине со своим беспокойством, ибо большую часть ночи она прометалась и проворочалась, изводя себя самыми превратными представлениями и дурными предчувствиями; вконец обессиленная и измотанная, она впала в какое-то горячечное забытье, от которого очнулась под утро в жуткой лихорадке – обстоятельство, которое самым решительным образом оградило, по крайней мере, на время, ее от нападения ненавистного негодяя, для нее куда более ужасного, чем самое смерть.

29 апр
CXX

Эхом по всей земле та развеяна суть: не говори, - отвесен склон, захочешь, - покоришь; не говори, что враг силен, - захочешь, - победишь.
Будучи видным парубком, Иван Ивченко, пользовался большим почтением у живших по соседству в ауле Балбей ногайских джигитов и аксакалов. С Моллой так он вообще дружил, и порой на речке, любимом месте времяпрепровождения, их нельзя было разлить водой.
Знал Иван и то, что жена у Моллы, известная во всей дикой степи своими незаурядными выходками Фатима, была непревзойденной пройдохой.
Как раз в эту цветущую весеннюю пору ей понадобилось сходить в дальний аул Карачун, что был внизу по течению Ингульца, проведать отца. Когда она собралась уходить, то сказала Молле в присутствии Ивана:
- Смотри, Молла, я оставляю тебя на целый месяц. Вдруг ты за это время заглядишься на кого-нибудь из наших степнячек или из их хохлушек, - кивнула на Ивана. – Если ты даже подумаешь о чем-нибудь таком, я поседею, зубы у меня выпадут, пальцы сгниют, стану я калекой, постарею, одряхлею, а самое главное – моя писявка, а твоя услада отсохнет и отпадет. И до самой смерти тяжким грузом буду висеть у тебя на шее. И всё в доме ты будешь тогда делать сам.
- Авось не буду? – хмыкнул Молла.
- То-то, веди себя тут пристойно. А ты Ваня, будь добр, не води его по своим девкам.
- А я никогда и не водил, - скорчил гримасу недоумения Иван.
На том Фатима одела дорожные чувяки и покинула юрту.
Молла и Иван тут же переглянулись и пырснули от смеха.
- Ишь ты, напугала чем джигита, - браво поведя плечом, молвил Молла. – Найди, Ваня, мне хорошенькую бабенку.
- Сам найдешь. Они как увидят, что Фатима ушла, сами слетятся, как мухи на мёд.


Емельян Кучеренко, Касьян Караульченко, Созон Савко.
Первая жена Емельяна Кучеренки, Серафима, некогда жаловалась соседке Марии Дядюрихе:
- Ох, голова болит! Ничегосеньки не выспалась: около двух легла
- Понимаю, около двух тяжко. Особенно если молодые и резвые
Жалобами на свое здоровье жена пастуха и барышника Емели прикрывала все свои изъяны. Было их у нее очень много, но самым главным, видимо, было то, что являлась она никудышней хозяйкой, что и привело к тому, что старшая дочка Текля уже с малых лет стала ходить по чужим хатам побираться и воровать. Оттого по всей Марьяновке мать двух дочек славилась как такая плохая кухарка, что когда бы что не напекла, то в рот его нельзя было взять. Серафима же из того хлеба, сырого и клейкого, насушит сухарей и даст мужу хоть утром, хоть за обедом, хоть за ужином. А поскольку тот большую часть дневного времени проводил в степи возле своего стада, то ему приходилось всегда довольствоваться одними сухарями да молоком, которое он сам доил у коров и коз.
Бывало, как идет Емельян утром со стадом в степь, в широкую зеленую низину, что тянулась почти до самых Тернов, то бросит те сухари по дороге в колодезь, где они и потонут. Возвращается вечером назад, достает размокший хлеб и ест.
Однако вскоре умерла Серафима, знать, не зря все время жаловалась на голову. Не было времени у Емельяна на то, чтобы выбрать другую, хорошую жену. А тут как раз соседка, Мотря Дядюриха, вдовствовавшая уже больше десяти лет, зачастила к соседу по всяким пустячным причинам: то ей веревку свей, то кабанчика завали, то новые грабли сделай, то новый веник свяжи А однажды пришла, когда он в амбаре мякину от зерна отделял, но уже ничего не стала просить, а сама вызвалась собрать пшеницу и просеять на ветре. А только тот раз у них с новым урожаем ничего не получилось. Только она наклонилась над ворохом нечищеного урожая, как Емельян при виде всего того, что таилось последние годы без мужского пользования под юбкой у бабы, молодым бычком повалили ее на колени и начал с молодецким пылом и жаром отхаживать.
Когда, наконец, они умерили свой горячий пыл, Мотря, выцеловывая его по всему животу, истомно шептала:
- Голубчик мой Уважил мое сердце Что для тебя сделать, ты только скажи
- Спеки мне свежего хлеба, - притянул он Мотрю к себе и, пестя ее груди, сказал: - Чтобы хлеб был такой же белый и сдобный, как твои пампушечки.
- Да не диво! - засмеялась Мотря и, вырвавшись из мужичьих объятий, поспешила приступить к делу, но уже у самой двери оглянулась. - А в какой хате мне ставить хлеба?
- В этой! - что прозвучало как изъявление желания жить вместе.
Мотря хорошо пекла хлеб. Однако Емельян по старой привычке, выгоняя стадо в степь по утрам, бросал белые сухари в колодезь. Они не тонули, а плавали сверху. Бродячие собаки повадились прибегать к степной кринице, вытаскивать лакомые куски и съедать их. И теперь Емельян целыми днями ходил голодный. Появляясь вечерами в Марьяновке, он жаловался каждому встречному и поперечному:
- С первой женой много хлеба поел, а с этой хоть с голоду помирай!
Прослышав об этом, сожительница спела ему песенку, как бы невзначай:

Милый мой, милый мой,
Семячко арбузно,
При людях бранишь меня –
Думашь, не конфузно?

- Чтоб бог тебе с голубого неба не поленился пособить.

Дядюрихе несказанно повезло: на лозоватскую ярмарку она ехала с Кучеренками от ворот своего двора, возле них же и вылезла с воза по возвращении. Майра тоже хотела поехать, но свекровь не взяла ее, боясь лишних скандалов, на сей раз из-за собственного скупердяйства.
Вечером, приехав домой, свекровь привезла Майре платок и материю на юбку. Майра развернула платок. Он был черный, в маленьких цветочках.
- Наверное, хотите меня в монашки постричь, - промолвила Майра и бросила платок на стол. Она взглянула на материю для юбки; матери была дешевенькая, темная, с красными точками. Майра даже не развернула ее и отошла от стола.
- Я так и знала, что не угожу тебе. Не знаю, кто тебе и угодит, - сказала свекровь, рассердившись, - вишь, какая барыня! Выросла в такой роскоши.
- Не страдайте. Оно всё скоро пригодится, - ядовито усмехнулась невестка.
- Где пригодится? Ты это к чему?
- Сами догадайтесь.
- Что, смерти моей желаешь?
- Да вы сама укорачиваете свою жизнь.
Майра больше ничего не промолвила. А как ей, молодой женщине, хотелось на праздники покрыть голову роскошным красным платком по примеру других молодиц!
Она только тихо вздохнула.
«Не вольная моя воля в этой хате», - подумала она. И ей так захотелось свободы от чуждых ей стариков и собственной хаты.


Пиперион Перевалов из Недайводы.


30 апр
CXXI

Южане знают непреложную истину: сеять дано каждому, воду привести – отважному.
Пяток дней назад, будучи по своим торговым делам в Лондоне, Модест Лазоренко стал почти свидетелем того, как возник протокольный принц. Ему со своими приказчиками выпала среди других большая честь обслуживать большой дипломатический раут.
Подписав лондонский протокол, европейские державы уладили вопрос о престолонаследии в Дании в пользу протокольного принца Христиана Девятого из рода Глюксбургов. Род Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Августенбургов был изгнан из Шлейвига и Гольштейна. Король Дании Фридрих Седьмой в вопросе о самостоятельности Шлезвига и Гольштейна пошел на уступки Пруссии и Австрии. Так что поимев немалый куш от торгов, Модест ко всему был награжден пятью звездами большого достоинства всех главных участников протокола, которые при предъявлении знака отличия уже одним отворотом лацкана сюртука, где во избежание ненужной шумихи рекомендовалось в обычное время носить сии регалии, давали право беспошлинной торговли в конкретной державе.
Главным же приобретением Модеста было то, что он умыкнул с этих раутов смазливую девицу по имени Беатрисса не какого-нибудь, а бразильского происхождения. Проще говоря, он прикормил ее, как голодную приблудившуюся дворняжку. Ради сытного и сладкого куска она готова была следовать за его возом в любую даль.
Не ведая о том, что с бразильским климатом довольно сложно скрыть недостатки фигуры и лица под одеждой и слоем пудры, купец понял лишь то, что бразильянки умеют следить за собой не хуже хохлушек. Впрочем, он, подобно любому собственнику фазенды, предпочитал местный эталон красоты – широкие бедра, большая грудь, длинные вьющиеся волосы, пухлые толстые губы и вздернутый нос. А о бразильской поистине кобыльей попе и говорить нечего, даже не слышав ходивших о том легенд бывалых знатоков из числа моряков и торговцев.
Одно смущало Модеста – Беатрисса хотела иметь светлые прямые волосы и готова была ради этого прибегнуть е различным чародейным средствам и утюжкам для волос. Хорошо уж и то, что стрижки, как понял он, у южно-американских дев были не популярны, волосы просто собирались в хвост и закалывались. Зато бразильская красавица любила носить крупные украшения, причем смешивая драгоценные металлы и камни с простыми кустарными безделушками.



Овидий Омаровский, Теофил Тодорико, Шалим Шалов


Ой, пожружка, ой да ой,
Потерялся милый мой:
У старухи бешеной,
В киселе замешанный!


Квиндей Ковчан из сельца Каменное Поле, что к северо-востоку


КАРТИНА НА ТЕМУ

- Ага, какой ты умный! Пойди вон старую бабу поцелуй в гузно!
Ворона каркает, - себя развлекает.


1 мая



CXXII

Языком не храбрись, докажи делом.
Марфа, жена табунщика Мирона Остапенко, с утра пребывала в угнетенном состоянии. Своих слез она не скрывала даже от наймички Марии Мельниченчихи.
- Ох, Мария, - пожаловалась она ей, - уверена, у моего мужа - шашни с поварихой Хевроньей.
Марию от этих незамысловатых слов даже перекосило на лице.
- Я вам не верю, добродейка, - обиженно ответила наймичка. – Вы это нарочно сказали, чтобы испортить мне настроение и заставить рвать сердце.



Грицько Голяк, Панфутий Покора, Хтанас Хорольский, Улас Угнич из Недайводы.
На улице встретились два приятеля, младший писарь управы Грицько Голяк и начинающий землевладелец Платоша Нарышкин, у которого в недавней драке с терноватскими парубками был свернут набок нос.
- Вот хорошо, что я тебя встретил, - обрадовался Грицько. - У меня сейчас свиданье с французской мамзелью пана Делекторского, пойдем со мной.
- Грицько, но ведь я буду тебе только мешать
- Наоборот! Когда Лизи увидит тебя, мои шансы сразу возрастут втрое.

Старуха вдруг заголосила, закатив под лоб глазищи, аж дыбом встал седой волос.

На тiм боцi, на толоцi
Паслися телята.
Хлопцi ловлять та цiлують,
Думають – дiвчата!


Ньютон Некрасов из Веселого, что к югу от уездного местечка.
Куда большой караван идет, туда и маленький.

2 мая
CXXIII

Азбучная истина: не хочешь, чтобы отец упрекал, слушай, что тебе говорят люди.
С самого утра стряпчий Маркиан Галетка, во всем сохранявший свой привычной с военной службы в чине штабс-капитана внешний лоск, посетил цирюльника Бернарда Барлита, подправил шевелюру на голове и сбрил рыжие усы в угоду совей юной пассии Ювениле Ющенчихе, которая очень боялась щекотки в интимных местах.
Поскольку его путь по делам нового дня проходил мимо собственного двора, то он решил накоротке заглянуть в дом, чтобы хвастнуть своим новым видом перед женой Евой.
С этим он и ворвался стремительно в горницу к жене, которая продолжала почивать при закрытых ставнях, делавших помещение совершенно темным даже при всем том, что за окнами во всю светило солнце. Ева тотчас же вскочила с постели нагая, как была после утренней близости с мужем, бросилась к нему на шею и начала нежно целовать.
- Ну, а теперь скажи, друг мой Ева, как ты находишь меня без этих поганых рыжих усов? – спросил Галетка.
- Ах, это ты, Маркиан? – ответила жена разочарованно, узнав мужа только по голосу, вырываясь из его объятий, когда он уже успел облапить ее спереди и сзади.



Чирок Чуприна, Кардиалак Кравченко

- Берестовое лукошко полно морошки, - насмешливо проговорил казак Глеб Чуприна.
- Кабы не так, - возразил его приятель Кронид Кравченко.

Ты, шипшиночка колючая,
Цветочек аленький, -
Не хочу забыть милёночка,
Любви старенькой!

- Душа не найдет непреходящего удовлетворения ни в одном из трех миров, пока не станет праведной.
- Да, каждая душа осознанно или неосознанно жаждет праведности, и каждая душа стремится утолить эту жажду своим особым образом, соответствующим ее уровню познания.
- Жажда одна, и праведность одна, но путей, ведущих к праведности, много. Те, кто ищут сознательно, благословенны и вскоре они поймут, что окончательное и постоянное удовлетворение душе может дать только праведность, ибо они нашли истинный путь.
- Ты заметил, те, кто ищут бессознательно, временами окунаются в море удовольствия.
- Да, заметил. Но они не благословенны.
- Почему?
- Потому что прокладывают себе дорогу страданий, по которой им придется израненными, с душою, оплакиваюдщей свое утраченное наследство – вечное наследство праведности.
- Как я понимаю, наш путь озарен божественным светом.
- Источник света – в тебе, ты сам – этот свет.


Тихон Тесленко из Христофоровки.
Кто за жаром пришел, сита не возьмет.


3 мая
CXXIV

Басня – не басня, а мораль есть: лошадь лягнет, - лошадь выдержит, жеребенок лягнет, - жеребенок выдержит.
Михайла Мамай, Евсей Нарышкин, Юстиниан Юрченко, Велимир Величко, Микита Мотренко из Терноватки.
- Этот Платошка Нарышкин просто наглец, - сказала одна девица.
- Почему?
- Представь себе: когда вчера я сказала у себя дома, что не хочу видеть его, он взял и задул каганец.
- А что было дальше?
- А как я могла это видеть?

На весёлую беседу
Милый не явился:
Они шли через болото,
Клюквой подавился!

Уже у коня из губ пена хлопьями летела, а он всё, знай себе, скакал.


- На мой взгляд, - говаривал закоренелый холостяк, но зато любитель молодичек с пышными формами, изгнанный со службы церковник Постой Паливода из хутора Дубового, что под Красино, - в обществе нет ничего смехотворнее и глупее, чем брак и звание мужа, а в политике – чем королевская власть и сан монарха.
- Кажись, я ничего в ваших словах не понимаю Что же тут смешного? – пожал плечами Мамай, несколько обиженный за те непреложные вершины власти, которым он служил верой и правдой.
- Вот два предмета, которые особенно меня веселят и дают мне постоянный повод для шуток. Поэтому, пан становой пристав, тот, кто сумел бы меня женить или возвести на трон, отнял бы у меня добрую долю моего разума и веселого нрава.



Девушка с фиалками была бы вполне красива и притягательна для любого мужчины, если бы не ее широкие ноздри на несколько вспухшем носе. Одетая в легкую палеринку с длинными рукавами, где из-под края левого выглядывали модные швейцарские часы в виде квадрата, она тем не менее притягивала к себе взоры всех без исключения собравшихся здесь мужчин.


Тощей лошади плеть в тягость.

4 мая
CXXV

Верность слову – мужчины достойна, непостоянство – удел недостойных.
Филарет Пистрюга, Циля Цеховой, Дементий Дервиш, Аристарх Артюхов из Недайводы.
Рано утром дьяк Филарет Пистрюга пошел на речку за водой. Над нешироким руслом заводи, что уже в полусотне шагов вела по сухостою к вершине Сушковой балки, стиснутой двумя бугристыми стенами низкого верболоза, дрожало-колебалось белесое облачко тумана.
Несколько дней погода была теплой, накануне прошел моросящий дождь и за ночь на склонах ложка через прошлогоднюю ветошь бойко пробилась зеленая щетка степного разнотравья. Что-то еще значительное произошло в природе, но никак не мог понять дьяк – что? И лишь спустившись по пологому склону на бережок, как бы сразу прозрел – раскидистая черемуха у самой воды накинула на себя, словно юная нареченная подвенечное платье, белую кипень цветов.
Видимо, не он один любовался дивом природы, ведь черемухи росли через каждый двор. В одном из них послышалось девичье пение:

Мою белую черемуху
Ветром распороло
Мово милого дружка
Жорновом смололо!

Правду же говорят, что цветение черемухи приносит временные холода, а то и грозы с хлебными дождями. Он невольно порадовался предвещению дождя, зная, что поп Акинфий гостит у родни своей жены на восьмом квартале, и что он пошел туда пешком, легко одевшись, не прихватив ни зонтика, ни старой рясы, чтобы укрыть тело, а долгое нахождение под холодным ливнем не обещало ничего хорошего, кроме насморка, боли в груди, долгой и томительной болезни и неминуемого переселения души в мир иной, чему дьяк не мог не порадоваться, а посему он начал десять раз кряду делать поясные поклоны образу святого Ильи-громовержцу, чтобы напустил на землю потоп не хуже библейского.
А после того стал на паперти и долго смотрел в заречную даль, где вихлястый шлях соединял восьмую часть местечка с ногайским аулом Балбей, и где под черневшим небом вот-вот должен уже был показаться настоятель церкви, а на его голову пролиться благословенный холодный дождь.
Тут пришли с хозяйского двора церковные служки Цезарь Цеховой и Демир Дервиш, а с ними недайводский верхолаз-золотильщик куполов и крестов Артем Артюхов.
Между ними завязалась беседа.

- Это как в той побасенке, - сказал Цезар. – Жаба, журавль и желтый жучок в гости к ежихе шли на лужок, чтобы пришила на место портниха буковку Ш и в лесу стало тихо.
- У нас с батюшкой никогда не станет тихо, - возразил дьяк и снова окинул взглядом противоположный берег. На этот раз он узрел идущих шляхом двух священных особ: православного попа и мусульманского муллу Кайсына, что был меньшим братом ходжи Дохи.
Встретившись случайно на перепутье, они неторопливо шли к речке, чтоб одному переплыть на лодченке на свой берег и чтоб второму найти где то сидевшего с удочкой брата ходжу. Как ни странно, они никогда не ссорились, считая, что у них один бог, а они - лишь два сына его с одной верой на разных языках.
Говоря себе о том о сём, не сразу заметили, что набегают на небо тучи, что в воздухе пахнет грозой. Сильный гром над головой привел их в чувство.
Мулла Кайсын тут же спросил:
- Скажите, божий служитель, что оно там гуркочет?
Поп Акинфий решил пошутить над муллой и ответил:
- То наш православный бог толчет вашего аллаха.
Это очень не понравилось мулле, и, чтоб не остаться в долгу, он заметил:
- Так ему, дурню, и надо! Пускай, бей черти батьку, с кем попало не связывается.


Савасьян Синько из хутора Дружбовка, что за Марьяновкой.
------
С неба дождь не посеет, земля не зазеленеет.


5 мая
CXXVI

Горы снегом дорожат, добрый молодец – честью.
Кузьма Печеневский, Андрон Ревуцкий , Хазан Хоменко, Калистрат Калинин.
Родители казака Андрона Ревуцкого жили отдельным двором в своей старой, как и сами оба, хатке. Пока были помоложе дед Кондрат и бабка Палажка, то и жили как-то дружнее и веселее, а к дряблой старости, когда каждый стал думать о своей смерти, вроде черная кошка пробежала между ними. Сильно не ссорились, но перестали вдруг терпеть один одного.
Заболел как-то дед Кондрат, слег, старуха его кое-как кормит, а себе напечет колбас, наестся, пьет – не напьется воды и говорит с веселым лукавством:
- Что за беда, что пьется вода?!
Старый Кондрат присмотрелся и понял, в чем дело. Вот как-то вышла бабка Палажка из дома к сыну Андрону, а дед шасть за печку, нашел там колбасу, съел половину, напился воды и, потирая себя по раздувшемуся пузу, довольно проговорил:
- Что за беда, что пьется вода?!
Прибегает старуха от невестки Веклы сытая и довольная и – к макитре с водой:
- Что за беда, что пьется вода!
А дед Кондрат с печи отвечает ей со смешком:
- Съел и я полбеды да напился воды!
Старуха поняла намек и стала потчевать своего деда. И вскоре он выздоровел и стал ей добрым помощником во всех домашних делах.

Погоди, милый, жениться,
Походи по улице:
Еще перина не готова,
Пёрышки на курице!

- Чертовка корчилась, сопела так, словно жил в ней злой демон.

КАРТИНА НА ТЕМУ

Хрисий Харченко из сельца Романовка, что под Широким.
Кто коня жалеет, - под ноги глядит, кто птицу жалеет, - в небо.


6 мая
CXXVII

Добру молодцу огни и воды нипочем.
Уже с утра в подворье мельника Кирика Товстухи, с озабоченным видом сновыгавшем из хаты – погреб, из погреба – в хлев, из хлева – в комору, из коморы – снова в хату, прохаживались под ручку баба Хивря, мать Кирика и Горпины-старостихи, и ее внучка Ганнуся Кикотьша.
Они о чем-то секретничали, ибо стоило Кирику или Одарке пройти мимо, как они тут же закрывали рты и были немы, как рыбы. Оставаясь одни, они снова начинали оживленно переговариваться.
- Бабушка Хивря, а я когда-нибудь встречу своего принца? – спросила Ганнуся.
- Обязательно, милая. Вот я долго-долго ждала и, наконец, встретила.
- А почему же ты вышла замуж не за него, а за нашего дедушку Наума?



Цоля Цюман, Мирослав Макунин

Ой, залётка дорогой,
Тебя сглазил домовой, -
Приходи ко мне кормиться
Из корзинки кормвой!

- Ганно, а где ты сапетку дела? – крикнула из-за стога мать.

Будто сговорившись, пришествовала к родне и старостиха Горпина. Дочка тут же подошла к матери и, по-детски кривляясь, молвила:
- Ах, маман! Я в отчаянии!
- Что случилось, доця? Тебя кто-то обидел из наших?
- Пускай бы кто попробовал. У меня сложилось впечатление, что красивого мужчину голыми руками не возьмешь. Что ты мне посоветуешь?
- Таких мужчин берут голыми ногами, - со знанием дела ответила Горпина.
Неопытная юная девушка пригорюнилась, высчитывая в крошечном уме степень оголенности своих ног, но даже не посмела подумать о месте их сопричастности. А вслед за этим последовало другое признание, и тоже относительно ухажеров:
- Мамочка, я измучилась, не знаю, что и делать.
- Что еще? – внимательно поглядела на дочку Горпина.
- Каждый раз, как только я выхожу из дома, за мной увязывается какой-то нахалный поручик, настойчиво волочится за мной и шепчет: «Я последую за тобой, краля, куда бы ты ни пошла». Что мне делать?
- Узнаю поручика Ржеского! – засмеялась Горпина. – Это в его манерах.
- Он и тебе такое говорил?
- Нет, но я наслышана о многих его шалостях.
- Так как мне поступать?
- Очень просто, детка, поступай! В следующий раз, как он тебе скажет: «Я последую за тобой, куда бы ты не пошла», - скажи ему, что идешь к торговцу драгоценностями.
- Ты не назвала меня кралей, мама. Он говорил, что я краля.
- Ну, что ж, краля, так краля, - пожала Горпина полными белыми плечами.

Бенодий Белопух из Гейковки.
Волк в бурю бесится.

7 мая
CXXVIII

Едущий в безводные степи знает, что человек в пути познается.
Степан Кикоть, Устин Суганяка, Челкаш Чельниченко, Савраско Савосюк.
Становому приставу Михайле Мамаю нравилась молодая, а, по сути, совсем еще юная жена лекаря Устина Суганяки и, чувствуя легкое недомогание, возможно, просто от перегрева в непривычный майский зной, он надеялся на то, что тот будет отсутствовать, и тогда можно будет слегка пофлиртовать с очаровательной молодичкой, один только вид которой наполнял душу неуловимыми флюидами плотских желаний.
Так и случилось: не знавший покоя ни днем, ни ночью, эскулап отсутствовал. После обмена любезностями, заведенными в средних семьях села, гость, сидя рядом с хозяйкой и держа ее за руку, спросил:
- Пани Юлия, ваш муж по-прежнему беспричинно вас ревнует?
- Нет, теперь уже имеется причина, - кокетливо повела та плечом.
- Какая? - снедаемый ревностью, спросил пан Мамай, придвигаясь к ней поближе и заглядывая в разрез между двух лакомых округлых белых перепечек, чуть ли не выпадавших из слишком низкого декольте.
- Я пока не знаю, так как это зависит не от меня - раздалась она в груди от слишком полного вдоха.
- А от кого же? - вдыхал горячее дыхание юной прелестницы гость.
- Ой! А то вы как будто не знаете сами, Мишель, - крепко обвила руками его шею Юлия и позволила, раздвинув ноги, задрать юбку до живота, отдавая во власть его правой руки свое воспаленное игрой гармонов и беззащитное по случаю жары трепетавшее лоно.
Соитие было бурным, хоть и кратким. Заслышав стук колес заехавшей во двор брички, они разбежались по разным углам, судорожно одергивая - кто юбку, подтягивая - кто рейтузы. Махнув на прощанье ручкой, Юлия исчезла на своей половине.
- А я-то думаю, какого гостя ко мне принесло, - приветливо, обнявшись, поздоровался лекарь с пациентом. - Я не знал, что у вас уже саврасый конь.
Все еще пребывая плену волнения, Михайла невпопад спросил:
- А как, пан лекарь, должны спать муж и жена, если они в ссоре?
- Членораздельно. Вы только с этим прискакали? - оглядывая профессиональным взглядом Мамая, спросил лекарь. - Вы на редкость хорошо выглядите! Я давно не видел на вашем лице такого обширного румянца. Кровь прямо бурлит в вас и от этого, заметно, у вас происходит бурное выделение пота. Хорошо бы вам в придачу к этому заняться кое-какими физическими упражнениями. Как, кстати, ваша язва?
- Уехала на месяц к матери в Царичанку, - ответил Мамай и невольно закашлялся от обильного слюновыделения.
- О, да вы сильно кашляете! В прошлый раз я этого у вас не замечал. Надо бросить пить и курить.
- По-вашему, пан лекарь, я должен только кашлять?
- Кашляйте на здоровье. Но, помимо всего, я решительно порекомендовал бы вам, - оглянулся лекарь на дверь второй половины жилья, - легкое донжуанство с молодыми особами прекрасной половины рода человеческого. Если позволяет здоровье – утром и вечером. Отсутствие жены как раз поспособствует этому.
- А когда, смею спросить, начинать?
- Да хоть сейчас!
- Сейчас рановато, так как раз перед вашим приходом у меня уже была близость с очаровательной замужней женщиной.
- И с кем, если не секрет? Среди моих пациенток довольно много охочих до этого особ от пятнадцати до шестидесяти лет.
- Скажу только, что это ваша особо доверенная пациентка и ей уже исполнилось восемнадцать.
- Насколько я помню, такова у меня только собственная жена. Странно, где вы ее откопали Но все равно от всей души поздравляю!

Я сидела у шестка,
Хлебала кашу из горшка.
За милёнком кинулась –
Каша опрокинулась.

- Тряслась, кряхтела, извивалась, как бубен посинела вся.


Кварт Колесник из сельца Червонные Поды, что под Новопольем.
Дому с коровой чахотки не знать.


8 мая
CXXIX

Ёлка не спасет, коли солнце припечет; солнце припечет, - лошадь в удилах напьется. Срочное дело случится, - джигит реку, не разуваясь, перейдет.
Продовольственный каптенармус уланского полка Пилип Каюн по своему обыкновению с молодыми хлопцами, еще не строевыми казаками, двинулся в Крым по соль.
Чумацкая валка, поднявшись на возвышенность правого берега Днепра у большого села Марьянского, к вечеру, к самому заходу солнца, достигла двух других сел – сухого хутора Усть-Каменки и прибрежной пристани Грушевки. Брод собирались перейти или тут, или в соседнем селе Кут.
- Вот тут и заночуем, хлопцы, - сказал Пилип, оглядываясь на своих молодых попутчиков. – А поутрянке решим, куда нам дальше ехать.
- Что-то на пустое чрево и спать не хочется, - недвусмысленно взроптали те.
- Наберитесь терпения. Пока вы напоите и попасете волов, а я тем временем кулеша сварганю большой котел с перепелками, чтоб и утром рано можно было чем подхарчиться перед дальней дорогой.
- Добре, дядьку Пилип, мы сами выпряжем возы, а вы тут пока шаманьте, - сказали парубки и погнали волов вниз к камышовым и вербным плавням.
Начал бывалый чумак варить в степи кулеш. Попробовал ложкой на соль:
- Ох, как хорошо! Вот хлопцы обрадуются Еще вот только сальца нарежу для смака побольше та пшена брошу пару пригоршней для плотности А и чесночку с цыбулькой покрошить бы для козачей души
Проделывая последнее, Пилип как-то повернулся несподручно, зацепился низкой мотней вымазанных в деготь штанов за крючок дужки казана, опрокинул его, да и к тому же залил почти готовым варевом уже подугасший огонь кострища.
От ужаса и безысходности он с силой всплеснул руками.
- Ну и бесовская теснота тут, - заволал он, - негде и повернуться!


, Кандид Калачевский, Тиберий Толкачев, Шурко Шух.

Шила милому кисет,
А вышла рукавица.
Пришел милый, похвалил:
- Какая мастерица!


Мефодий Момот из хутора Анастасьевка, что возле Грузькой.
Джигит на коне, - крылатый джигит.


9 мая
CXXX

Живущими в прошедшие века заповедано: сын достойного – украшенье народа.
С вечера в доме негоцианта Саввы Великодного ночевал запоздалый путник, добиравшийся из Искровки в Лозоватку, стряпчий Маркиан Галетка.
Уже утром, когда сели завтракать, он случайно узнал, что пани Наталка, чтобы не скучать, дает уроки начального обучения детям заможних односельчан.
- Скажите, пани Наталко, а не задают ли вам дети вопросов на интимные темы? – спросил стряпчий.
- О, да! Их очень развлекает моя полная неосведомленность о нравах сельского простонародья.
Некоторое время помолчали, сосредоточенно пережевывая еду. Хозяин, извинившись, на минуту вышел в чулан за бутылкой хорошо пошедшего вина. Улучив минуту, Галетка, наклонив голову к хозяйке, горячо прошептал:
- Если не возражаете, пани Наталко, я мог бы при случае преподать вам урок по означенной теме.
- Считайте, что этот случай пришел, - шепнула так же Великодная, крепко сжав коленку Галетки и проведя рукой до самого паха. - Я собираюсь в поле за травами, так что через час буду ожидать вас под средним курганом сразу за выездом на лозоватский шлях.
- Заметано, - коротко ответил гость, так как Савва уже с торжественным видом нес на двух руках толстую сулию с хмельным напитком.

Свирид Шульженко, Антоний Алдонин, Христофор Христусь, Чендей Чорный из Недайводы.
Сенокосная страда разгорелась уже с приходом мая и теперь, спустя неделю, вступила в самый разгар. Вышел на цветущие сеножати и мельник Кирик Товстуха с младшим сыном Климом на свой надел выше Ревуцкой балки, что широкой вечно травянистой поймой вливалась в Гряковатую степную низменность.
- Коси, коса, пока роса! - весело крикнул Клим.
- С богом, - сдержанно перекрестился Кирик.
За горячим потным трудом не заметили, как и полдень наступил.
- Да, маловато мы накосили! - произнес отец, оглядывая широкую и обильную ниву.
- Кому ж косить-то было? - ответил сын. – Ты стар, а я молод.
Сели они полдничать.
- Ого, - произнес отец, - как много мы съели!
- Ты мужик да я мужик! - произнес сын. - Было кому есть!
На ту пору в сторону Недайводы ехал верховой казак Свирид Шульженко.

Мы с милёночком гуляли
Возле нашего пруда;
Нас лягушки напугали,
Не пойдем больше туда!
.
Она кинулась на землю и начала кататься, как порося в грязной луже.


Диокл Добровольский из хутора Братско-Семеновка.
Барашку - жиреть, ишаку – вьюки на спине переть.


10 мая
CXXXI

Завсегда, как негодяю поклонишься, - обещаньями сыт будешь.
Уже с самого утра Даниле Долинскому везло на встречу с подобными самому себе. Как собака к тому месту, где она нашла вчера кость, плелся он по цветущим кущам родного поселения в сторону корчмы.
Не доходя до нее таки далеченько, как встретил немного хворого на голову Исаака. Тот, стоя одной ногой на малюсеньком возке, другой прыгал по земле и довольно скалился большими желтыми зубами.
Поравнявшись с Данилой, он жестом радушия предложил:
- А то садись, добродей Данила Камиониевич, я и тебя подвезу, куда следует.
- Спасибочко, я и сам пока дойду. Еще ведь не вечер. А ты чего это, Исаак, на детский возок взобрался?
На лице еврея радугой расцвела целая гамма чувств и понятий.
- Понимаешь, Данила Камиониевич, навестил я Сару, любовь свою неизбывную, и она сказала, что я ей тоже очень нравлюсь. Пригласила в гости, угостила вином, накормила кошерным обедом, потом прильнула ко мне и говорит: «Бери у меня самое дорогое, Исаак!» Ну, я взял у порога возок и уехал



Буйветер Безуглый, Диамид Дерев

Сошью милому рубашку
Из крапивного листа,
Чтобы тело не болело,
Не чесалось никогда!


Чурляй Четверня из хутора Запорожец, что под Червоным.



Дача в парке в эту вешнюю пору отнюдь не пустовала.


Вол к водопою первым придет, незамутненной воды попьет.


11 мая
CXXXII

И с псом не равняйся, и со щенком не забавляйся.
Митро Кияшко, Каленик Вербицкий, Винцентий Васьковский, Кассиан Камышов.
Дочка молочника Оля говорила с плачем отцу:
- Батьку, я потеряла невинность. Что мне делать?
Каленик Вербицкий лишь плечами пожал.
- Посмотри, дочко, может она под кровать закатилась.
Видя удрученное лицо дочери, молочник повернулся к сидевшей на постоянном месте в углу своей слепой сестре Жене:
- Помоги ей это барахло отыскать, - и отбыл из хаты по своим делам к стаду коров.
Будучи девицею во всю свою жизнь, сестра на преклонном своем веку ослепла.
- Какая она хоть на вид та твоя невинность? - спросила тетка племянницу, желая помочь ее горю.
- Да какая С виду круглая, по бокам шерсть, а внутри дырочка. Когда захочет – сикает А на этот раз она была вся в крови.
- Ладно, Олька, не реви, тетка найдет тебе твою невинность.
С теми словами слепая женщина стала на колени и начала обмацывать каждый угол горницы, засовывать руки под кровать и сундук. Наткнувшись на потерянный еще в рождественские праздники нож, она сильно порезала руку, но тут же ощутила ею изгрызенный до половины мышами по всему объему бублик, который от пролитой воды кругом взялся цвелью.
- Ху! - поднялась тетка. - Кажись, нашла! Забирай! И круглое, и с дыркой, и все в шерсти, и все такое липкое от крови! Забирай, пока меня не успело обсцыкать.
У юной девицы сразу от смеха настроение поднялось. Фыркнув от брезгливости, она поспешила покинуть хату. А как раз на ту пору в дверь постучался Слепой, один из пятерых членов воровской шайки. Ворча недовольно под нос, тетка Женя пошла открывать дверь. Нищий слепец, встретив ее на ощупь у порога, вскричал:
- Милостивая государыня! Сжальтесь над бедным человеком, лишившимся светских веселостей!
Она, слыша то, сразу же позвала племянницу:
- Ольгица!
- Га? - отозвалась девица, бывшая близко во дворе.
- Какой это человек? Не евнух ли?
- Нет, тетя Гела, кажись, при нем и довольно увесистая, судя по раздутой мотне.
- А кто же это?
- Нищий слепой.
- Ах, бедный человек! А я думала - другое.

Ой, подруга дорогая,
Твой залёточка пришел.
А мое руно горохово
Дороги не нашел!

И чем казак молился дольше, тем горше было его жене. А как молиться перестал – с нее только пот ручьями катился


Илларион Ивлев из хутора Новоивановка, что под Глееваткой.
Каждая ветка горит по-своему.

12 мая
CXXXIII

Когда враг бежит, храбрецам числа нет.
С наступлением теплой погоды, философа Власа Дьяченко, как всегда, потянуло пройтись по ближнему свету. Пошел он в этот раз в полуночную сторону, минуя Недайводу и Шамово, в направлении Искровки, бредя по изгибам узкого в этих местах Ингульца.
Растянувшись в одном месте возле самой воды, чтобы отдохнули порядком избитые ноги, он увидел, что по протоптанной в траве колее пологим склоном прямо к нему спускается помещичий тарантас с возницей и ездоком. В последнем угадывался собственник христофоровского имения пан Корнелий Крутой.
Неожиданно здыбавшись с казаком, но, не узнав его, помещик, спрыгнув с тростью на землю, небрежно спросил:
- Куда идешь, человек?
Влас ответил:
- На вандривку.
- А что в узле имеешь?
- Хлеб и соль.
Пан тогда хвастливо произнес:
- А я имею булки с тмином и запеченного поросенка. Поедем вместе! Но прежде будем есть твой хлеб, а после – мои булки и порося.
- Кто бы пручался, а я не против, - хмыкнул Дяченко и сел рядом с паном Крутым в тарантас на мягкие подушки сиденья.
Мягко качаясь на рессорах, поехали прибрежным шляхом дальше. До Искровки было еще далеко, когда оба одновременно захотели есть. Так и сделали, как договаривались: сперва при помощи ездового съели казачьи хлеб и сало, а когда начало темнеть и нужно было остановиться под одной дубравой на ночлег, философ молвил:
- Давай уже, пан Корнелий, свое порося, будем вечерять.
И тут ему пан Крутой отвечает:
- Э, нет, мудролюб! Тут ты прогадал. Сперва ляжем спать, и кому лучший сон присниться, то тот и будет есть поросенка и булки.
- Как знаешь, - ответил Влас, вынужденный на то согласиться против своего желания, и лег спать не сладко и жирно евши. Но спать ему от голода не хотелось, и начал он прислушиваться, когда пан первым уснет. Только лишь тот со своим ездовым уснули, как он снял с тарантаса баюл с панской едой, отошел подальше в сторону и всё смолол за один присест.
Проикавшись в свою сласть, сходил в кусты вербы по нужде и уснул подле своих спутников.
От утренней прохлады все рань вскочили на ноги.
- Ну, что, добродей Влас, что тебе снилось? – спросил пан Крутой с явственной издевкой.
Философ на то ответил:
- Нехай спершу пан скажет свой сон.
А помещик засмеялся и проговорил:
- Видимо, что ты не годен, чтоб тебе такой сон снился, как мне.
- Ха! А что же вам снилось? – хмыкнул Влас, выдирая языком волокно поросячьего мяса из коренных зубов и прицмакивая.
- Мне снилось, будто я был на небе, - поэтически развел пан руками, - у самого бога обедал, а святые угодники мне прислуживали.
Философ уточнил:
- То сон или же правда?
- А правда-таки!
- Ну, если вы с богом обедали, то и я следом за вами пришел.
- А что-то я тебя не видел! – нашелся, чем ответить пан.
- Где б вы меня видели?! Меня же святые не пустили к богу за стол. Я только лишь из-за порога спросил вас: «А с поросям и булками, пане, как будет?» А вы мне тут же сказали: «Ешь сам, Влас, а то я тут имею от пуза, что кушать у пана бога».
Помещик даже за голову схватился от испуга:
- Так ты, может, съел поросенка и булки?!
- Да, я съел, ведь вы так сами мне сказали.
Пан Крутой тогда пустился в страшный крик:
- Я вовсе не был у бога!
- А где же вы были?
- Где, где! У черта я был! Отдай поросенка!
- Уже не отдам, ведь я его съел.







Бакум Бабич, Мильтон Макуха, Сажень Соловьев из Шамово.
- Я сегодня сделал новое удивительное открытие в вопросах межличностного общения, - заявил философ Влас Дяченко.
- Куда ты их деваешь, свои открытия, солишь что ли? – с ехидством спросил Борько Бабич.
- Новая сводка знаний сразу же поможет вам избежать серьезных ошибок во взаимоотношениях.

Мой милёнок – через поле,
У подружки – через пять.
Через поле, да не ходит,
Через пять – идет опять!

- Евангелие Иисуса – это весть жизни, весть радости, весть любви, открывающая путь к обожествлению человека! – патетически произнес Влас.
- А по мне, знать о том, что Иисус был кротким, смиренным, любящим, сострадательным и чистосердечным, недостаточно, - возразил Махлай Макуха.
- А чего бы ты хотел? – уставился на него волооким взором Сократ Соловьев из Шамово.
- Чего хотел, того и хочу! Необходимо, чтобы и мы все тоже были кроткими, смиренными, любящими, сострадательными и чистыми сердцем. Скажи, пан Влас.
Присутствуя тут, как высшая инстанция любомудрствования, чувствуя при этом особую духовную власть, Влас торжественно произнес:
- Не спорьте, панове казаки. У вас в руках одна истина, просто вы, как собаки за палку, ухватились за нее с двух сторон. Знание о том, что Иисус подчинил свою волю воле отца, - ткнул он указательным пальцем в небо, - вдохновляет, но этого недостаточно.
- А чего еще надоть? – в один голос прогундосили Маклай и Сократ, Борько же остался в нейтралитете и сидел с ощерившимися прокуренными зубами, как хорек в курятнике, готовый задавить любую несушку, которая подаст голос.
Не сбавляя пафоса своего сообщения, Влас продолжал:
- Необходимо, чтобы и вы тоже подчинили свою волю воле блага. Истинные благодать, красота и милость Иисуса не могут быть оценены и поняты вами до тех пор, пока вы сами не станете претворять их в жизни, потому что без активности эти качества, составляющие благость, не станут частью вас самих.
- Я так понимаю, чистая благость – сама есть религия, - мелко захихикал Борько, - и без нее религия не может существовать.


Беревз Боберенко их хутора Ингулец, что ниже седьмого квартал Лозоватки.
Где на лису охотишься, там и борзых выбирай.


13 мая
CXXXIV

Лучше раз умереть, чем каждый день умирать.
Парубок уже в соку, кузнец хотя бы по подковке лошадей, Зенон, брат конокрада Антона Дудки, всё никак не мог найти себе пару для жизни. То и дело ему попадались то кривые, то горбатые, то слепые, то глухие, то гулящие и уже давно утратившие, как тут говорили, свою цнотливость.
Наконец, он остановил свой взгляд на одной из двух Верок, Керчачке, оставшейся на вечерницах и досвитках сиротой после того, как ее лучшую подругу по уличным скандалам жених увез в самую Рееву. И ни то, чтобы Зенон ей сильно мог нравиться, а то, что хотелось и самой прибиться к какому-нибудь берегу, заставляло ее всю весну встречаться с младшим Дудкой.
Тот, вроде бы собравшись жениться на Верке, решил последний раз испытать ее на честность. Зажимая дебелый стан перезревшей девицы в кустах цветущей сирени, прямо сводящей с ума своим душистым ароматом, Зенон сказал своей любимой:
- Поклянись, Верка, что ты мне не изменяешь!
- Клянусь! – с готовностью ответила та.
- Жизнью своей матери?
- Да, жизнью своей матери!
- Кстати, как она себя чувствует?
- О, совсем, совсем плохо. Того и гляди, что скоро гыгнет.


Никодим Троценко, Каган Карачабан, Остап Омельчак, Емануил Ефешин из Недайводы.
Добрые друзья и кумовья Никодим и Каленик неторопливо плелись, обливаясь потом под жарким майским солнцем, в корчму.
- Вот и у меня под старость начинают страдать почки, - пожаловался куму Никодиму Троценку молочник Вербицкий.
- Так пей чистую воду между едой.
- Одной воды много не выпьешь, разве что горилкой сдабривать.
Так говоря, два приятеля обходили на улице полную молодицу.
- Ого! У нее рука толще моей ноги, - сказал Каленик.
- Ну и нога у тебя! Как ты только обхаживаешь такую бабу, как старостина Горпина.
- А на другое я не жалуюсь, - потеребил себя спереди тот. - Сметаны горшок выдую и готов хоть десять Горпин обслужить.
- А ты с брагой не пробовал сметану мешать? - поинтересовался Троценко, коль разговор коснулся этой чисто мужской темы.
- Та нет, Никодим! - протестующе замахал руками молочник. - Оно, кажуть, одно лечит, а другое – калечит.
- А чего сметана с брагой могут покалечить?
- Лысина на голове растет, - машинально провел Каленик по своему плешивому темени. - А я, знаешь, хочу после смерти в рай попасть.
- Ха! А я и не знал, что туда лысых не берут! - удивился Никодим. – А отчего лысым заказан вход в рай?
- Слышал от верных людей, что оттого лысые в рай не попадают, что вход туда узкий. А за ним, ты наверно, слышал, стоит святой Петр. Как начнет лысый лезть, то святой Петр подумает, что он лезет задом. Ударит его по лысине ключом и скажет: «И что за невежа такой! Не лезь жопой, а лезь головой!» Вот пнет еще раз ногой и погонит лысого вон.

Ах, подруженька, тоскую:
У нас миленький один.
Ты ревнуешь, я ревную,
Давай лучше продадим!

.
- Ну вот, наелись сметаны с брагой – и не лысые! - довольно потирал свою кудлатую голову Троценко.

Кузнец, разиня рот, дивился и с перепугу весь дрожал.


Христомир Халик из хутора Новожитомир, что под Красино.
Птица крыльями летает, хвостом садится.


14 мая
CXXXV

Место каждого подлеца – в аду.
Портной Дука Гончаренко по своему каждодневному обычаю, сидя у светлого оконца, что-то шил, как мельком увидел прошедшую старшую дочку Гапку. Однако не обратил внимания на то, что она держится одной рукой за рот.
Не повернулся и тогда, когда она зашла в хату. И только голос жены заставил его насторожиться:
- Что это у тебя, дочко, болячка на лице или чего?
- Ни, мамо: ехала какая-то раззява та голоблей меня в самый рот.
Тут Дука повернулся резко к ним:
- Что хотите, то и делайте, а мне зашивать ваши роты теперя некогда!


Кондратий Кравчик, Себастиан Савчук, Шакир Шарафутдин.


Мой милёнок заболел,
Ничего не кушает,
На себя хомут надел,
Понуканья слушает.


Батан Бойко из Златоустовки.
Среди камыша и змея выпрямляетс.


15 мая
CXXXVI

Не будь сыном своего отца, будь сыном своего народа.
Серега Кривошея, Арефа Гордиенко, Агапий Афанасьев, Талан Тормышев.
На полковое учение прибыл со своим церковным причтом, певчими бабками, хоругвеносцами даже сам батюшка Акинфий. Прямо под открытым небом он исповедовал всех тех, кто по какой-нибудь причине не сподобился святого таинства в пасхальные дни.
Исповедовался и вороватый улан Арефа Гордиенко. Склонив голову под покровом священника, он услышал, что у того в кармане рясы тикают часы. Не долго думая, солдат засунул туда руку и украл их.
- В чем же ты грешен, Арефа? - спрашивал между тем батюшка.
- Да часы украл.
- А ты отдай.
- Извольте, - говорил улан.
- Нет, не мне, а тому, у кого украл.
- Да отдавал я их, не берет!
- Ну, так прощается и разрешается! - отвечал отец Акинфий.
Проведя требу, он по привычке полез в карман за часами, чтобы посмотреть, за сколько времени управился. Часы как будто кот выплакал.
Раздосадованный поп воскликнул:
- Недаром он говорил: «Я давал, а он не взял»!
А время между тем и без часов подвигалось к жаркому полудню. Казаки и уланы, рассыпавшись кучками вперемешку на плацу у речки, выгоревшей под солнцем ровной, как стол, луговине напротив Реевы, в ожидании команды для построения чадили табаком и перекидывались побрехеньками.
- Держу пари, хлопцы, что мой сосед на этой неделе опять гнал самогон.
- С чего это ты решил?
- Его кролики опять набили морду моей сторожевой собаке.
Один из братьев Гордиенок, только не Арефа, пел:

Брат, работай, брат, работай,
Не надейся на меня:
У тебя - жена и дети,
Мне – чужая сторона

- А у меня, послушайте, мужики, - говорил недайводский казак Божок, - однажды такой случай в Рееве был!..
- Короче, начальство вон уже с горы спускается верхи.
- Короче, дочке три года, - засмеялся рассказчик.
- Поро-о-отно - раздался зычный голос вахмистра, - стройся-я-я!
- Первая рота!
- Вторая рота!
- Третья рота!
- Четвертая рота!
- Пятая рота!
- Шестая рота!
- Седьмая рота!
- Восьмая рота!
- Сми-р-р-р-но! Равнение на фла-а-аг!
Флаг впереди штабных командиров полка, но сзади полковника Гайтоты, держал в двух руках, сидя на буланом коне, бунчужный Клим Товстуха.

КАРТИНА НА ТЕМУ

Молодица на ноги тут встала и, отерев пену на губах, застыла в ожидании дальнейшего.


Евтий Еланский из Радушного.
Казан покупаешь – со всех сторон обстучи; скотину покупаешь, - со всех сторон огляди; солдата на службу берешь, - накорми его до отвала.


16 мая
CXXXVII

Отважному преграды не помеха.
Мартын Гайтота, Боцмил Билник, Дарко Джижевский, Моисей Манелюк из Шамово.

Задушевная подружка,
Там залётку продают:
За него четыре пуда
Аржаной муки дают!


Ануфрий Алексеенко из хутора Новомировка, что к югу от Христофоровки.
Доброму скакуну одной плети много, дурному коню тысячи плетей мало.

17 мая
CXXXVIII

Пшеница на черный день пригодится, верный друг – до предсмертных мук.
Пономарь Демьян Уманец несколько дней и ночей провел на весенней охоте, а когда вернулся домой, то спросил у встретившегося у ворот сына Протолеона, сильно соскучившись по близким людям:
- Что наши девчата делают?
- Шьют да песни поют.
- А мать?
- Порют да плачут, - ответил парубок.



, Каллимах Сугак, Вадим Верба, Конрад Кандыба.
- Не выставляй на продаж своих вещей. За них тут и ломаного гроша не дадут. Вот у нас в Катеринославе – так на любую ерунду покупатель сыщется.
- И на такую? - показал порванный недоуздок.
- А хочь и на такую!
- Хорошо тебе там
- А то езжай к нам в Катеринослав. У нас, брат, в одном месте сукно делают, в другом – шкуры чинят, в иных двух – мыло варят А уж салотопок и свечных мануфактур – на одной руке пальцев не хватит. Хоть и невелики заведеньица, а коммерция так и шумит! Аж с разных мест России привозят соль, железные штуки. Чтоб строить заводы и хвабрики, шкуры
- А от вас что везут?
- А всё, что ни есть, брат. Льют из железа чугун, а из него разные бляшки – от земли не поднимешь. А сколько сукон, а кожных выделок, а мыла, а свечек, а жратвы, брат
- Небось, и ярмарки у вас бывают шумные?
- А то, как же без них? Пять раз в год в городе ярмарки! Я как раз перед тем, как к вам, в Лозоватку, собирался, отведал петропавловскую ярмарку. Что купил, а то больше баньками стрелял. Ох, и нагляделся я на разношерстный люд! Сошлось та съехалось к нам со всех околиц. Даже ваши криворожские дуки понасъехались – привезли свои мёды и сало. Скажу, брат, не скучно было ходить жвавыми людскими рядами, разглядывать разные кучки купцов и покупцов. Хе-хе Что-то значит – каждый роток хочет подешевле лакомство взять на зубок!

Задушевня подружка,
Очень дорого даешь:
Неужели за картошку
Себе парня не найдешь?

На приказ от начальства проворчала, наморщив лоб, в таких словах:
- Полковника повеленья строги; тебе надо быть


Марлест Макаренко из хутора Львов, что под Веселым.
Ишак от ишака отстанет, - собственное ухо отгрызет.


18 мая
CXXXIX

Рыдай, несчастная: лучше быть вдовой достойного, чем женой подлеца.
Тарасий Сушко, Светозар Савченко, Македон Малыш, Теофил Таран из Недайводы
- Где присядем, панове? – спросил Тарас Таран из Недайводы, главный конюший уланского полка, оглядываясь на в меру каменистом бережке Ингульца, ниже церкви, и сам же ответил: - А вот как раз ночью черемуха расцвела, под ней и сядем.
Распушившийся к рассвету куст издавал дурманящий запах женских распущенных волос и все четверо казака, изрядно надышавшись им, удовлетворенно крякали, но предпочитали думать о корзине с вкусной снедью и большой сулеей с горилкой, которые хоть и оставались до поры до времени без никаких запахов, но видом торчавшей из-под вышитого старого рушника горловины глиняной посуды мутили рассудок почище женского тела.
- А вы знаете, казаки, - заметил после первой чарки каптенармус первого эскадрона Валерьян Малыш, - я давно приметил, что между цветением черемухи и цветением яблони и рябины есть некая связь, как между кумом и кумою.
- Есть и такая народная примета: зацвела черемуха – заморозков не будет, - заметил казак Гарасим Савченко.
Пан Сушко счел необходимым промолчать о своих биологических опытах. Зная даты зацветания черемухи в разные годы, он рассмотрел возможность прогноза цветения яблони и рябины. Оказалось, что такой прогноз возможен. Наблюдения свои он уже вел двадцать два года, начав еще безусым хлопчиськом. Раннее цветение черемухи им было зарегистрировано в среднем восемнадцатого мая, именно в нынешний день, позднее в среднем – второго июня. Межгодовые изменения дат цветения черемухи согласовывались по знаку с цветением яблони и рябины.

Нам сказали – ягод много,
Мы по ягоды пошли.
Нашли по ягодиночке,
Что не вошли в корзиночки!


Кондрат Козоброд из Христофоровки.
Стране без воров – горам без волков не быть.


19 мая
CXC

Смельчак сорок подвигов совершит, на сорок первом споткнется, - от стыда сгорит.
Елизар Орел, Тоцик Точий, Оскар Омесь, Щегол Щебренко.
Семья казака Ганзина въезжала в новую хату на горе, ведущей в степь к Красной могиле. Там, за свернувшей вправо широкой балкой, уже построились с левой стороны и довольно давно жили со своими родными казаки Шкуропат, Кармазин, Заяц, а с правой – Галетка, Гордиенко и Долинский. Впереди, на восток, лежала нетронутая целина, по которой с утра до вечера бродили табуны коней, стада коров, овец и коз, а дальше бегали большеногие стрепеты.
Ганзин внес во двор на руках пятилетнюю дочурку Настю, поставил ее лицом к белому строению из глины под соломенной крышей из нынешнего урожая и гордо спросил:
- Ну как, доця? Нравится тебе здесь?
Девочка подошла к открытой двери, осторожно заглянула в нее и, как будто чего испугавшись, кинулась назад, бросилась отцу на шею.
- Ой, таточко, родненький! А когда вы с мамой умрете, то здесь буду жить я?
- А кто же еще? - недовольно поморщившись от такой непосредственности дитяти, ответил Ганзин.
Он невольно повернулся в сторону жены, чтоб услышать от нее или сказать самому то, что вертелось на языке, но увидел, что она уже стоит через дорогу возле калитки Долинских, и более того, заметил, как та перекладывает из своей ладони в ладонь соседки блестящие крупные медяки.
Ганзин потоптался на месте, дожидаясь жену.
- Сколько тебе, Варько, казать, нельзя давать долг малознакомым людям, у которых не был дома, с кем не распил бутылочку горилки!
Варвара спокойно ответила:
- А я таким денег в долг и не даю.
Она с нарочито независимы видом сунула дочке кошку и подтолкнула к двери хаты:
- Иди, доча, пускай кицю, чтоб обживала нашу оселю, - сама же при этом запела с веселым видом:

Кошка, брысь, да, кошка, брысь!
На дорожку не ложись!
Мой-от миленький пойдет,
Спотыкнется, упадет!

Первым во двор к Ганзиным зашел сосед Долинский. Как все лозоватцы, они были знакомы, хотя и не так близко, как те люди, которые жили по-соседству или хотя бы на одном краю.
- Теперь тебе, Гнат, колодец надо копать во дворе, - сказал Долинский. - Это бабе первым делом нужно.
- А вторым делом что? - насмешливо спросил Ганзин, зная о неистребимой привычке нового соседа к выпивке, явно клонившего к этому и теперь.
- Я вот три жены сменил и теперь знаю, что им надо, - важно продолжал Долинский.
- И что?
- Мужика хорошего, - шепнул на ухо Долинский и изобразил нечто увесистое левой рукой, сжатой в кулак, приложив правую до изгиба в ее локте.

- Вам в рае, так сулит бог, не быть до смерти никому.


Василен Воронцов из сельца Ивановка, что под Софие-Гейковкой.
Скорпионье дело – жалить, а не жалеть.



20 мая
CXCI

Торговли без шума не бывает, богатыря без молодецкой стати.
Крикун, Цаца Цыган, Соловей Саряжин, Палладий Паденко из Терноватки.

Ох ты, яма, яма, яма,
Я не знаю, кто копал.
Шел мой милый на свиданье –
Невзначай туда упал.




Мальчишка и впрямь оказался виртуозом игры на балалайке.

Щур Щербаков из хутора Вольный, что выше по степи от прибрежного аула Карачун.


Кулан свои беды хвосту поведал.


21 мая
CXCII

Удалец в бою познается, сутяга – в тяжбе.
Емельян Кучеренко, Федор Клименко, Сава Саенко, Трофим Третьяков.
- В этот день вы ощутите силу поддержки своей семьи.

Нанятые есаулом Федором Клименком хлеборобы раньше всех на ближайших ланах справились с косовицей. Решил хозяин отблагодарить работников прямо в поле. Жена Текля привезла всевозможную снедь и выпивку, разложила все это на разостланных на стерне рядюшках и стала всех звать:
- Хозяин зовет всех на могорыч за сенотьбу!
- Это добре! Это мы любим, - загудели довольные селяне, рассаживаясь вокруг угощения.
- А кто, люди добрые, выпьет чарку? - оглядел всех есаул.
- Да хоть я! - отозвался один молодец, Хтодос Божко из заречной Реевы..
Выпил, крякнул, утерся рукавом.
- А кто – по второй? - спросил хозяин Федор.
- Да хоть и по второй, - я!
- А кто – по третьей?
- Да хоть по третьей и четвертой – все я! - отвечал тот же работник.
- А кто завтра будет выходить на ток?
- Ну что же вы, братцы? - обвел посоловелыми глазами всю компанию Хтодос, охотник до выпивки. - Все я, да я! Я за себя уже сказал, теперь ваша очередь

Миленький, не стукайся,
Хорошенький, не брякайся –
У середнего окна
Только поцарапайся!

- Но знать тебя все в войске будут, восхвалят и не позабудут вовек. Рад небось?
- А чему мне радоваться? Дурной славы нет, а хорошая мне и даром не нужна.


Гад Горбенко из Надеждовки.
На верблюде ровного места не ищи.


22 мая
CXCIII

Фатовскими слезами дело с места не стронется, добрый молодец подлецу не поклонится.
Грицко Голяк, Кострома Кремень, Тодосий Трюхан.

Замяукал милый мой
У мово окошка.
Мать подкралась да метлой –
Думала, что кошка!

Спор между Кракхом Кременем и Трохой Трюханом, увы, не затихал. При том первый уже успел садануть второго кулаком под правую сторону челюсти так, что у того выщербился один зуб.
Стараясь не довести дело до смертоубийства, Грицько напустился на первого:
- Чего ты, дылда, распускаешь тут руки?
- А чего ж он пиздит?
- Общаясь с другим человеком, знай, Кракх, что через него бог смотрит на тебя, слушает тебя, касается тебя.
- И через меня? – поспешил спросить Троха, выплевывая следы своей потери
- И через тебя.
- О! Ну тогда он такое узнал, что того, никто больше не узнает!
- Так, обнялись и поцеловались, - силой, взяв их за руки, Грицько свел драчунов в кучу и заставил худо-бедно помириться. – Впредь на два шага не подходить друг к другу. А кто подойдет - попробует моих новых сапог под самые яйца. Понятно?
- Та и последнему дурню понятно, - скосил Троха глаза в сторону Кракха.
- Острые они у тебя, Гриша, чеботы, - оценил обувь писаря с точки зрения собственного поражения Кремень. – Того и гляди, не рассчитаешь при ударе, так они из задницы носками вылезут.
- Для того сапожник Дука и делал мне их такими. А ты, гляжу, за свою задницу печешься?
- Да нет, за твои чеботы. Слишком много дерьма на них останется, когда меня будешь бить.
Посмеявшись над шуткой и, видимо, разрядив тем самым обстановку, Грицько уже на полном серьезе проговорил:
- Послушайте, хлопцы, сюда.
- Ну?
- Чего?
- Вот, скажем, строится храм праведности, и четыре стены его – это четыре принципа: чистота, мудрость, сострадание, любовь.
- Одни стены?
- Стены. Кровля храма – покой, его полы – упорство, его врата – бескорыстие долга, его атмосфера, то бишь воздух – вдохновение, его музыка – радость совершенства. Этот храм не поколеблется, он вечен и неразрушим, а потому нет нужды защищаться и заботиться о преходящем. Когда в сердце утверждается богосознание, тогда шкурные потребности больше не беспокоят, потому что при достижении высшего всё прочее приложится как следствие к к причине, и тогда прекратится борьба за существование и все духовные, ментальные и материальные нужды будут удовлетворены со вселенским изобилием.
- И мы, наконец, нажремся вволю? – закричал Кракх.
- Только о жратве и думает! – с укором указал на него пальцем Троха. – Оттого-то в нем и дерьма столько, что через край лезет.
- А я могу поделиться! – грозно наступал на него буян.
- Но-но! – предостерегающе покачал правой ногой Голяк, отчего острый начищенный дегтем носок сапога сверкал, как молния. – Любовь свою утверждайте не словами, а делами!


Баташ Букреев из хутора Красная Поляна, что к югу от Христофоровки.
Кто жеребенка усмирит, - на аргамаке усидит.


23 мая
CXCIV

Хочешь добыть львенка, - войди в логово льва.
Евсей Нарышкин, Вавила Вошколуп, Анф Александров, Капурка Кравчук, Малко Мишкин из Недайводы.
Под вечер к своему куму Вошколупу заглянул сосед Елизар Орел.
- Кум, ты хозяйства не держишь, а я всего по трошки держу. Та не успеваю доглядеть за всем. Не поможешь ли ты мне завтра скосить полоску разнотравья в поле?
- А чего не помочь? Твои пироги – моя коса.
- Договорились! Только смотри не проспи утром, - с тем и ушел.
- Хочешь не проспать утром на работу, сосед? - спросил, слышавший этот разговор работник судьи Пантелеймонова, рябой Охрим Бондарь из дальней Родионовки, который как раз пришел к Вавиле одолжить веник свежего сухого табака.
- Да, боюсь, что позже всех приду на лан.
- В таком случае поешь перед сном арбуз.
Арбуза Вавила не поел, так как на своем огороде не садил их весной, как и вообще ничего не садил, кроме табака. Просить у соседей не стал: лозоватцы редко когда что просят – чаще берут сами.
Проспав на лан, Вавила с досады плюнул и с горя поплелся в корчму. Купил казак у корчмаря Абрама полкварты водки, выпил, вытащил колбасу, закусил.
В столь ранний час находился в корчме проездом еще один человек, Кулиш из Реевы. Это был такой дармоед, что всегда норовил выпить и поесть за чужой счет. Но выпив теперь на свои гроши, он лишь посмотрел на Вавилу и сказал:
- Вот какой у меня собачий характер: как выпью, чужого закусить хочется!
И это повторил он, глядя с неприкрытой угрозой на казака Вавилу, несколько раз. Тот понял и сказал, как бы даже насмехаясь, потому что был в своей уланской сотне самым сильным борцом и обладателем самых крепких кулаков:
- В том то и беда, что и у меня чертов характер: не люблю давать тем, кто просит. Но для чужой морды кулаков не пожалею!
Решив хоть к полудню добраться в степь на лан Елизара, Вавила подался в поле. На солнце его разморило, он присел под ясенем на обочине терноватского шляха и уснул.
На то время ехал в свое степное имение из Лозоватки от своей зазнобы Горпины помещик Крутой. Увидев спящего пьяного казака, помещик велел кучеру остановиться, взять с собою этого человека в свой палац. В палаце богач приказал давать казаку есть и пить все, чего только душа того пожелает. После Крутой дал ему много горилки, а когда Вавила снова заснул, то велел кучеру отвезти казака на то же место, где того подобрали, и оставить под придорожным ясенем.
Когда под самый вечер Вавила проснулся, то повернул уже не в степь, а к селу, ибо так и безязыкие скоты поступают. В корчме, куда он первым делом заглянул, встретил своего кума Елизара Орла, кому собирался помочь сжать полосу ячменя. Тот успел уже обыскать все улицы и дворы села в поисках пропавшего Вавилы и теперь запивал горе оковитой.
- Здоров, кум! - обрадовался встрече Вошколуп.
- Здоров! - аж подскочил от неожиданности Елизар. - А где ты пропадал целый день, Вавила?
- А я в раю дневалил! Там всего-всего полно, вот только пирогов не было.

В решете горох мочила,
Да не вымочила.
Дурака я жить учила,
Да не выучила!

- Но ты не радуйся тому. Еще хлебнешь довольно горя.


Котей Киктенко из Широкого.
Просо воробей склевал, - перепел в беду попал.


24 мая
CXCV

Целковыми золотыми, украденными у простых людей, выложена вечная истина: хуже позора ничего нет.
Андрон Ревуцкий, Бисер Борошевань, Диоксентий Дикий.

У кого какой залётка,
У меня мастеровой:
В одну ночку сделал дочку,
И с кудрявой головой!


Сивирьян Сердюк из Софие-Гейковки.
У жирной овцы жизнь коротка.


25 мая
CXCVI

Человек к человеку тянется, семечко – к семечку.
Устин Суганяка, Ипполит Пантелеймонов, Гапон Гаврилюк, Катран Каращук.
Жаркими майскими вечерами графиня Элен Делекторская подходила к роялю и, перебирая тонкими пальцами теплые клавиши, нежно вполголоса материла настройщика.
Как только хозяйка самого большого в Лозоватке и Недайводе имения садилась играть на пианино, комнатный пудель начинал ей подвывать. Все гости и все дети начинали смеяться, но спустя некоторое время графу это порядком надоедало.
Тогда он молящим голосом просил:
- Ради бога, дорогая! Сыграй что-нибудь такое, чего он не знает.
В этот вечер из Катеринослава ждали именитого гостя – губернатора Исакова. Тот задерживался в Лозоватке, производя смотр уланского полка полковника Гайтоты. Хозяева и их богатые окрестные соседи, медленно цедя шампанское, лениво переговаривались между собой в гостином зале. В одной части собрались молодые господа, в противоположной – менее молодые, а, сказать по правде, уже довольно подстарковатые.
Центром внимания тут был старый граф Диолектиан Делекторский. Ему, человеку уже слишком немолодому, на правах друга детских игр владелец марьяновских угодий и хуторов старый Пионий Пащенко сказал на ушко:
- Гляжу на вас, мой дорогой добрый товарищ Диолектиан, и вижу, что вы уже неспособны больше любить охальным натуральным образом. Как, бывалоча, проделывали мы с вами это с крепостными девками по баням и сеножатям.
- Способен, но не осмеливаюсь, - возразил старый граф. – Даже теперь при виде хорошенькой женщины я уперяю свой взгляд на ее видимые верхние прелести. А те, нижние, что не видимы глазу под подолами, досконально предугадываю своим натренированным воображением. И подчас твержу себе: «Как бы я любил ее, если бы еще мог вызвать в своих членах любовь!»
- Да, нам всем уже не хватает крепости, особливо в одном члене
КАРТИНА НА ТЕМУ

По соседству судачили об ином.
- Ты помнишь, пан Петр, нашего однокашника по пажескому корпусу Никиту Толстого? - обратился к Родзянко его сосед по имению Таксий Тищенко. - Он, оказывается, дважды женился и оба раза неудачно.
- Как так, Виктор?!
- Тебя уже подводит память: до сегодняшнего вечера меня звали Таксием, - снисходительно поправил тот. – Так вот первая жена сбежала от него с другим мужчиной, а вторая – нет.
- Иногда, открывая душу, мы тем самым закрываем перед собой двери, - проговорил пан Родзянко.
- Главным плюсом жизни некоторых следует считать крест на их могиле, - молвил помещик Тищенко.
- Долг платежом страшен, - сострил пребывавший в большом финансовом затруднении пан Вырубовский.
- Труднее всего отдавать долги чести, - меланхолично заметил помещик Вишневский.
- Если у ваших шуток, панове, появилась борода, значит, они не стареют, - заключил граф Делекторский и, подойдя к окну, удовлетворенно проговорил:
- Едут!
Хозяйка большого светского раута, графиня Делекторская, обратилась к почетному гостю:
- Пан губернатор, я, полагаю, что с моей стороны было бы бестактностью предложить вам шампанское.
- Почему? - удивился губернатор Исаков.
- Вы ведь член общества трезвости.
- Отнюдь нет, - ответил почетный гость. - Я член общества по борьбе с прелюбодеяниями.
- Ах, извините! Меня подвела память. Муж предупреждал, чтобы я ни в коем случае не предлагала вам то, что обычно предлагаю всем почетным гостям. Но я забыла, что именно.
Как водится в таких просвещенных компаниях, вскоре во дворце заспорили о том, какое животное больше всех похоже на человека.
- Обезьяна больше всех походит своим обликом на человека,- убежденно проговорил граф Делекторский.
Другие называли слона, коня и других животных. Тогда обратились к помещику Тищенку, баловавшемуся сочинением стихотворных опусов.
- Скажу однозначно, панове, что больше всего своим обликом походят на человека наши челядники, чиновники губернатора и придворные государя.

Распроклятая осина
Не дает грибам расти
У милёнка две сестрёнки –
Не дают любовь свести!

- Немало стран насквозь пройдешь, а лучше, чем Лозоватка, места нигде не сыщешь.


Шумило Шпак из хутора Новомайского, что под Новопольем.
Суждено крови пролиться, - в жилах не удержишь.

мая
CXCVIII

Шакалу не дано на добро добром ответить, на пиршество – пиршеством.
Ганзин, Малюта Малюшенко.

Я на бочке сижу –
Пью и не напьюся.
Никто замуж не берет –
Всё равно добьюся!



- Пойду утоплюся! – вскричал он.


Берендей Быков из Веселого.
Ворона каркает, - себя развлекает.


мая
CXCIX

Щебнем золоторудным выложена истина: стрелок – на охоте, смельчак – в ратной работе.
Пребывающего по делам службы хоть и в не долгом, но утомительном по причине несносной жары вояже фельдфебеля Свирида Шульженко поселили в номере постоялого двора вместе с женщиной-лозоватчанкой по имени Хедонья Хорольская. Он весь вечер играл на национальном неказистом инструменте сопилке, той же дудочке. Женщина не выдержала пыток и просила его замолчать.
Ночью Хедонья лежала в своей постели, слышала рядом, в двух шагах, сопенье мужика и думала: «Ну, пусть только попробует подойти ко мне – закричу, стражу позову».
Свирид же, между тем, лежал смирно, без всякого движения, которое обычно выдает похотливое желание в крови и, знай себе, сопел в две дырочки.
«Ну, ладно, - подумала Хедонья, - стражу не позову, но сопротивляться буду отчаянно».
Фельдфебель по-прежнему и в ус не дул.
«Ладно, - подумала Хедонья, - разок крикну, а сопротивляться не буду».
Улан лежал, как убитый на поле боя.
«Чертяка бы тебя взял, - думала Хедонья, - да не буду я ни кричать, ни сопротивляться Еще и сама прижму желанного к себе близко - к душе и ко всему свербящему телу, и приголублю, как следует, покачаю на себе»
Шамовский казак лежал, не подавая нужных признаков жизни, да еще и задом к соседке повернулся.
- Послушай, казачище, - не выдержала такого нахабства Хедонья, - неужели тебе не хочется?
- А что, можно?
- Ну, конечно!
- Вот спасибо! – воскликнул Свирид, достал из-под подушки свою сопилку и продолжил дуть в нее: диу-диу-диу

Иван Ивченко, Винцент Верболаз, Осип Орленко.
- Да, перевелись у нас тургеневские девушки
- Тургеневские девушки торопятся уехать на Запад, чтобы успеть стать бальзаковскими дамами, - изрек художник, посетивший вечером общество избранных лозоватских добродеев.

Некрасивая сосна –
Красивый подсосеночек.
Некрасива я сама –
Красивый мой милёночек!

- Мне не передать мотив песни, - о чем-то с увлечением рассказывал в другом кружке гостей заезжий живописец. - Но Тёрнер, конечно, один из самых больших национальных художников Англии, один из самых больших художников мира. К счастью, он не один такой
- А кто второй?
- Нас таких двое, трое Но он – там, а мы с Брюлловым – тут. На несколько десятилетий этот англичанин опередил развитие западноевропейской живописи. Ему надо отдать пальму первенства в открытии света и воздуха. Новое ощущение пространства и света, возникшее у ранних импрессионистов Франции, вероятно, было непосредственной реакцией на выставку картин Тёрнера в недавние месяцы. Перед многими картинами Тёрнера я останавливался в полном изумлении, потому что их живописная правда, их искренность, их темперамент прекрасны. И порой мне казалось, что он копирует меня
Рука живописца застыла на руке хозяйки дворца и та рука, словно и сама завороженная словами рассказчика, осталась недвижимой.
- Конечно, то немногое, что я рассказал о лондонских художниках и музеях, ни в какой степени не отражает их подлинного значения и богатства содержания. Но и в этой области культурной жизни современного Лондона есть те же контрасты и та же несоизмеримость, что и во всех других областях. Несоизмеримость, к которой англичане привыкли, и поэтому она им кажется вполне естественной, но которая на нас, русских людей, производит впечатление чего-то странного, иногда смешного, иногда обидного, иногда абсолютно нелепого. Этого, конечно же, не скажешь о моих картинах, панове.

- Н-да, - в задумчивости произнес живописец, - если всех нынешних девушек можно назвать тургеневскими, то откуда тогда берутся плохие жены?
Впервые за весь вечер подал голос отец Акинфий:
- Люди добрые, те из вас, кто недоволен своими женами, пусть встанут!
Все встали, только один купец Лазоренко остался сидеть с перекошенным вроде бы как от боли лицом. Священник обрадовался:
- Слава богу, я впервые вижу человека, который доволен своею женой!
Но бедняга Модест с той же гримасой боли отвечал:
- Батюшка, ты ошибаешься! Я не встал только потому, что жена перебила мне камнем ногу. Я не могу подняться, а то я вскочил бы первый!

- И с горькою судьбою споря, не раз свой жребий проклянешь.


Каролапид Келеп из Недайводы.
Коня испытать легко, человека трудно.


мая
CC

Ыти вашу мать, смельчак к смельчаку тянется, трус – к трусу!
Каленик Вербицкий, Борислав Бобрий, Солодко Сахно, Шалфей Шароваров
На этой неделе молочник Каленик Вербицкий оказался свидетелем борьбы, в которой не было победителей. Власть бросала вызов власти, прошлое противоборствовало настоящему и будущему. Он не на шутку опасался, что, возможно, в эту битву придется ввязаться и ему. Существовала вероятность, что хоть эта битва не будет иметь к нему непосредственного отношения, его охват власти над своими горшками, крынками и макитрами окажется под угрозой в результате борьбы более могущественных сил, владеющих дубовыми и иными бочками для перевозки кисломолочной продукции. Потенциал этого периода мог и не проявиться или пройти незамеченным мимо его хаты, но не стоило пренебрегать им. Даже если все пока что шло гладко, как бричка доверху груженная емкостями с молоком и его производным, стоило помнить, что сейчас не следовало манипулировать обстоятельствами в своих целях, взыскивать долги с сирых и немощных, добиваться удовлетворения от смежников, мстить или открыто бросать вызов традициям и власти.

Ой, подруга, тебе – вьюга,
Мне - холодная зима:
Изменил тебе залётка,
А я бросила сама.

Как раз в этот день прошел ровно месяц с того дня, когда ногайка Фатима побрела в нижний аул Карачун проведывать своего отца. Ее муж Молла и приятель семьи Иван Ивченко уже успели забыть, какими страстями стращала она своего благоверного, чтобы он не изменял ей в ее длительное отсутствие.
Можно было подумать, что жеребец убоится каких-то страхов, чтоб не взлезать на кобылу.
И вот теперь, когда Фатима точно в назначенный день вернулась, Молла прямо на пороге юрты откинул платок с ее головы и увидел, что она, к счастью, не поседела. Расспросил ее и убедился, что зубы на месте. Затем повернул задом, наклонил всем туловищем для того, чтобы она выпятила свои ягодицы и, задрав ей подол до самой шеи, поискал мудьей ее самое важное для себя тело.
Совершив соитие, он вздохнул с облегчением. Словно гора у него с плеч свалилась. Со смешком щелкнув жену по носу, произнес с ехидством:
- Фатима, ты большая врунья!
- Почему, Молла? – спросила жена.
Молла, смеясь, ответил:
- Я вижу, голова у тебя не поседела, зубы не выпали, пальцы не сгнили, а сзади ты стала, как молодая ослица перед спарыванием.
Жена разозлилась, сердито поглядела на Молу и сказала:
- Срака тебе в око! А разве ты заглядывался на чужих женщин?
Молла понял, что выдал себя, но быстро поправился:
- Что ты! Что ты, Фатима! Ведь если бы я засмотрелся на кого-нибудь, то с тобой стряслись бы все эти несчастья.




Зотик Зюзин из сельца Каменное Поле, что к северо-востоку.
Слепой что схватит, - не выпустит; глухой, что услышит, - не забудет.


мая
CCI

Эллинские мудрецы еще знали о том, что смелый трудом дорожит, трус от работы бежит.
Никодим Троценко, Модест Лазоренко, Арап Ахмет, Трошка Трофименко.
Еще в середине марта, едва у него перестала болеть нога и земля впитала в себя полые воды, купчина Модест Лазоренко снарядил чумацкую валку и подался в Крым по соль. Ни разу еще далеко так не ездил он и, не вполне чувствуя себя бывалым человеком, невольно побаивался предстоящей дороги. Однако язык и до Крыма довел, как однажды доводил до Киева.
Набрав полные возы соли и собираясь уже назад домой, погнал поить волов к морю. А они не пьют, отворачивают свои понурые морды, протяжно реветь начинают. Но разве ревут волы, коли ясли полные? Подумал Модест, что еще не одно испытание будет ему в дороге.
- Что за черт, - удивился Модест, - почему они не пьют? Кажется, время уже подошло! Ну, тогда хоть сам напьюсь!
Зачерпнул он раз пригоршню воды – соленая, черпнул еще раз – соленая и горькая.
- Эге, - проговорил чумак, - потому ее и много так кругом, что ни один черт ее не пьет!
Довелось чумаку на обратном пути ночевать на одном хуторе под Перекопом. Когда устроился спать под возом, услышал, как мать хозяина двора рассказывала внучке сказку. Былица была о жизни и любви парубка и девки. Ее содержание прошло мимо ушей Модеста, но в память врубилась последние слова:
- И тогда они поженились, - закончила сказку старушка.
- Бабушка, а почему, как только люди поженятся, так сказка всегда кончается? - спросила девчушка.
- Когда вырастешь, сама узнаешь, - проворчала та.
По дороге домой чумак проезжал через большое местечко Мелитополь. Заехал он на базарную площадь, чтобы купит боченок дегтя, так как старый запас израсходовался в пути. Идет по одной ярмарочной улице, головой вокруг крутит – вот и лавка в большом двухэтажном доме, большая такая, красивая, а стены ее так и блещут; вероятно, самая дорогая в местечке, подумал лозоватец. И сидит в ней совсем мало народу – один только человек, да такой солидный, нарядный, что страшно было к нему подступиться.
С окон второго этажа слышалось сладкозвучное девичье пение, словно зазывавшее прохожих посетить торговое заведение:

Любила я степенного –
Из дому пятистенного,
А теперя важного –
Из дому двухэтажного.

Поравнялся Модест с этой лавкой и вежливо так спрашивает у того купца:
- Не тут ли, почтенный пан, продается деготь?
Подскочил купец так, как будто его шилом в зад через стул пырнули: ты смотри, этот чумак еще и издевается над ним!
- Здесь продают таких дураков, как ты!
Чумак Модест рассмеялся и говорит:
- Ха, ха, ха! И большой, видно, спрос на них, раз ты один остался!
Сказал, да и пошел дальше к самой сутолоке базара. Нашел таки то место, что искал. Купил мужик дегтю аж на пять копеек и несет его по улице, обвязав ведро куском старой веревки. Не успел далеко отойти от лавки, а веревка – раз! – и лопнула. Ведро упало, и деготь вылился на землю. Только руками всплеснул:
- Беда мне, казаку, за последние деньги купил! А тут, черт его дери, такая оказия!
Ну, и давай собирать деготь пригоршнями. Откуда ни возьмись – купец из тех миллионщиков, что хозяевами всего на свете себя считают. Увидел чумака за столь неказистым занятием и стал ругаться:
- Эх ты, хохол! Навонял здесь дегтем, как у себя в нужнике! Свинота немытая!
- Эге, - ответил Модест,- это тебе, кацап немытый, деготь воняет, потому что ты за него не платил. А я отдал за него пять копеек, и он мне пахнет!
Скрутил на тому купцу дулю да и пошел восвояси. И как будто пелена какая с его глаз спала, таким он почувствовал бывалым:
- Соленое море пил – не выпил, сказки о женитьбе сам на себе пережил – знал, чем кончаются, с дураком торговался – не купил дурачины, с богатым связался – при своем остался.

Тут жена злобой вся набухла, как расплавленная на огне смола, того и гляди, начнет тут же кипеть и брызгать горячей слюной.



Что тебе придворный выезд от главного большого дворца

Пинай Пестовский из хутора Бурлацкий, что под Веселым.


мая
CCII

Юный храбрец познается в сражении.
Без сущего дела Арефа Гордиенко, оставшийся дома один по причине того, что жена Василина со всеми старыми и малыми пошла сапать в поле, оченно скучал. Впрочем, и ему самому было дано задание кормить птицу и иную домашнюю живность.
Завидев из окна, что огнистый петух стремительно гонится через весь двор за рябой курицей, он вышел из хаты с выщербленным горшком, полным кукурузных зерен, и бросил горсть перед порогом как раз в тот момент, когда петух уже настиг курицу и подмял под собой.
Петух прекратил свое занятие, даже не слившись своим гузном с курицыным гузном, спрыгнул с подруги и начал клевать зерна.
- Не дай бог так оголодать! – вздохнул Арефа.





Андриан Алексеев, Варавва Варченко.


Милый думает с начала,
А я думаю с конца:
Больше нам с тобой не стаивать
У нашего крыльца!


Бериллий Бобко из Христофоровки.
У пса из пасти кость не отнять.



Ясно, что поверженного земля поддержит.
Сидя в тенечке под густо уродившей красными ягодами вишней, шамовец Каллимах Сугак краем уха прислушивался к разговору жены Евси с притопавшей из Недайводы родичкой Юлианой, приходившейся ей племянницей, и на днях вышедшей замуж за подтоптанного вдовца Шурка Шкурку.
- Я не понимаю, Юлька, как ты могла выйти замуж за такого старика? – возмущалась Евся.
- Милая моя тетя, - взялась в бока гостья, - когда ты берешь гроши, ты же не спрашиваешь, в каком году они были напечатаны!




Мирон Остапенко, Баклан Безносюк, Зиновий Загорулько, Фердинанд Фуголь.
- А я вчера с кумом горилки выпил кварту и наутро как заново родился, - послышался во дворе табунщика Мирона Остапенка голос соседа Долинского.
- Что, так хорошо было? - усмехнулась хозяйка.
- Та нет, в капусте только что жена нашла.
Пошатавшись какое-то время по улице и по соседям, где получил у всех от ворот поворот, Долинский вернулся к себе и говорит жене:
- Я сейчас лягу спать, а когда захочу выпить, ты меня разбуди.
- А как же я узнаю, когда ты захочешь?
- Ты меня только разбуди

Мил вертушка, мил вертушка,
Мил вертушка – не по мне:
Милый вертится в любови,
Как берёста на огне!

- Хотя б при правнуках твоих такое счастье привалило, - хмыкнул тот.


Евсузий Еременко из Красино.
- Так то, джигит слову не изменит, лев с пути не свернет.
Где собак нет, там свиньи зубасты.



1 июня


CLIII

Акыны о том сказывают, бандуристы поют, дудари играют, звонари гремят, скрипачи на струнах выводят, цымбалисты вещают: для великодушного мир широк, для малодушного – тесен.
Рослый, весь в отца Елизара Орла, парубчак Клементин с началом лета был поставлен на отдаленном прибрежном лугу ворошить скошенное сено. К тому же самому занятию приставили соседи Гордиенки свою дочку-дуру Присю.
Их и выпроводили вместе за край села, напутствовав такими словами:
- Ты ж, Клемент, не давай там Присю в обиду злым прохожим людям.
- Угу, - буркнул парубчак, кося глазом на выпуклый зад девки.
- А ты ж, Прися, слушайся во всем Клемента, он плохому не научит.
- Угу, - буркнула дурочка, ловя в глазах хлопца подтверждение тех благословеннных слов старших.
Вышли они за село, как бы и не замечая друг друга. Но когда перед ними разостлались во все стороны прибрежные холмы и балки, то Клементин всё чаще стал поглядывать на широкий зад девицы, а дойдя до зарослей придорожных лопухов, подхватил ее на руки, понес в тенечек и покрыл собою.
- Больно, - начала всхлипывать Прися.
- Молчи, дурочка Тебе ж велели меня слушаться?
- Да, велели.
- То-то.
Отряхнувшись и заправившись, пошли дальше. В одной низинке им снова встретились заросли лопуха.
Прися аж подскочила от радости:
- Лопух!
- Хочешь снова?
- Хочу Так сладко
Клементин снова понес Присю на руках в тень, деловито растелешил всю и долго совокуплялся с ней, омывая плотное девичье тело ручьями пота.
Почти через каждые сто шагов им встречались придорожные заросли широколиственного растения, и каждый раз при виде оных Прися по-детски плескала ручками, возбужденно оглядывалась на приятеля и радостно визжала:
- Лопух!
- Снова хочешь?
- Хочу!
- Тогда пошли, - говорил он, взваливал себе на плечи и легко нес к месту.
Так проделывали они не менее десяти раз, и если Прися каждый раз просто светилась от радости нахождения новых зарослей, то Клементин после каждого раза всё более тускнел и приходил в телесную дрожь, но до поры до времени не высказывал своей усталости и того, что силы его не безграничны.
Они уже почти доходили до своих покосов, как вдруг им снова встретились злополучные заросли широколиственника.
- Лопух! – радостно вскричала Прися и сама побежала к буйному островку придорожника, на ходу снимая с себя плахту и сорочку. Она тут же легла на еще зеленой траве и деловито приняла одну из поз, которым ее научил парубчак за короткое время близкого телесного общения.
К огорчению дурочки Клементин не стал по ее примеру раздеваться догола, а лишь стал под зарослями и тяжко, морщась всем лицом, помочился. Проделывая это, он сквозь зубы процедил:
- Кому лопух, а у кого уже мудух с целое дышло опух.



Васява Варников, Капуцин Кароль, Шай Шварман.

Мне залёточка фактически
Хотел измену преподать,
Ну, а я категорически
Не стала с ним гулять.



Олумбий Остапенко из хутора Дружбовка, что за Марьяновкой.
Дурная рыба воду мутит.

2 июня
CLIV

Благодарение тому, кто слову верен – того народ любит.
Жена есаула Федора Клименко, собираясь вести детей в церковь на утреннюю службу, посадила в общее корыто уже большенького Вавушку и маленькую Крестеньку.
Купание проходило бурно и шумно, от вылитой воды посреди двора образовалась целая лужа. Но вот в какой-то час маленькая Христя перестала махать руками и ногами и во все глаза стала смотреть на старшего братика. Уже через минуту она спросила, указывая пальчиком на Варавку:
- Мама, а почему у меня между ног нет такой штучки, как у Вавы?
- Терпение, доченька моя, терпение - только и проговорила мать.



Маркиян Галетка, Гелий Галлеев, Лазарь Левонян, Константин Костриков из Недайводы.
Копал цыган Арон Полянский в огороде попа Акинфия колодец и нашел горшок со старыми золотыми монетами. Поделить поровну клад они не догадались, а каждый стоял на своем: один утверждал, что добыча по праву принадлежит ему, так как он ее нашел; другой доказывал, что добро принадлежит только ему, ибо найдено на его земле и, по всей видимости, оно было закопано сто лет назад одним из его предков.
В это время с горницы послышалось пение поповны:

Дума думу спобивает,
Дума надвое идет:
И к которому миленочку
Сердечко припадет?

После долгих и бесполезных споров цыгана это пение и надоумило:
- Давай, батюшка, кто кого перезевает, того и будут все денежки.
- Ну что ж, давай, Арон. Я тебя перезеваю, так как и на службе от скуки все время рот не закрывается.
- А это уж кому удача выпадет, - хмыкнул цыган.
Вот принялись они зевать, раскрывая рты до самых ушей. Зевали, зевали, с большим смаком зевали – перезевал батюшка цыгана.
- Э нет, - говорит цыган, - давай, батюшка, кто кого передремлет, того и горшок с деньгами.
- Давай! Дремать я тоже научился на службе!
Вот батюшка закрыл глаза и начал дремать, а цыган увидел, что поп Акинфий зажмурил глаза, взял горшок под полу кожуха и скрылся.
Батюшка открыл глаза - глядь, а цыгана нет.
- Вот так, - развел поп руками, - не прозевал, так продремал.
И все же, не сдавшись в своей потере, пошел отец Акинфий позываться. Судьи Пантелеймонова на то время не было – судил в чужом уезде мужиков, поднявших бучу, пожаловался стряпчему Маркияну Галетке.



- Если посыпать солью раны, они дольше сохранятся свежими.

- Зато потом, зажив по-пански, и ты и весь твой люд лозоватский о злых невзгодах позабудут.
- Ох, верится с трудом в такое, а все же, чем черт не шутит, давай попробуем.

КАРТИНА НА ТЕМУ

Чупреян Чвертка из сельца Романовка, что под Широким.
Два сокола подерутся – вороне будет чем поживиться.


3 июня
CLV

В душе у настоящего джигита всегда конь оседлан.
Вавила Вошколуп, Зинаид Заика, Максюта Мамонов, Чудомир Чушкин из Недайводы.
- Что ты там ковыряешься, пан Вошколуп, как у девки в гузне, - подал голос от кострища с казанком, распространявшим ароматные запахи свежей утятины по всей пойме речки, кашеваривший в поле на уланском биваке рядовой Зинаид Заика.
- Ешьте, Зина, я скоро приду, - отозвался командир полуэскадрона.
- Ешьте, - недовольно пробурчал пикинер Максюта Мамонов. – А если всё слопаем?
- Да, мы такие, - согласился недайводский вольноопределяющийся Чудомир Чушкин. – Кулеш получился на славу Кто дрова собирал и кизяк, кто поддерживал огнище?
- А кто уточку-хромоножку подстрелил? – вторил Мамонов.
- А кто, братцы, варил? – не обладал отсутствием тщеславия и сам Заика.
Больше, чем сама походная трапеза, вниманием Вавилы овладело шмелиное гнездо, несколько порушенное конским копытом у норы крота или лиса. Само гнездо поначалу выглядело шаром с единственным выходом. Изнутри оно было выстлано сухими травинками, веточками, сизым мхом. В центре была полость, где мамка устраивала из воска с примесью пыльцы ячейки для расплода. Рядом располагалась особая восковая ячейка, где хранился мед. Этим неприкосновенным запасом матка питалась ночью и в ненастье. В вёдро же, как теперь, пока не завелись еще рабочие шмели, покидала гнездо, чтобы самочинно подкормится нектаром. К удивлению любопытного казака в ячейке уже появились первые яички – начало шмелиной семье было положено.
Подправив, как сумел, гнездо, подъесаул приобщился к своим служивым.

Изменил меня милёнок,
Думал – погибнула.
А я евонную измену
С моста в речку кинула!


Кармий Кириченко из Гейковки.
Волка пощадишь, - овцу задерет.


4 июня
CLVI

Где это видано, чтоб джигит слову изменил, а лев с пути свернул?
Ипполит Пантелеймонов, Михайла Мамай, Буймир Богайчук, Кондратий Крот, Шандор Штефан из Терноватки.
На левом берегу Ингульца, правой притоки Днепра, войсковые поселения бужской кавалерийской уланской дивизии тянулись от Лозоватки до местечка Широкого.
Везде, где почти четверть века назад стали войска гарнизонами, были возведены каменные казармы, лазареты, оружейные магазины, хлебохранилища, манежи, конюшни, устроены в отдалении от жилых мест конские кладбища, откуда горячий степной ветер разносил далеко слышимый тлетворный запах разложения падшего скота.
Теперь Климу Товстухе, бунчужному лозоватского полка, предстояло ехать в Широкое, которое полтора десятка лет назад стало волостным центром окрестных войсковых поселений.

Клим только за голову схватился, услышав, что яга плела.

Я не долго забывала
Тебя, ягодиночка, -
Пока в горячем кипятке
Растаивала льдиночка!


Беримир Белый из Новополья.
Порожний мешок торчком не поставишь.


5 июня
CLVII

Дубу согнуться, - сломаться, молодцу осрамиться, - с жизнью расстаться.
После нескольких попыток благопристойно жениться на тридцатилетке, хотя бы и детной вдовице, которая могла бы еще порадовать его на старости двумя-тремя самочинно произведенными детишками-внучатами, Иордан Ивченко, которому уже пошел первый год восьмого десятка, похоже, махнул на эту затею рукой. Его ровесники, сами сменившие уже по три-четыре упокоившихся жены, и всё же женившиеся сызнова и обзаведшиеся свежим потомством, Димитрий Диденко и Оксентий Осипчук, настоятельно уговаривали побратима:
- Женись, Иордан, опеть. А то какой ты нам кум-товарищ, если возле наших баб крутишься.
- Ага, женись! А то в свою кумпанию пускать не будем! Знаем, какой ты лихой был козак – еще обрюхатишь их
На то Иордан шутливо возразил:
- Да спасет меня господь от женщин – от брака я спасусь сам.
Ан нет же, подсунул ему сам сатана разбитную и пронырливую Марфутку.
Где-то уже два месяца прожил старик Иордан Ивченко, как с женой в законом браке, с вдовицей Марфуткой Хорольской. Сперва мужик радовался, а потом как-то занедужил, что уже его престарелый батька-запорожец Лазарь, в отсутствие где-то гонявшегося по степи за врагами сына хорунжего Ваньки, подавал ему в постель хлеб-воду.
Да и было чего – Марфутке всё недосуг, она где-то целыми днями пребывала в бегах. А когда и в хате была, то у нее лишь одна забота: как покрасивее нарядиться, как получше причепуриться. Сидит, бывало, у окошка за малым зеркальцем, выщипывает густые брови, делая их как у юных модниц-хороводниц, да, знай себе, песенки поет неприличного содержания:

Одна кофточка линяет,
А друга подлиниват.
Один милый изменяет,
А другой подмигиват.

А старый Иордан тем временем лежал на печи совсем не присмотренным, кряхтел и кашлял, всё же краем глаза примечал: молодая жена стала отлучаться по вечерам и вся приветливость у нее пропала, как хвост у степной ящерицы, когда кто наступит на него.
Заметил и то, что его молодая зазноба Марфутка неласково на него поглядывает, часто весьма сердито, как будто собиралась его подушкой придушить. Так и лежал старый муж неухоженный. Недосуго стало молодой жене о муже заботиться: кормит старика кое-как. Иной раз сунет черствую корку, а иной раз и того не допросишься. Худая полоса жизни наступила.
«Как быть, кому беду избыть?» - думал не раз старик Иордан.
Как-то раз полегче ему как бы стало. Слез сам с печи, пошел на гумно, а как воротился домой, заговорил с молодой женой. Впрочем, та первая его спросила с небрежным видом:
- Где таскался, дед? Умереть не можешь на своей печи?
- Рано мне еще помирать.
- А где ж тогда был?
- Шел я, Марфа, по загуменьям и услышал голос. Нигде - никого нету, а голос слышится, невнятно кто-то говорит. Я туда, сюда - нигде никого, а голос слышится. Скажу – не поверишь, жена: это старый дуб разговаривает. Я и вспомнил, от старых людей: слыхал, что дуб это не простой, а вещий.
- Да ну?! – воскликнула удивленно Марфутка.
- Вот тебе и да ну! На вопросы отвечает, советы людям дает, а иной раз молчит и молчит и год, и два не говорит.
- А что теперя?
- А теперя, видно, пришло время ему балакать.
Марфа тот же час засуетилась, принялась охорашиваться.
А старый Ивченко незаметно шасть из избы и скорым-скоро залез с головой в больше дупло дуба. Сидит, сквозь щелку выглядывает. Через недолгое время услышал звонкий голос своей молодой жены:
- Дуб вещий, милостивец наш! Сколько мне еще мучиться с нелюбимым старым мужем? А недужный он опротивел мне хуже горькой редьки! То был здоров, то хоть тыкал в меня по три раза в день и столько же по ночам, что чуть дите не зачала – какая-никакая радость была рядом. А теперя я за этой скупой радостью по обеим берегам Ингульца бегаю, как та сучка, пока какой-нибудь мужик не вперит в меня свою ялду. А так бы хотелось, чтобы молодой и здоровый парубяга кажну ночь был на мне и во мне до самого красного солнышка. Помоги мне, милостивец!
- Первым-наперво, - глухим голосом испровещился дуб, - будь со стариком ласковая, приветливая, корми его и его столетнего батюшку курятиной, в молочную кашу не жалей масла, и увидишь, как от жирной еды да сладкой жизни он глазами обнищает, а потом и вовсе ослепнет да оглохнет и невдолге умрет! А уж коли он ноги свои протянет, то станешь ты сызнова вольной пташкой, будешь клевать зерно хоть на панском току, хоть в базарном мешку.
Умолкнул вещий дуб, не сказал больше ни слова. Марфа ушла корову доить, а старик Иордан выбрался из дупла, прошел незаметно в хату, влез на печь и лежит, кряхтит:
- Ох, моченьки нет, все кости болят!
Подоила молодая жена корову, пришла в хату ласковая, приветливая, как ясочка, будто заново родилась, - откуда оно что и взялось?
- Сугрева моя теплая! Чего кряхтишь? Аль худо можется?
- Ох, худо, худо мне Скоро, видать, умру
- А вот молочка парного тебе, родимый, принесла. Сейчас каши молочной наварю да маслом сдобрю, а на обед рыбник испеку да курочку зажарю, попарю тебя да настойкой куманичной напою. Авось и полегчает тебе!
Старый Иордан так раздобрел, что теперь часто втягивал на печь и Марфутку, тискал ее до сумасшедшего визга и справлял свою мужичью нужду иные часы по три раза подряд, а в отдельные дни даже по четыре и пять раз с короткими перерывами на подкрепление сил и утихомирение крови в жилах и голове.

КАРТИНА НА ТЕМУ

И как будто успокоилась мятежная душа молодой жены, перестала она рыскать по селу в поисках мужских разовых подачек, стала уже подумывать, а не родить ли ей старому мужу малюсенького сынка.


Савватий Саенко из хутора Терновка, что под Грузькой
Когда надо, - не сыщешь, когда не надо, - тыщи.


6 июня
CLVIII

Его, смельчака, и бой не устрашит, и враг не испугает.
Модест Лазоренко, Кузьма Печеневский, Кандид Карнаух, Малахит Мурашко, Цуня Цулимов из Недайводы.
- Побеспокойся о полноценном сне. Переутомление скажется на твоем личике, - говорил купец Модест Лазоренко своей младшей дочери Лиде, когда в лавку вошел посетитель, недайводский староста Кузьма Печеневский.
- А мне хотелось бы, купчишка, набить морду твоего лица, - беспричинно, но весьма убедительно проговорил он.
- Чем я вызвал ваш гнев, добродей?
- Когда я покупал на днях в твоей лавке канарейку, ты мне сказал, что она живет десять лет. Но она умерла через неделю!
- Значит в тот день, пан Кузьма, ей исполнилось десять лет.

Он весь насупился, озлился, ему как нож в сердце та речь была.

Ветерочки дуют с ночки
Из села - тихонечко
Обо мне-то милый думат,
Ну, а я – нисколечко!


Коприк Кондратьев из хутора Пичугино, что под Надеждовкой.
Для муравья и капля – море.

7 июня
CLIX

Ёлоп ты блаженный наш, либо сам будь отважен, либо служи храбрецу.
По какому-то счастливому выбору табунщик Мирон Остапенко, поважные лозоватские громадяне Леонард Левченко и Поликарп Полищук были приглашены корчмарем Абрамом Рабиновичем на свадьбу его младшего брата Хаима, державшего в разных местах губернии лавки со всевозможными тканями. Тот женился на пронырливой девице Хане Коломойской, найденной им на большом торжище Озерке под Катеринославом, где она была менялой разных денег.
А и славилась Хана только тем, что любила петь перенятые у новороссок незатейливые песенки:

Милый ходит за сохой,
Машет мне косынкой.
Милый любит всей душой,
А я половинкой.

Для Хаима она самочинно придумала такой куплет:

Мне бы выйти за Хаима –
Была б я неотразима:
Каждый день меняла б шмотки -
Хоть бы и по целой сотке!

Гуляли на свадьбе весело, но закончилась она, как всегда, мордобоем. И стоит заметить, что мордобой тот был совершен женихом по отношению к невесте.
В первую же брачную ночь, всю жизнь мечтавший о великой любви мужчины к женщине, Хаим разочарованно узнал, что Ханочка – не девушка-целочка. Он возмутился таки самым натуральным образом, возвысив для этого голос, насколько позволяли ему правила приличия:
- Ханочка, как, ты уже с кем-то была таки до меня?
Ханочка на то спокойно ответила:
- Слушай, Хаим, мы не в пустыне Сахаре живем, что где-то там возле земли обетованной: здесь были люди и будут люди.



Берислав Барлит из седьмого квартала.
- Споткнешься – на камень не гневайся.

8 июн
CLX

Живи так, чтоб либо пыль столбом, либо слава до небес.
Маркиян Галетка, Кирик Товстуха, Аким Алексюк, Сенька Седляр, Чебоксар Чесноков.
- Из двух зол выбирай более смазливое, - хмыкнув, произнес полковник Гайтота, когда они удалились от хутора на порядочное расстояние, за дымкой которого растаяли и расплылись очертания все еще стоявших там поселян.

- Не бей лежачего – вдруг поднимется.

- Там где царит Гименей, Амуру делать нечего.
Вскоре на дороге встретился бедный мужик с торбой за спиной. Увидев мчавшую навстречу шестерню коней, тот сошел со шляха, стал в стороне и снял порванный бриль.
Полковник остановил коней и спрашивает:
- А ты, мужик, откуда?
А тот ему, смеясь, и отвечает:
- Так что, пан военный охвисер, с того света!
- А что там наши родители делают? - спросил пан Гайтота.
- А что ж, ясновельможный пан, им делать! - отвечал крестьянин. - Панам везде хорошо: сидят себе в котлах та варятся, а бедный мужик дрова рубит да жжет их под ними.

- Черт знает, что ты там пророчишь Сдается, ты просто морочишь мне голову.

Ягодиночка культурный,
Я девченка серая.
Некультурная культурному
Взяла – измену сделала.

- Ничто не может помочь тебе достижению цели жизни, кроме тебя самого, - с привычном апломбом произнес полковник.
- Вы так уверенно говорите об этом, как будто уже имеете солидную практику, - с издевкой ответил Мамай.
- Еще не вечер, чёрт возьми. У меня еще есть шанс стать генералом, а у вас стать губернатором – никогда!
- Отчего же никогда? – обиделся тот.
- У вас, пан Михайла, нет для этого силы.
- Да я подковы гну!
- Гните на здоровье. Сила человека заключается в способности различать и избирать. Человек не создает свода вселенских правил и законов, законы эти являются существенными принципами вещей, их нельзя назвать ни сотворенными, ни несотворенными.
- Да, я знаю, человек их открывает, а не создает, - буркнул Мамай.
- Хоть это вы знаете Чего же тогда других не научили?
- А зачем рассыпать перед свиньями бисер?
- Незнание этих законов является причиной мировой боли. Отвергать их глупо и опасно. Кто свободнее – вор, которого утром вы запроторили за окраец хлеба в каталажку, коему хочется жить, а не сдохнуть под вашим забором от голода, и этим как бы формально отвергающий законы своей страны, или вы, считающий себя честным гражданином лишь потому, что каждый день сыт и слегка пьян, подчиняюшийся им?
- Сравнение ваше неуместно и антигосударственно! – вскричал пристав. – Я всего лишь покорный слуга его величества!
- Ответ не принят. Следующий вопрос: кто свободнее, глупец, считающий, что он живет как ему вздумается, или мудрый человек вроде вас, совершающий только то, что, на его взгяд, справедливо?
Пан Мамай счел не отвечать и, отвернувшись, глядел на синевшую в сизой дымке заречную даль.
- Человек по своей природе склонен ко всему привыкать, и это он не может изменить, но он может изменить свои привычки. Да, мы не в состоянии изменить законы своей природы, но мы можем привести свою природу к соответствию с высшим законом.
- Бог создает, сатана имитирует, - устало проговорил Мамай и поднялся с места, чтобы уйти, и, уже оглянувшись, изрек на прощанье: - Все подпевают, вы – пойте.


Гапон Грдиенко из Глееватки.
Всяк хвалит свадьбу, на котрой поел досыта.


9 июня
CLXI

Зачем распускать сплетни – не так враг опасен, как слухи страшны.
В петров пост, как раз на Кирилла, травы на лугах вымахали такие высокие, что вслед за другими местными чинами пристав Михайла Мамай, по природе тугодум и лентяй, решил заняться заготовкой сена на зиму. Для этого он нанял отставного улана с третьего квартала, хромоногого Бориску Безсмольного, еще совсем молодого, но сильно израненного варненскими турками.
Нанялся к хозяину наймит и выехал в степь косить траву вокруг Утренней могилы и на ее пологих склонах. Но сперва взял торбу, взошел на самую вершину той самой громадной в округе скифской насыпи, где, видимо, покоился сам царь всего северного причерноморья, и начал беседу с той торбой, что в ней были даны харчи самой паней Аглаей Мамайшей:
- Торбо, торбо, а что в тебе есть?
- Хлеб та цыбуля.
- Тогда будем спать, - ответил Бориско и завалился в высокую траву головой на пахучий чебрец.
А хозяин, узнав от жены о таком скудном пайке, послал вслед на подслухи наймичку Соломонию, обладавшую большими грудями, которые сам не раз щупал то в сенях, то на задворках, как только их покидала Аглая. Девка как услышала, что говорит кривой парубок, то сразу прибежала к Мамаю и доложила обо всем:
- Он и не думает косить траву, пан Михайла! – озабоченно проговорила Соломония. – Да и какой бы дурак стал надрываться за такой старческий харч
- Скажи хозяйке, чтобы другую торбу снарядила, - велел пристав. – И нехай не жалеет харчей! Сено зимой дороже обойдется! Помоги там ему загребать валки.
- Добре, панночку.
Аглая, недовольно кривясь, снарядила другую торбу, даже пузырек с горилкой положила и отправила наймичку снова в степь.
- Косите, пока всё не скосите! – крикнул вслед Мамай.
- А завтра приходи с пустой торбой за новыми харчами, - добавила и себе Мамайша.
Прибежала Соломония на вершину могилы, стала тормошить спящего Бориску. А тому - как раз срамной сон снился. Он приоткрыл очи, увидел стоявшую возле него на коленях гарную полногрудую девицу и, думая, что то - всё еще сон, схватил ее за сиськи и повалил под себя.
Кохались там они до самого восхода солнца.
Чувствуя от беспрерывной близости страшный голод, Бориско и Соломония склонились над торбой и уже в один голос спросили:
- Торбо, торбо, что в тебе есть?
- Колбаса, сало, паляницы, кныши.
- Косить! – схватился на ноги Бориско.
- Да подожди ты, дурачок. То успеется, а охота пройдет.
Да и повалила на себя парубка, схватив за ноги.
Снова они до самого полудня катались голышом по густой траве, успев вытолочь весь западный тенистый склон могилы, затем хорошо выспались, а к вечеру, когда спала жара, принялись за косовицу.
И так, с длинными перерывами на грешное соитие, косили целую неделю, заготовив сена на десять арб. А когда свезли все стога во двор хозяина, то сказали, что будут готовиться к свадьбе.
Правда, пан Мамай по-прежнему тискал наймичку где попало и за что попало, а Бориско перекинулся на любвеобильную пани Аглаю, давая ей жару на заготовленном сене в те часы, когда пристав был далеко на службе.

Ванько Василец, Богомир Божок из Терноватки.

Ветер, ветер, ветерок
Перепутал весь ленок –
Перепутал, перевил
Стал милёночек не мил.


Гадар Говоров из хутора Гомельского.
Страх хуже смерти.

10 июня
CLXII

И, кажется, пришел всему крах, погибель неминуема, - смельчак и безнадежное дело выправит.
Дьяк Филарет Пистрюга и не собирался заходить в корчму, да ноги сами его туда привели. К его удивлению, там, за одним столом, уже восседали староста Степан Кикоть и его дружки еще по раннему детству Галактион Галушка и Задмиветер Задорожный. Что не говори, а это уже почти, что родные братья, а для кого – и главнее их.
Дьяка тут же приметили и дружным криком подманили к себе.
- Садись, дьяче, может принесешь нам вдачу, - проговорил ласково староста, а Галактион и Задмиветер уже с готовностью наливали доверху чарку тем, что было в толстенном жбане, и подсовывали деревянную тарель с горой резанного сала и колбасы, как кровьянки, так и жировки.
После того, как отец Филарет перекрестился на пустой угол, выпил чарку, громко крякнул, принюхал выпитое окрайцем хлеба и принялся аппетитно закусывать, как будто бы прибыл из голодного края, пан Степан возьми да и спроси его:
- А скажи нам, брат Филя, сколько ты можешь выпить горилки?
- Скажи, скажи!.. – подбадривал Галактион.
- Прожуй – и скажи, - добро усмехаясь, добавил Задмиветер. – А то, не приведи бог, еще подавишься за нашим столом, то тогда от Мамая хлопот не оберешься
Дьяк не спешил отвечать, доедая кусень хлеба и кольцо кровьянки в три пальца, а уж затем, ремегая, вроде вол, подумал, но не ответил, а еще и сам спросил:
- А во благовремении или натщесрдце?
- Натщесердце, - сказал Кикоть.
- А с закусиею или без онои?
- С закускою, - хихикнул Галактион.
- А за гроши или безвозмездно?
- Безвозмездно! – крикнул Задорожный, показывая это опрокинутым в чарку дьяка полупустым уже жбаном.
- О! – воскликнул дьяк. – Если только так, то – до бесконечности!



Летом прошлого года в Мишурином Роге разместили ротные и эскадронные дворы для артиллерии и кавалерии, цейхгауз, манеж, две конюшни на шесть десятков лошадей. Стало весело жить молодицам и скучно мужикам. По селу тут же разнеслись зловредные для уха последних песенки из уст первых:

Износила белы тапки
Средь улан по камушкам
Я тобой нуждаюсь, милый,
Как в июле варежкам!

Ежегодно в селе шумели шесть ярмарок, на которые наезжало от семи до восьми сотен зажиточных и мелких купцов. Торговали в основном крупным скотом, лошадьми и продуктами землепользования. И если два десятка лет на каждой ярмарке продавали товаров на сумму от пяти до семи тысяч целковых, то теперь и до двадцати тысяч. От этого село заметно расширилось. Появились на виду хутора Верхнекаменский и Липовый. И было тут до четырех сотен дворов с тремя тысячами жителей, среди которых выделялись семьи зажиточных хлеборобов Дегтяренка, Гриценка, Старого, Наливайка, Вовка, Евменка, Заплюя, Мелюшки, Кривка, Вергуна,
Но не эти славные роды были нужны заезжему панку. У ехавшего на бричке поверх копны снопов навстречу его легкой бидарке мужика в соломенном бриле он спросил:
- А Сероштан, Ворон и Латыш где проживают?
- В Городиловке, - махнул тот хворостиной в сторону бескрайней степи подальше от Днепра.
- А далеко ли это?
- Не-а, тут совсем близко.
- А Вольные Хутора где?
- А это дальше, среди степи, - возница неопределенно махнул все той же хворостиной.

Сказал Кикоть карге в сердцах:
- Брехать, известно, всякий может.


Бернарду Белихину из хутора Новожитомир, что под Красино, было совершенно безразлично, кто тут умер и кого собираются хоронить, все равно, как бы ему сказали, что в этот день и в этот час в неведомом ему Мариентале близ Бад-Либенштейна умер немецкий педагог и основатель детских садов Фридрих Фрёбель.



Вид Венеции был поистине божествен.

Родственников на плов приглашай, - не на завтрак.


11 июня
CLXIII

Йди он подальше, ханыга, – с недостойным не водись.
Недайводский староста Кузьма Печеневский спешил в имение графов Делекторских, чтоб принести им соболезнование по поводу кончины их доброго приятеля Карла Павловича Брюллова. Весть о сегодняшней кончине живописца в Марчано близ Рима в возрасте пятидесяти трех лет к вечеру принес бесстрастный телеграф.
Старый граф как раз находился в своей картинной галерее, слышал уже эту новость от сына и теперь, важно похаживая по большому залу, где в числе творений иных авторов висели исторические полотна, портреты и пейзажи покойного, вовсе не походил на страдающего человека, которому Печеневский вполне искренне сказал:
- Примите мои соболезнования по поводу утраты гения.
На что старый граф, подняв выцветшие синие глаза, ответил:
- Вы не поверите, пан Кузьма, а я на самом деле рад, что умер этот мазила Карла.
- Почему, сударь? – изумился услышанному гость.
- Да потому, что теперь мое состояние увеличилось на целую пару, а может, и тройку миллионов!


Краков Крицкий, Касима Карпец, Пухтей Петровский из Недайводы.


Стала лодочка от бережка
Тихонько отплывать.
Стал мой милый зазнаваться,
А я – вовсе забывать.


Ваян Варваров из Златоустовки.
Дурак и работает кое-как.


июня
CLXIV

Кто сам человек, тому до людей есть дело; кто сам не человек, тому и до людей нет дела.
Клим Товстуха, Пилип Каюн, Беня Булак, Берко Манейло.
Молодая жена, Галя, ушла от мужа Клима Товстухи к своим родителям Лободам на край села Терноватки, в верховье запруженной балки.
- Ты что, дочко, насовсем?! - всплеснула руками мать и перекрестилась на икону.
- Насовсем, мамо. А еще в начале лета я так радовалась, что выхожу замуж за него. Помню, я сидела с Дуней Приймачкой на Ингульце, смотрели на речку Она меня спрашивала, а я рассказывала, как его люблю. А теперь убила бы, наверное Нет, этими руками задавила бы его, окаянного.
- Та шо ж там между вас вышло, скажи мне, серденько? Откройся своей неньке – сразу полегчает.
- Стал липнуть ко мне сзади, как будто я какая последняя сучка.
- Ох, дочко, какая же ты у меня еще и дурная. Да другая бы гавкать от радости стала. И лизала б то место. А ты Погости у меня часок да и иди себе с богом домой. Мужья не любят, когда жены хозяйство надолго покидают. Хорошо, мое ты серденько?
- Хорошо, мамусько.
Вот они пообедали, а дочка, перемыв посуду, села у окна и стала глядеть на улицу.
- Ты чего ж это зажурилась, Галочко.
- Та ось думаю, мамо.
- А об чем же, скажи, серденько?
- Да все об одном и том же.
- О чем?
- Та как я только вышла из хаты, как там раздался выстрел. Как ты думаешь, мамо, он застрелился?
- Я думаю, он открыл боченок со старым вином.

Перестаньте целоваться –
Поломается кровать!
Степь не будет прогибаться,
Хоть троим на ней лежать!

- Уж лучше б, вижу, не тревожить мне господа бога в небесах. А впрочем, ладно, будь что будет!
- А будет то, что бог нам пошлет.
- Что-то он не сильно старается послать нам добра – все больше всяких трясцей.

- Лучше в поле кувыркаться, чем у людей на виду.

Копрей Коновальчук из Радушного.
Хорошие соседи – что отец с матерью, дурные соседи – беда на голову.


июн
CLXV

Лучше быть непобежденным, чем побежденным; лучше стоять за победителя, чем за побежденного.
Степан Кикоть, Вакарий Валяс, Охоня Остапчук, Щелкун Щербаков.

Я, бывало, запою –
Зеленый лес качается.
А тепере запою –
Измена получается!


Бернардин Бондарь из хутора Зеленый Гай, что к югу от Христофоровки.
Слабого и лесть с ног валит.


июн
CLXVI

Молодые руки – львиные лапы.
Савва Великодный, Бориско Богданов, Зиновий Заяц, Череп Чебурака из Шамово.
Недайводский багатырь Савва Великодный редко видел сны, но если уж что снилось ему, то каждый раз служило знамением чего-то значительного и особенного.
На этот раз приснилось Савве, как идут по земной дороге Спас и Петр. Смотрит Спас: лежит подкова. Говорит Петру:
- Подними.
А тот посмотрел равнодушно и отвечает:
- А на черта мне всякий хлам поднимать! - и пошел дальше.
Спас сам поднял подкову и когда они в первом же местечке пришли на базар, то обменял ее на хлебину, но так, чтоб не видел его спутник.
Идут с Петром дальше.
Петр идет и говорит:
- Ох, как есть хочется!
Спас молчит. А Петр не унимается.
- Так, Господи, есть хочется, что аж нутро сводит!
Спас тогда взял, да так, чтоб Петр не видел, бросил на дорогу кусок хлеба. Тот поднял, съел и говорит:
- Эх, только голод растравил! Еще больше есть хочется.
Спас вновь бросил кусок хлеба на дорогу. Тот снова нагнулся и поднял. И так Спас всю хлебину поломал на куски и побросал на дорогу, а Петр все шел, наклонялся, подбирал и жадно поглощал.
Когда же Петр, наконец, наелся, Спас сказал с грустной усмешкой:
- Видишь, ты один раз не захотел нагнуться за подковой, а тут десять раз наклонился.
- Так то ж - хлеб, а то всего лишь какая-то подкова, - все так же пренебрежительно отозвался Петр.
Тогда Спас рассказал ему все, что сделал, десять раз бросая куски хлеба на дорогу. Петр слушал да в затылке чесал.
Проснувшись, Савва тоже чесал свой затылок, пока не рассказал о приснившемся жене.
- К чему бы этот сон, а, Наталка?
- Получишь взятку, - только и сказала жена. – Но, может, случится задержка с ее дачей.

- Ах, забери тебя трясця, откуда ты это знаешь?

Раз и два, – моя забава,
Три, четыре, - дорогой,
Пять и лшесть – не погонюся
Семь и восемь – за тобой!


Палладий Пизнюр из хутора Львов, что под Веселым.
У народа ушей не счесть, в том числе и ослиных.


июн
CLXVII

Назвался смельчаком, - сражайся с врагом.
Полковой продовольственный каптенармус Пилип Каюн, вместе с обозным старшиной Евстафием Еремеевым и конюшим Красотуном Крошкой по приказу высшего дивизионного начальства еще в середине мая выехали в Крым по соль. Теперь же благополучно возвращались назад с переполненной товаром валкой возов.
Спереди на переднем возе ехали Пилип с Евстафием, а Красотун обретался на самом последнем возе, чтобы следить за порядком. Ему было скучно одному и он всю длинную дорогу беспробудно спал, вольготно раскинувшись руками и ногами на зеленых ветках.
Передним казакам хоть и было тесно помещаться рядом, но зато они совершенно не знали, что такое скука.
Уже вечерело, солнце садилось далеко слева за темнеющей степью, как бы в совершенно другой стране от стлавшегося к северу большого Никитского шляха. Ехали повагом, не поспешая, и, заколыханные медленной тихой ездой, вскоре и передние задремали. А солнышко катилось-катилось на запад да совсем спряталось за виднокраем.



Ночное выдалось на диво поэтическим.
Наступила теплая ночь самой середины июня. Высыпали на небе звездочки, взошел полновидый месяц и залил всё вокруг мягким серебристым сиянием.
Чумаки дремали, а волыки шли себе да шли. Случилась им по пути речка широкая, по старинному запорожскому названию - Молочная, но не глубокая, а через речку – мосток. Такой был узкий, что по нему только один воз мог проехать в одну сторону. Передние волы взошли на мост и стали, чтоб попрудить да так и уснули на месте, испытав благостное облегчение.
Проснулся тут Пилип, схватился, лупнул глазами и ничего спросонья не может разобрать: на небе звезды светятся, месяц за плечом хитро усмехается; посмотрел вниз – бож-же мой! Внизу тоже такие самые звезды сверкали, месяц светился, еще и жабы кумкали.
Пилип тогда товарища штовх под бок!
- Евстафий! Евставфий!.. А вставай лишень подивися, где это мы!
Обозный старшина Еремеев не сразу и проснулся. Он, то мычал, то скавучал, а то, как будто одичал – да так, что на каптенармуса накинулся с кулаками:
- Не мешай спать, а то в морду, зараза, получишь!
- Та уж бей, а только проспись скорее! – возопил Пилип.
И только тут проснулся Евстафий, посмотрел сперва вверх, потом вниз – ой лишенько!
- Та ей-бо, Пилипе, это ж мы на самое небо заехали!







Дайте мне стакан с водой –
Повяла моя роза.
Чёрт с тобой, иди к другой,
Бессовестная рожа!

Тирин Ткаченко из Христофоровки.
Праздничный плов – суматошный плов.


июн
CLXVIII

Отважный умрет, - имя останется, трус умрет, - ничего не останется.
Как ни странно, Данила Долинский, когда он еще нормальным казаком, верховодил в чине есаула сотней ногайских джигитов. С той поры он дружковал со многими из них и всегда в каждой юрте напивался до отвала хмельного кумыса. Но самые близкие отношения у него были с балбейским коновалом Укбой аль-Азди. Тот, впрочем, врачевал не только лошадей, но и людей.
Проспавшись в тени верб после вчерашнего вечернего сабантуя с Гнатком Крикуном и Ароном Полянским, Данила оглядел ближние и противоположные берега Ингульца, почесал голову и решил проведать Укбу на той стороне, за каменной греблей. К тому же сильно хотелось опохмелиться.
Обнявшись, сели на кошме под продуваемым ветерком навесом, и стали пить кумыс, купаясь в собственному поту. Но поговорить толком им не удалось. Как раз в это время к конскому врачевателю привели девушку по имени Фригия, в которую, по заверению близких, вселился джин в саму ночь свадьбы, когда родные готовились вести ее к мужу.
Данила собственными глазами видел, что едва Укба коснулся девушки, как она упала наземь и стала биться.
- Оставьте нас наедине, - велел он родным девушки, и когда все вышли, кроме Данилы, обратился к ней: - Скажи мне, Фригия, всю правду и я выручу тебя.
- Когда я жила в родительском доме, у меня был дружок, - призналась девушка, сделавшись сразу вся пунцовой. – Теперь родители решили выдать меня замуж, а я уже не девица. Что мне делать, я боюсь позора. Сможешь ли ты мне помочь?
Укба растерянно поглядел на Данилу:
- Мнится мне, пан есаул, что ты дашь мне добрый совет. Скажи, что делать?
- Если хочешь, Укба, вместе мы ее излечим, - и что-то шепнул на ухо.
Ногаец сразу покрылся краской стыда.
- Тогда поручи это дело мне, - развел руками Долинский.
Укба успокоил девушку, вышел к ее родителям и сказал:
- Джинн, который вселился в вашу дочь, согласен выйти из нее.
- За чем же - дело? Тогда лечи!
- Легко сказать. Выбирайте, откуда ему выйти, только знайте: место, через которое он выйдет, попортится. Если джинн будет выходить через глаз – Фригия окривеет; если через ухо – оглохнет; через рот – онемеет. Если он выйдет через ногу, ваша дочь и невеста станет хромой; если через руку – то рука у нее отсохнет; если выйдет снизу между ног – то она лишится девственности.
Родные подумали и сказали:
- Пускай уж лишается девственности, гони шайтана снизу.
Укба начал шептать над головой Фригии разные приличествующие моменту слова, но джинн, похоже, не собирался покидать несчастную девицу. Тогда врачеватель обратился за помощью к гостью:
- Пан Данила, не можешь ли ты расширить передний проход у Фригии, чтобы эта нечистая сила смогла изойти с девичьего тела?
- С превеликим на то удовольствием, - потер Данила руками. – Только прошу тебя, Укба, оставь нас наедине. Тут есть свои тайны, которых не должен знать никто посторонний. Только двое.
- Понимаю, понимаю Я буду ждать за ширмой.
Пробивать проход довелось и самому Укбе.
А через некоторое время Укба вывел девицу на глаза родителей и уверил их, что ему, наконец, удалось изгнать шайтана, и после этого свадьба состоялась.





Коломас Карпенко, Михай Марзянич
Чтобы не вызывать среди ночи гвалта окрестных собак, казак Данила Долинский осторожно постучал в крайнее оконце хаты. Там, внутри, хотя бы что-то шевельнулось. Он начал стучать сильнее сперва кулаком, а затем начал бить в дверь сапогами. Однако и после этого в хату его не пускали.
Уже вовсю кругом лаяли собаки, скрипнула дверь в соседском дворе и оттуда белым привидением в одной сорочке подошла к плетню за своей хатой соседка Феклинья.
- Чы это ты, Данила?
- А то кто же еще может?!
- Теперя многие могут. А ты, милок, не сапогами стучи. Ты, милай, стучи рогами! Слышней будя
Домаха так и не открыла мужу дверь, видно, сильно увлеченная своим полюбовником, и тому довелось спать в кабице, летней кухоньке. Данила долго не мог уснуть, раздумывая о том, с кем забавляется в постели жена. Перебрал всех казаков в округе, но так и не пришел к выводу.
Вскоре он забыл о том думать и уже закрыл глаза, чтоб уснуть, как услышал, как во двор забрался вор. Тот заглянул в кухоньку и начал шариться по углам. Сколько он не искал какой-нибудь поживы, найти ничего не мог. Данила с интересом следил потихоньку за вором. Он ждал долго и увидел, что вор уходить не торопится и хочет обязательно что-нибудь прихватить с собой. Он так досадил Даниле, что тот, наконец, сказал:
- Братец, ради бога, дай спокойно поспать. Честное слово, то, что ты ищешь сейчас, ночью в темноте, я не могу найти даже при дневном свете.
Однако вор, как ни в чем не бывало, продолжал ощупывать каждую часть стены и вскоре должен был подойти к Даниле. Тот понял, что это Глухой из четверки божьих странников, волочившихся в поисках поживы по селам и хуторам уезда. Тогда хозяин спрятался в пустой сундук, стоявший в углу. Вор, порыскав повсюду и та ничего не найдя, наконец подошел к сундуку и открыл его – может быть, там что-нибудь найдется. Чиркнув кременем, увидел сидящим в сундуке Данилу.
Вор от испуга обомлел и закричал:
- Что ты тут делаешь?!
- Не сердись, - ответил Долинский. - Я знал, ч то в моей хатке ты ничего не найдешь, и от стыда спрятался сюда.

- Ведь мы не ангелы, а люди, и всяк когда-нибудь помрет.

Девушки после измены
Все ревут да охают.
У меня после измены
Пуще лапти топают!


Кондратий Коломиец из Софие-Гейковки.
В неубранный дом гости невзначай нагрянут.


июн
CLXIX

Позор для джигита все равно, что смерть.
Устин Суганяка, Влас Дьяченко, Левонид Лемеш, Озол Осиченко.

На весёлом на гулянье
Нету мово милого:
Я весёлыми глазами
На другого вскинула!


Шуба Шишко из Вольного.


- Так вот аж куда тебя занесло, дивчино, - покачал головой лекарь, узнав в Христе дочку покойного сотника Тадея Товстухи. – Что ж, как говорится, каждому свое.
Он не нашел у больной девицы никаких признаков для беспокойства, велел больше гулять на солнце, хотя бы даже занимаясь легким трудом, к радости пани Кривопупенчихи не взял за свой визит ни гроша и отбыл восвояси.
Забота, которой Христя была окружена обеими патронессами во время болезни, диктовалась их важным интересом: надо было восстановить ее пригодность для своднических свиданий или выносливость в последующих испытаниях с монстром-правоведом Ипполитом Иннокентиевичем. Она, однако, так повлияла на ее благодарное расположение, что девушка даже сочла себя обязанной обманщицам за их внимание, способствовавшее быстрому выздоровлению, а больше всего за то, что они не позволяли попадаться ей на глаза этому грубому насильнику, виновнику ее бед, убедившись, что та становится сама не своя при одном только упоминании его имени.
Юность сама по себе целительна, нескольких недель хватило, чтобы справиться с нервной лихорадкой. И всё же больше всего ее выздоровлению и возвращению к жизни способствовало своевременное извести о том, что пан Пантелеймонов принял в услужение некую бродяжку, богомольную дурочку, и, получив от нее страстно искомое, чего не добился от Христи, теперь продолжал, не жалея ни сил, ни времени, растлевать дивно охочую к тому же малолетнюю бедняжку, которая даже вскоре забеременела и вынашивала в своем нутре чистейшую копию уже существующего уродства.
Пания Кривопупенчиха, урвав пятьдесят рублей золотом, ставших платой за сущую малость, и утратив всякую надежду получить остальные сто, стала с большим вниманием и сочувствием относиться к Христиной неприязни этого уродца. Всё больше и больше убеждаясь, что нрав ее прекрасно поддается дрессировке и вполне способен отвечать их намерениям, мадам Аннона позволила всем девушкам, составляющим ее табун, навестить Христю и своими разговорчиками расположить ее к совершенному послушанию и покорности.
Юные повеи приходили к Христе, и шаловливое, бездумное веселье, с каким проводили эти легкомысленные создания свободной от интимных услуг время, пробуждало в ней зависть к их жизни, лишь светлую сторону которой ей дано было видеть, и так Христя завидовала, что стать одной из них превратилось в навязчивое желание – к чему все они осторожненько ее и подталкивали, - ничего больше она уже не хотела, только бы восстановить здоровье и пройти греховный обряд посвящения.
Разговоры, всеобщий пример, короче, всё в этом доме служило тому, чтобы лишить Христю природной чистоты, увы, никак не подкрепленной образованием и воспитанием; теперь уже огнеопасный принцип наслаждения, так легко воспламеняемый в ее возрасте, творил в ней свою странночудную работу, всё целомудрие, в каком она была взращена в старинном товстухивском роду – по привычке, а не по обучению, испарилось, как роса под солнечными лучами.
Она уже и не думала о том, что сама себя зажала в тиски необходимости постоянными страхами своими быть выгнанной вон на голод и холод.
У фурий кузнечного ремесла уголь не проси, золой довольствуйся.


июн
CLXX

Рук никогда заради забавы не распускай, ведь у смелого и кулак – оружие.
Митро Кияшко, Ананий Антипов, Петря Позигун, Черенц Чернетевич.
Паны Кияшко, Дьяченко и Дудка отправились на берег Ингульца, чтобы попировать и приятно провести чудный сентябрьский вечер. Об этом прослышал их приятель пьяница Долинский и тоже пришел на скалы, излюбленное место времяпрепровождений лозоватцев. Кияшко, желая избавиться от незваного гостя, к тому же скандалиста и буяна, сказал:
- Мы проведем на берегу целую ночь. Пусть на меня падут расходы на певиц и музык.
- Расходы на горилку и закуску на целую ночь пусть падут на меня, - сказал Дьяченко.
А Дудка предложил:
- А на меня – плата за наем каюков и необходимой утвари.
- А ты что берешь на себя, Данила? - спросили Долинского.
- На меня пусть падет проклятие бога, если я в течение всей ночи и завтрашнего дня хоть шаг сделаю отсюда! - ответил тот.

- Так двинем же вперед, не труся!

Милый женится, пусть женится:
Не жалко его мне.
Жалко тайного словечка –
Передаст его жене.

После первой осушенной до дна сулии с горилкой-сливенкой потекла тихая философическая беседа о жизни, службе, казачьем труде. Возлежа на правом боку, Кияшко мечтательно проговорил:
- Истинное служение и плодотворный труд следует искать там, где обязанности, пусть даже очень скромные, исполняются бескорыстно и с радостью самопожертвования.
- А вы уже нашли, пан Митро?
- С завтрашнего дня начну искать у девки под коленкой.
- Присоединяюсь к этой нити разговора и несколько ее разовью, - продолжил Дьяченко. – Миру предстоит усвоить великий и божественный урок – урок абсолютного бескорыстия. Святые, мудрецы и спасители всех времен – это те, кто посвятили себя исполнению этой задачи, усвоили этот урок и жили им. Все мировые писания преподносят этот единственный урок, все великие учителя, и я первый среди них, повторяют его.
- Простите, пан философ, но я чего-то не уловил, - перебил Дудка. - Засмотрелся на пролетавшую гаву.
- Он, этот урок, слишком прост для мира, презирающего его и спотыкающегося на извилистых путях эгоизма. Искать этой праведности – значит вступить на путь истины и покоя, и вступивший на этот путь вскоре начнет постигать вечность, не зависящую от рождения и смерти. Он осознает, что божественная бережливость не позволит пропасть даже самому скромному усилию.
Молчавший всё это время Данила потянулся к несколько отброшенной в сторону пустой сулии, потряс ее, удостоверился, что там, на дне, осталось еще немало глотков горюющей смеси и с алчностью вылакал ее.
- Это ты, Влас, правильно подметил о божественной бережливости. Не пропадать же, в самом деле, добру!
- Какое у тебя, Данила, чистое сердце, - засмеялся Митро.
- Чистое сердце – это конечная цель всех религий и начало божественности, - не преминул прибегнуть к привычному любомудрию Влас.


Густей Гулеватый из Надеждовки.
На коне – отца не признает, на жеребенке – брата.


июн
CLXXI

Скакун – от кобылы, храбрец – от рождения.
Антон Дудка, Блажко Безносов, Марусий Муравский, Донат Диброва из Терноватки.

Я милёночка любила
И картиночкой звала,
А теперь эту картиночку
Подружке отдала.


Бернгард Бешевец из хутора Красная Поляна, что к югу от Христофоровки.
Не погулял, так хоть побродяжничал, как стреноженный конь.


июн
CLXXII

Тот, кто борется, - настоящий мужчина, кто без боя сдается, - сырая глина.
Влас Дьяченко, Гудим Галькевич, Октябрь Острый, Олекса Ошека из Недайводы.
Таких педантов, как Влас Дьяченко, надо было еще поискать по всей земле. Знающие люди говорили, что в этом он пошел в своего деда, некогда владевшего небольшим сельцом с полусотней крепостных, дарованных ему царицей за охрану ее шатра при длительном путешествии из столицы в Крым и назад. Завистники утверждали, что ровно полсотни ночей этот его дед, славный запорожец, провел не на варте под шатром, а на подушках в самом шатре, а чтобы ему было еще мягче, то коронованная прелестница сама ложилась под него в качестве подстилки.
Однако пойти в кого-то – это одно, а во многом превзойти – это совсем другое. Влас же не только превзошел своего деда и отца, но буквально затмил их, притом и по части того, чтоб барышни и барыни служили ему тем же, чем служила царица его деду.
Он столь быстро находил их по жизни, сколь и покидал их по всевозможным практическим и политическим надобностям. Они все собрались и сложили о нем пасторальную песенку:

Лист по дереву не тужит,
Лист – по деревиночке.
Ну, а нам чего тужить
По этой ягодиночке?

По какой-то надобности, ввиду приказа царицы, тому надобно было плыть на казачьей байде из Одессы под Керчь. Дед собрался пойти на ярмарок, чтобы прикупить всего того, без чего не обойтись в длительном морском пути. И перво-наперво приобрести костюм важного господина, так как он знал, что за морем встречают по одежке, а от его потных онуч все начнут тут же воротить носы.
Кто-то из приятелей казаков сказал ему тогда:
- Коль ты идешь на торги, купи мне, пожалуйста, двух мальчиков-рабов лет по пятнадцати. Я, видишь ли, предпочитаю спать не с девочками, а с мальчиками
- Нет вопросов, куплю, - якобы ответил дед. - А если таких не найду, то куплю одного тридцатилетнего.
Как раз о той поре к нему пристала цыганка, слышавшая их разговор. Пойдя за ним следом к богатым лавкам и дождавшись, когда он обрядится в убранство испанского гранда, она не преминула вмешаться:
-




Наконец дед поплыл по морю. Сперва все было превосходно – пекло солнце, за бортами байды струилась синяя вода. Запорожец во время плавания спросил кормчего, который час; тот ответил, что не знает. Запорожец спросил, давно ли он плавает на этой посудине; тот ответил, что три года. Запорожец сказал:
- Как же это я купил дом в Адессе всего шесть месяцев назад, и уже всякий раз, как солнце заглянет ко мне во двор, могу сказать, который час.
- Бывает, - ответил кормчий.
- А ты с твоего корабля не можешь этого определить, - продолжал запорожец, - хотя уже столько времени управляешь им?
- Бывает, - так же флегматично ответил кормчий.
Однако вскоре кормчий предупредил, что байде угрожает буря. Чтобы облегчить посудину, гребцы выбрасывали что-нибудь из своего имущества и требовали того же от запорожца-деда. У того была расписка на пятнадцать тысяч рублей; он стер на ней пять тысяч и сказал:
- Вот от какого потопа избавил я байду!
Однако буря разразилась нешуточная, волны опрокидывались тяжелыми валами сверху на утлое суденышко. Видя, что сильная буря превращается в настоящий шторм, его крепостные мужики стали плакать.
- Не плачьте, - сказал дед, - в моем завещании я всех вас отпускаю на свободу.
Однако это было слабым утешением для перепуганных на смерть людей. Они начали реветь настоящими белугами. Он снова им сказал:
- Из-за каких пустяков вы плачете?! Я заплатил кормчему на десять рублей больше, а он и меня подвергает опасности!
На подходе к нужному побережью шторм, к счастью, уже затих, но начался отлив и злополучная байда села на мель на довольно приличном расстоянии от суши. Запорожец, обладая завидной тучностью, спустился с палубы в трюм, думая, что от этого корабль всплывет. Байда не всплывала. И тогда его осенило: он подумал, что если он начнет карабкаться по мачте вверх, то посудина от этого и сама приподнимется на такую же высоту. Но теперь он боялся другого – как бы байда вовсе не поднялась над водой на ту же самую высоту, которой он достиг на мачте, и не была отнесена дувшим с земли ветром на середину моря, а то и вовсе за дальний край противоположного дальнего турецкого берега.
Когда же, наконец, они целыми и невредимыми добрались до суши, то этот странный дед Власа ввиду того, что плавая, едва не утонул, дал зарок не входить в воду, пока не научится хорошо плавать.
Захотев отдохнуть и поспать после сильной качки, тогда он, запорожец, прилег в тени первого попавшегося дерева. Поскольку у него не было припасено подушки, то он велел одному из своих людей положить ему под голову горшок.
- Да он же жесткий, пан казак! - воскликнул тот, ставший его постельничим.
- Жесткий, кажешь? Тогда набей этот горшок пухом.
Проснувшись, старый запорожец сильно захотел есть. А поскольку ничего не было припасено, а то, что было, - частично вымыло волнами за борт, а частично испортилось, то он начал оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь съестного. И тут на море он увидел лодку, нагруженную хлебом и глубоко осевшую.
- Если воды еще немножко прибудет, - сказал он, - то лодка пойдет ко дну.
Лодка не пошла ко дну, но и не причалила к берегу. Хлебопеки, не дождавшись криков голодных людей, перенесших шторм и теперь голодавших, неспешно поплыли дальше в поисках истинно нуждающихся в их содействии. А запорожец, не найдя ничего примечательного, что можно было бы съесть, увидел на дереве над собой много сидевших на ветках воробьев.
- Никогда не видел такого множества желторотых, - сказал он. - Сейчас я их заполучу, смотрите.
Он подставил подол и велел своим людям с силой потрясти дерево.
Запорожец надеялся, что после бури несчастья и невзгоды оставят его хоть на земле. Но вскоре после благополучной высадки на сушу некто из его прежних побратимов, с кем он столкнулся лбом о лоб в Керчи, сказал ему:
- Послушай, приятель, раб, которого ты мне продал в Одессе, умер.
- Клянусь богом, - ответил старик, - пока он был у меня, он никогда так не делал.
Детство у Власа было, нужно сразу сказать, не сладким. Однажды он потерял медный пятак, и отец хотел его побить.
- Не сердись, - сказал Влас, - я куплю тебе пятак за свои деньги.
- Когда ты его купишь ? - спросил отец.
- Когда вырасту.
В отличие от других детей простых казаков, Власа отдали учиться в школу. Однажды на уроке он посмотрел в пустой угол и крикнул:
- Там, в углу, безобразничает Данько!
- Данько еще не пришел, - объяснил ему дьячок.
Влас настаивал на своем:
- Когда придет, то все равно будет безобразничать!
Страдая в детстве завидным прожорством, Влас часто просыпался ночью, чтобы опустошить макитры и горшки. Однажды, когда его отец спал, он поднялся с постели и принялся потихоньку объедать развешанные по хате виноградные гроздья. Но у отца был спрятан каганец под горшком, и когда Влас встал, батька внезапно открыл свет. Влас, стоя, притворился спящим и захрапел.
Вместе с Власом, как на дрожжах, росла в шароварах и его женилка. Часто днями он не знал, что с ней делать, и куда ее совать, чтобы она не напоминала о себе. Раз ночью он встал и полез к своей бабке, шепча при этом:
- Будь ласкова, моя бабуся, хочу того, что всем казакам молодицы дают.
- Проказник, сгинь от меня! - вскрикнула во сне старая немочь и пнула малого костылем. Влас кубарем скатился с печи, сильно ударившись головой о лавку, к тому же отец, не поленившись подняться, его за это сильно отколотил своим широким ремнем от казачьего снаряжения.
Вытирая слезы, Влас сказал с превеликой обидой:
- Сколько времени ты сам с моей матерью спишь, и я тебе слова не сказал А стоит мне один раз лечь с твоей, ты уже сердишься.
Но вскоре уже бедный отец не мог совладать с сыном и тогда Влас в свою очередь начинал тузить родителя. Когда он в очередной раз подрался с отцом, то, чтобы досадить ему, выкрикнул:
- Мерзавец, старый маразматик!.. Ты сам не знаешь, чего я из-за тебя лишился!
- Чего? - плача, спросил батька.
- Ведь, кабы ты на свет не родился, я бы дедово наследство получил!
Ненависть к родному отцу перешла все границы. Собрата в таком же чувстве Влас нашел в лице Андрона Ревуцкого, который тоже тяготился своим родителем, престарелым Капитоном. Они жаловались друг другу, что их отцы никак не помрут. И тогда Андрон сказал:
- Хочешь, давай задушим каждый своего отца?
- Избави нас бог прослыть отцеубийцами! - ответил Влас. - Но если хочешь, Андрон, то задуши моего, а я твоего.


Камаз Копитон из Широкого.
С подлецом побрататься, - крови наглотаться.


21 июн
CLXXIII

У кого совесть чиста, у того и лицо прекрасно.
Дука Гончаренко, Колот Ковбасюк, Симеон Семенец.

Меня милый изменил,
Думает: удачество.
Он нашел и я нашла –
Дорогого качества!


Тутай Тарасенко из Софие-Гейковки.
Человек говорит, судьба смеется.


июн
CLXXIV

Фокус всей жизни в том, что смелого и смерть боится.
Антон Дудка, Мирон Остапенко, Кама Крысань, Сеня Спасюк из Недайводы.
Реевского казака Тадея Кулиша, через происки и разные хитрости, которые он допускал даже с разбойниками, староста Кикоть хотел утвердить в управе на видную должность сборщика податей и недоимок; но этот человек был очень глуп. Его сослуживец Антон Дудка знал это, но молчал до времени, думая, что прозорливость старосты постигнет ограниченность способностей этого хуторянина, предназначенного занять важную должность. Но староста был так занят повседневными делами, что вовсе не обратил на это внимание и даже назначил время для решительного утверждения нового чиновника.
Старший из братьев Дудок, Антон, разом опрокинул все дело. Он явился в управу рано утром с лукошком яиц, поставил их в сенях и сел на это лукошко. Скоро явился кандидат на должность Кулиш и, видя, что в сенях никого нет, кроме Антона, просил его доложить о нем пану Кикотю.
Антон долго отказывался недосугом. Кулиш настырно приставал доложить о нем.
- Послушай, Тадей, разве ты не видишь, что я высиживаю цыплят? Пока я дойду до старосты, яйца могут остыть, и мне придется начинать сначала.
- Ну, чего тебе стоит, Антон, сходи доложи обо мне, - канючил Кулиш, приставая к Дудке еще пуще прежнего.
- Хорошо!.. Я, пожалуй, пойду доложить, только с уговором, Тадей: займи мое место!
- Согласен – иди!
Вырядившись в новый жупан, шаровары с лампасами при сабле на боку казак сел на лукошко с куриными яйцами. Антон между тем, подойдя к старосте, рассматривавшему важные и срочные бумаги, сказал:
- Пан Кикоть, выйди в сени, посмотри, как у меня исправно кое-кто высиживает цыплят!
- Ты уже и в управу притащил свою наседку! - буркнул староста, но все-таки пошел следом за Дудкой.
Как только староста вышел в сени, Кулеш быстро встал с лукошка и низко поклонился ему. Кикоть, увидев в чем дело, нахмурил брови.
- А ведь он будет мастер своего дела, Алексеич, если станет всегда сидеть на яйцах. А годится ли он на что другое, о том я не знаю.
Сказав это, Дудка отошел в сторону. Староста понял намек Антона и, обратившись к Кулешу, сказал:
- Я тебе обещал место и дам тебе его.
- Премного благодарю, пан староста! - обрадовался Кулеш.
- Возьми с собою это лукошко и высиживай цыплят у себя дома. Там приличнее заниматься этим делом.

Мне измена, мне измена,
Мне измена не во вред:
Я, во-первых, боевая,
Во-вторых, мне мало лет!

- Батька твой дома?
- Дома, куда ему деться.
- Доведи меня до батьки.



Яхно Якубовский из хутора Новомайское, что под Новопольем.
На пирушке не сравнялся, на дележке сравняется.


июн
CLXXV

Храбрецу сраженье, народу – угощенье.
Уланы второго эскадрона, оставленные есаулом Семеном Товстухой в пикете за Красной могилой, - Серега Кривошея, Богдан Богонос, Вован Василенко, - не искали приключений на свою задницу, как говорено между мужиками, так приключение само нашло: ночью на их засаду выехал разъезд ногайских конокрадов из пяти всадников.
Трое сразу же были пронзены пиками при сопротивлении, а двоих удалось захватить живьем. Связав их спинами один к другому, казаки пробовали было снова уснуть, но сон, увы, не приходил ни в один глаз.
- Серега, а может, костерок подпалим? – предложил Богонос.
- Чтоб выдать себя?
- Та кто уже тут станет шастать по степи, - поддержал приятеля Вован.
- Ну, разводите, только не большой, чтоб нас не было видно.
- Мне тут женка колбаски с собой дала, кровьянки, вот и пожарим, а заодно допрос этим шайтанам сделаем.
- Допрос без нас в штабе сделают, а покалякать надо. Может, что путнее услышим.
Пойманные ногайцы были не из местных и даже не из дальних кочевий, а из самих предгорий Кавказа. Они занимались тем, что рыскали, подобно волкам, по степям Днепра, Дона и Ингульца и угоняли табуны лошадей, которые затем перегоняли к морю и по нему переправляли на турецких торговых дощаниках в имамат Шамиля.
- Ха! Слышал о Шамиле и его имамате, - сказал Серега. – Сдается мне, что и увидеться когда-нибудь придется.
- Не приведи аллах! – воскликнул старший из плененных ногаев. – Увидишь – сразу секир башка.
- Ба, напугал. Ну, давай рассказывай о своем имамате.
Надобно сказать не словами темного конокрада, имамат Шамиля представлял собою высшую точку, до которой поднималось когда-либо политическое творчество кавказских горцев. Произведенный им переворот невольно напрашивается на сравнение с другим, пережитым на тысячу лет ранее таким же примитивным племенем, - арабами Хиджаса. Как и мединское государство Магомета, государство Шамиля по форме было теократией – как и пророк-основатель ислама, имам Дагестана был посланник божий, правивший не в силу собственного права, а как представитель всемогущего владыки судного дня. Его власть была безгранична, - но лишь до тех пор, пока он сам шел по пути правому: а так как вопрос об этом правом пути, при всей строгости мусульманской ортодоксии, все же был достаточно субъективным, то имаму с первых же шагов приходилось отступать от чисто теологической точки зрения и требовать себе повиновения уже на чисто земном основании – ради надобностей военной дисциплины.
И это подтвердили сами пленники казачьего пикета, не вникая в дебри не известных им правил сильных мира сего в кавказском сообществе.
- Что же вы, бусурмены, не боялись, что вас поймают здесь и убьют, порежут на куски? – спросил Кривошея.
Старший из конокрадов зацокал языком и с готовностью пояснил:
- Не важно: боюсь – не боюсь Должно быть исполнено приказание имама. Так гласит первая же глава низама Шамиля, нашего устава.
- А что, своих голов у вас нету, чтобы плыть по морю сюда за погибелью? – спросил Богонос.
- Вон лежат три мешка с дерьмом, - плюнул с видом гадливости Василенко в сторону видневшихся в темноте убитых джигитов. – Утром зароете эту падаль в землю.
- Зароем, зароем, - пообещал старший ногай и продолжил, отвечая на вопрос Сереги:
- Как не плыть? Надо плыть! Даже в том случае, если бы мы считали себя умнее, воздержаннее и религиознее имама.
- Да, куда денешься Царь прикажет – дерьмо будешь хлебать ложкой, - согласился Серега, хотя, конечно, понятия не имел о теократии, которая здесь, как и всюду, являлась лишь идеологической оболочкой вполне реальной светской власти. Чтобы понять смысл этой последней отнюдь не Серегиным умом в условиях общественной жизни как арабов Хиджаса седьмого века, так и нынешних лезгин Дагестана, нужно иметь в виду, что раньше те и другие имели лишь организацию власти, возникшую естественным путем, - власть родовых старшин или власть джамаата – народной сходки. Наследственные ханы были единственной властью, наложенной сверху на эту примитивную организацию в Дагестане: но это была очень слабая власть, лишь от случая к случаю вымогавшая себе повиновение.

Мне милёнок изменил,
Вся я исстрадалася:
Было аж десять пудов,
Пять пудов осталося!

Власть Шамиля, как ранее Магомета, была чисто демократической, основанной на признании и избрании, притом на признании и избрании не какой-нибудь привилегированной группы, а всего народа. Ей не приходилось вымогать себе повиновения – когда дело до этого дошло с начала нынешнего десятилетия, пробил последний час имамата.
И в то же время эта власть не считалась ни с какими родовыми и племенными перегородками: на место пестрого обычного права она ставила одно право, общее для всех мусульман – шариат, толкуемый и применяемый духовенством: муфтиями и кадиями. На место рода она ставила пиход – и решение приходского кадия заменяло все способы суда и расправы, какие знал родовой быт. Уже из этой правовой реформы ясно, что под оболочкой религиозного переворота крылся переворот социально-экономический: смысл этого последнего вскрывает нам одно мелкое постановление шамилевского низама, требовавшее от правоверных, чтобы они при расчетах между собою принимали серебро русского чекана из Тифлиса. Если бы мы и не знали о финансовой организации Шамиля, одного этого было бы достаточно, чтобы не считать имамат ни только религиозным учреждением, ни только временной импровизацией ради ближайших военных целей. Он отвечал высшей ступени экономического развития, достигнутой ныне горцами, и интересам наиболее передовых горских групп: недаром из черкесов, например, его приняли первыми те самые племена, которые только что пережили демократический переворот, - шапсуги, абадзехи и натухайцы.


Рушан Ригайло из Веселого.
Станешь жечь, - сам зажаришься, станешь рыть, - сам провалишься.


июн
CLXXVI

Цацка иному ружье; удальцу же без ружья не быть, как рыбе – без костей.
Дука Гончаренко, Ванадий Валько, Коган Ковальский, Перикл Перчун из Терноватки.
Хотя еще стоял конец июня, но окрестные баштаны были полны щедро уродившими арбузами и дынями. За своими портняжьими делами один Дука Гончаренко за все начало лета так и не испробовал ранних лакомых, сладостных зеленополосатых ягод степняков.
Ранним утром, когда по степным куреням все сторожа еще спали, Дука забрался на чужую бахчу и начал торопясь собирать дыни и арбузы в большой мешок, чтобы унести домой.
Хозяин бахчи Кривошея заметил это, подобрался сзади и поймал портного.
- Что ты тут делаешь, пан негодник?!
- Серега, дорогой, вчера вечером, когда я спал на сеновале, меня подхватил сильный ветер и забросил сюда.
- На этом большом мешке? Что ты врешь! - воскликнул хозяин бахчи, хватаясь по привычке правицей за левый бок, хотя там у него и не было сабли.
- Клянусь твоей жизнью, Серега, - упорствовал Дука, - я не вру! И зачем мне врать? Разве я похож на вруна?
- Ну ладно, скажем, тебя сюда забросил ветер, а кто же тогда нарвал эти дыни и арбузы?
- Когда я увидел, что ветер унесет меня еще дальше, то хватался за них, чтобы удержаться. Но, к моему несчастью, за какой бы арбуз или дыню я не схватился, они, как назло, отрывались и оставались у меня в руках.
- Хорошо, но кто же собрал их в мешок?
- Клянусь богом. Когда ты подошел ко мне, я стоял и думал как раз об этом.

Я пойду и передену
Юбку в складку алую:
Чёрта с два меня обманешь –
Эдаку удалую!

- Прошелся б я взглянуть от скуки по нашей Лозоватке, припомнил бы прошлое.

Пинит Писенко из Недайводы.
Не вознесла тебя эпоха, - не относись к эпохе плохо.


июн
CLXXVII

Чудесное для глаз или добротное на смак нечто удалец находит, - всех скопом наделяет, скупец находит, - всё сам созерцает и тут же алчно пожирает.
Мартын Гайтота, Захарий Завьялов, Макар Маркин.
- А не кажется вам, пан Гайтота, что вы подминаете под себя местные уездные и волостные власти? – с кривой усмешкой спросил чиновный пан Завьялов.
- Та боже упаси! С чего бы это? Но при наших дорогах, при побитых улочках сел и хуторов, при падающих церквях, при расцвете жидовских кабаков, спаивающих народ, при черт знает еще чем нельзя смотреть на полк только как на войсковую единицу. Вот, скажем, при гетьманах Хмельницком, Брюховецком и других всякий полк был прежде всего единицей административной, вот как в России губерния. С каждого полка набирался для войны определенный войсковой контингент.
- Но этим вы подминаете под себя местные власти. Начальники уездов и волостей вами недовольны, - вступил в поддержку своего начальника пан Маркин.
- Пускай меньше спят, а больше крутятся по нуждам своих сожителей, тогда никто не станет лезть в их задрыпанные дела! И ваши тоже, панове добродеи!
Так и не доказав одна другой своей правоты, стороны разошлись, обменявшись еле заметными кивками головы.
Снова трясясь от Кривого Рога домой по разбитому после дождей шляху, пан Мартын представлял себя во главе старинного казачьего полка с перначом за писанным узорчатым поясом. И вокруг него, полковника, как вокруг гетьмана генеральная старшина, так само стояла полковая старшина, чуток, правда, меньшая числом, но так само уладженная. Эта полковая старшина состояла из полкового обозного, писаря, судьи, осавулы, хорунжего. И он, полковник, и полковая старшина брали пенсию в натуре: каждый имел установленную ранговую имущественность. К сожалению, лозоватский командир не мог установить, был ли полковник, главный властитель полка, избран казаками или назначен гетьманом. Временем их выбирали на раде, а временем назначал сам гетьман, ссылаясь на то, что так заведено издавна. Кажется, делалось так, как позволяли обстоятельства. После Мазепы установились иные порядки: полковников назначала уже сама центральная власть из тех кандидатов, которых указывал гетьман. Клейноды полковницкой власти тоже были похожи на гетьманские: хоругвь, бунчук и, вместо булавы пернач. Это была та же самая булава, только не сплошь круглая, а из металлических листиков. Пернач носил полковник всегда на войне и официальных выходах. Кроме того, у каждого полковника были еще небольшие перначи из железа и меди: последние он давал вместо паспорта тем людям, которым поручал какое-нибудь важное и неотложное дело.

Я измену и любовь
По реке отправила.
Измена быстро утонула,
А любовь всё плавала!


Карп Калинкин из Новопокровки, что к северо-востоку.
Своенравный невежда сам себе враг.


июн
CLXXVIII

Шуми – не шуми, а будет так, как захочет мир: захочет – со свету сживет, захочет – царем поставит.
Серега Кривошея, Катран Кудин, Оверко Отверченко.
Со своей женой Мотрей казак Серега Кривошея сошелся в женском монастыре. Тогда они стояли под Почаевом, стерегли всю долину, в том числе и богоугодное заведение. В бою его ранило турецким ятаганом и монашки забрали его к себе лечит. Настоятельница приставила к нему очень набожную сестру Мотронию. Та столь усердно ухаживала за бойцом, что ни часа не отходила от него, а когда случались холодные ночи, то даже согревала его своим крепким девичьим телом.
Серега вскоре очухался, стал ходить по монастырскому саду, но пока что под руку с сестрой во боге. Та рассказывала ему о прелестях райской жизни и злоключениях адской.
- Откуда ты знаешь, Мотрония, об аде? - дивился казак. - Вроде как сама там побывала.
- А то ты вроде сам не знаешь, какие люди терпят в пекле муки.
- Насчет пекла – того не знаю, я там еще не был, а в монастыре, догадываюсь, какие муки.
- Какие?
- Телесные
Слово за словом – и они согрешили. Как не отбивалась монашка от цепких вожделенных рук казака, а вынуждена была принять грех на траве среди густых кустов. Перед этим она томным голосом прошептала:
- Только не в меня. Я беззащитная
- Не бойся, нам резинки дают, что бы мы всякой заразы не привезли домой.
Так каждый вечер они пользовались одной резинкой, пока впопыхах, забыв о ней, не потеряли на месте соития.

КАРТИНА НА ТЕМУ

А уже наутро настоятельница монастыря собрала монашек и строгим голосом сказала:
- Я должна сообщить вам, сестры, ужасное известие: наш монастырь посетил мужской дух!
Все монашки разом воскликнули:
- А-ах!
Один только голос испустил зловредное:
- Хи-хи-хи!
- В нашем саду обнаружен гандон, - продолжала настоятельница.
Все дружно издали один возглас:
- А-ах!
Всё тот же один голос издал зловредное:
- Хи-хи-хи!
- В гандоне обнаружена дырка!
Все монашки дружно выдохнули:
- Хи-хи-хи!
И только один, как можно было догадаться, Мотренин голос, со всхлипом произнес:
- Ах!
Так чопорная монашка в одночасье превратилась в казчью жену Мотрю и была изгнана с позором из монастыря со своим искусителем.

Во полку улан робята
Расцвели, как розочки:
На плечах у них погоны,
На погонах – звездочки.
..
- Утешает меня только то, что я в этот подземный адский мир приду на поклон не первым.


Саватий Сухой из хутора Ганновка, что к югу от уездного местечка.
Зеркало джигита – джигит, что живет через дорогу.


июн
CLXXIX

Щенку со псами не равняться – со щенками забавляться.
Демьян Уманец, Святозар Семенов, Пров Подоксенов, Мазай Макуха, Шахно Шварц.

Как матроса не любить? –
Он так важно ходит,
Сзади ленточка висит,
Девок с ума сводит!


Хрис Хивренко из Христофоровки.
Умный себя винит, глупый – друга.

июн
CLXXX

Ычь как оно бывает, - храбрец и в одиночку храбрец.
Мартын Гайтота, Ангелин Андрушин, Санько Сергиенко.
- Когда я вступил со своим полком в Исфахан, - рассказывал генерал-майор фон Пауль Штернберк, - я увидел, что там семьдесят тысяч домов.
- Эти азиаты живут очень скученно, - позволил себе вставить полковник Гайтота.
- Я усомнился в том, что могу обратить в христианство столько людей. А утром я был поражен, когда услышал, что на крышах всех домов трезвонят в колокола, призывая к православным богослужениям. Я спросил одного исфаханца о причине такой быстрой перемены, а он ответил: «Лучше бить в колокола на крышах, чем платить подушный налог».
Все офицеры переглянулись, пораженные простотой дипломатического и военного решения. Полковник и тут не применул вставить:
- Успехи, которых достигают немногословные и спокойные люди, вроде вас, пан генерал, более основательны, чем успехи шумных и беспокойных людей. Тот, кто меняет медяки на серебро, а серебро на золото, не теряет при этом в деньгах, он лишь получает вместо тяжелой груды денег более легкие и ценные монеты.
- Как точно вы, пан мартын, сумели сформировать мысль, - польщено проговорил генерал.
- И точно так же, когда человек меняет поспешность на осмотрительность, а осмотрительность на спокойствие, он не прерывает при этом усилий, но лишь меняет рассеянную и не очень плодотворную энергию на более сконцентрированную, эффективную и ценную.
Генерал воздел руку в той позе, в какой у казанского храма был слеплен монумент победителя наполеоновской рати Кутузова.
- Позвольте вас дополнить, полковник!
- Позволяю!
- Но в начале пути, панове, необходимы усилия даже в самых плотных своих проявлениях, потому что без этих усилий невозможно работать с возвышенным. Ребенок должен какое-то время пролежать в колыбели, прежде чем начнет ходить.
- Как это верно и справедливо подмечено! – захлопал в ладоши пан Гайтота. – Отсутствие терпения делает бесполезными любые качества, которые являются ключами к успеху.
Слушавший их в стороне денщик Серега Кривошея, бывший на подхвате, не удержался и вопреки уставу вдруг сообщил:
- Так что виноват, пан генерал. Жена родила на третьем месяце, как мы поженились. Я беспокоюсь.
- Скажите, денщик, ребенок здоров? – сочувственно спросил генерал.
- Очень здоровый!
- Тогда не беспокойтесь, такое часто бывает.



- А ну на звезды погляди, чи не светает уже.

Не любите, девки, море,
А любите моряка –
За красивую походочку,
Синий цвет воротника!


Властимир Великий из хутора дубового, что под Красино.
Не знаешь дела, - не берись: в капкан угодишь.


июн
CLXXXI

Эге, браток, назвался смельчаком, - сражайся с врагом.
Гнат Крикун, Базиль Басик, Тодос Трюхан, Павлин Попович из Терноватки.

У меня милёнок – сотник,
Я его невеста.
Если сяду на коня,
То уж конь – ни с места!


Диоскорид Деркач из хутора Дружбовка, что за Марьяновкой.
На чужой пашне своему быку холку не набивай.


июн
CLXXXII

Юноша сильный не на друзей надеется, - на собственные кулаки.
Лозоватский старший писарь Тарасий Сушко, будучи в городе, в ювелирной лавке Герша Ганимара, куда заглянул неспроста, повстречался со своим недайводским коллегой Ливоном Ляшенко.
- Поздравь меня, Ливон, я стал отцом!
- Поздравляю, Тарас! А как чувствует себя твоя жена, пани Мира?
- Она об этом не знает



Стодол Сторчеус, Ливон Лященко из Недайводы.
Один мужик из Понизовки, русской слободы южного местечка Вшивого, Василий Головин, на базаре взвалил на коня вьюк не то со стеклянной, не то с керамической посудой, и хотел было проехать через кордон стражников на местечковую улицу, но тут появился старший писарь Тарасий Сушко, собиравший пошлину со всех продавцов и покупателей, и, стукнув палкой по грузу, спросил:
- Что там у тебя?
- Если ударишь еще раз – ничего не будет! - ответил хозяин посуды.
Исправив свои функции таможенного чиновника, Сушко после обеда вернулся в управу и приступил к обычным писарьским делам. Вскоре заявился один неграмотный дядька из Марьяновки, Митька Витер, и попросил:
- Пан писарь, напиши мне письмо в Киев.
- Не могу, у меня ноги болят! Я целых полдня справлял службу на ярмарочном майдане, не могу стоять на ногах.
Неграмотный марьяновец удивился:
- Я ведь прошу тебя, пан Сушко, только написать, а не отнести его аж до Киева. Чего ж ты жалуешься?
- Это верно, - отвечал старший писарь, - но почерк у меня такой неразборчивый, что никто, кроме меня, не может его разобрать.
- Ну и что? - не понял Витер.
- А то, что как только я напишу кому

Полюбила я корнета
И ремень через плечо.
Получает он немного,
А целует горячо!

Витер – на что уж был никчемный казак, однако ж и ему граф не сделал зла, хоть мог бы запроторить и в дальнюю Сибирь.


Берсабей Бойко из сельца Романовка, что под Широким.
- Так-то, правильно кто-то сказал: хочешь добыть львенка, - войди в логово льва.
Хакиму, правителю, - халва да пышки, сироте – тумаки да шишки.


июн
CLXXXIII



Пристань в Ялте приняла лозоватских мореходов с их дубком с уже с оголившимися двумя мачтами без всяких таможенных тонкостей. Правда, обойти живописный теремок с береговыми стражами совсем незамеченными им всё же не удалось – довелось раскошелиться с каждого брата.

1968
Владивосток - Русский остров - Елена








13PAGE 15


13PAGE 144215




Портрет князя Михаила Андреевича Оболенского (1840-1846) (123,7 x 196,7) (Москва, Третьяковская галерея) (0,77 МБ)

Приложенные файлы

  • doc 4857674
    Размер файла: 10 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий