ТЕОРИЯ МЕТАФОРЫ

ТЕОРИЯ МЕТАФОРЫ СОДЕРЖАНИЕ Метафора и дискурс. Вступительная статья Н. Д. Артюновой … 5 Э. Кассирер. Сила метафоры. Перевод с немецкого Т. В. Топоровой … 33 А. Ричардс. Философия риторики. Перевод с английского Р. И. Рози ной … 44 X . Ортега-и-Гассет. Две великие метафоры. Перевод с испанского Н.Д. Арутюн о вой … 68 Ф. Уилрайт. Метофора и реальность. Перевод с английского А. Д. Шмелева … 82 Р. Якобсон. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений. Перевод с английск о го Н. В. Перцова ... 110 А. Вежбицкая. Сравнение — градация — метафора. Перевод с польского Г. Е. Крейдлина … 133 М. Блэк. Метафора. Перевод с английского М. А. Дмитровской … 153 Д. Дэвидсон. Что означают метафоры. Перевод с английского М. А. Дмитровской … 173 Н. Гудмен. Метафора — работа по совместительству. Перевод с английского Р. И. Роз и ной … 194 М. Бирдсли. Метафорическое сплетение. Перевод с английского Н. Н. Перцовой … 201 Э. Ортони. Роль сходства в уподоблении и метафоре. Перевод с английского В. В. Туро в ского … 219 Дж. Миллер. Образы и модели, уподобления и метафоры. Перевод с английского В. В. Туро в ского … 236 Д. Бикертон. Введение в лингвистическую теорию метафоры. Перевод с англи й ского Н. Н. Перцовой … 284 Дж. Серль. Метафора. Перевод с английского В. В. Туровского … 307 С. Левин. Прагматическое отклонение высказывания. Перевод с английского Н. В. Пе р цова … 342 Э. МакКормак. Когнитивная теория метафоры. Перевод с английского А. Д. Шм е лева … 358 Д. Лакофф, М. Джонсон . Метафоры, которыми мы живем. Перевод с английского Н. В. Пе р цова … 387 П. Рикёр. Метафорический процесс как познание, воображение и ощущение. Перевод с ан г лийского М. М. Бурас и М.А. Кронгауза … 416 П. Рикёр. Живая метафора. Перевод с французского А. А. Зализняк … 435 Т. Добжиньская. Метафорическое высказывание в прямой и косвенной речи. Перевод с пол ь ского Г. Е. Крейдлина … 456 Т. Добжиньская. Метафора в сказке. Перевод с польского А. Л. Майорова … 476 Комментарии. Составил М. А. Кронгауз … 493 Предметный указатель. Составил М. А. Кронгауз … 500 Указатель имен. Составил М. А. Кронгауз … 505 МЕТАФОРА И ДИСКУРС Метафора гораздо умней, чем ее создатель, и таковыми явл я ются многие вещи. Все имеет свои глубины. Лихтенбер г Недостаточность логики в обыденном языке восполняется и с пользованием метафор. Логичность и мет а форичность текста — это два дополняющих друг др у га его проявления. В. В. Нали мов Тайна метафоры привлекала к себе крупнейших мыслителей — от Аристотеля до Руссо и Г е геля и далее до Э. Кассирера, X . Ортеги-и-Гассета и многих других. О метафоре написано мн о жес т во работ. О ней высказывались не только ученые, но и сами ее творцы — писатели, поэты, художники, кинематографисты. Нет критика, который не имел бы собственного мнения о пр и роде и эстетической ценности метафоры. Изучение метафоры традиционно, но было бы неве р но думать, что оно поддерживается только силой трад и ции. Напротив, оно становится все более интенсивным и быстро расширяется, захват ы вая разные области знания — философию , логику, психологию, психоанализ, герменевтику, литературоведение, л и тературную критику, теорию изящных искусств, семиотику, риторику, лингвистическую философию, разные школы ли н гвистики. Интерес к метафоре способс т вовал взаимодействию названных, направлений научной мысли, их идейной консолидации, следствием которой стало формирование когнитивной науки, занятой исследованием разных сторон человеческого сознания. «В ее основе — предп о ложение о том, что человеческие когнитивные структуры (восприятие, язык, мышление, память, дейс т вие) неразрывно связаны между собой в рамках одной общей задачи — осуществления проце с сов усвоения, переработки и трансформации знания, которые, собственно, и определяют су щ ность человеческого раз у ма» 1 . В последние десятилетия центр тяжести в изучении метафоры переместился из филологии (риторики, стилистики, литературной критики), в которой превалировали анализ и оценка п о этической метафоры, в область изучения практической речи и в те сферы, к о торые обращены к мышл е нию, познанию и сознанию, к кон- 1 П етров В. В. Язык и логическая теория: в поисках новой парадигмы. — «Вопросы языкознания», 1988, № 2, с. 41. См. также сб.: Новое о зарубежной лингвистике, вып. XXIII : Когнитивные аспекты языка. М., 1988. цептуальным системам и, наконец, к моделированию искусственного интеллекта 2 . В м е тафоре стали видеть ключ к пониманию основ мышления и процессов создания не только национал ь но-специфического видения мира, но и его универсального образа. Метафора тем самым укр е пила связь с логикой, с одной стороны, и миф о логией — с другой. Рост теоретического интереса к метафоре был стимулирован увеличением ее присутствия в различных видах текстов, начиная с поэтической речи и публицистики и кончая языками ра з ных отраслей научного знания. Естественно, что экспансия метафоры в ра з ные виды дискурса не прошла незамеченной. Искусствоведы, философы и психологи, науковеды и лингвисты о б ратились к проблеме метафоры с возросшим интересом. Вынесенный метафоре «вотум дов е рия» вызвал существенное расширение «материальной базы» ее изучения: появились исслед о вания метафоры в различных терминологических системах, в детской речи и дидактической л и тературе, в разных видах масс-медиа, в языке рекламы, в наимен о ваниях товаров, в заголовках, в спорте, в речи афатиков и даже в речи глухон е мых 3 . Распространение метафоры в многочисленных жанрах художественной, повседневной и н а учной речи заставляло авторов обращать внимание не столько на эстетическую ценность мет а форы, сколько на предоставляемые ею утилитарные преимущества. Р. Хофман — автор ряда исследований о метафоре — писал: «М е тафора исключительно практична. ... Она может быть применена в качестве ор у дия описания и объяснения в любой сфере: в психотерапевтических беседах и в разговорах между пилотами авиалиний, в ритуальных танцах и в языке программ и рования, в художественном воспитании и в квантовой механике. Метафора, где бы она нам ни встретилась, всегда обогащает понимание человеческих действий, знаний и языка» 4 . Создав а лось мнение о всемогуществе, всепрису т ствии 5 и вседозволенности метафоры, которое, наряду с отмеченным выше положительным эффе к том, 2 Ср . библиографию работ о метафоре У . Ш и блса (Shib1 е s W. Metaphor: An annotated bibliography and history. Whitewater — Wisconsin , 1971), состоящую почти целиком из филологических исследований, с достаточно полной библиографией, помещенной в сб. Theorie der Metapher ( brsg . von A . Haverkamp . Darmstadt , 1983), в которой доля л и тературно-критиче ских работ невелика. 3 См. статьи в сборниках: Метафора в языке и тексте. М ., 1988; Metaphor and thought. Cambridge, 1979; Met a phor: problems and perspectives. Brighton, 1982; The ubiquity of metaphor: metaphor in language and thought. Amste r dam — Phi l adelphia, 1985. 4 Hoffman R. Some implications of metaphor for philosophy and psychology of science. — In: The ubiquity of met a phor. Amsterdam , 1985, p . 327. 5 Так именно и был назван сборник, из которого взято высказывание Р. Хофмана (см. выше, сн. 4). имело и некоторые отрицательные следствия. Представление о вездесущности метафоры от о двигало на задний план проблему ограничений на ее употребление в разных видах дискурса. Это привело к размыванию границ самого концепта метафоры: метафорой стали называть л ю бой способ косвенного и образного выражения смысла, бытующий в х у дожественном тексте и в изобразительных искусствах — живописи, кинематографе, театре. Меньше стали обращать внимание и на различие между метафорой, используемой в качестве номинативного приема, и собственно метафорой, сдваивающей представление о ра з ных классах объектов. Метафора как техника и метафора как идеология во многих исследованиях анал и зируются совместно. Ниже будет рассмотрено положение метафоры в практической (обыденной и деловой), нау ч ной и художественной речи (разд. 1 — 3), ее место среди семиотических ко н цептов (разд. 4) и в сист е ме тропов (разд. 5 — 7). 1 При обращении к практической речи бросается в глаза не всеприсутствие метафоры, а ее н е уместность, неудобство и даже недопустимость в целом ряде функциональных стилей. Так, н е смотря на семантическую емкость метафоры, ей нет места в языке телеграмм, текст которых сжимается отнюдь не за счет метафоризации. Между тем в так называемом «телеграфном ст и ле» художественной пр о зы она появляется, и нередко. Не прибегают к метафоре в разных видах делового дискурса: в законах и военных приказах, в уставах, запретах и резолюциях, постановлениях, указах и наказах, всевозможных требован и ях, правилах поведения и безопасности, в циркулярах, в инструкциях и медицинских рекоме н дациях, программах и планах, в судопроизводстве (приговорах и частных определениях), эк с пертных заключениях, аннотациях, патентах и анкетах, зав е щаниях, присягах и обещаниях, в предостережениях и предупреждениях, в ультимат у мах, предложениях, просьбах — словом, во всем, что должно неукоснительно соблюдаться, выполняться и контролироваться, а следов а тельно, подлежит точному и одн о значному пониманию. Приведенный перечень показывает, что метафора несовместима с прескриптивной и комиссивной (относящейся к обязательствам) функциями речи. Ест е ственно, что метафора редко встречается и в вопросах, представляющих собой требование о предписании (типа «Как пользоваться этим инструментом?»), а также в в о просах, имеющих своей целью получение точной информации. Прескрипции и комиссивные акты соотносятся с действием и воздействием. Они предпол а гают не только выполнимость и выполнение, но и возможность определить м е ру отступления от предписания и меру ответственности за отступл е ние. Метафора этому препятствует. Однако, как только центр тяжести переносится на эмоциональное воздействие, запрет на метафору сн и мается. Так, когда в обыденной речи ультиматум выро ж дается в угрозу, имеющую своей целью устрашение, он может быть выражен метафорически. Вспомним также, как тщетно боролся председатель суда с потоком метафор в р е чи адвоката миссис Бардль в «Пиквикском клубе». Адвокат стремился воздействовать на воображение присяжных через воображение на их эм о ции, через эмоции — на решение суда, а через него — на последующие реальные ситуации. В эмоциональном нажиме на адресата заинтересован не только писатель, публицист и общес т венный деятель, но и любой член социума. Общность цели естественно порождает и общность используемых языковых приемов. Сфера выражения эмоций и эмоционального давления вн о сит в обыденную речь элемент арт и стизма, а вместе с ним и метафору 6 . Метафора часто содержит точную и яркую характеристику лица. Это — приговор 7 , но не с у дебный. Метафора не проникает ни в досье, ни в анкету. В графе об особых приметах Собак е вича не может быть поставлено «медведь» — метафорическое «вместилище» его особых пр и мет. Но для актера, исполняющего роль Собакевича, эта метафора важна: инструкция для со з дания художественного образа может быть образной. Метафора эффективна и в словесном портрете разыскиваемого лица. Ведь узнавание производится не только по родинкам и тату и ровкам, но и по хранимому в памяти образу. Это искусство. Метафора, если она удачна, пом о гает воспроизвести образ, не данный в опыте. Интуитивное чувство сходства играет огромную роль в практическом мышлении, опред е ляющем поведение человека, и оно не может не отразиться в повседневной речи. В этом закл ю чен неизбежный и неиссякаемый источник метафоры «в быту». В практике жизни образное мышление весьма существенно. Человек способен не только идентиф и цировать индивидные объекты (в частности, узн а вать людей), не только устанавливать сходство между областями, воспринимаемыми разными органами чувств (ср. явление синестезии: твердый металл и тве р дый звук, теплый воздух и теплый тон), но также улавливать общность между ко н кретными и абстрактными объектами, материей и духом (ср.: вода течет, жизнь течет, время течет, мысли текут и 6 Телия В.Н. Метафора как модель смыслопроизводст ва и ее экс прессивно-оценочная функция. — В кн.: Мет а фора в языке и тексте. М., 1988. 7 Так именно ее и воспринимают. Никакие ссылки на «классификационную ошибку» не ослабляют силы мет а форы. Иван Иванович Перерепенко, когда его назвали «гусаком», тщетно ссылался на свое дворянство, зафиксир о ванное в метрической книге, между тем как гусак «не может быть записан в метрич е ской книге, ибо гусак есть не человек, а птица» (Гоголь). Бранные и оскорб и тельные слова ( негодяй, дурак и пр.) не пристают к человеку так прочно, как метафорический о б раз: то, что сам Иван Иванович назвал своего друга дурнем, было тотчас забыто. т. п.). В этих последних случаях говорят о том, что человек не столько открывает сходство, сколько создает его. Особенности сенсорных механизмов и их взаимодействие с психикой позволяют человеку сопоставлять несопоставимое и соизмерять несоизмеримое. Это устройство действует постоя н но, порождая метафору в любых видах дискурса. Попадая в оборот повседневной речи, метаф о ра быстро стирается и на общих правах входит в словарный состав языка. Но употребление п о являющихся живых мет а фор наталкивается на ограничения, налагаемые функционально-стилевыми и коммуникативными характеристиками дискурса, о которых шла речь выше. Одн а ко не только они пресекают метафору. Метафора, вообще говоря, плохо согласуется с теми функциями, которые выполняют в практической речи основные компоненты предлож е ния — его субъект и предикат. В обыденной речи метафора не находит себе пристанища ни в одной из этих функций. Сама ее сущность не отвечает назначению основных компонентов предложения. Для идентифиц и рующей функции, выполняемой субъектом (шире — конкретно-референтными членами пре д ложения), метафора слишком произвол ь на, она не может с полной определенностью указывать на предмет речи. Этой цели служат имена собственные и дейктические средства языка. Для предиката, предназначенного для введения новой информации, метафора слишком туманна, семантически диффузна. Кажущаяся конкретность метафоры не превращает ее в наглядное п о собие языка. Рано или поздно практическая, речь убивает метафору. Ее образность плохо согласуется с функциями основных компонентов предложения. Ее неоднозначность несовместима с комм у никативными целями основных речевых актов — информативным запросом и сообщением и н форм а ции, прескрипцией и взятием обязательств. Метафора не нужна практической речи, но она ей в то же время необходима. Она не нужна как идеология, но она необходима как техника. Всякое обновление, всякое разв и тие начинается с творческого акта. Это верно и по отношению к жизни и по отношению к языку. Акт метаф о рического творчества лежит в основе многих семантических процессов — развития синоним и ческих средств, появления новых значений и их нюансов, со з дания полисемии, развития систем терминологии и эмоционально-экспрессивной лексики. Без метафоры не существовало бы ле к сики «нев и димых миров» (внутренней жизни человека), зоны вторичных предикатов, то есть предикатов, характеризующих абстрактные понятия. Без нее не возникли бы ни предикаты ш и рокой сочетаемости (ср., напр и мер, употребление глаголов движения ), ни предикаты тонкой семантики 8 . Метафора в ы водит 8 Ср. высказывание Ю. С. Степанова: «Метафора — фундаментальное свой- наружу один из парадоксов жизни, состоящий в том, что ближайшая цель того или другого де й ствия (и в особенности творческого акта) нередко бывает обратна его далеким результатам: стремясь к частному и единичному, изысканному и образному, метафора может дать языку только стертое и безликое, общее и общедоступное. Создавая образ и апеллируя к воображ е нию, метафора порождает смысл, воспринимаемый разумом. Естественный язык умеет извлекать значение из образа. Итогом процесса метафоризации, в конечном счете изживающим метафору, являются категории языковой семант и ки. Изучение метафоры позволяет увидеть то сырье, из которого делается значение сл о ва. Рассматриваемый в перспективе механизм действия метафоры ведет к конвенционализацпи смысла. Этим опред е ляется роль метафоры в развитии техники смыслообразования, которая включает ее в круг и н тересов лингви с тики. 2 Рассмотрим теперь положение метафоры в научном дискурсе. Отношение к употреблению метафоры в научной терминологии и теоретическом тексте менялось в зависим о сти от многих факторов — от общего контекста научной и культурной жизни общества, от философских во з зрений разных авторов, от оценки научной методологии, в частности, роли, отводимой в ней интуиции и аналогич е скому мышлению, от характера научной области, от взглядов на язык, его су щ ность и предназначение, наконец, от п онимания природы самой метафоры . 9 Естественно, что пафос резкого размежевания рациональной и эстетической деятельности человека, науки и искусства, стремление противопоставить строгое знание мифу и религии, гносеологию — вере всегда оборачивались против использования метафоры в яз ы ке науки. Особенно отрицательно относились к метафоре английские философы-рационалисты. Так, Т. Гоббс, считая, что речь служит в первую очередь для выражения мысли и передачи знания и что для выполнения этой функции пригодны только слова, употребленные в их пр я мом смысле, ибо только буквальное значение поддается верификации, видел в метафоре, ра в но как и в переносных значениях ство языка, не менее фундаментальное, чем, например, оппозиция элементов языка. Посредством метафоры гов о рящий... вычленяет... из тесного круга, прилегающего к его телу и совпадающего с моментом его речи, другие м и ры» (Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. М., 1985, с. 229). 9 Обзор работ о функциях метафоры в научном дискурсе см.: Гусев С. С. Наука и метафора. Л., 1984. См. также: Петров В. В. Научные метафоры: природа и механизм функционирования. — В кн.: Философские основания нау ч ной теории. Новосибирск , 1985; Hoffman R. R. Metaphor in science. — In.: Cognition and figurative language. Hillsdale , 1980. вообще, препятствие к выполнению этого главного назначения языка 10 . Он писал: «Свет чел о веческого ума — это вразумительные слова, предварительно очищенные от всякой двусмы с ленности точными дефинициями. Рассуждение есть шаг, рост знания — путь, а благоденствие человеческого рода — цель. Метафоры же и двусмысленные слова, н а против, суть что-то вроде ignes fatui (блуждающих огней), и рассуждать при их помощи — значит бродить среди бесчи с ленных нелепостей, результат же, к которому они приводят, есть разногласие и возмущ е ние или презрение» 11 . Дж. Локк в своей инвективе против несовершенств языка также осудил образное употребл е ние слов, которое «имеет в виду лишь внушать ложные идеи, возбуждать страсти и тем с а мым вводить в заблуждение рассудок и, следовательно, на деле есть чистый обман. ... И н а прасно жаловаться на искусство обмана, если люди находят удовольствие в том, чтобы быть обман у тыми» 12 . Склонность человека к метафоре представлялась Локку противоест е ственной. Приведенные оценки исходят из того, что метафора — это один из способов выражения зн а чения, существующий наряду с употреблением слов в их прямом и точном смы с ле, но гораздо менее удобный и эффективный. На этом тезисе сходились мыслители, придерживающиеся р а ционалистических, позитивистских и прагматических взглядов, сторонники философии логич е ского анализа, эмпирицисты и логические позитивисты. В рамках названных направлений м е тафора считалась недопустимой в научных сочинениях и «совершение метафоры» приравнив а лось к совершению преступления (ср. англ. to commit a metaphor по аналогии с to commit a crime ). Философы и ученые романтического склада, искавшие истоки языка в эмоциональных и п о этических импульсах человека, напротив, считали метафору фатальной неизбежностью, еди н ственным способом не только выражения мысли, но и самого мышления. Особенно категори ч ны и последовательны в этом отношении высказывания Ф. Ницше, на которых мы остановимся более подробно. Ницше п и сал: «"Вещь в себе" (ею была бы именно чистая, беспоследственная истина) с о вершенно недостижима... для творца языка и в его глазах совершенно не заслуживает того, чтобы ее искать. Он обозначает только отношения вещей к людям и для выражения их пользуется самыми смелыми метафорами. Возбуждение нерва становится изображением! Пе р вая метафора. Изображение становится звуком! Вторая метафора. И каждый раз полный пр ы жок в совершенно другую и чуждую область... Мы думаем, что знаем кое-что о самих вещах, когда говорим о деревьях, красках, снеге и цветах; на самом же деле мы обл а даем лишь 10 Гоббс Т. Левиафан. М., 1936, с. 62. 11 Там же, с. 63. 12 Локк Дж. Соч. в 3-х тт., т. 1. М., 1985, с. 567. метафорами вещей, которые совершенно не соответствуют их первоначальным сущн о стям» 13 . Картина мира, выстроенная из заведомо антропоморфных понятий, не может быть ничем иным, как «умноженным отпечатком одного первообраза — человека» (с. 400). Понятие, не и з жившее метафоры, не поддается верификации 14 . Путь к истине заказан. «Что такое истина? Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов, — к о роче, сумма человеческих отношений...; истины — иллюзии, о которых позабыли, что они таковы, метафоры, которые уже истрепались и стали чувственно бессильными» (с. 398). Между субъектом и объектом, следовательно, возможно только эстетическое отношение, выражаемое метафорой (с. 401). Поэтому побуждение человека к сознанию метафор неискор е нимо. Оно ищет для своей реализации все новые возможности и находит их в мифе и иску с стве (с. 404). Здесь действует одновременно инстинкт разрушения и импульс к созиданию. Человек лом а ет «огромное строение понятий». Он «разбрасывает обломки, ир о нически собирает их вновь, соединяя по парам наиболее чуждое и разделяя наиболее родственное; этим он показывает, ...что им руководят не понятия, а инту и ция» (с. 405). Таким образом, Ницше счита ет, что познание в принципе ме тафорично, имеет эстет и ческую природу и не оперирует понятием верифицируем ости. Если рационализм исторгал метафору как неадекватную и необязательную форму выраж е ния истины, то философский иррационализм стремился отдать все царство познания метафоре, и з гнав из него истину. Разные версии и рефлексы такого подхода к роли метафоры в познании встречаются во всех философских концепциях, которые отмечены печатью субъективизма, антроп о центричности, интуитивизма, интереса к мифо-поэтическо му мышлению и национальным ка р тин ам мира. X . Ортега-и-Гассет, статья которого помещена в настоящем сборнике, полагал, что метаф о ра — это едва ли не единственный способ уловить и содержательно определить объекты высокой степени абстракции. Позднее стали говорить о том, что метафора о т крывает «эпистемиче с кий доступ» к понятию 15 . Рассмотрев метафорические модели сознания, О р тега-и-Гассет писал: «От 13 Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле (1873). — Ницше Ф. Полн. собр. соч., т. 1. М., 1912, с. 396 (далее указываются стр. по этому изданию). 14 Ср. следующее высказывание Ницше: «...Понятие, сухое и восьмиугольное, как игральная кость, и такое же передвижное, как она, все же является лишь остатком метафоры» (с. 399). 15 Boyd R. Metaphor and theory change. — In: Metaphor and thought. Cambridge , 1979. наших представлений о сознании зависит наша концепция мира, а она в свою очередь пред о пределяет нашу мораль, нашу политику, наше искусство. Получается, что все о г ромное здание Вселенной, преисполненное жизни, покоится на крохотном и воздушном тельце метафоры» (наст, сб., с. 77). В те же годы было положено начало другой важной для современных когнитивных штудий линии развития мысли. Э. Кассирер начал публикацию цикла и с следований о символических формах в человеческой культуре 16 . В небольшой книге «Язык и миф», предварившей издание этого труда, Кассирер в сжатой форме изложил основные положения своей концепции. Заве р шающая глава этой книги «Сила метафоры» включена в настоящий сбо р ник. Э. Кассирер расширил облас ть теории звания за счет иссле дования дологического мышл е ния, отложившегося в языке, мифологии, религии, искусстве. Кассирер исходил из мысли о ц е лостности человеческого сознания, объединяющего различные виды ме н тальной деятельности, и из необходимости сопряженного изучения как их генезиса, так и общей стру ктуры. Эпист е ми ческие исследования должны, по мысли Кассирера, нач и наться не с анализа форм знания, а с поисков первичных, доисторических форм зарождения представлений человека о мире, не б а зирующихся на категориях рассудка. В языке выражены, полагал Кассирер, как логические, так и мифологические формы мышления. Рефлексы мифологических представлений о мире он и с кал в метафоре, понимаемой им очень широко (Кассирер включал в это понятие также метон и мию и синекдоху). Символика, которую мы находим в языке, мифологии, искусстве, религии, логике, математ и ке и т. п., открывает исследователю доступ к сознанию. Способность к символической репр е зентации содержательных категорий составляет уникальное свойство человека, противопоста в ляющее его животным. В фокусе внимания Кассирера находится homo symbol i cus . В отличие от Ницше, Кассирер не сводил к метафоре все способы мышления. Он различал два вида ментальной деятельности: метафорическое (мифо- поэтическое) и диску р сивно-логи ческое мышление. Дискурсивно-логический путь к концепту состоит в ряде постепенных переходов от частного случая ко все более широким классам. Приняв в качестве отправной то ч ки какое-либо эмпирическое свойство предмета, мысль пробегает по всей области бытия (отс ю да термин «дискурсивное мышление»), пока искомый ко н цепт не достигнет определенности. Именно так формируются понятия естественных наук. Их цель — превратить «рапсодию ощ у щений» в свод законов. В противоположность дискурсивному мышлению метафорическое «освоение мира» (т.е. м и фологическое и языковое, Кас- 16 Cassirer E. Die Philosophie der Symbolischen Formen. Bd . 1 — 3. Berlin , 1923-1929. сирер рассматривает их совместно) имеет обратную направленность: оно сводит концепт в то ч ку, единый фокус. Если дискурсивное мышление экстенсивно, то мифологическая и языковая концептуализация действительности интенсивны; е с ли для первого характерен количественный параметр, то для двух других — кач е ственный. В итоге вотум недоверия метафоре и всему человеческому познанию, вынесенный Ницше, обернулся надеждой на ее эвристические возможности, суггестивность. Из тезиса о внедренн о сти метафоры в мышление была выведена новая оценка ее познавательной функции. Было о б ращено внимание на моделирующую роль метафоры: метафора не только формирует предста в ление об объекте, она также предопределяет способ и стиль мышления о нем. Особая роль в этом принадлежит ключевым метафорам, задающим аналогии и ассоциации между разными системами понятий и порождающими более частные метафоры. Ключевые (базисные) метаф о ры, которые ранее привлекали к себе внимание преимущес т венно этнографов и культурологов, изучающих национально-специфические образы мира, в последние десятилетия вошли в круг пристального интереса специалистов по психологии мышления и методологии науки. Сущес т венный вклад в разработку этой проблематики вне сли работы М. Джонсона и Дж. Ла коффа. Начальные главы из их книги «Метафоры, которыми мы живем» включены в настоящий сбо р ник. М. Минский — автор теории фреймов (сценариев, в контексте которых изучаются предме т ные и событийные объекты) — вводит в свою систему также аналогии, основанные на ключ е вой метафоре. Он пишет: «Такие аналогии порою дают нам возможность увидеть к а кой-либо предмет или идею как бы «в свете» другого предмета или идеи, что позволяет применить зн а ние и опыт, приобретенные в одной области, для решения пр о блем в другой области. Именно таким образом ос у ществляется распространение знаний от одной научной парадигмы к другой. Так, мы все более и более привыкаем рассматривать газы и жидкости как совокупн о сти частиц, частицы — как волны, а волны — как поверхности расширяющихся сфер» 17 . Метафора, по Минскому, способствует образов а нию непредсказуемых межфреймовых связей, обладающих большой эвристической с и лой. Итак, ключевые метафоры прилагают образ одного фрагмента действительности к другому ее фрагменту. Они обеспечивают его концептуализацию по аналогии с уже сложившейся си с темой понятий. Со времен Маркса стало принято представлять себе общество как некоторое здание, строение ( Aufbau ) 18 . Эта мет а фора позволяет выделять в обществе базис (фундамент), различ- 17 Минский М. Остроумие и логика когнитивного бессознательного. — В сб.: Новое в зарубежной лингвист и ке, вып. XXIII , с. 291 — 292. 18 Althusser L . Lire le Capital . Paris , 1968. ные структуры (инфраструктуры, надстройки), несущие опоры, блоки, иерархические лестн и цы. Об обществе говорят в терминах строительства, воздвижения и разрушения, а коренные изменения в социуме интерпретируются как его пер е стройка. Ассоциация общества со зданием, домом, который человек строит, чтобы в нем жить, пр и сутствует не только в социологии и экономике, но и в обыденном сознании. В 1937 г. Б. Па с тернак сказал А. С. Эфрон: «Как все-таки ужасно прожить целую жизнь и вдруг увидеть, что в твоем доме нет крыши, которая бы защитила тебя от злой стихии». Дочь Цветаевой на это отв е тила: «Крыша прохудилась, это правда, но разве не важнее, что фундамент нашего дома кре п кий и до б ротный?» 19 Лингвистам хорошо известны метафоры, дающие ключ к пониманию природы языка и его единиц: биологическая концепция языка делала естественным его уподобление живому и ра з вивающемуся организму, который рождается и умирает (ср. живые и мертвые языки); компар а тивисты предложили метафоры языковых семей и языкового родства (праязык возник по анал о гии с прародителем); для структурного языкознания была ключевой метафора уровневой структуры; для генеративистов — метафора языка как порождающего устройства. Смена нау ч ной парадигмы всегда сопровождается сменой ключевой метафоры, вводящей новую о б ласть уподоблений, новую аналогию. Подведем короткий итог первым двум разделам. Метафора дисгармонирует со многими п а раметрами как практического, так и научного дискурса. Вместе с тем ею польз у ются и в быту, и в науке. Метафора согласуется с экспрессивно-эмоциональной функц и ей практической речи. Однако более важен другой ее источник: метафора отвечает сп о собности человека улавливать и создавать сходство между очень разными индивидами и классами объектов. Эта спосо б ность играет громадную роль как в практическом, так и в теоретическом мышлении. «Нет ничего б о лее фундаментального для мышления и языка, — писал У. О. Куайн, — чем наше ощущение подобия» 20 . Это ощущение является общим для практическ о го и научного дискурса стимулом к порождению метафор. В обоих случаях мет а фора знаменует собой лишь начало мыслительного процесса. Сравнение ни там, ни тут не может быть самоцелью. Волновая теория света создав а лась не для т о го, чтобы уподобить свет волне. Дав толчок развитию мысли, метафора угасает. Она орудие, а не продукт научного поиска. Точно так же и в практической речи, дав толчок с е мантическому процессу, метафора постепенно стирается и в конце ко н цов утрачивает образ, на смену которому пр и ходит понятие (значение слова). 19 Кудрова И. Последние годы чужбины. — «Новый мир», 1989, № 3. с. 228. 20 Quine W. О . Natural kinds. — In: Naming, necessity and natural kinds. Ithaca — London , 1977, p . 157. Поэтическая (образная) мысль ограничена начальной стадией познания. Между тем в иску с стве создание образа, в том числе и метафорического, венчает творческий процесс. Художес т венная мысль не отталкивается от образа, а устремляется к нему. Метафора — это и ор у дие, и плод поэтической мысли. Она соответствует художественному тексту своей с у тью и статью. 3 Если присутствие метафоры в практической речи наталкивается на существенные огранич е ния, налагаемые коммуникативными целями и видами дискурса, а проникновение метафоры в научный текст может вызвать достаточно обоснованные протесты, то употребление метаф о ры в художественном произведении всегда ощущалось как естественное и законное. Метафора орг а нически связана с поэтическим видением мира. Само опред е ление поэзии иногда дается через апелляцию к метафоре. Когда Ф. Гарсия Лорку спросили о существе поэзии, он вспомнил св о его друга и сказал, что в применении к не му поэзия выразилась бы словами «раненый олень». В свойствах метафоры ищут признаки поэтич е ской речи. Поэтическое творчество того или иного автора нередко определяется через хар акте р ные для него метафоры, и п оэты понимают и принимают такие определения. Н. Вил ь монт, например, искал ключ к поэзии Б. Пастернака в его панметафористике 21 , и поэт откликнулся на эту хара к теристику следующими словами: «Мне показалось странным ...то, как это я, столь фатально связанный особенностями и судьбами с метафорой, так ни разу не прошелся вверх по ее теч е нию, о каковом верхе говорит любая ее струя силою своего движущегося существования» 22 . Другим примером могут послужить прониц а тельные работы Р. О. Якобсона о Маяковском, в частности наблюдения над его воспр и ятием мира сквозь метафорику игры, обозначившуюся уже в стихотворном дебюте Ма я ковского и выросшую в стихах «Про это» в jeu supr к me 23 . 21 Н. Вильмонт так раскрывает это п онятие: «В отличие от метафорис тики, знакомой нам из поэзии прошлого, я определял метафористику Пастернака как панметафористику, в которой синте зируются и мета фористика Шексп и ра, и динамизм Гёте, и метафорическая емкость Ленау... и «пейзажи души», и «исторические видения» Ве р дена, и идущий от Гёте пантеизм Тютчева, и игра Пушкина на смысловых оттенках одного слова» (Вильмонт Н. Борис Пастернак (Воспоминания и мысли). — «Новый мир», 1987, № 6, с. 201). Аналогичный подход к поэзии О. Ма н дельшта ма и Б. Пастернака см.: Левин Ю . И. Структура ру с ской метафоры. — В сб.: Труды по знаковым системам, вып. П. Тарту. 1965; он же: Русская метафора: синтез, семантика, тран с формация. — В сб.: Труды по знаковым системам, вып. IV. Тарту , 1969. 22 « Новый мир », 1987, № 6, с . 202. 2 3 Jakobson В . Selected Writings, vol. V. The Hague — Paris — N. Y., 1979, p. 358. С чем связано тяготение поэзии к метафоре? С тем прежде всего, что поэт отталкивается от обыденного взгляда на мир, он не мыслит в терминах широких классов. Гарсиа Лорка, для к о торого характерна рефлексия над позицией поэта и поэтическим творчес т вом, писал: «Все, что угодно, — лишь бы, не смотреть неподвижно в одно и то же окно на одну и ту же картину. Св е точ поэта — противоборство» 24 . Он освещает ему кратча й ший путь к истине: «Когда прибегают к старому слову, то оно часто устремляется по каналу рассудка, вырыт о му букварем, метафора же прорывает себе новый канал, а порой пробивается н а пролом» 25 . Если взглянуть на поэтическое произведение сквозь призму диалога, то ему будет соответс т вовать не инициальная реплика, признаваемая обычно диалогическим «лидером», а ответ, реа к ция, отклик, часто отклик-возражение. Вполне ест е ственно видеть в начале стихотворения «да» и особенно «нет»: Да, я знаю, я вам не пара, / Я пришел из другой страны (Н. Гумилев); Да, этот храм и дивен и п е чален (Он же); Нет, не тебя так пылко я люблю... (М. Лермонтов); Нет, ты не прав, я не собой пленен... (В. Ходасевич); Нет, и не под чу ж дым небосводом, / И не под защитой чуждых крыл... (А. Ахматова). Не случайно поэзия часто начинается с отрицания, за которым следует противопо с тавление. Тому, кроме уже приведенных, есть много хрестоматийных пр и меров: Нет, не агат в глазах у ней, / Но все сокровища Востока / Не стоят сладостных лучей / Ее пол у денного ока (Пушкин); Нет, я не Байрон, я другой, / Еще неведомый избранник... (Ле р монтов); Не то, что мните вы, природа: / Не слепок, не бездушный лик — / В ней есть душа, в ней есть свобода, / В ней есть любовь, в ней есть язык... (Тютчев). Именно по этому столь органически присущему поэзии принципу построена метаф о ра. В ней заключено имплицитное противопоставление обыденного видения мира, соответствующего классифицирующим (таксономическим) предикатам, необычному, вскр ы вающему индивидную сущность предмета 26 . Метафора отвергает принадлежность об ъ екта к тому классу, в который он на самом деле входит, и утверждает включенность его в категорию, к которой он не может быть отнесен на рациональном основании. Метафора — это вызов природе. Источник метаф о ры — созна- 24 Гарсиа Лорка Ф. Избр. произв. в 2-х тт., т. 1. М., 1986, с. 412. 25 Лихтенберг Г. К. Афоризмы. М., 1964, с. 122. 26 Не случайно направление современной авангардистской поэзии, для которого особенно характерно против о стояние нормативной картине мира, называет себя метаметафористским, видя именно в метафоре возможность в ыр а зить свое неприятие общепринятого. Метафора для адептов этой школы — э то «фантом протеста против так называемой правды жизни в смысле ее унылой очевидности, бескрылой чехарды бытописательства» («Литерату р ная газета», 1988, № 29). тельная ошибка в таксономии объектов. Метафора работает на категориальном сдвиге. Это о т мечалось многими авторами: см. в настоящем сборнике статьи X . Ортеги-и-Гассета (с. 74) и П. Ри кёра (с. 441). Метафора не только и не столько сокращенное сравнение, как ее квалифицир о вали со времен Аристотеля, сколько сокращенное противопоставление. Из нее исключен с о держащий отрицание термин. Однако без обращения к отрицаемой таксономии метафора не может получить адекватной интерпретации. Это хорошо показано А. Вежбицкой (см. ее ст а тью в наст. сб.). На это обращали внимание и другие авторы, в частности О р тега-и-Гассет (см. наст. сб., с. 74). Сокращенное в метафоре противопоставление может быть восстановлено. Оно и в самом д е ле нередко присутствует в метафорических высказываниях: Утешенье, а не кол я ска (Гоголь); Едешь, бывало, перед эскадроном; под тобой чорт, а не лошадь (Л. То л стой); Господи, это же не человек, а — дурная погода (М. Горький). В метафоре заключена и ложь и истина, и «нет» и «да». Она отражает противоречивость вп е чатлений, ощущений и чувств 27 . В этом состоит еще один мотив ее привлекательности для п о эзии. Метафора умеет извлекать правду из лжи, превращать заведомо ложное высказывание е с ли не в истинное (его трудно верифицировать), то в верное. Ложь и правда метафоры устана в ливаются относительно разных миров: ложь — относ и тельно обезличенной, превращенной в общее достояние действительности, организованной таксономической иерархией; правда — о т носительно мира индивидов (индивидуальных обликов и индивидных сущностей), восприн и маемого индивидуальным человеческим сознанием. В метафоре противопоставлены объекти в ная, отстраненная от человека действительность и мир человека, разрушающего иерархию классов, способного не только улавливать, но и создавать сходс т во между предметами. Итак, в метафорическом высказывании можно видеть сокращенное сравнение, но в нем можно видеть и сокращенное противопоставление. В первом случае подчеркивается роль ан а логического принципа в формировании мысли, во втором акцент переносится на то, что мет а фора выбирает самый короткий и нетривиальный путь к истине, отказываясь от обыденной та к сономии. Вместо нее метафора предлагает новое распределение пред- 27 Ср. следующее высказывание Р. Музиля: «Метафора содержит правду и неправду, для чувства неразрывно друг с другом связанные. Если взять метафору такой, какова она есть, и придать ей по образцу реальности досту п ную чувствам форму, получатся сон и искусство, но между ними и реальной, полной жизнью стоит стекля н ная стена. Если подойти к метафоре рационалистически и отделить несовпадающее от точно совпадающего, получатся правда и знание, но чувство окажется уничтоженным... Отделив в метафоре все, что, вероятно, могло бы быть правдой, от просто словесной пены, правды обычно приобретают немножко, а всю ценность метафоры св о дят на нет» (Музиль Р. Человек без свойств. М., 1984, т. I , с. 653). метов по категориям и тут же от него отказывается. Она вообще не стремится к классифик а ции. Сам таксономический принцип для нее неприемлем. Субстантивная метафора, будучи по форме таксономической, осуществляет акт характер и зующей предикации: «материя» исчезает, остаются воплощенные в образе пр и знаки. Метафора учит не только извлекать правду из лжи, она учит также извлекать признаки из предмета, пр е вращ ать мир предметов в мир смыслов. Когда говорят «Ваня (не мальчик, а) настоящая обез ь янка», не имеют в виду ни расширить класс обезьянок за счет включения в него одного мальч и ка, ни сузить класс мальчиков, изъяв из него Ваню. Метафора имеет своей целью выделить у Вани некоторое свойство, общее у него с обезьянками. Субстантивная метафора дает характеристику предмета, но в то же время она не совсем от о рвалась и от таксономического принципа мышления, предполагающего, что объект может быть включен только в один узкий класс (в идеале таксономия строится как последовательное вкл ю чение более узких категорий в более широкие), тогда как характеризация предмета имплицир у ет множественность, то есть выделение неограниче н ного набора свойств. Метафора стремится соблюдать принцип единичности. Выводя наружу сущность предмета, метафора избегает пл ю рализма. Хорошая метафора объемлет совокупность сущностных характеристик объекта и не нуждается в дополнении. Для таких метафор более естествен «спор», чем конъюнкция, в ы страивающая метафоры в шеренгу, например: И я знаю теперь, чего не знала т о гда: что я не скала, а река, и люди обманываются во мне, думая, что я скала. Или это я сама обманываю людей и притворяюсь, что я скала, когда я река? (Н. Берберова, «Курсив мой»). Выбор Мет а форы из числа метафор отвечает поиску сущности. Разумеется, «правило единичности» не я в ляется жестким. Конвенционализация, употребление в эмоциональной речи и другие усл о вия могут снять это требование. Метафора в ее наиболее очевидной форме — это транспозиция идентифицирующей (дес к риптивной и семантически диффузной) лексики, предназначенной для указания на предмет р е чи, в сферу предикатов, предназначенных для указания на его признаки и снойства 28 . Классическая метафора — это вторжение синтеза в зону ан ализа, представления (образа) в зону понятия, воображения к иону интеллекта, единичного в зону общего, индивидуал ь ности м страну классов. Здесь опять же действует принцип сдвига, транспозиции — один из основных ресурсов п о этической речи. В данном случае 2 8 Подробнее об этих семантических типах см.: Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл. М., 1976, гл. 6. имеет место нарушение соответствия между лексическим типом слова и выполняемой им си н таксической функцией. Вернемся, однако, к метафорическому контрасту. Чем дальше отстоят друг от друга прот и вополагаемые разряды объектов, тем ярче «метафорический сюрприз» от их контакта. Сопол о жение далекого (создание сходства) — один из важных принципов п о строения художественной речи и еще одна причина родства метафоры с поэзией. Псевдоидентификация в пределах одн о го класса не создает метафоры. Назвать толстяка Фальстафом, а ревнивца Отелло не значит прибегнуть к метафоре. Для метафоры, таким образом, характерно установление далеких связей. В какой мере сл у чайны эти далекие отношения? Они случайны в том смысле, что прямо обусловлены индивид у альным опытом и субъективным сознанием автора. Произвол в выборе метафоры — недв у смысленное свидетельство ее поэтической природы, ведь поэзия — это царство случайного, н е ожиданного, непредсказуемого. Ю. Н. Тынянов писал, имея в виду метафору Пастернака: «Случайность ок а зывается более сильной связью, чем самая тесная логическая связь» 29 . Однако метафора и здесь знакома с ограничениями: устанавливаемые ею отношения не выходят за пр е делы чувственно воспринимаемой реальн о сти, иначе она бы утратила главное из своих свойств — образность (ср. приводимое н и же высказывание Ф. Гарсиа Лорки). Мы стремились в общих чертах показать, что метафора является органическим ко м понентом художественного (поэтического) текста и ее употребление в других видах ди с курса связано с тем, что и в них необходимо присутствуют элементы поэтического мышления и образного в и дения м и ра. Метафору роднят с поэтическим дискурсом следующие черты: 1) слияние в ней образа и смысла, 2) контраст с тривиальной таксономией объектов, 3) категориальный сдвиг, 4) актуал и зация «случайных связей», 5) несводимость к буквальной перефразе, 6) синтетичность, ди ф фузность значения, 7) допущение разных интерпретаций, 8) отсутс т вие или необязательность мотивации, 9) апелляция к воображению, а не знанию, 10) выбор кратча й шего пути к сущности объекта. Метафора расцветает на почве поэзии, но ею не исчерпывается поэзия. Гарсиа Лорка, одна ж ды объяснивший существо поэзии через метафорический образ (см. выше), в о д ной из своих наиболее проницательных лекций «О воображении и вдохновении» 29 Тынянов Ю. Н. Промежуток. — В кн.: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977, с. 185. Ср. также у Р. Музиля: «Метафора — эта та связь представлений, что царит во сне, та скользящая логика души, которой соответствует родство вещей в догадках искусства и р е лигии..., все разнообразные отношения человека с самим собой и природой, которые чисто объективными еще не стали, да и никогда, наверно, не станут, нельзя п о нять иначе как с помощью м е тафор» («Человек без свойств», т. I , с. 666). (ее текст сохранился не пол ностью) говорил: «Для меня вооб ражение — синоним сп о собности к открытиям... Подлинная дочь воображения — метафора, рожденная мгнове н ной вспышкой интуиции, озаренная долгой тревогой предчувствия... Воображение п о этическое странствует и преображает вещи, наполняет их особым, сугубо своим смыслом и выявляет связи, которые д а же не подозревались, но всегда, всегда, всегда оно явно и неизбежно оперирует явлениями де й ствительности...; оно никогда не могло погрузить руки в пылающий жар алогизма и безрассу д ности, где рождается вольное и ничем не скованное вдохновение. Воображение — это первая ступень и основ а ние всей поэзии» 30 . Связь метафоры с поэтическим воображением, с фантазией, ее образность, открыли возмо ж ность говорить о метафоре в современной живописи, театре и кино, техника к о торых развилась в сторону использования косвенных выразительных средств, символ и ки. Точно так же, как Н. Вильмонт искал существо художественного метода Пастернака в па н метафоризме (см. выше), некоторые искусствоведы видят ключ к разгадке поэтики М. Шагала в том, что он — мастер изобразительной метафоры. Однако в знаменитых шагаловских иллюс т рациях к «Мертвым душам» (их 96) мы не обнаружим ни одной из гоголевских метафор. Сл о весная метафора не просится на бумагу. Собакевич может быть назван медведем, и в таком его обозначении сконцентрирована сущность этого персонажа, но он не может быть из о бражен в облике медведя. И наоборот: хотя среди шагаловских иллюстраций есть изображение тройки, оно не воспринимается ни как м е тафора России, ни как метафора фантасмагории. Касаясь буквализма в передаче на экране «одной из главных тайн художественного слова — метафоры» и отмечая «необходимость найти на кинематограф и ческом языке свою метафору», Г. Товстоногов пишет далее: «Разве может, скажем, гоголевская «птица-тройка» быть воссозд а на на экране показом быстро едущей тачки, запряженной тремя лошадьми? А ведь здесь кул ь минация, квинтэссенция «Мертвых душ», которые не зря же были названы поэмой! Необход и мо, на мой взгляд, взяв за основу главную особе н ность гоголевского мира — фантасмагорию, — подвести к тому, чтобы из обычного движения вдруг выросло нечто космическое, глобал ь ное... Иначе говоря, важно передать ощущение невозможной, н е реальной и в то же время очень реальной 30 Гарсиа Лорка Ф. Указ соч., с. 410 — 411. Ср. также следующее высказывание А. Межирова: «К метафоре о т носился я всегда с маниакальной подозрительностью, зная о том, что на вершинах поэзии метафор почти нет, что метафоры слишком часто уводят от слова к представлению, мерцают неверным светом, влекут к прозе, тогда как поэзия — установление вековой молчаливой работы духа и разума» («Такая мода». — «Литературная газета», 1985, № 39). тройки» («Лермонтовский демон кисти Врубеля». — «Литературная газета», 1985, № 1). Перенос метафоры на почву изобразительных искусств ведет к существенному видоизмен е нию этого понятия. «Изобразительная метафора» глубоко отлична от метафоры словесной. Она не порождает ни новых смыслов, ни новых смысловых нюансов, она не выходит за пределы своего контекста и не стабилизируется в языке живописи или кино, у нее нет перспектив для жизни вне того произведения искусства, в которое она входит. Сам механизм создания изобр а зительной метафоры глубоко отличен от механизма словесной метафоры, непременным усл о вием действия которого является принадлежность к разным категориям двух ее субъектов (д е нотатов) — основного (того, который характ е ризуется метафорой) и вспомогательного (того, который имплицирован ее прямым значением). Изобразительная метафора лишена двусубъек т ности. Это не более чем образ, приобретающий в том или другом художественном контексте символическую (ключевую) значимость, более широкий, обобщающий смысл. Так, когда п и шут, что бронированный автомобиль министра с наглухо захлопнувшимися дверцами (в итал ь янском фильме «Шутка») есть метафора обреченности, то речь идет просто о ра с ширительном прочтении эпизода. В этом случае более уместно говорить о киносимволике или о символич е ском истолковании текста, о символической модальности в интерпретации произведений и с кусства в духе идей Умберто Эко 31 или в духе анализа поэтических текстов Р. Якобсоном и опоязовцами, стремившимися к выделению в творчестве поэта индивид у альной символики — ключевых образов и эпизодов. Такого рода метод одинаково пригоден в интерпретации и с кусств словесных и изобразительных. Речь идет об образе-обобщении, метафора же, н а против, — это образ-индивидуализация. 4 Хотя в применении к изобразительным искусствам излишне говорить о метафоре, само о б ращение к этой теме небесполезно. Оно подводит к вопросу о месте метафоры в ряду других семи о тических концептов, в частности о ее отношении к символу. В основе метафоры и символа лежит образ 32 . Образ — источник основных семиотических понятий, структура которых создается взаимодействием (органическим или конвенционал ь ным) принципиально разных планов — плана выражения (означающего) и плана содержания (означа е мого). И метафора и символ 31 Есо U . La struttura assente . Milano 1968; Idem . Semiotics and the philosophy of language. London , 1984. 3 2 О концепте образа см. подробнее: Арутюнова Н.Д. От образа к знаку. — В кн.: Мышление, когнитивные на у ки, искусственный интеллект. М., 1988. часто определяются через апелляцию к образу 33 . Многие критики недифференцированно гов о рят о метафорике и символике в индивидуальном стиле того или другого поэта. Можно встр е тить синонимическое употребление выражений мет а форический образ и символический образ. Действ и тельно, концепты метафоры и символа пересекаются. Их близость, основанная на ряде разделяемых признаков, усилена общей тенденцией лит е ратурной критики к расширительному употреблению терминов. Между тем, с точки зрения своего положения в иерархии семиотич е ских концептов, метафора и символ не могут быть отождествл е ны. Восходя к одному источнику — понятию образа, метафора и символ унаследовали от него ряд общих черт, отличающих их от центрального семиотического концепта — знака. Как и о б раз, метафора и символ возникают стихийно в процессе художественного о с воения мира. Они относительно независимы от воли человека. Их значение нельзя считать полностью сформир о ванным. И метафора и символ являются объектом скорее интерпретации, чем пон и мания. Именно это свойство не позволяет им служить орудием коммуникации: ни символами, ни метафорами не передают сообщений. Ими нельзя отдать приказ или взять на себя обязательс т во. Они безадресатны. Это отличает их от знака. Знаком можно осуществить адресованный р е чевой акт: поздороваться и попрощаться, пригласить войти или выдв о рить вон, пригрозить или предостеречь. Ни символ, ни метафора не могут войти в те контексты, в которых имя знак э к вивалентно высказыванию, включающему коммуникативную цель (иллокутивную силу). Ко н цепт знака связан с прагматикой речи. Знак — орудие в руках человека. При помощи знаков общаются и регулируют межличностные отношения. Мета фора и символ не инст рументальны, как не инструментален о б раз. Отправляясь от образа, метафора и символ «ведут» его в разных направлениях. В основе м е тафоры лежит категориальный сдвиг (см. выше), заглушающий ее образность. В свою оч е редь этому способствует предикатная позиция, выдвигающая на первый план семантический, а не референтный аспект слова. Поэтому метафора делает ставку на зн а чение, которое постепенно приобретает отчетливость и может войти в лексический фонд языка. В символе, для которого не характерно употребление в предикате, напротив, ст а билизируется форма. Она становится проще и четче. Ее легко узнать. Метафора не просится на бумагу. Символ тяготеет к графич е скому изображению. Не случайно словник словаря символов, замы с ленного П. А. Флоренским, состоит из 33 См. определения символа разными авторами, приведенные в кн.; Лосев А. Ф. Проблема символа в реалист и ческом искусстве. М., 1970. названий геометрических фигур, а единственная статья, написанная им для этого словаря, п о священа точке 34 . В метафоре сохраняется целостность образа, который может отойти на задний план, но не распасться. Символ ведет себя иначе. Вследствие общей тенденции к упрощению означающего символическую значимость может получить отдельный признак образа — его цвет, форма, п о ложение в пространстве. Распадение образа на символические эл е менты дает возможность его прочтения. Образ превращается в «текст». Хотя символы (как и метафоры) взаимонезав и симы, они допускают консолидацию в систему. Цветовая символика может образовать свой «язык» (код). В этом случае интерпретация символов приближается к их пониманию, о с нованному на знании кода. Такая ситуация характерна для иконописи (шире, ритуальной симв о лики). Схематизация означающего в символе делает его связь со значением менее органи ч ной. Это кардинально отличает символ от метафоры, в которой отношения между образом и его осмы с лением никогда не достигают полной конвенционал и зации. Развитие метафоры в сторону фиксации смысла, выполняющего характеризующую фун к цию, предопределяет ее тяготение к позиции предиката. Разумеется, в языке поэзии, в котором все позиции семантически насыщены и к которому не предъявляется требование эксплицитн о сти, метафора не имеет строгих позиционных ограничений. Она может вводиться в текст в св о ей вторичной функции, то есть в функции именования. В обыденной речи, однако, такое ее и с пользование может помешать пониманию сообщения: — Ну, а что, медведь наш сидит? — Кто это, Яков Петрович? — Ну медведь-то, будто не знаете, кого медведем зовут? (Достое в ский). Референция метафоры осуществляется обычно через установление ее анафорической связи с прямой номинацией предмета. Символ, в отличие от метафоры, упрочив свое означающее, выполняет дейктическую, а не характеризующую функцию. Символы не могут занять позиции предиката. Они ук а зывают на некоторый смысл, но не применяют его для характеризации другого («пост о роннего») объект а. Им не свойственна двусубъект ность м е тафоры. Из этого различия вытекает и расхождение в типичных для символа и метафоры зн а чениях. Метафора не знает семантических ограничений. Выполняя в предложении х а рактеризующую функцию, метафора может получить любое признаковое значение, н а чиная с образного (пока она сохраняет живую семантическую двуплановость) и кончая значением широкой сферы соч е таемости. 34 См.: Некрасова Е.А. Неосуществленный замысел 1920-х годов создания " Symbolarium ' a " (словаря символов) и его первый выпуск «Точка». — В кн.: Памятники культуры. Новые открытия — 1982. Л ., 1984. Вместе с тем метафору обычно относят к конкретному субъекту, и это удерживает ее в пред е лах значений, прямо или косвенно связанных с действительностью. Символ, н а против, легко преодолевает «земное тяготение». Он стремится обозначить вечное и у с кользающее, то, что в учениях с мистическими тенденциями (например, в дао с изме) считается подлинной реальн о стью, не поддающейся концептуализации. «Великая душа и великая память мира — Anima Mundi — может быть названа ( evoked ) только символами» (У. Йитс). Поэтому символ часто имеет неотчетливые трансцендентные смыслы. «В символе есть сокрытие и откровение, молч а ние и речь» (Т. Карлейль). Именно символ выражает «ощущение запредел ь ности» ( the sense of beyond ). У метафоры другая, более «земная» задача. Она призвана создать такой образ объекта, который бы вскрыл его латентную сущность. Метафора углубляет понимание реальности, си м вол уводит за ее пределы. Метафора выражает языковые значения, заключенные в образную оболочку ( vehicle , по Р и чардсу), символ — общие идеи. Поэтому символы не могут обозначать случайн о го 35 , и разговор об общих идеях, выраженных в искусстве и его образах, почти автомат и чески трансформирует эти последние в символы. Так, обсуждая идейное содержание «Преступления и наказания», И. Анненский переводит всех персонажей романа в категорию симв о лов. Он пишет: «Маляр — это высший символ страданий», «Порфирий — это символ того своеобразного счастия, которое требует игры с человеческой мукой» 36 . К контексте искусства есть и другой способ трансформации образа в символ. Речь в этом случае идет о выделении в произведении ключевого образа или ключевой метаф о ры; ср. в эссе В. В. Н а бокова о Гоголе: «Шляпная коробка, которую городничий надевает на голову, когда, облачившись в роскошный мундир, в ра с сеянности спешит навстречу грозному призраку, — чисто гоголевский символ обманного мира». В таком употребл е нии прослеживается еще одно различие м е жду метафорой и символом. Если метафора развивается в сторону семантического обеднения и вместе с тем большей определенн о сти, то символ, концентрируя в себе идейный смысл целого произведения, напротив, расширяет свое содержание, но в то же время не делает его вполне определенным. Символ обогащает образ метонимической способностью предста в лять частью целое. Наряду с уже указанными существует еще одно — причем фундаментальное — различие между метафорой и символом. Если переход от образа к метафоре вызван сема н тическими (то есть вну т риязыковыми) нуждами и заботами, то переход к символу 35 См.: Степанов Ю. С. Указ. соч., с. 72. 36 Анненский И. Ф. Искусство мысли. Достоевский в художественной идеологии. — В кн.: Анненский И. Ф. Избранное. М., 1987, с. 410, 415. чаще всего определяется факторами экстралингвистического порядка. Это касается как окк а зиональных, так и устойчивых символов. Образ становится символом в силу прио б ретаемой им функции в жизни лица (личный символ), в жизни социума, государства, религиозной или кул ь турной общности, идейного содружества, рода, наконец, в жизни всего человечества (ср. арх е типические символы). В этом последнем случае символ сближается с базисной метафорой, или диафорой, апеллирующей к интуиции (по Уилрайту, см. его статью в наст. сборнике). Стан о вясь символом, образ входит в личную или социальную сферу. Можно быть (или стать) симв о лом «для кого-нибудь»; например: Образ иллюзорного мира китайских теней сделался для К а рамзина неким философским символом (Ю. М. Лотман). Метафора, сколь бы субъективна она ни была, не может сделаться метафорой «для кого-нибудь». Она не принадлежит ни к какой личной или соц и альной сфере. Символ входит в личную сферу, но он не творится личностью. Если образы складываются, то символами становятся, до символа возвышаются, поднимаю т ся, вырастают, разрастаются. Такое словоупотребление, типичное для имени символ, пок а зывает, что символ выполняет в жизни человека далеко не ординарную функцию. Во з вышаясь, он приобретает власть над человеком, диктуя выбор жизненных путей и мод е лей поведения. Не случайно говорят о символах царской власти. Не случайно также, что сообщества людей отм е чаются социальной символикой, назначение которой объединять и направлять усилия колле к тива 37 . Однако смысловая интерпретация государственной, племенной и национальной симв о лики может быть весьма туманной и даже нестабильной: «властность» си м вола обедняет его смысл. Итак, образ психологичен, метафора семантична, символика императивна, знак коммникат и вен. 5 Характеристика родства метафоры с поэтической речью не была бы полной, если бы мы к о ротко не коснулись вопроса о месте метафоры в ряду других тро пов, и прежде вс е го тех из них, с которыми она находится в непосредственных системных отношениях. К их числу принадл е жат сравнение, метаморфоза и мет о нимия. За основу сопоставления нами берутся эталонные ситуации, в которых наиболее отчетливо проявляются свойства кажд о го тропа. Близость к метафоре образного сравнения не вызывает сомнений. Исключение из сравнения компаративной связки как (подобно, точно, словно, будто, как будто) или предикативов под о бен, 37 Обзор литературы по этой теме см .: Firth R. Symbols public and private. London, 1973. сходен, похож, напоминает 36 часто считается основным приемом создания мет а форы. Этот ход имеет своим следствием существенное изменение синтаксической структуры. Предложение п о добия преобразуется в предложение тождества, точнее, таксономической предикации: Эта д е вочка похожа на куклу в†’'3e Эта девочка как кукла в†’'3e Эта девочка — настоящая кукла. Поэтому формальные и семантич е ские различия между образным сравнением и метафорой в большой мере связаны с различием этих двух видов логических о т ношений. Для сравнения характерна свобода в сочетаемости с предикатами разных значений, указ ы вающими на те действия, состояния и аспекты объекта, которые ст и мулировали уподобление: ...И мщен ь е бурное падет / В душе, моленьем усмире н ной: / Так на долине тает лед , / Лучом полудня пораженный (Пушкин); Высоко в небе облачко серело, / Как беличья распластанная шкурка (А. Ахматова); Я слышу: легкий трепетный смычок, / Как от предсмертной боли бье т ся (А. Ахмат о ва). Субстантивная метафора лишена синтаксической подвижности. Она не принимает ни аспе к тизирующих, ни уточняющих, ни интенсифицирующих, ни обстоятельственных модификат о ров. Она вводится связкой; ср.: Этот мальчик своей неуклюжестью и неповоротливостью, своей медленной и слегка косолапой походкой сильно напоминал в эту минуту маленького ло х матого медвежонка, только что вышедшего из берлоги на яркий солнечный свет и Этот мальчик — н а стоящий медвежонок. Метафора лаконична. Она легко входит в «тесноту стихотворного ряда» (по Ю. Н. Тынян о ву). Она избегает модификаторов, объяснений и обоснований. Метафора сокращает речь, сра в нение ее распространяет. Эти тропы отвечают разным тенденциям поэт и ческого языка. Переход в разряд предложений таксономической предикации предопределяет смысловую специфику метафоры: если сравнение указывает на подобие одного объекта другому, независ и мо от того, является оно постоянным или преходящим, действительным или кажущимся, огр а ниченным одним аспектом или глобальным, то метафора выражает устойчивое подобие, ра с крывающее сущность предмета, и в конечном счете его постоянный признак. Поэтому метаф о рические высказывания не допускают обстоятельст в времени и места. Не говорят * В ы сейчас медведь или *На той неделе он был в лесу заяц. Напротив, ограничение временным отрезком или определенным эпизодом очень характерно для сравнения: В ту минуту он был п о хож на разъяренного тигра. Подобие может быть иллюзорным. Это то, что показалось. Мет а фора — это то, что есть. Спор о сходстве — это спор о 3 6 См. статью Миллера в наст. сборнике, а также: Туровский В. В. Как, похож, напоминать, творительный сравнения: толкования для группы квазисинонимов. — В сб.: Референция и проблемы текстообразования. М., 1988. впечатлениях. Спор о выборе метафоры — это спор об истинной сущности предмета. Можно ск а зать Сегодня она показалась мне похожей на птицу, но едва ли скажут Мне кажется, она птица или Я думаю, что Собакевич — медведь. Поэтому можно быть о д новременно похожим на разные объекты, но для метафор конъюнкция не характерна. Особенно категорически не допускает метафора указания на то свойство, которое д а ло повод для уподобления: *Своей косолапостью Собакевич был медведь. Метафора с а ма занимает то синтаксическое место, которое предназначено для экспликации основ а ния сравнения, а именно позицию предиката: Собакевич неуклюж, тяжеловесен и косолап как медведь в†’'3e Собакевич н а сто я щий медведь. В семантическом механизме метафоры участвуют четыре компонента, лишь частично пре д ставленные в ее поверхностной структуре: основной и вспомог а тельный субъекты метафоры, по М. Блэку (см. его статью в наст. сборнике), и н е которые свойства каждого из них. В образной субстантивной метафоре синтезирован термин сравнения (вспомогательный субъект), его признак (или признаки), а также свойство основного субъекта — и с комое, то, ради чего говорящий прибегает к метафоре. Оно формируется пересечением признаков двух субъе к тов. Когда метафора меркнет, выживает только «искомое»: оно становится новым зн а чением утратившего образные ассоциации слова. В предикатной метафоре не обозначен класс вспомогательного субъекта, его имплицирует признаковое слово. Оно же подсказывает и «искомое» вЂ” признак основного субъекта. Когда слова называют колкими, то прилагательное колкий указывает и на вспомогательный субъект (им является колющее оружие), и на искомый признак слов: им является способность выз ы вать в душе человека эффект, подобный тому, который производит вонзающееся в живое тело ос т рие. Наконец, мы можем осозна ть лаконизм метафоры, ее «сокра щенность». Сокращая «знак сравнения» (компаративную связку), метафора вместе с ним отбрасывает и основание сравн е ния. Если в классическом случае сравнение трехчленно (А сходно с В по признаку С), то мет а фора в норме двухчленна (А есть В). Вместе с основанием сравнения метафора отказывается и от всех модификаторов. М е тафора образна, но она не описывает частностей. Вместе с модификаторами она отстр а няет от себя и всевозможные разъяснения. Метафора — это приговор без судебного ра з бирательства, вывод без мотивировки. Она семантически насыщена, но не эксплицитна. Если мы вспомним, что м е тафора — это еще и противопоставление, из которого исключен первый термин, то сможем вполне оценить, в какой мере она основана на отказе и выборе — двух основных принципах п о этического слова, в котором отказ от мотивировок, объяснений, распространителей, разверт ы вания «фона» (тривиальных истин) и т. п. может быть компенсирован только единственностью и точностью выбора. Метафора центростремительна, но есть в ней и центробежные силы, ре а лизующиеся через семантическую ирр а диацию (см. ниже). 6 Метафора может быть противопоставлена не только сравнению, но и метаморфозе, если п о зволено в этом явлении видеть качественно иную фигуру речи. О необходимости различ е ния метафоры и метаморфозы писал В. В. Виноградов: «В метафоре нет никакого оттенка мысли о превращении предмета. Наоборот, "двуплаповость", сознание лишь словесного приравнивания одного "предмета" другому — резко отличному — неотъемлемая прина д лежность метафоры. Вследствие этого следует обособлять от метафор и сравнений в собственном смысле тот пр и глагольный творительный падеж, который я в ляется семантическим привеском к предикату (с его объектами), средством его оживления, раскрытия его образного фона» 39 . Комментируя а х матовские строки: Еще недавно ласточкой свободной / Свершала ты свой утренний полет; Я к нему влетаю только пе с ней / И ласкаюсь утренним лучом — и другие подобные, Виноградов замечает: «Во всех этих случаях ... имеем дело не с чисто словесными метафорами, а с отгол о сками "мифологического мышления". Все эти "превращения" созерцаются героиней как реал ь ность. Стало быть, здесь дело не в языковых метаморфозах, а в способе воспр и ятия мира» 40 . В самом деле, метафора, будучи средством характеризации объекта, всегда сохраняет орие н тированность на него. В ней «выживает» в своей предметности определяемое (основной суб ъ ект метафоры), а термин сравнения (вспомогательный субъект) преобразуе т ся в конечном счете в признаковое значение. Напротив, в творительном метаморфозы как бы исчезает основной субъект, а сохраняется его «оборотень». Не случайно твор и тельный предикативный является обязательным падежом после глаголов казаться, пр и творяться, представляться, видеться, оборачиваться, являться и т.п. Метаморфоза именно «показывает», демонстрирует «превр а щенный» мир: Серой белкой прыгну на ольху, / Ласочкой пу г ливой пробегу, / Лебедью тебя я стану звать (А. Ахматова), Зачем притворяешься ты / То ветром, то камнем, то птицей? (А. Ахматова). Метаморфоза — это эпизод, сцена, явление; метафора пронизывает собой все разв и тие сюжета (см. ниже). Проникновение в область семантики свойственно метафоре, но не характерно для метамо р фозы, которая, указывая на «частное 39 Виноградов В.В. О поэзии Анны Ахматовой. — Цит. по кн.: Виноградов В. В. Поэтика русской лит е ратуры. М., 1976, с. 411. 40 Там же, с. 411 — 412. совпадение субстанций» 41 , не отлагается в языке в виде особого способа преобразования и п о рождения значений. Однако и метаморфоза имеет выход в семантику, который о т крывает перед ней связь с действием субъекта (ср. бежать рысью, лететь стрелою, идти гуськом, течь р е кою). Как только создается такое сцепл е ние, имя адвербиализуется, приобретая новый смысл. В этом случае говорят о м е тафоре, а не о метаморфозе. На «перекрестке» метафоры и метаморфозы возникает автометафора — метафорическая с а моидентификация поэта, проливающая некоторый свет на психологию творчес т ва. Выше подчеркивалось, что метафора выделяет сущностный, а следовательно, и п о стоянный признак объекта, между тем как сравнение и особенно метаморфоза обращают внимание скорее на преходящее подобие или эпизодическое «превращение». Поэту, однако, свойственна множ е ственность образов. Эгоцентризм сочетается в нем с метаморфозами Эго; ср. у Н. М. Карамз и на: Скажи, кто образы Протеевы исчислил? / Таков питомец муз и был и будет ввек («Протей, или Несогласия стихотворца»). Служитель муз ощущает множественность своей личности. П о этому одна автометафора может сменять другую: Ищи меня в сквозном весе н нем свете. / Я весь — как взмах неощутимых крыл, / Я звук, я вздох, я зайчик на паркете. / Я легче зайчика: он — вот, он есть, я был (В. Ходасевич). Однако и здесь прямая конъюнкция мет а фор избегается. Автометафора, по-видимому, рождается из непосредственного ощущения. И. Ф. Страви н ский, характеризуя творчество как физиологический процесс, сказал в одном из интервью, что чувствует себя, когда пишет, то свиньей, ищущей трюф е лей, то устрицей, делающей жемчуг. Здесь, пожалуй, мы сталкиваемся скорее с метаморфозами, чем с м е тафорами. Вместе с тем поэт нередко выделяет то главное свойство или состояние, которое отв е чает его природе. В этом случае автометафора пронизывает собой все стихотворение; ср. у Блока: Зел е нею, таинственный клен, / Неизменно склоненный к тебе. / Теплый ветер пройдет по листам, / Задрожат от молитвы стволы... Или у современных поэтов; Я вЂ” куст из роз и незабудок ср а зу, / Как будто мне привил садовник дикий / Тяжелую цв е точную проказу. / Я буду фиолетовой и красной, / Багровой, желтой, черной, золотой, / Я буду в облаке жужжащем и опасном / Шмелей и ос заветный водопой. / Когда ж я отцвету, О Боже, Боже, / Какой останется иск у санный комок, / Остывшая и с лопну в шею кожей — / Отцветший полумертвый зверь-цветок (Е. Шварц); ср. также развернутую контрм е тафору в стихотворении А. Горнона «Краб»: Я краб, я граб, / Я крепок, смел и груб. — / Не зверь-цветок, / Не рыбка золотая, / Я вскормлен морем, 41 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. М., 1958, особенно с. 485. вписываюсь в грунт, / Весь век тружусь, / Клещей не покладая... (два последних примера вз я ты из сборника «Круг». Л., 1985). 7 Нам остается коротко остановиться на отношении метафоры к метонимии, различие между которыми было блестяще показано Р. Якобсоном, связавшим его с различиями в поведении афатиков с нарушениями механизмов синтагматической и парадигматической организации р е чи (см. его работу в наст. сборнике). Если отношения между сравнением, метафорой и метаморфозой, занимающими в предлож е нии предикатную позицию, могут быть охарактеризованы как парадигматич е ские, то метафора и метонимия позиционно распределены и находятся между собой в синтагматических отнош е ниях. Метонимия тяготеет к позиции субъекта и других реф е рентных членов предложения. Она не может быть употреблена в предикате. Метафора, напротив, в своей первичной функции прочно связана с позицией предиката. Такое распределение вытекает из природы каждого тр о па. Метонимия обращает внимание на индивидуализирующую черту, позволяя адр е сату речи идентифицировать объект, выделить его из области наблюдаемого, отличить от других сопр и сутствующих с ним предметов, метафора же дает сущностную характеристику объекта. Напр и мер: Читали про конференцию по разоружению? — обращался один пикейный жилет к друг о му пикейному ж и лету. — Выступление графа Бернстрофа? — Бернстроф — это голова... — отвечал спрошенный жилет... — Что вы скажете насчет Сноудена? — Я скажу вам откр о венно, — отвечала панама, — Сноу дену пальца в рот не клади... Пикейные жилеты подн и мали плечи (И. Ильф и Е. Петров). В приведенном фрагменте метонимии (пикейные ж и леты, жилет, панама) употреблены в идентифицирующей позиции субъекта, а метаф о ра (голова), напротив, стоит в предикате. Можно сказать Вон та голова — это голова или Эта шляпа — ужасная шляпа, где имена голова и шляпа получают в субъекте мет о нимическое (идентифицирующее) прочтение, а в предикате — метафорич е ское. Приведенный выше фрагмент показывает, что метонимия и метафора различаются также з а кономерностями семантической сочетаемости. Метонимия призвана идентиф и цировать целое по характерной для него части. Поэтому логично, что она получает опр е деления, относящиеся к этой детали, а не к целому. Определения в сочетаниях старая (высокая, рыжая) шл я па могут быть отнесены только к шляпе. Между тем предикат и производные от него определения согл а суются с «целым», то есть референтом метонимии: Шляпа зевнула (сгорбилась), Пикейные ж и леты подн и мали плечи. Иначе обстоит дело с метафорой. Живая метафора стремится к иррадиации, семант и ческому развертыванию: ...И ночь, когда голубку нашу / Ты, старый коршун, заклевал (Пушкин) (см. также примеры выше). Развертывание метафоры, то есть осуществление семантического согл а сования сквозь все предложение (или даже через весь стихотворный текст), превращает мет а фору в образ (как особый художественный прием) 42 . Когда метафора попадает в позицию суб ъ екта, она допускает обратную ситуацию сравнительно с метонимией. Определение мет а форы может характеризовать ее реальный денотат, а сказуемое согласуется с фикти в ным денотатом (вспомогательным субъектом) метафоры: Эта разнаряженная змея не преминет к о го-нибудь ужалить. Метонимия старая шляпа может быть отнесена к человеку любого возраста; метаф о ра старая шляпа — только к стар и ку. Обращение, реализующее две функции — характеризации адресата и его идентиф и кации как получателя речи — принимает как метафору, так и метонимию. В первом случае оно прибл и жается к назывному предложению: Отсаживай, что ли, нижегородская ворона! — кричал ч у жой кучер (Гоголь). Во втором случае — к идентифицирующему (субъектному) имени: Эй, б о рода! а как проехать отсюда к Плюшкину? (Гоголь). Вне контекста неоднозначные вокативы допускают дво я кую интерпретацию: Эй ты, шляпа! будет скорее понято как метонимия, а Эх ты, шляпа! — как метафора. Резюмируем сказанное. Метафора выполняет в предложении характеризующую функцию и ориентирована преимущественно на позицию предиката. Характеризующая функция осущест в ляется через значение слова. Метонимия выполняет в предложении идентифицирующую фун к цию и ориентирована на позицию субъекта и других актантов. Идентифицирующая функция осуществляется через референцию имени. Поэтому метафора — это прежде всего сдвиг в зн а чении, метонимия — сдвиг в референции. Рассматриваемые в синтагматическом аспекте, мет а фора и метонимия — они могут соприсутс т вовать в предложении — находятся между собой в отношении контраста. Рассматриваемая в парадигматическом плане, метафора противопоста в лена сравнению и метаморфозе по признакам наличия / отсутствия идентификации объектов и постоянного / преходящего хара к тера обозначаемого признака. Н. Д. Арутюнова 42 Гегель. Лекции по эстетике. — Гегель. Соч., т. XII , М. 1938, с. 416-418. ЭРНСТ КАССИРЕР СИЛА МЕТАФОРЫ Приводимые ранее рассуждения показали нам, насколько тесно переплетены между собой мифологическое мышление и мышление языковое; они продемонстрировали, что структура мифологического и языкового мира в значительной степени определяется одинаковыми духо в ными представлениями. Однако до сих пор оставался без внимания основной мотив, на кот о рый, кажется, указывают эти отношения и который помогает понять их суть и происхождение. То, что миф и язык подчиняются одинаковым или ан а логичным законам духовного развития, может быть полностью осознано лишь в том случае, если удается обнаружить общие корни, из которых они оба выросли. Общность результатов и порождаемых ими форм свидетельствует в конечном счете и здесь о еди н стве функций и общих принципов. Для того чтобы распознать эти функции как таковые и сделать выв о ды, мы должны проследить пути развития мифа и языка не проспективно, а ретроспективно — нам надо вернуться к точке, откуда берут начало обе расх о дящи е ся линии. И эту точку можно найти, потому что, как бы ни различались по содержанию миф и язык, им обоим, оказывается, свойственна одна и та же концептуальная форма. Эту фо р му можно кратко обозначить как метафорическое мышление: мы должны исх о дить из сущности и смысла метафоры, если хотим понять, с одной стороны, единство и, с другой стороны, разл и чие мифологического и яз ы кового мира. Часто подчеркивается, что именно метафора создает духовную связь между языком и м и фом, но в рассмотрении самого этого процесса и того направления, в котором он протекает, теории сильно расходятся. Происхождение метафоры ищут то в создании языка, то в мифол о гической фантазии; иногда имеется в виду слово, которое благодаря своей изначальной мет а форичности должно порождать и постоянно питать миф, иногда, наоборот, именно метафори ч ность слов сч и тается лишь наследием, которое язык получил от мифа и которое он дает ему как бы в Ernst С assi rer . Die Kraft der Metapher. Глава VI из книги : Sprache und Mythe. Leipzig — Berlin , 1925, S . 68 — 80. долг. В своей работе о происхождении языка Гердер подчеркивал этот первоначально мифол о гический характер всех словесных и языковых понятий: «Поскол ь ку вся природа звучит, для обладающего чувствами человека нет ничего более естественного, чем то, что она живет, гов о рит, действует. Дикарь видит высокое дерево с его великолепной кроной и восхищается: крона шумит! Это ткет божество! Дикарь падает ниц и молится! Посмотрите на историю ч е ловека, обладающего чувствами, на эту темную полосу, где nomina образуются из verbis , — и на ле г чайший шаг к абстракции. У дикарей Северной Америки, например, еще все одушевлено: ка ж дая вещь имеет свой дух, а о том, что так же было у греков и восточных народов, свидетельс т вуют их древнейший словарь и грамматика — ведь они, как и вся природа, подлинны для и с следователя — пантеон, царство одушевленных, действующих существ... Будущий ураган и приятный Зефир, прозрачный источник и могучий океан — вся их мифология в сокр о вищнице глаголов ( verbis ) и имен ( nominibus ) древних языков, и древнейший словарь был таким звуч а щим пантеоно м» 1 . Романтики следовали по пути, указанному Гердером; Шеллинг также в и дит в языке «поблекшую мифологию»; язык в абстрактных и формальных противопоставлениях с о храняет то, что для мифологии различается еще живо и конкретно 2 . Противоположный путь и з брала «сравнительная мифология», созданная во второй половине XIX в. прежде всего Адал ь бертом Куном и Максом Мюллером. Поскольку в ней сравн е ние мифов методически опиралось на результаты сравнения языков, то напрашивался вывод и о первичности языка по отношению к мифу при образовании понятий. В соответствии с этим мифология рассматривалась как пр о дукт языка. «Базисная метафора», лежащая в основе любого мифотворчества, считалась собс т венно языковым явлением, подлежащим исследованию и интерпретации. Идентичность или сходное звучание языковых обозначений открывали путь для мифологической фантазии. «Ч е ловек независимо от его желания был вынужден говорить м е тафорически, и вовсе не потому, что не мог обуздать своей поэтической фантазии, а скорее потому, что должен был напрячь ее до крайней степени, чтобы найти выражение для все возрастающих потребн о стей своего духа. Под метафорой больше не нужно было понимать осо з нанную деятельность поэта, умышленный перенос слова с одного объекта на другой. Такова современная индивид у альная метафора; она создается фантазией, тогда как древняя метафора гораздо чаще была следствием необходим о сти и в большинстве случаев обязана своим происхождением не столько переносу слова с одн о го понятия на другое, сколько более точному определ е нию понятия, соответствующего старому имени». То, что мы обычно называем мифологией, таким образом, является лишь слабым о т звуком того, что некогда образовывало совершенное царство мысли и языка. «Никогда не п о нять мифологии, не усвоив, что то, что мы назыв а ем антропоморфизмом, персонификацией или одушевленностью, было необходимо для роста нашего языка и сознания. Было невозможно о с воить внешний мир, познать и осмыслить его, постигнуть и назвать его реалии без этой бази с ной метафоры, этой универсальной мифологии, этого вдувания нашего собственного духа в х а ос предметов и воссоздания его по н а шему образу. Началом этого второго творения духа было слово, и мы можем дополнить истину, сказав, что все дел а лось посредством этого слова, то есть называлось и познав а лось, и что без него ничего нельзя было бы сделать из того, что сделано» 3 . Прежде чем попытаться занять определенную позицию в противоборстве теорий, в споре о временном и духовном первенстве языка перед мифологией или мифа перед языком, необход и мо четче определить и отграничить ключевое понятие самой метафоры. Можно представить с е бе метафору как сознательный перенос названия одного пре д ставления в другую сферу — на другое представление, подобное какой-либо чертой первому или пре д полагающее какие-либо косвенные с ним «аналогии». В этом случае речь идет о метафоре как о подлинном «переносе»: оба значения вполне определенны и самостоятельны, и между ними, как между te r minus a quo и terminus ad quem , осуществляется движение представлений или понятий, приводящее к тому, чтобы превратить одно в другое и заменить одно другим в плане выражения. Если попытаться проникнуть в причины такой замены и объяснить необыкновенно богатое и разнообразное употребление, характерное для этого вида метафоры, то есть намеренного отождествления двух различно воспринимаемых и различно задуманных содержаний, то при этом мы вернемся к о с новному способу мифологического мышления и переживания. В своем эв о люционно-психологическом исследовании происхождения метафоры Вернер в высшей степени убед и тельно показал, что в этом виде метафоры, в замене одного понятия другим, р е шающую роль играют вполне определенные мотивы, коренящиеся в магическом мировоззрении, особенно н е которые типы табуирования слов и имен 4 . Но это употребление метафоры явно предполагает, что и языковое содержание отдельных элементов, и языковые корреляты этого содержания з а даются в качестве уже известных величин: лишь после того, как элементы определяются и фи к сируются в языке, они могут взаимозаменяться. От этой перестановки и замены, которая вкл ю чает словарный запас языка как уже готовый материал, следует отличать действительно «б а зисную» метафору, которая сама по себе является условием создания языка, так же как и миф о логических понятий. По сути дела, уже простейшее языковое выражение требует преобразов а ния определенного мировоззренческого или эмоционального содержания в звук, то есть во враждебного этому содержанию и даже несовместимого с ним посредника; так же и просте й ший мифологический образ возникает лишь в силу трансформации, посредством которой вп е чатление из сферы обычного, повседневного и профанического повышается в ранг «священн о го», мифологически и религиозно «значимого». Здесь имеет место не только перенос, но и н а стоящее преобразование в другой род ( мефбвбдйт е йт бллпгенпт ); при этом происходит не пер е ход в уже существующий разряд, а создание нового разряда. Каждая ли из этих двух форм м е тафор вызывает к жизни другую? Заложено ли метафорическое выражение языка в мифолог и ческом расположении духа, или, наоборот, расположение духа может формироваться и разв и ваться на основе языка? Предшествующие рассуждения показывают бе с предметность такого вопроса. Здесь, очевидно, речь может идти не об эмпирическом установлении временного «раньше» или «позже», а лишь об идеальном отношении, при котором языковая форма соотн о сится с мифологич е ской, о том, каким образом одна вторгается в другую и обусловливает ее соде р жание. Эта обусловленность опять же может рассматриваться только как взаимная. Язык и миф с самого начала нах о дятся в неразрывной связи, из которой постепенно они вычленяются как самостоятельные элементы. Они являются различными побегами одной и той же ветви си м волическ о го формообразования, происходящими от одного и того же акта духовной обработки, концентрации и возвышения простого представления. В звуках языка, так же как и в первичных мифологических образах, находит завершение одинаковый внутренний пр о цесс: и те и другие снимают внутреннее напряжение, выражаю т душевные переживания в объективированных формах и фигурах. «Не при помощи произвольного акта, — подчеркивает Узенер, — присва и вается предмету имя. Звуковой комплекс — это не наугад выбранная монета, служащая знаком определенной ценности. Духовное возбуждение, вызванное столкновением с объектами вне ш него мира, является одновременно как средством, так и поводом номинации. «Я» получает чу в ственные впечатления от столкновения с «не-я», и наиболее ярко выраженные из них сами н а ходят себе выражение в звуках: они составляют основу наименований, котор ы ми пользуется говорящий народ» 5 . Этот генезис наименований, как мы видим, буквально соответствует ген е зису «моментальных богов». Вот так раскрывается смысл языковой и мифологической «мет а форы», а также объясняется присутствующая в них духовная сила. Их происхождение едино: его следует искать в «и н тенсификации», концентрации чувственного опыта, лежащего в основе как языкового, так и религиозно-мифологического симв о лизма. Вернемся к противопоставлению двух способов образования понятий — лог и чески-дискурсивного и лингво-мифологического. Они действительно имеют различную направле н ность и приходят к разным результатам. Понятия логически-дискурсивные берут свое начало в индивидуальном восприятии, которое, углу б ляясь и вступая во все новые отношения, выходит за пределы первоначальных границ. В этом можно видеть интеллектуальный процесс синтет и ческой дополнительности, объединения отдельного и о б щего, с последующим растворением отдельного в общем. Но при таком отношении к общему отдельное не теряет своей конкретной определенности и своих очертаний. Оно присоединяется к совокупности явлений, в то же время противостоя целому как единичное и отдельное. Все более тесное взаимодействие, связыва ю щее одно отдельное восприятие с другим, не означает их слияния. Отдельный «экземпляр» о п ределенного вида сохран я ется; в этом взаимодействии сам вид «охватывается» более высоким родом: но это вместе с тем означает, что вид и род остаются отделенными друг от друга и не совпадают. Проще и точнее всего это главное отношение выражается известной схемой, и с пользуемой в логике при описании иерархии понятий, образующих виды и роды. Лог и ческое определение можно представить здесь в виде геометрического определения: ка ж дое понятие обладает принадлежащей ему «сферой», отгранич и вающей его от других понятийных областей. Эти сферы могут многообразно перекрываться и пересекаться друг с другом, и тем не менее каждая из них занимает строго определенное место в п о нятийном пространстве. В этой сфере понятие сохраняется и при синтетической взаимодополнительности: новые отношения, в кот о рые оно вступает, не ведут к размыванию границ, а, наоборот, способствуют его более четкому узнаванию и в ы членению. Если мы теперь сравним описанный логический способ образования видовых и родовых п о нятий с первобытными формами языковых и мифологических пре д ставлений, то заметим, что здесь обнаруживаются различные тенденции мышления. В одном случае речь идет о конце н трическом расширении круга представл е ний и понятий; между тем как во втором случае мы сталкиваемся с противоп о ложным явлением: представление не расширяется, а спрессовывается, сводится в одну точку. В этом процессе отфильтров ы вается некая сущность, некий экстракт, который и выводится в «значение». Весь свет концентрируется в одной точке, в фокусе знач е ния, в то время как все, лежащее за пр е делами фокуса языкового и мифологического понятия, как бы остается невидимым. Оно оказывается «незамеченным», поскольку (или пока) не над е ляется языковым или мифологическим «признаком». В понятийном пространстве логики го с подствует ровный, в извес т ной мере диффузный свет — и чем дальше продвигается логический анализ, тем шире этот равномерный свет распространяется. В понятийном пространстве мифа и языка, однако, соседствуют места, излучающие интенсивный свет и окутанные тьмой. Соде р жание отдельных восприятий превращается в языковые и мифологические силовые центры, средоточие «значимости», в то время как другие понятия остаются за порогом значения. Тот факт, что первичные мифологические и языковые понятия образуют точечные единства, объя с няет невозможность дальнейших количественных различий. Л о гическое исследование должно тщательно принимать во внимание квантитативные отношения понятий: в конце концов, кла с сическая «силлогистика» представляет собой не что иное, как систематизацию понятий по ра з личию в объеме и иерархическом месте. В мифологическом и языковом понятии речь идет не об экстенсивности, а скорее об интенсивности, то есть не о количестве, а о качестве. Количес т во оказывается лишь случайным моментом, относительно безразличным и несущественным о т личием. При объ е динении двух логических понятий на более высоком уровне каждое из них — видовое понятие и его genus proximum — сохраняет дистинктивные черты. В языковом и пре ж де всего в мифологическом мышлении преобладает прямо противоположная тенденция. Здесь господствует закон, который как раз можно было бы назвать законом нивелирования и раств о рения специфических отличий. Каждая часть эквивалентна цел о му, каждый экземпляр — виду или роду как таковому. Каждая часть не только репрезентирует целое, а индивид или вид — род, но они ими и являются; они представляют не только их оп о средованное отражение, но и непосредственно вбирают в себя силу целого, его значение и действенность. Здесь стоит вспомнить основополагающий принцип как языковой, так и мифологической «метафоры», формулируемый обычно как pars pro toto . Как известно, этому основному принципу подчиняе т ся и им пронизано все магическое мышление. Тот, кто управляет какой-либо частью целого, получает в магическом смысле власть над ц е лым. Каким значением обладает часть в структуре целого, как она связана с другими чертами, какую функцию она выполняет в нем, при этом о т носительно безразлично; достаточно того, что она ему принадлежит или принадлежала, что н а ходилась с ним в той или иной, пусть даже случайной, связи, для того чтобы гарантировать ей полную магическую силу и значимость. Чтобы обеспечить себе магическое господство над т е лом человека, достаточно, например, завладеть его обрезанными ногтями или волосами, сл ю ной или экскрементами; такую же роль играет тень человека, его след или отражение в зеркале. Еще у пифагорейцев с у ществовало предписание тщательно поправить постель после вставания, с тем чтобы оставшийся там отпечаток тела не мог быть использован во вред человеку 6 . Бол ь шинство форм «м а гии по аналогии» исходит из того же основного принципа, но при этом они указывают, что имеется в виду не просто аналогия, а реальная идентичность. Когда дождь пр и зывается с помощью распрыскивания воды или когда он прогоняется выливанием воды на кучу раскаленных камней, на которых она, шипя, испаряется 7 , обе церемонии получают свой собс т венно магический «смысл» благодаря тому, что дождь не только образно представляется, но и реально воспринимается в ка ж дой капле воды. Дождь как мифологическая сила, «демон» дождя содержится в выливаемой или испаряющейся воде и в ней непосредственно доступен магич е скому возде й ствию. В таком же отношении, как целое и его части, находятся род и виды, вид и экземпляры. И здесь формы полностью перетекают друг в друга: вид или род не только пре д ставлен индивидом, но они наличествуют и живут в нем. Когда, например, в тотемической м о дели мира группа или клан делится по тотемическому принципу и отдельные индивиды наз ы вают себя по тотемным животным или растениям, речь идет не о прои з вольном разграничении при помощи конвенционального языкового или мифологического «знака», а о реальной общн о сти существ 8 . Род, где бы он вообще ни появлялся и ни обнаруживался, всегда представлен как целое и как целое оказывается действенным. В каждом снопе на поле живет и действует бож е ство или демон роста растений. До сих пор повсеместно распространен древний народный об ы чай, который предписывает при сборе урожая оставлять последний сноп: в нем концентрируе т ся сила божества плодородия, из которой должен вырасти урожай следующего года 9 . В Мекс и ке и у индейцев кора считается, что в каждом початке маиса, в каждом его зерне всецело в о площено божество маиса. Мексиканская богиня маиса Chicome coatl в виде юной девушки представляет зеленый стебель, а старой женщины — урожай маиса; она воплощена также в к а ждом о т дельном зерне и каждом особом блюде. У индейцев кора аналогичным образом многие боги представляют определенные виды цветов, но к ним обращаются как к отдел ь ному цветку; тоже относится и ко всем животным-демонам: цикаде, сверчку, кузнечику, броненосцу 10 . Дре в няя риторика приводит в качестве основного вида м е тафоры замену рода видом, целого частью или наоборот, и при этом заметно, н а сколько эта форма метафоры непосредственно происходит из духовной сущности ми фа. Но одновременно обнаруж и вается, что в самом мифе речь идет о чем-то сове р шенно отличном и гораздо большем, чем простая «замена», чем риторико-языковая фигура; то, что кажется при нашей поз д нейшей рефлексии простым переносом, является для него подлинной и непосредственной идентичностью 11 . Эта основная черта мифологической м е тафоры позволяет точнее определить и понять смысл и действие того, что обычно называют м е тафорической функцией языка. Уже Квинтилиан указывал, что эта функция — не часть языка, что она пронизывает всю человеческую речь как целое. Если верно, что метафору в общем смысле следует рассматривать не как определенное явление речи, а как одно из конститути в ных условий существования языка, то для ее понимания нужно вновь вернуться к основной форме образования понятий в языке. В итоге они возникают из акта конце н трации, компрессии чувственного опыта, создающего необходимые предпосылки для формирования каждого яз ы кового понятия. Допустим, что эта концентрация реализуется в различных содержаниях и ра з ными способами, так что в двух перцептивных компле к сах один и тот же момент выделяется как «существенный», внутренне значимый и смыслообразующий, тогда между этими компле к сами возникает зависимость и такая тесная связь, какую только вообще может создать язык. Ибо то, что не названо, вообще не существует в языке, а все, одинаково названное, кажется а б солютно одинаковым. Один а ковость закрепленных в слове признаков заставляет отступить в тень прочие аспекты представлений и в итоге приводит к их исчезновению. И здесь часть зам е щает целое, становится и является целым. Согласно принципу «эквивалентности», язык тракт у ет одинаково содержания, кажущиеся в высшей степени различными с точки зрения нашего н е посредственного чувственного восприятия или нашей логической классификации, так что ка ж дое высказывание, действительное для одного содержания, может быть распространено и пер е несено на другое. Характеризуя комплексно-магическое мышление, Пройс отмечает: «Когда индейцы кора вопреки здравому смыслу причисляют бабочек к птицам, в их глазах все разл и чаемые ими признаки объекта предстают в ином свете и соотносятся друг с другом с о всем по-иному, чем у нас на основе научно-аналитических взглядов» 12 . Но видимая нелепость тех или иных сопоставлений тотчас же исчезает, если принять во внимание, что все первичные понятия такого рода могут появиться лишь благодаря путеводной нити языка. Предположим, что в об о значении и тем самым в языковом понятии птицы в качестве решающего и существенного в ы деляется признак «полета», тогда на основании этого критерия бабочка действительно относи т ся к птицам. Н а ши языки и теперь создают классификации, противоречащие научно-эмпирическим видовым и родовым понятиям, например в германских языках используется об о зн а чение бабочки как «масляной птицы» ( Butterv ц gel ) или «маслиной мухи» (нидер. botervlieg , англ. butterfly ). В то же время бросается в глаза, как такие языковые «метафоры» снова влияют на образование мифологических метафор и опять оказываются для них плодотворными. Ка ж дый характерный признак, дающий и м пульс для образования понятия и обозначения, служит в то же время объединению соответствующих предметов. Если образ молнии в зеркале языка «змеевиден», это значит, что молния стала змеей; когда солнце н а зывают «летящим по небу», тем самым оно представляется в виде стрелы или птицы; так, например, в египетском пантеоне бог солнца изображается с головой сокола. Здесь нет просто «абстрактных» обозначений, ка ж дое слово сразу же превращается в конкретный мифологический образ, в бога или демона. К а ждое еще неясное впечатл е ние, если оно отложилось в языке, может стимулировать создание образа бога и его номинации. В приводимом Узенером списке литовских теофорных имен н а ряду с богом снега — Сверкающим ( Blizgulis ) приводится бог скота — Ревущий ( Baubis ), пч е линый бог — Жужжащий ( Birbullis ) и бог землетрясения — Колотящий ( Drebkulys ) 13 . Как тол ь ко бог скота принял образ Ревущего, его должны были узнавать в самых различных я в лениях, его должны были слышать и в рычании льва, и в грохоте бури, и в шуме океана. Снова и снова в этом смысле миф оживает и обогащается благодаря языку, а язык — благодаря мифу. В этом постоянном взаимодействии и взаимном проникновении по д тверждается единство духовного начала, из которого они оба происходят, различными выраж е ниями и ступенями которого они являются. И все же при дальнейшем развитии духа эта столь тесная и, как кажется, нео б ходимая связь начинает ослабевать и разрываться. Ведь язык не принадлежит исключительно царству мифа, в нем с самых его истоков действует другая сила — сила логоса. Здесь н е возможно проследить далее, как эта сила постепенно крепнет, как она пробивает себе путь в языке и посредством языка. В ходе развития языка слово все более и более становится лишь знаком понятия. Пара л лельно с процессом отделения и высвобождения этой силы происходит и другой процесс. И с кусство, как и язык, тесно переплетается в своих истоках с мифом. Миф, язык и искусство во с ходят к конкретному нерасчлененному единству, лишь постепенно распадающемуся на три с а мостоятельных вида духовного творчества. То же самое мифологическое одушевление и тот же мифологический гип о стазис, которые испытывает слово, переживают также образы и формы искусства. В магической модели мира наряду со словесной всегда представлена магия обр а зов 14 . И ка р тина приобретает чисто изобразительную, эстетическую функцию, лишь прорывая магический, с точки зрения мифологического сознания, круг, в результате чего в ней вместо м а гико-мифологического образа узнают оригинальную форму художественного выр а жения. Но когда язык, как и искусство, отрывается от общей с мифом родины, он во с создает идеальное, духовное единство искусства и мифа на новой основе. Если язык должен стать инструментом мышления, сформироваться для выражения понятий и су ж дений, то это преобразование может осуществляться только ценой отказа от полноты н е посредственного опыта. В конце концов от свойственного ему первоначального конкретного концептуального и эмоционального содерж а ния, от его живого тела остается лишь скелет. Однако есть одна область духа, где слово не только сохраняет свою изначальную изобразительную силу, но и постоянно обновляет ее, с о храняя в известной мере свою устойчивую палингенезию, свое эмоциональное и духовное во з рождение. Этот процесс происходит тогда, когда слово создается с целью художественного в ы ражения. Здесь оно снова обретает полноту жизни: но это уже эстет и чески свободная жизнь, не связанная мифом. Из всех видов поэзии именно лирика яснее всего отражает это идеальное ра з витие. Ведь не только истоки лирики коренятся в определенных м а гико-религиозных мотивах, но и сама лирика прямо поддерживает связь с мифом в своих возвышенных и чистых творен и ях. В творчестве величайших лириков, таких, как Гёльде р лин или Кит c , мифологический взгляд на мир вновь возрождается во всей своей интенсивности и силе. Но «предметность» уже не т я готеет над ним. Дух живет и правит в слове и в мифологическом образе, не подчиняясь ни о д ному из них. То, что выражается в поэзии, не является ни мифологическим миром богов и д е монов, ни логической истиной абстрактных определений и отношений. Мир поэзии о т личен от них: это мир иллюзии и фантазии, и только в нем находит выражение и тем самым приобретает полную и конкретную актуализованность чистое чувство. Слово и мифологический образ, к о торые сначала противостояли духу как грубые реальные силы, отбросили от себя всю действ и тельность и действенность: они представляют собой только легчайший эфир, в котором св о бодно и беспрепятственно движется дух. Это освобождение осуществляется не бл а годаря тому, что дух отбрасывает чувственную оболочку слова и о б раза, а потому, что он использует их как свой орган, видит в них то, чем они являются в действительн о сти, — формы самораскрытия. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Herder J. G. Ь ber den Ursprung der Sprache. — S д mtliche Werke, Bd. 1 — 33. Hrsg. von B. S u phan. Berlin, 1877 — 1913, Bd. V, S. 53 и сл . 2 Schelling F.W.J. Einleitung in die Philosophi у der Mythologie. — S д mtliche Werke, Abt. 2: Bd. 1 — 4, Stuttgardt — Augsburg, 1856 — 1861, Bd. I, S. 52. 3 M ьll er M. Das Denken im Lichte der Sprache. Leipzig , 1888, S . 304 и с л., особенно S . 443 и с л. См . также : Max Mь ller. Lectures on the science of language, vol. II. London, 1873, p. 368 и с л . 4 Werner H. Die Urspr ь nge der Metapher. Leipzig , 1919, особ. Кар. 3 ; S . 74 и с л. 5 Usener H. G ц ternamen. Versuch einer Lehre von der religi цsen Be griffsbildung. Bonn, 1896, S. 3. 6 Jamb l i с h Ch. Protreptichos. p. 108, 3. — Цит . по : Deubner T. Magie und Religion. Freiburg, 1922, S. 8. 7 См .: Parkinson O. DreiЯig Jahre in der Sь dsee, S. 7. — Цит . по : Werner U. Urspr ь nge der Met a pher, c. 56. 8 Ср . мою работу : Die Begriffsform im mythischen Denken. Leipzig, 1922, S. 16 и c л . 9 8 См .: Mannhardt J. W. Wald und Feldkulte. Berlin, 1904/1905, S. 212 и c л . 10 См .: Preu Я К . Т . — In: Globus, t. 87, S. 381; cp. "Die Nayarit-Expedition", I, S. XLVII и сл . 11 Это тем более существенно, что для мифологическо-магического мышления невозможно простое изображ е ние, каждый образ воплощает «суть» вещи, то есть ее демона или ее «душу». Ср ., например : Budge Е . A. W. Egy p tian Magic. London, 1900, p. 65. «Выше говорилось, что имя или эмблема либо изобр а жение бога или демона может стать ам у летом, наделенным силой для зашиты того, кто его носит, и что такая сила действует до тех пор, пока существует материал, из которого они сделаны, если имя, эмблема или изображение не стерлись. Но египтяне сд е лали шаг вперед, поверив в возможность передачи фигуре мужчины, женщины или животного души того сущес т ва, которое эта фигура представляет, со всеми его качествами и атрибутами. Статуя бога в храме содержала в себе дух соответствующего бога, и с незапамятных времен египтяне верили, что в любой статуе и фигуре заключен «дух». Подобная вера и сегодня жива у « примитивных » народов . Ср ., например : Hetherwick B. Some animistic b e liefs among the Yaos of Bri t ish Central Africa. — "Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland», vol. XXXII , 1922. Автор пишет: «Фотокамера вселяла сначала страх, и, когда ее направляли на группу туземцев, они с криками ужаса рассыпались во всех направлениях... В их представлениях lisoka 'душа' была соединена с ch i wilili 'изображением', и перенесение ее на фотопластинку влекло бы за собой болезнь или смерть тела, л и шенного тени» (с. 89 и сл. ). 12 Pre u Я К . Т . Die geistige Kultur der Naturv ц lker. Leipzig, 1914, S. 10. 13 Usener H. Op. cit., S. 85 и сл . , 114. 14 Подробнее см .: Cassirer E. Philosophi e d er symbolischen Formen, Bd. 1 — 3. Berlin . 1923 — 1929, Bd . 2, S . 54 и сл. АЙВОР А. РИЧАРДС ФИЛОСОФИЯ РИТОРИКИ МЕТАФОРА Не кто иной, как сам Аристотель, написал в своей «Поэтике»: «...Важнее всего — быть и с кусным в метафорах». И продолжил: «Только этого нельзя перенять от другого; это — признак таланта, потому что слагать хорошие метафоры — значит п одмечать сходство» (1495 а)*. Я не знаю, какую роль сыграло это замечание в развитии теории метафоры и ему ли мы обяз а ны тем, что принимаем эти мысли как согласные со здравым смыслом. Но подвергнем на секунду это замечание сомнению — и мы сможем обнаружить, если займем критическую позицию, нал и чие трех порочных посылок, со времен Аристотеля мешавших тому, чтобы изучение этого великого искусства заняло надлежащее место в н а шей науке и пошло — и в теории и в практике — по нужному пути. Первая из этих сходных посылок — утверждение, что умение «подмечать сходство» вЂ” это дар, которым обладают отнюдь не все люди. Но ведь все мы живем и говорим только благодаря нашей способности подмечать сходство. Без этой способности мы давно бы погибли. Хотя н е которые люди подмечают сходство предметов лучше, нежели другие, это различие только в степени, и оно так же, как другие различия между людьми, может быть уменьшено правильным обучением. Вторая посылка противоречий сказа н ному нами гласит, что, хотя всему остальному можно научиться, искусство владения м е тафорой нель з я передать дру- Ivor A. Richards. The Philosophy of Rhetoric. New York, Oxford University Press, 1950: Главы V и VI. П е ревод дан с небольшими сокращениями, сделанными преимущественно за счет повторений. * Перевод В. Г. Аппельрота; цитируется по изд.: Аристотель. Об искусстве поэзии. М., 1957. Ср. перевод, сд е ланный М. Л. Гаспаровым: «Важно бывает уместно пользоваться всеми вышесказанными [приемами], а также сл о вами сложными или редкими, но важнее всего — переносными: ибо только это нельзя перенять у другого, это пр и знак [лишь] собственного дарования — в самом деле [чтобы хорошо переносить значения, нужно уметь] подм е чать схо д ное [в предметах]. — В кн.: Аристотель. Соч. в 4-х тт., т. IV . М., 1983. — Прим. пе рев. гому человеку. Я не знаю, насколько серьезно утверждал это Аристотель и какие другие ум е ния, которым можно обучать, он имел в виду. Но если проанализировать то, как все мы — пусть в ограниченной степени — овладеваем искусством метафоры, мы увидим, что провод и мое Аристотелем противопоставление необоснованно. Каждый из нас овл а девает искусством метафоры так же, как мы обуч а емся всему остальному, что делает нас людьми. Мы получаем эти знания от других людей посредством языка , которым мы о в ладеваем, языка, помогающего нам исключительно благодаря метафоре, которой он учит. И тут мы наталкиваемся на третью, самую вредоносную из посылок, согласно которой метафора — это нечто особенное и искл ю чительное в использовании языка, отклонение от его нормальных механизмов, а не вездес у щий принцип его естественного функционирования. На протяжении истории риторики метафора рассматривалась как нечто вроде удачной уло в ки, основанной на гибкости слов; как нечто уместное лишь в некоторых случаях и тр е бующее особого искусства и осторожности. Короче говоря, к метафоре относились как к украшению и безделушке, как к некоторому дополнительному механизму языка, но не как к его основной форме. Иногда, правда, п и сатели решались пойти дальше в своих рассуждениях. Только что я сделал утве р ждение, являющееся отголоском высказывания Шелли о том, что «язык в самой своей жизненной основе метафоричен. Это значит, что он делает явными до сих пор не обнар у живавшиеся связи вещей и закрепляет их воспр и ятие, пока с течением времени слова, которые отражают эти связи, не становятся знаками групп или классов идей вместо того, чтобы воспр о изводить их целостности; и затем, если не появляются новые поэты, способные воссоздать ра с павшиеся ассоциации, язык перестает служить высоким целям человеческого общения». Но это высказывание — исключение, и специалисты в области риторики до сих пор не оценили его импликаций. В целом и философы оказались не лучше, хотя историки языка давно учили, что не сущ е ствует такого слова или описания интеллектуальных операций, которые не восходили бы к метафоре, основанной на описании какого-либо физического действия. Только Иер е мия Бентам, последователь Бэкона и Гоббса, настаивал, пользуясь своим методом арх е типизации и фразеоплерозиса, на необходимости сделать вывод о том, что разум и все его действия — фи к ция. Он оставил Кольриджу, Брэдли и Файхингеру возможность сд е лать следующий вывод о том, что вещество и все его превращения, а также все производные объекты н а блюдения тоже являются видимостями разных уровней. Я позволил себе на несколько минут углубиться в дебри, в которые может увлечь м е тафора, п о тому что страх перед этими дебрями был, возможно, одной из причин отказа от ее изучения или ограничения исследований весьма поверхностными пробле м ами . Но мы не можем рассма т ривать даже эти поверхностные проблемы, пока не изучим пор о дившие их глубины речевого взаимоде й ствия. То, что метафора — вездесущий принцип языка, подтверждается простым наблюдением. В обычной связной речи мы не встретим и трех предложений подряд, в которых не было бы м е тафоры. Даже в строгом языке точных наук можно обойтись без метафоры лишь ценой бол ь ших усилий. В различных отраслях знания: в эстетике, политике, социологии, этике, психол о гии, теории языка и. д. — наши основные трудности связаны с выяснением того, как мы и с пользуем метафору и как наши по видимости устойчивые слова изменяют свои значения. Ос о бенно это касается ф и лософии: здесь нам и шага не сделать без постоянной мысли о том, что и мы, и наши слушатели, возможно, употребл я ем метафоры и, чтобы избежать их, надо сперва их обнаружить. Чем абстрактнее и строже философия, тем вернее это утверждение. Чем абстрак т нее становится философия, тем чаще приб е гаем мы к метафоре, провозглашая в то же время, что не опираемся на нее. Метафоры, которых мы избегаем, направляют наше мышл е ние точно так же, как и те, которые мы употребляем. Так, должно быть, обстоит дело с каждым высказ ы ванием: труднее осознать то, что в нем выражено, чем то, чего в нем нет. Что же касается фил о софии, для которой сказанное — почти правило, я согласен с Брэдли, считающим, что наши п о пытки обойтись без метафоры — чистый блеф, который легко обнаружить. Но эту истину пр о ще провозгласить, чем усвоить со всеми вытекающими из нее последс т виями. С теоретической точки зрения положение о том, что метафора пронизывает всю речь, след у ет принять. (...) Слово является заместителем (или средством передачи) не отдельного впеча т ления, полученного в прошлом, но сочетания общих характеристик. Это у т верждение и есть общая формулировка принципа образования метафоры. Попросту г о воря, когда мы используем метафору, у нас присутствуют две мысли о двух различных вещах, причем эти мысли взаим о действуют между собой внутри одного-единственного слова или выражения, чье значение как раз и есть результат этого взаимодействия. «Метафорическое выражение, — писал доктор Джонсон, — когда оно употреблено умес т но, придает стилю достоинство, ибо предоставляет нам две мысли вместо одной». Как видите, он придерживался традиционной ограниченной точки зрения на метафору. Что касается достои н ства стиля, благодаря которому вы получаете две мысли вместо о д ной, то оно зависит от того, как взаимодействуют эти две мысли, или же от того, что они, вместе взятые, дают нам. Коне ч но, присматриваясь к метафорическим выражениям, мы обнаруживаем, что типы взаимодейс т вия сосуществующих мыслей, как я назову их, бесконечно разнообразны, как и типы взаим о действия между различными отсутствующими частями или аспектами разных конте к стуальных значений слова. На практике мы умеем прекрасно различать эти разные типы взаимодействия, хотя наше умение неодинаково. К примеру, елизаветинцы умели пользоваться метафорой г о раздо лучше нас. Благодаря этому стало возможно появление Шекспира. XVIII в., заняв обор о нительную позицию, свел использование м е тафоры только к нескольким типам. Ранний XIX в. восстал против этого и создал новые типы метафор. Поздний XIX в. и последующий период п о степенно освобождались от этих схем. Вероятно, было бы интересно пер е формулировать в этих терминах противопоставление классицизма и романтизма. Но для этого нужна более разв и тая теория метафоры. Традиционная теория выделяла только несколько способов образования метафоры и огран и чивала применение термина «метафора» также только некоторыми из возможных случаев. П о этому она заставляла рассматривать метафору только как языковое средство, как результат з а мены слов или контекстных сдвигов, в то время как в основе метафоры лежит заимствование и взаимодействие идей ( thoughts ) и смена контекста. Метафорична сама мысль, она развивается через сравнение, и отсюда возникают метафоры в языке. Об этом важно помнить, если мы х о тим совершенствовать теорию метафоры. Нашим методом должно стать пристальное наблюд е ние над умением мыслить, что нам уже известно. Мы должны описать это умение так, чтобы оно могло стать предметом научного обсу ж дения. И здесь мы обнаруживаем, что все существенные проблемы истории и теории литературы приобретают для нас новый интерес и более непосредственно связываются с ну ж дами человека. Задаваясь вопросом о том, как работает язык, мы одновременно задаем вопрос и о том, как мы мыслим и чувствуем, как протекают все остальные типы деятельности человеческого со з нания, как нам следует жить и как владение метафорой — это величайшее из искусств только потому, что это владение жизнью ( a command of life ), — может быть, невзирая на высказывание Ар и стотеля, «п е редано другому». Но для того, чтобы преуспеть в этом, следует помнить, что, как сказал Гоббс, цель любых теоретич е ских спекуляций — это совершение какого-либо поступка или действия и, как сказал Кант, что мы никак не можем требовать подчинения практического разума спекулятивному, переворачивая таким обр а зом естественный порядок вещей, поскольку любая цель является практической и даже цель спекулятивного мышления условна и приобр е тает завершение только в своем практическом применении. Поскольку корни нашей теории также в практике, ее плодами должно быть наше возросшее умение. «Я — ребенок, — как ск а зал бы ученый-софист, — отец которого — его сын; я — вино, виноградник которого — ку в шин, содержащий его», подводя итог таким образом всему процессу медитации и не забывая, ч е му он посвящен. Все сказанное до сих пор — это лишь введение или подготовка к теории метафоры, которой следует отвести более важное место, чем то, которое она занимала в традицио н ной риторике. Пора опуститься с высот отвлеченных рассуждений на землю и перейти от владения метафорой к эксплицитному научному знанию о ней. Первым нашим шагом будет введение двух рабочих терминов для различ е ния тех компонентов, которые доктор Джонсон назвал двумя идеями и которые выделимы даже в самой простой метафоре. Один из них я хотел бы назвать «содерж а нием» ( tenor ), а другой — «оболочкой» ( vehicle )*. Один из множества странных фактов, каса ю щихся изучения данной темы, — это отсутствие устоявшейся терминологии для обозначения двух составных частей м е тафоры. Если мы хотим избежать путаницы в нашем исследовании, такая терминология крайне необходима. Дело в том, что наша главная задача — сопоставить отношения, в которые в разных случаях вступают друг с другом два комп о нента метафоры; и если мы с самого начала не знаем, о каком из двух компонентов идет речь, то сразу сбиваемся с пути. В настоящее время в нашем распоряжении есть только неуклюжие описательные конс т рукции, с помощью которых мы пытаемся разграничивать эти компоненты метафоры, а име н но: «Исходная и заимствованная идея»; «то, что говорится и что на самом деле имеется в виду», и «то, с чем сравнивается»; «идея, лежащая в основе», и «воображаемый объект», «главный предмет» и «то, что он напоминает»; или еще более сбивающие с толку термины: просто «зн а чение» и «метафора» или «идея» и ее «образ». Легко заметить, насколько запутывают эти те р мины, и наш опыт анализа метафоры полностью подтверждает самые худшие ожидания. Слово «метафора» необходимо нам для обозначения всей единицы, состоящей из двух частей; поэт о му использовать термин «метафора» для обозначения какой-либо одной из них столь же нер а зумно, как использовать слово «значение» иногда для обозначения функции всей двухкомп о нентной единицы, а иногда только для обозначения одного ее компонента — «содерж а ния», как я называю его, то есть подразумеваемой идеи или того, что, собственно, обозначается «оболо ч кой» или фигурой речи. Поэтому неудивительно, что, если мы пытаемся детально анализир о вать метафору с помощью традиционных расплывчатых терминов, у нас время от времени во з никает такое же ощущение, которое может появиться при устном извлечении квадратных ко р ней. Можно пр о вести и более точное сравнение: такое ощущение * Английское слово vehicle обладает развитой полисемией и может переводиться на русский язык как тран с портное средство, проводник, носитель, средство передачи и т. п. Нам представляется, что в ко н тексте данной статьи на и более уместен и близок вкладываемому автором в это слово смыслу такой его русский эквивалент, как оболочка (поэт.), хотя при таком переводе теряется заключенная в слове vehicle идея перемещения. Иногда это слово переводится и как образ. — Прим. перев. вызывали бы самые элементарные арифметические действия, если бы мы испол ь зовали слово «двенадцать» (12) иногда для обозначения числа «один» (1), иногда для числа «два» (2), а ин о гда для числа «двадцать один» (21) и при этом должны были бы каким-то образом запоминать или видеть, не прибегая к специальным записям, как мы использ о вали число 12 в различных местах наших вычислений. Все известные нам термины — «значение», «выражение», «метаф о ра», «сравн е ние», «субъект», «фигура речи», «образ» вЂ” используются именно так, и, осознавая это, мы частично объясняем причину плачевного состояния исследований м е тафоры. Может быть, стоит подумать над тем, почему специалисты в области риторики до сих пор не исправ и ли этот дефект своей терминологии. Что касается меня, я не могу дать удовлетворительного о т вета на этот вопрос. Лу ч ший лектор из всех, кого я когда-либо слышал, Дж. Э. Мур однажды заметил: «Объя с нить, почему мы употребляем одно и то же обозначение для выражения столь различных значений, выше моих сил. Мне кажется чрезвычайно любопытным, что язык разв и вался так, как будто бы он был создан специально для того, чтобы вводить философов в забл у ждение; и я не знаю, почему это должно б ы ло произойти». Слова «фигура речи» и «образ» особенно запутывают нас. Иногда каждое из этих слов об о значает двухкомпонентную единицу в целом; иногда только один ее компонент («оболочку»), противопоставленный другому. Но, помимо того, употребление этих терминов создает впеча т ление, что и в риторике образ — это отражение или воскрешение какого-то чувственного во с приятия, и поэтому специал и сты в этой области считают, что фигура речи, образ или образное сравнение им е ют некоторое отношение к присутствию в сознании зрительных или слуховых образов. На самом деле ничего подобного нет. Образы такого рода не имеют отношения к м е тафоре. В своей первой лекции я уже привел один пример вредного влияния этого заблуждения — таким примером послужило нелепое предложение лорда Кеймса строить некий образ на о с нове павлиньего пера, фигур и ровавшего в тексте Шекспира. За лордом Кеймсом по неверному пути пошли целые школы риторики и литератур о ведения. Печальным примером пагубности этого влияния служит трактат Лессинга о связях разных родов искусства. Мы не можем с по л ной уверенностью утверждать, что функционирование фигур речи никак не соотносится с о б разами, которые, воспроизводя или отражая чувственное восприятие, могут служить о с новой для понимания слов читателем или выбора их писателем. В особых случаях у читателей возн и кают образы — это проблема индивидуал ь ной психологии. Но с помощью слов можно делать что угодно и не обращаясь к образам, и мы не должны включать тезис об их обязательном н а личии в нашу общую те о рию. Я могу проиллюстрировать одновременно и целесообразность употребления таких рабочих терминов, как «содержание» и «оболочка», и вредное влияние положения о роли образов, пр и ведя другую цитату из книги «Основания критики» лорда Кеймса (гл. 20, часть 6). Даже по т о му, как трудно понять, что хочет сказать автор, вы сможете судить о том, сколь необходима строгая и хорошо разработанная техника исследования метаф о ры. Нет сомнения в ошибочности точки зрения лорда Кеймса; но раньше чем мы уб е димся в ее ошибочности, мы должны узнать, в чем она заключается. Прежде всего я хочу обратить ваше внимание на то, каким неуклюжим, неясным языком он излагает свою точку зрения. Формулируя прав и ло «построения метафоры», он пишет: «В-четвертых, благодаря тому, что сравнение... скрыто в метафоре, так как главный субъект отождест в ляют с предметом, который он только напоминает, создается возможность описать его (то есть главный субъект) в терминах, избранных строго или буквально в соотве т ствии с его воображаемой природой». В предложенных выше терминах можно охарактеризовать «содержание», описывая «оболо ч ку». Лорд Кеймс продолжает: «Отсюда следует еще одно правило: создавая м е тафору, писатель должен использовать только такие слова, которые в буквальном смысле применимы к вообр а жаемой природе субъекта метафоры». Иными словами, он не должен прибегать еще к каким-либо метафорам, описывая «оболочку». «Следует, — пишет он, — тщательно избегать упо т ребления образных средств, потому что такие сложные фигуры речи, чтобы поместить свой главный субъект в сильное поле света, окутывают его дымкой; и хорошо, если читатель, не б у дучи смущен перед таким нагромождением, решится терпеливо извлечь простой смысл, незав и симо от выражающих его фигур речи». Я призываю вас задуматься над этим примером, поскольку, с моей точки зрения, он ясно д е монстрирует основные причины неплодотворности традиционных исследований метафоры. И заметьте, прежде всего, как в этом примере проявляется убеждение, хара к терное для XVIII в., в том, что фигуры речи — это просто красоты или внешние украш е ния и что единственно важно — чистое значение, «содержание», которое «независимо от выражающих его фигур речи» должно быть извлечено терпеливым читателем. Первое возражение современной теории заключается в том, что во всех очень важных случ а ях использования метафоры значение (которое не тождественно «содержанию») является р е зультатом одновременного сосуществования «оболочки» и «содержания» и не может возни к нуть без их взаимодействия. Кроме того, «оболочка» не является, как правило, просто украш е нием «содержания», которое остается неизменным: «оболочка» и «с о держание» дают в своем взаимодействии значение более богатое, чем каждый из этих компонентов, взятый в отдельн о сти. Далее, современная теория метафоры утверждает, что относительная важность ролей «об о лочки» и «содержания» в создании значения разных типов метафоры различна. На одном пол ю се «оболочка» может стать простым у к рашением или сыграть роль оттенка «содержания»; на другом полюсе «содержание» является просто поводом для введения «оболо ч ки», а не главным субъектом метафоры. И та степень, в которой «соде р жание» считается «той самой вещью, на которую оно только похоже», тоже может быть с а мой разной. Давайте еще немного поразмышляем над утверждением лорда Кеймса. Как обстоит дело с формулируемым им правилом, согласно которому следует избегать нагроможд е ния метафоры на метафору? Каков будет результат серьезного отношения к этому пр а вилу? Если мы примем его и будем ему следовать, его действие окажется разрушительным для большей части пис ь менной и устной речи. Оно не учитывает — пользуясь удобным предлогом, что они мертвы — наиболее регулярные, устойчивые метафоры, пронизывающие всю нашу речь. Оно сделает Шекспира, по-видимому, самым слабым автором, который когда-либо брал в руки перо; и оно упрямо не хочет видеть одну из самых важных черт нашей речи, проявляющуюся в ней ежем и нутно. Обратимся снова к предложению, написанному лордом Кеймсом: «такие сложные п о строения вместо того, чтобы поместить свой субъект в сильное поле света, окутывают его ды м кой». Что такое это «сильное поле света»? Свет — это «оболочка», и он описывается без м а лейшего з а труднения с помощью вторичной метафоры — слова в переносном значении. Но вы можете возразить: «Нет! Применительно к свету «сильный» не является словом в перено с ном значении. Оно так же буквально описывает свет, как человека или лошадь. Оно в ы ражает не две идеи, а одну. Оно «приспособилось» или стало мертвым и больше не является метаф о рой». Но какими бы безнадежно мертвыми ни казались эти метафоры, мы можем легко воскресить их, и, если Кеймс был прав, воскресить их значило бы риск о вать окутать «содержание» дымкой, в то время как ничего похожего не происходит. Это излюбленное разграничение мер т вых и живых метафор (само по себе представляющее двойную метафору) очень часто препятствовало работе мышления и постижению объе к та исследования. Чтобы серьезно им пользоваться, необходимо кардинально пересмо т реть его. На самом деле мы в гораздо большей степени искушены в обращении со сложными метаф о рами, чем нам позволяет Кеймс. Он приводит пример нарушения сформулированного им пр а вила, — пример, который стоит рассмотреть только для того, чтобы пр о демонстрировать, как легко теория может парализовать нормальную способность чел о века к восприятию метафоры. Кеймс приводит сл е дующие две строки : A stubborn and unconquerable flame Creeps in his veins and drinks the streams of life. букв.: Упрямое и неодолимое пламя Ползет по его жилам и пьет соки жизни.] «Давайте проанализируем это выражение, — пишет он. — Я согласен, что лихорадку мо ж но представить как пламя, хотя нужно сделать более чем один шаг, чтобы усмотреть их сходство». Я со своей стороны придерживался бы противоположной точки зрения: мне кажется, что тру д но найти более простой перенос, поскольку и лихорадка, и огонь связаны с повышением темп е ратуры. Но Кеймс продолжает, показывая, какие именно это шаги: «Лихорадка, при которой повышается температура, напоминает пожар, и не нужно делать больших усилий для того, чт о бы представить лихорадку в виде пожара. Опять-таки, при помощи фигуры речи пламя может заменить пожар, поскольку они обычно воспринимаются как единое целое; поэтому лихорадка может быть названа пл а менем. Но теперь, когда лихорадка названа пламенем, ее проявления должны быть оп и саны словом, сочетающимся в своих прямых значениях со словом «пламя». Это правило не соблюдено здесь, поскольку пламя способно пить только в переносном, а не в пр я мом значении». Прекрасно! Но кто при этом испытывает трудности в понимании этих строк? Взаимодейс т вию «содержания» и «оболочки» никак не мешает появление второй «оболочки». Я воспользовался этим примером пустого педантизма главным образом ради того, чтобы вы привыкли к моему употреблению этих рабочих терминов, но отчасти и для того, чтобы подде р жать утверждение, что даже лучшие из традицио н ных исследований метафоры — не более чем набор осторожных намеков, предназначенных для примерных учеников, — намеков, маск и рующихся под основополагающую теорию языка. Лорд Кеймс не проявляет ни исключительной ограниченности, ни крайней тупости в своем анализе. Вы столкнетесь с подобными же явл е ниями у Джонсона, когда он анализирует Каули и Донна, у Монбоддо, Хэрриса, Уизерса и Кэмпбелла, то есть у всех крупных теоретиков рит о рики XVIII в. До Кольриджа мы не встретим правильной постановки этих главных проблем языка. Но те о рия Кольриджа даже не была завершена. И после Кольриджа, несмотря на открытые им во з можности исследования метафоры, к сожалению, наблюдается спад интереса к этим пробл е мам. XVIII в. ставил их неправильно и и с пользовал для их исследования непригодные приемы, но он по крайней мере осознавал важность этих проблем и огромный объем работ, который предстоит будущим исследователям. Хотя может создаться впечатление, что я с иронией отн о шусь к отдельным местам «Оснований критики» лорда Кеймса, и хотя обилие подобных мест делает его сочинение увлек а тельным чтением, это тем не менее очень ценная и поучительная книга, позволяющая составить представление не только о том, чего следует избегать, но и о проблемах, которые следует поставить, поместить в новый контекст и развивать дальше. Пер е листывая страницы этой книги, вы вновь и вновь сталкиваетесь с проблемами, которые, н е смотря на неудовлетворительную трактовку, не может обойти глубокое лингвистическое иссл е дование. Одна из этих проблем послужит мне поводом для того, чтобы сделать несколько пр е достережений или поучений, в которых нуждается любое серьезное исследование метафоры. Кеймс цит и рует строку из « Отелло »: Steep'd me in poverty to the very lips [букв: Погрузил меня в нужду до самых губ*] и комментирует ее следующим образом: «Сходства здесь слишком мало, чтобы метафора б ы ла приемлемой ( agreable ). Бедность представлена в виде жидкости, которую она совсем не нап о минает». Давайте проанализируем весь монолог Отелло. Мы придем к выводу, что объяснить или оправдать употребление в нем слова «утопил» совсем не ле г ко. Как вы помните, это слово появляется, когда Отелло впервые упрекает Дездемону в неверности: Had it pleas'd heaven To try me with affliction, had he rain'd All kind of sores, and shames on my bare head, Steep'd me in poverty to the very lips, Given to captivity me and my utmost hopes, I should have found in some part of my soul A drop of patience; but alas! to make me The fixed figure for the time of scorn To point his slow and moving finger at; Yet could I bear that too; well, very well. The fountain from which my current runs, Or else dries up; to be discarded thence! Or keep it as a cistern for foul toads To knot and gender in ! [Пускай я чем-то бога прогневил. Над непокрытой головой моею Он мог излить несчастье и позор, По горло уто пить меня в лиш еньях, Сгноить в бездействии. Средь этих мук, Мне верится, в углу душевном где-то Я б силы почерпнул все это снесть. Иное дело — быть живой мишенью Насмешек, чтоб кругом смотрели все И каждый тыкал пальцем. Но и это Я вынес бы. И это. Без труда. Но потерять сокровищницу сердца, Куда сносил я все, чем был богат... Но увидать, что отведен источник Всего, чем был я жив, пока был жив... * Ср. перевод Б. Пастернака: «Он мог... по горло утопить меня в лишеньях». — Прим. перев. Но знать, что стал он лужею, трясиной Со скопищем кишмя кишащих жаб...*] Что мы должны сказать об этом слове to steep 'утопить, погрузить', как ответить Кеймсу? Его утверждение о том, что «сходства здесь слишком мало, чтобы метафора была приемлемой», на деле оказывается очень мягким. Здесь не может быть речи о н е достатке сходства — наоборот, здесь налицо слишком большое различие, слишком резкое противопоставление, так как «лиш е ния» («содерж а ние» метафоры) — это состояние обездоленности, истощенности, а «оболочка» метафоры — море или чан, в который должен быть погружен Отелло, представляют собой в о площение избытка. В бедности все расходуется без дохода; а если бы мы были «утоплены по горло», мы должны были бы бороться с избытком жидкости**. Вы заметили, что на протяж е нии всего монолога снова и снова возникают образы жидкости: had he rain ' d (он мог изложить), a drop of patience (капля терпенья), the fountain from which my current runs , or else dries up (отв е ден источник). Но ни один из этих образов не помогает объяснить употребление слова to steep , а такой образ, как «капля терпенья», еще усиливает тот диссонанс и смешение, которые внося т ся словом to steep . Я сам не могу найти никакого оправдания употреблению этого слова, кроме одного, которое представляе т ся, правда, вполне убедительным. Как обычно происходит в драме трагедии, Отелло в смятении, его слова порождены «ужасом и яростью»; ослепленный гневом, он обвиняет Дездемону; мгновенно наступившее б е зумие заставляет его произнести эти слова, его преследуют бессвязные образы. Мы можем сказать, что Отелло дейс т вительно тонет в этом потоке и сознает это. На основании данного примера мне хотелось бы сделать следующие выводы. Во-первых, не заметить функции слова — не значит доказать, что слово ее лиш е но. Во-вторых, видеть, какую функцию должно выполнять слово, — не значит д о казать, что оно ее выполняет. Мне кажется, что стоит подчеркнуть значение этих выводов, так как, занимаясь любым детальным исслед о ванием метафоры, мы ри с куем оказаться слишком педантичными или слишком уверенными в своей правоте. Критическое исследование метафоры с учетом этих опасностей — вот в чем сейчас нуждае т ся литературоведение. Вернемся к Кеймсу. Из его положения о том, что, если «сходства слишком мало, метафора может быть не воспринята» (заметьте забавный постулат, лежащий в основе эт о го утверждения: писатель должен стремиться быть воспринятым), сл е дует, что * Перевод Б. Пастернака. — Прим. перев. ** Ср. аналогичную метафору: And steep my senses in forgetfulness (и чувства в забытье не погружаешь) (У. Шекспир. Король Генрих IV , ч. II , акт 3, сц. 1; перев. Б. Пастернака). — Прим. п е рев. «содержание» и «оболочка» должны быть связаны между собой сходством и что их взаимоде й ствие имеет место благодаря этому сходству и через него. И все же сам Кеймс в другом месте пишет с гордостью (и ему есть чем гордиться) о фиг у рах речи, которые зависят не от сходства, но от некоторого другого соотношения «содержания» и «оболочки». Он пишет, что его предш е ственники не заметили эту фигуру и что ее следует отличать от пр о чих фигур речи, поскольку она строится на других принципах. Giddy brink 'головокружительный обрыв', jovial wine 'веселящее вино', daring wound букв, 'смелая рана'* — вот примеры этой фигуры речи. Мы видим, что здесь употреблены прилаг а тельные, которые не могут характеризовать сочетающиеся с ними существительные: обрыв, н а пример, нельзя назвать головокружительным ни в прямом, ни в переносном смысле, п о скольку это слово не называет никакие его свойства или атрибуты. Анализируя это предложение более внимательно, мы обнаруживаем, что обрыв может быть назван головокружительным по ощ у щению, возникающему у тех, кто стоит на нем. Как, спрашивает он, мы должны трактовать эту фигуру речи, кот о рая лежит в основании мысли ( lies in the thought ) (я не уверен в том, что он имеет в виду здесь под словом lies **. Я думаю, что он хочет сказать «лежит в основании мы с ли» или «находит свое объяснение в мысли», но не «передает ложную идею»), и с каким при н ципом соотнести ее? Обладает ли поэт правом менять природу вещей и по своей прихоти над е лять субъект атрибутами, которые не принадлежат ему? Большая часть современных исслед о вателей скажет: «Конечно, у поэтов есть такое право». Но Кеймс избирает другой путь. Он о б ращается к принципу ассоциации по смежности. «Нам часто представляются случаи убедит ь ся, что ум скользит легко и радостно по ряду связанных между собой предметов, и, если эти пре д меты связаны тесно, ум склонен переносить хорошие или плохие свойства с о д ного предмета на другой, в особенности в тех случаях, когда эти свойства его вдохновляют». Затем Кеймс пер е числяет восемь типов таких связей по смежности, вдохновляющих ум, как мне кажется, не о т давая себе отчета, насколько этим новым принципом он расширил теорию метафорического взаимодействия. Как только мы начинаем «вним а тельно анализировать» взаимодействие слов, основанное не на сходстве между «соде р жанием» и «оболочкой», но на других типах связей, включая различия, некоторые из с а мых распространенных и упрощенных положений теории метафоры как сравнения сразу отпадают. Но обратимся еще раз к примеру «головокружительный об- * Имеется в виду рана, нанесенная смелым воином. Здесь и в двух предыдущих примерах использован распр о стр а ненный в английском языке прием переноса эпитета. — Прим. перев. * * Форма lies (как и соответствующий ей инфинитив to lie ) имеет два значения: 1) 'лежит', 2) 'лжет'. — Прим. .пере в . рыв». Прав ли Кеймс, утверждая, что слово «головокружительный» применительно к слову «обрыв» не может обозначать какие-либо свойства или атрибуты последнего? Прав ли он, и н терпр е тируя «головокружительный» как «вызывающий головокружение», — обрыв называют головокружительным, так как он вызывает головокружение у тех, кто стоит на его краю? М о жет быть, дело в том, что в момент головокружения сам обрыв воспринимается как качающи й ся? Когда ч е ловек пошатывается от головокружения, мир вокруг него тоже кружится, и обрыв не только является причиной головокружения, но и сам как бы кружи т ся; кажется, что он сам покачивается от головокружения и кружится с ужасающей скоростью. Движения глазных яблок во время головокружения передаются всему окружающему миру, включая обрыв. Восприн и маемый таким, как о нем пишет поэт, о б рыв действительно сам обретает кружение. Если это так, мы можем на секунду усомниться, присутствует ли здесь вообще метафора — пока мы не замечаем, как это кружение, охватывающее весь мир, когда у нас кружится голова, распростр а няется на него вследствие процесса, который сам по себе глубоко метафоричен. Наши глаза с у дорожно вращаются, но кружащимся кажется мир вокруг нас. Так обстоит дело с большей ч а стью или в конечном счете со всеми нашими ощущениями. Наш мир — это проец и руемый мир, пронизанный чертами, заимствованными из нашей собственной жизни. «Мы получаем только то, что мы даем». Метафорические процессы в языке, взаимообмен между значениями слов, к о торый мы наблюдаем, изучая эксплицитные метафоры, накладываются на воспринимаемый н а ми мир, сам по себе также являющийся продуктом более ранней или непредумышленной мет а форы; и мы не сможем правильно анал и зировать метафору, если забудем об этом. Вот почему, если мы хотим пойти в теории метафоры дальше, чем это было сделано в XVIII в., мы должны располагать какой-либо общей теоремой значения. И поскольку наиболее глубоко и ясно осо з нал эту необходимость Кольридж, своей теорией воображения сделавший максимум возможн о го, чтобы создать ее, я думаю, что удачным завершением моей лекции будет отрывок из прил о жения С к книге «Советы государственному деятелю», в которой Кольридж излагает эту те о рию в символической форме. По Кольриджу, символ почти прозрачен, сквозь него просвечивает «целое, которое он во з вещает, существуя при этом как живая часть того единства, представителем коего он выступ а ет». И здесь Кольридж обращается к царству растений или любому отдельно взятому растению как к объекту размышления, через который и в котором можно наблюдать универсальный х а рактер воображения — ун и версальный характер того обмена метафорами, благодаря которому жизнь каждого организма и мир, в котором этот организм существует, развиваются нераздел ь но. Следуя за ходом этих рассуждений, мы скорее придем, как я полагаю, к идее Кол ь риджа о том, как развивается воображение, легче и с меньшими издержками, чем следуя любым иным путем. Ибо если здесь, в понимании Кольриджа, растение выступает как символ всякого разв и тия, то этот отрывок тоже представляет собой символ, сквозь который видна и г ра воображения. Кольридж говорит о книге Природы, которая «во все времена является музыкою умов благ о родных и праведных, поэзией всей натуры человека и предназначена для того, чт о бы читать ее также в переносном смысле и находить в ней соответствия и символы из мира д у ховного. Сейчас, когда мой взгляд обращен к цветущей лужайке, передо мною раскрывается одна из самых умиротворяющих глав этой книги, — глава, в которой нет ни одного сл о ва скорби, ни одного знака греха или страдания. Ибо не могу я видеть творения растительного мира и ра з мышлять о них, не испытывая чувства, подобного тому, которое испытываем мы, взирая на младенца, спящего, насытившись, у груди матери своей и ул ы бающегося в неведомом нам сне переживаниям, неясным, но счастливым. Такое же наслаждение, тихое и нежное, овладев а ет мною сейчас, но равная ему по силе щемящая грусть и такой же еле слышный укор противост о ят этому наслаждению и гонят его куда-то вглубь, и смущено оно столь же сильным порывом устремления. И кажется, будто душа обращается к самой себе со словами: Вот какою ты была, прежде чем пасть! И такою ты должна стать снова, дабы существо твое могло быть пр о низано высшею силою, чтобы одновременно была ты скрыта и озарена собственной прозра ч ностью так же, как все случайное и несущественное в этом спокойном и гармоничном объекте, кот о рый я созерцаю, подчинено жизни и свету природы, лучащемуся в нем; так же, как власть Го с подня, что превыше всего, любовь и мудрость наполняют природу и лучатся в ней! Тем, что есть ра с тение, не собою сотворенное, — вот чем должна ты стать! Молитвою и неу с танно бдящим и смиренным духом должна ты слиться наконец с оберегающей и помогающей благодатью Го с подней, чтобы сотворить себя в том свете сознания, который не воспламеняет, и с тем знанием, которое не мнит о себе. Но более того... мне чудится, что усматриваю я в этих мирных предметах, которые созе р цаю, нечто большее, чем произвольно избранный мною пример, нечто большее, чем простую фигуру сравнения, являющуюся плодом моей собственной фантазии. Я ощ у щаю священный трепет — как если бы предстала пред взором моим сила такая же, как сила разума, — та же сила, но в б о лее низком воплощении, — то есть символ, заключе н ный в самой природе вещей. Тот же трепет и с пытываю я, когда взираю на какое-нибудь дерево или цветок и когда размышляю обо всем растительном мире как об одном из величественных органов существования природы. Смотр и те! — с восходом солнца этот орган начинает свою зримую жизнь и вступает в явленное нам единение со всеми ст и хиями, одновременно уподобляя их себе и друг другу. В один и тот же момент он пускает вглубь корни и раскрывает листья, поглощает и выдыхает, источает св е жесть и тонкое благоухание, отдавая ж и вительный дух — и пищу, и свет — атмосфере, которая питает Его. Смотрите! — его касается свет, и он возвращает воздух, который сродни св е ту; в одном и том же ритме свершает свой собственный тайный рост и останавливается, чтобы з а крепить то, чего ему удалось достигнуть. Смотрите! — поддерживая непрерывное животвор я щее движение частей целого, пребывающего в с о стоянии глубочайшего покоя, он становится зримым организмусом всей бессловесной или примитивной жизни природы, и поэтому, соед и няясь с одной крайностью, становится символом другой, — естес т венным символом высшей жизни р а зума». То, что Кольридж говорит здесь о «явленном нам единении», может быть справедливо пр и менимо и к слову — в свободной метафорической речи. «Разве слова, — вопрошал Кольридж еще за девятнадцать лет до написания этой книги, — ра з ве слова не части и не ступени роста растения?» ВЛАДЕНИЕ МЕТАФОРОЙ В предыдущей лекции я уделил много внимания теории метафоры лорда Кеймса, п о тому что его работа лучше, чем работы каких-либо других известных мне исследователей, демонстрир у ет ограниченность традиционной трактовки метафоры и показывает, что этой ограниче н ности можно избежать. Спад исследований типов метафоры в конце XIX в. объясняется, по-моему, общим ощущением того, что существующие методы исследования н е продуктивны и что тогда для нового подхода к метафоре еще не пришло время. Я и сейчас не уверен в том, что это время пришло, несмотря на все, что было сделано в этом направлении Коль-риджем и Бентамом. Вполне возможно, что новая попы т ка исследования метафоры опять приведет к искусственным и произвольным построениям. Если это так, раскрытие их характера может быть еще одним ш а гом вперед. Занимаясь метаф о рой, лучше сделать ошибку, которая может быть обнаружена, чем не сделать ничего; лучше получить еще одно описание того, как работает метафора (или как развивается мысль), чем не иметь никакого. Конечно, всегда следует помнить, что наше опис а ние не обязательно соответствует реальному положению вещей, то есть мы не смеш и ваем наши теории с владением метафорой или аппарат описания с тем, что он описывает. Это постоянная ошибка, которую допускали все конце п ции XVIII в., и нужно постоянно быть начеку, чтобы не допустить ее. Это — явление, которое Уильям Джемс назвал «з а блуждением психолога», имея в виду те случаи, когда теория, как бы хороша она ни б ы ла, отождествляется с описываемым ею процессом. Как сказал Бриджес в «Завете красоты»: «...как если бы запутанные построения л о гики являлись изначальным условием Бытия, сущностью вещей; и человек в своем утомител ь ном пути от полного неведения к осознанн о му неведению принял бы свои спотыкающиеся ноги за главный орган жизни». Наше владение метафорой и мышлением — удивительное и непостижимое искусство; осо з нание этого искусства — нечто совсем другое: неполное, искаженное, ошибочное, упроща ю щее. Задача теории метафоры — не в том, чтобы выте с нить практику или же сообщить нам, как делать то, что мы не можем делать, но в том, чтобы защитить наше естественное умение от влияния на него упрощенных взглядов и, главное, помочь пер е даче этого искусства — владения метафорой — от человека к человеку. И успех в этой области — в переходе от владения мет а форой к наблюдению над ее употреблением — достигается главным образом за счет того, что мы учимся на наших ошибках. (...) Разрешите мне теперь привести пример простейшей, всем знакомой метафоры ножка ст о ла. Мы называем эту метафору мертвой, но она очень легко оживает. Чем отличается она от и с пользования слова в прямом или буквальном значении в таком, например, в ы ражении, как нога лошади*? Очевидное различие состоит в том, что ножка стола обладает лишь несколькими пр и знаками из числа тех, которыми наделена нога лошади. Ножки стола не ходят, они только по д держивают его. В подобных случаях мы называем общие признаки основой метафоры. В пр и веденном примере мы легко находим основу метафоры, но очень часто это оказывается нево з можным. Метафора способна прекрасно раб о тать и тогда, когда мы не можем судить о том, как она работает или что лежит в основе переноса. Рассмотрим несколько метафор, использующи х ся как оскорбительные или же ласк а тельные слова. Если , например, мы называем кого-нибудь свиньей или у точкой**, бессмысленно искать в основе метафоры какое-либо реальное сходство человека со свиньей или уткой. Называя женщину уточкой, мы не имеем в виду наличие у нее клюва или перепончатых лапок и не предполагаем, что она вку с на. Основа переноса гораздо сложнее. Оксфордский словарь английского языка подсказыв а ет, что может быть этой основой, толкуя слово «утка» в данном значении как «очаровательное или приятное с у щество». В очень огрубленном виде эту основу можно представить примерно так: чувс т во нежности и умиления, которое можно испытывать по отношению к уткам, испытыв а ется и по отношению к человеку. Таким образом, следует разграничивать метафоры, которые * В английской языке, в отличие от русского, вместо двух слов ножка и нога есть лишь одно слово leg . — Прим. перев. ** Ср. русск. цыпочка. — Прим. перев. строятся на основе прямого сходства между двумя объектами, и метафоры, строящиеся на о с нове общего отношения, испытываемого (иногда по чистой случайности или же по ряду пр и чин) нами к обоим объектам. Это разграничение не является окончательным и бесспорным. В каком-то смысле общей характерист и кой обоих объектов является то, что они оба нам нравятся, хотя в то же самое время мы можем легко согласиться, что между ними нет ни малейшего схо д ства. Если я люблю табак и логику, трудно найти какой-нибудь признак, который являлся бы для них общим. Такое разграничение хотя и не слишком глубоко, однако оно в какой-то мере позволяет нам попасть в одну из самых опасных ловушек и с следования — уверовать в то, что если мы не знаем, как работает метафора, то значит, она не работает. Вернемся снова к примеру со словом нога. Мы замечаем, что даже здесь границу между бу к вальным и метафорическим употреблением слова нельзя считать полностью ст а бильной или постоянной. В каких случаях это слово используется буквально? У лошади есть ноги в буквал ь ном смысле этого слова, так же, как и у паука. Но что сказать о ши м панзе? Сколько у него ног — две или четыре? А мо р ская звезда? Что у нее — руки, ноги или не то и не другое? А если у человека деревянная нога, что имеется в виду — нога в метафорическом или в буквальном смысле? Можно ответить, что здесь сочетаются оба смысла. С одной точки зр е ния, слово нога используется в буквальном смысле, а с другой — в метафорическом. Слово может одновреме н но выступать в своем прямом и метаф о рическом значениях, так же как на основе этого слова может быть одновременно создано несколько метафор или же в одном значении сливаться н е сколько. Этот тезис представляется нам крайне важным, поскольку очень часто неверные те о рии возникают из-за убеждения в том, что, если слово функционирует каким-то о д ним образом, оно не может в то же самое время функционировать по-другому и иметь одновременно разные знач е ния. Поэтому, как правило, совсем не легко определить, используется слово в прямом или мет а форическом значении. Мы можем условно решить эту проблему, анализируя в каждом отдел ь ном случае, передает ли слово одну или две идеи; или же — в предложенных мною в предыд у щей лекции терминах — объединяет ли слово «содержание» и «оболочку», которые взаимоде й ствуют в общем значении 1 . Если мы не можем разграничить «с о держание» и «оболочку», мы будем условно считать, что слово употребляется в буквальном значении; если же возможно различить хотя бы два взаимодействующих друг с другом употребления, мы имеем дело с м е тафорой. 1 Это требует определенных презумпций ( assumptions ) относительно выбора аспекта и формирования предста в ления, анализ которых понадобится нам в дальнейшем. Например, когда Гамлет говорит: «Что должны делать такие создания, как я, ползающие м е жду землей и небом?» — или когда Свифт вкладывает в уста короля Бробдингн е га следующие слова, обращенные к Гулливеру: «Большинство ваших соотечественников есть порода мален ь ких отвратительных гадов, самых зловредных из всех, какие когда-либо ползали по земной п о верхности», — как понимать слова «ползающие» и «ползать» — буквально или метафорич е ски? Я считаю, что они используются метафорически. Гамлет или какой-нибудь другой человек могут ползти в буквальном смысле — как это иногда делают дети или охотники, выслежива ю щие крупного зверя; но в обоих отрывках содержится явное указание на других ползающих с у ществ — на движения отвратительных насекомых или гадов, и это указание создает «оболо ч ку», в то время как Гамлет или человек вообще и его поведение составляют «содержание» м е тафоры. Такой эксперимент демонстрирует, что большая часть свободной или непринужденной речи метафорична. Употребление слов в буквал ь ном смысле редко встречается за пределами точных наук. Мы же п од влиянием теории, приписывающей каждому употреблению слова о д но-единстве н ное фиксированное значение, думаем, что слова в буквальном значении употре б ляются чаще, чем на самом деле. Именно поэтому столько времени в моих лекциях было отв е дено развенчанию этой те о рии. Давайте рассмотрим теперь несколько типов связей между «содержанием» и «оболочкой». Уместно начать с положения, которое вы встретите в любой работе: метафора обязательно включает сравнение. Но что такое сравнение? Под сравнением могут подразумеваться разли ч ные вещи: объединение двух объектов для того, чтобы они могли функционировать вместе; изучение двух объектов с целью увидеть их сходства и различия; возможно, сравнение — это привлечение внимания к сходству объектов или способ обратить внимание на какие-то хара к теристики одного предмета через указание на другой, соседствующий с ним. Поскольку под сравнением мы подразумеваем столь разные понятия, мы получаем и разные понятия метаф о ры. Если мы имеем в виду привлечение вн и мания к сходству предметов, мы получаем теорию метафоры, господствующую в XVIII в. Напр и мер, доктор Джонсон отзывается о стихотворных строках Денема, посвященных Темзе, так хвалебно, поскольку Денем проницательно и тонко раскрыл сходство реки и сознания поэта. Вот эти строки : О , could I flow like thee, and make thy stream My great exemplar as it is my theme! Though deep, yet clear; though gentle, yet not dull; Strong without rage; without o'erflowing, full. [букв.: О если бы я мог течь, как ты, и твой поток, ставший моей темой, стал бы моим великим образцом. Глубокая, но прозрачная; спокойная, но не медлительная; Сильная без ярости; полноводная, но не выходящая из берегов.] Мы можем считать, что поток поэтического сознания здесь «содержание», а река — «об о лочка» метафоры; при этом в качестве упражнения по анализу текста стоит отм е тить, что в двух последних строчках позиции «содержания» и «оболочки» постоянно м е няются относительно друг друга, и меняется направление пер е хода от одного к другому. «Глубокая, но прозрачная» — эти слова в своем буквальном значении описывают «оболочку», реку, и в то же время в св о ем производном, или метафорическом, значении — это 'сознание'. «Спокойная, но не медл и тельная» — «спокойная», безусловно, в своем буквальном значении описывает сознание, «с о держание», а в производном значении — реку, то есть направление перехода обратно предш е ствующему; но слово «медлител ь ная», я думаю, вновь указывает на переход от описания реки к описанию сознания. «Сильная без ярости», в моем понимании, — это, безусловно, переход от описания со з нания к описанию реки, а «полноводная, но не выходящая из берего⻠— еще один переход от реки к сознанию. Ответом на поставленные нами вопросы является, конечно, не происхождение этих слов, но то, как мы их воспринимаем. (...) «Сходство (между «содержанием» и «оболочкой») так проницательно и тонко ра с крыто» вЂ” вот типичное для XVIII в. понимание сравнения, обеспечива емого метафорой: указания точек схождения, тщательное раскрытие сходства. Но на с а мом деле эта теория не может объяснить воздействие этих строк. Чем более детально и внимательно мы анализируем значения и скр ы тые смыслы слов «глубокий», «ясный», «спокойный», «сил ь ный» и «полный» в их применении к потоку и к сознанию, тем менее важной оказывае т ся роль, которую играет сходство между «оболочкой» и «содержанием», и тем в большей степени «оболочка», то есть река, кажется предлогом для того, чтобы сказать о сознании что-нибудь такое, что не может быть сказано о реке. Возьмем слово «глубокий». Если имеется в виду река, основные ассоциации, связанные с этим словом, — «трудно преодолимая, опа с ная, судоходная» и, может быть, «подходящая для плаванья». Если же это слово относится к сознанию, оно ассоциируется с представлениями о «загадочном, насыщенном событиями, мощном и богатом знаниями, нелегко объяснимом, де й ствующем в силу серьезных и важных причин». То, что сообщается в этих строках о сознании, не является производным от образа реки. Но и река — это не просто предлог для разговора о сознании, не украшение, не позолоченная пилюля, с о держащая мораль. «Оболочка» определяет ту форму, в которую облекается «содержание». Это становится ясным мгн о венно, стоит лишь заменить реку, скажем, чашкой чая! Глубокая, но прозрачная, спокойная, но не медлительная; сильная без ярости; полноводная, но не выходящая из берегов. Сравнение как выявление сходства не полностью определяет понимание метаф о ры, хотя такая концепция и господствует в работах XVIII в., в которых «содержание» также ра с сматривается как самый важный компонент метафоры. Обратное понимание сравнения как простого сопол о жения двух предметов с целью посмотреть, что из этого выйдет, — модное отклонение от о б щей для того времени концепции, когда крайний случай прин и мается за норму. Вот эта теория в очень сокращенном и огрубленном виде. Андре Бр е тон, лидер французских сюрреалистов, излагает ее очень ясно: «Сравнить два предмета, предельно далеких друг от друга, или как-нибудь иначе св е сти их в неожиданном и поражающем воображение единстве остается высочайшей и дерзновенной ц е лью, достичь которую может только поэзия» («Сообщающиеся сос у ды»). «Свести их в неожиданном и поражающем воображение единстве» вЂ” вот что характеризуе т ся как высочайшая и дерзновенная цель поэзии! Эта теория заслуживает тщ а тельного анализа. Так же, как Макс Истмен упорно утверждает в " The Literary Mind ", что функция метафоры с о стоит в «установлении мнимых тождеств ( impracticable indentifications )», А. Бретон не размы ш ляет над тем, какой предмет должен сочетаться с каким, е с ли они достаточно удалены друг от друга. Кроме того, он не проводит границы между совершенно различными эффектами, прои з водимыми такими сочетаниями. Эта позиция противоположна позиции Джонсона: в то время как Джонсон возражал против сравнений слишком далеких друг от друга (как у Каули) предм е тов, здесь удаленность призн а ется достоинством. Истмен, как и Бретон, равнодушен к эффекту, создаваемому столкновением несопо с тавимых предметов. С его точки зрения, поэт «передает ощущения, не всегда доступные для понимания», и для этого, пишет Истмен, поэт «должен в ы звать реакцию и в то же время задержать ее, вызывая напряжение нашей нервной системы, до с таточное и верно рассчитанное для того, чтобы осознать, что мы переживаем нечто, — но что именно, не имеет значения» (" The Literary Mind ", p . 205). «Что именно, не имеет значения.» Эти слова звучат поистине героически. Свяжите человека и подойдите к нему с раскаленной д о красна кочергой; вызвав соответствующую реакцию, вы продлеваете ее так, чтобы человек осознал, что он переживает нечто. Подобные мысли очень характерны для большой части с о временной литературной теории и практики, а не только для сюрреалистического культа иску с ственной паранойи. Источником этого, мне кажется, является упрощенная концепция функци о нирования метафоры. Попытаемся теперь детально рассмотреть, что происходит в нашем сознании, когда мы об ъ единяем — неожиданно и впечатляюще — два предмета, относящихся к двум весьма отличным друг от друга сферам опыта. Помимо общего смятения и напряжения чувств, мы достигаем с а мого важного — усилия сознания, чтобы соотнести эти предметы друг с другом. Функция со з нания — связывать; оно работает, только связывая, и может связать любые два предмета неи с числимым множеством разных способов. Какой именно способ будет избран, определяется о т ношением к некоторому большому целому или к цели, и хотя мы далеко не всегда можем обн а ружить эту модель, сознание никогда не действует бесцельно. В процессе любой интерпретации мы устанавливаем связи, и именно свобода установления этих связей, возникающая благодаря отсутствию экспл и цитно выраженных промежуточных тагов, является основным источником воздействия поэзии. Эмпсон в своей книге «Семь типов неоднозначности» пишет: «Утвержд е ния делаются так, как если бы они были связаны между собой, и читатель вынужден сам анал и зировать эти связи. Ему приходится искать причину, по которой были избраны именно эти у т верждения; он изобретает ряд таких причин и выстраивает их в своем сознании. Это очень ва ж ная особенность поэтического употребления языка». Я бы сказал, что читатель пробует устан о вить различные связи, и это экспериментирование с самыми пр о стыми и самыми сложными, самыми очевидными и самыми потаенными сочетаниями является тем движением, которое придает значение вечно м е няющемуся языку. Если два соположенных предмета отличаются друг от друга в большей степени, чем другие пары предметов, возникшее напряжение, естественно, усиливается. Это напряж е ние подобно напряжению согнутого лука — источника энергии полета стрелы, но нельзя смешивать энергию лука с точностью полета стрелы, а напряжение — с целью. И пост о янные промахи — это то, от чего мы устаем — и вправе устать. Но, как нам уже известно, то, что казалось невозможной связью, «мнимым тождеством», мгновенно превращается в естественное и сильнодейс т вующее сочетание, если остальной текст дает нужную подсказку. (...) Современные сторонники той упрощенной теории метафоры, согласно которой нужно «столкнуть предметы вместе — все равно, какие», воодушевлены побочными результатами процесса интерпретации и пренебрегают самыми важными положениями литерат у роведения. И все же из анализа этих крайних концепций следует одно важное положение. Мы не должны следовать за теоретиками XVIII в. и считать, что взаимодействие «содержания» и «оболочки» ограничено чертами сходства соответствующих объектов. Различия также важны. Когда Гамлет употребляет слово «ползающий», сила метафоры проистекает не только из ассоциации с полз у чими гадами, которую это слово привносит в текст, но в равной мере из различий, которые пр о тивостоят сходству и контролируют его влияние. Здесь подразумевается, что человек не должен так ползать. Таким образом, мнение о том, что результатом метафоры является отождествление предметов, почти всегда неверно и приносит вред. В целом существует лишь несколько мет а фор, у которых различие между сопоставляемыми объектами играет меньшую роль, чем схо д ство. Обычно сходство является наиболее очевидной основой переноса, но своеобразные мод и фикации «содержания», которые возникают благодаря «об о лочке», являются в гораздо большей степени результатом различий между объе к тами, чем сходства между ними. Из этого положения, по моему мнению, проистекают очень важные следствия для практики и теории литературы. (...) Один из наиболее крупных современных литерат у роведов, Т. Хьюм, пишет, что свободный язык поэзии, в отличие от языка прозы, является языком не точных пр и боров, а конкретных образцов. Это язык интуиции, который п е редает ощущения чувственно. Он всегда стремится захв а тить вас и заставить постоянно видеть реальные предметы, не давая вам усколь з нуть в мир абстракций. (...) Слова не могут и не должны пытаться «передать ощущения чувственно»; у них есть гораздо более важные функции. Далекий от того, чтобы быть адекватным средством для выражения и н туиции, неполный эквивалент ( substitute ) реального опыта, язык в своем правильном использ о вании совершенен и способен сделать то, что неспособна сделать интуиция сама по себе. Слова — это точки пересеч е ния разных видов опыта, никогда не сочетающихся друг с другом в сфере знаний или ощущений. Они — воплощение и орудие того развития, которое является постоя н ной целью разума, стремящегося к упорядочиванию. Вот почему люди ра с полагают языком. Это не просто сигнальная система. Это орудие всего развития человечества, всего того, в чем люди превосходят животных. Поэтому считать, что язык функционирует только для передачи тех ощущений, которые и с пытывает человек, — значит инвертировать весь процесс. Это значит не замечать того важного, что содержится в словах Малларме, утверждающего, что поэт пишет не мыслями (или, как мы можем добавить, идеями, убеждениями, желаниями, ощущени я ми), но словами. «Разве слова, — вопрошал Кольридж, — не части и не ступени роста растений? И каков закон их роста?» «Формулируя н е что вроде такого закона, — писал он, — я осмелюсь разрушить традиционное противопоставление Слов и Вещей: как бы возвышая Слова до уровня Вещей, в том числе до уровня живых существ». Именно так следует поступать, чтобы сделать исследования метафоры плодотворными. Хьюм и школьные учителя, считая язык лишь стимулом для возникновения зрительных образов, забывают о его сущности. Они считают, что образ составляет значение слова; скорее, все обстоит наоборот, и именно слово содержит то значение, которого не хватает образу и его первоначальному восприятию. (...) Слова не являются средством копирования жизни. Их истинная функция — воспроизводя жизнь, упорядочивать ее. Распространенная ошибка замещения отношения между «содержанием» и «оболочкой» о т ношением между вместе взятыми «содержанием» и «оболочкой», с одной стороны, и их знач е нием — с другой, имеет последствия, выходящие за пределы литературы и литературной кр и тики. Эти ошибки возникают во всех сферах, где человек сталкивается с важными для него проблемами. Возьмем, к примеру, вопрос веры. Обязаны ли мы верить какому-либо утвержд е нию, если мы понимаем его полностью? Сообщает ли нам «Божественная комедия» или Библия нечто такое, что следует принимать за истину, если мы читаем эти тексты пр а вильно? Нельзя дать удовлетворительный ответ на этот вопрос, не уяснив полностью, каким образом метаф о рические высказывания могут сообщать нам что-либо. Элиот как-то сказал о «Божественной комедии», что все это произведение — огромная метафора. Это так. А если это так, то во что мы должны верить? В то, что в ы ражает «содержание», или в то, что выражает «оболочка», или же в то, что выражают они, вместе взятые? Или же мы должны верить в то, что «содержание» и «оболочка» связаны каким-то определенным образом? Или же требуемая вера представляет с о бой не более чем готовность чувствовать, желать и жить в соответствии с результирующим значением в той степени, в какой мы его понимаем? Или, вернее, в той степени, в какой это значение руководит нами и контролирует нас? Мы привыкли разграничивать буквальное и м е тафорическое, или анагогическое, понимание высказывания, но даже в самых пр о стых случаях следует учитывать возможность четырех, а не двух типов интерпретации вы сказывания. В ка ж дом отдельном случае тип веры будет различным. Мы можем вычленить «содержание» мет а форы и верить, что это и есть значение высказывания; можем вычленить «оболочку»; или же, объединив «содержание» и «оболочку», решать, прие м лемы или неприемлемы высказывания о наличии между ними связи; наконец, мы можем принимать или отвергать то направление, к о торое задают нашей жизни «содержание» и «оболочка», вместе взятые. Нам не нужно обр а щаться к Александрийской школе ранней интерпретации христианства или же к герменевтич е ским школам других религий, чтобы найти примеры, доказывающие, какими серьезными могут быть последствия веры в правильность такого выбора. Это показывает, что есть различные во з можности понимания любого метафорического выск а зывания. Мы давно мечтаем о том времени, когда психология даст нам множество сведений о нашем сознании, чтобы мы наконец могли с уверенностью судить о том, как и в каком смысле нами употребляются те или иные слова. Мы также мечтаем о том времени, когда риторика достигнет такого уровня развития, чтобы можно было судить о том, как фун к ционирует наше сознание. Мне кажется скромным и вместе с тем целесообразным желание объединить эти мечты. Хоче т ся надеяться, что тщательное изучение проблем риторики может не только обнаружить прич и ны и типы неверного понимания слов, но и вскрыть более глубокие и опасные ошибки, а также указать пути их исправления. П о скольку частные случаи неверного понимания, встречающиеся в повседневном употреблении языка, в миниатюре моделируют гораздо более серьезные оши б ки, мешающие нормальному развитию личности, то изучение этих частных мелких случаев п о может нам избежать катастрофических заблужд е ний. На это надеялся Платон, так же считал Спиноза, когда утверждал, что у всех наук в конечном счете имеется единая цель. Важнее вс е го, полагал Спиноза, на й ти метод, делающий разум здравым и очищающий его так, чтобы он мог успешно и верно воспринимать все сущее. Эти лекции, начатые мною с утверждения, что изучение риторики должно быть в определенном смысле филосо ф ским, я хотел бы закончить отрывком из диалога «Тимей», где Платон говорит об этой надежде в мифологической форме: «Поскольку же день и ночь, круговорот месяцев и годов, равноденствия и солнцестояния зримы, глаза открыли нам число, дали понятие о времени и побудили исслед о вать Вселенную, а из этого возникло то, что называется философией и лучше чего не было и не будет подарка смертному роду от божества». Если мы неверно поймем эти слова Платона, они могут пок а заться горьким упреком богам. Но Платон имел в виду другое. Он продолжает: «О голосе и слухе должно сказать то же самое — они дарованы богами по тем же причинам и с такой же целью. Ради этой цели устроена речь: она сильно способствует ее осуществлению; так и в м у зыке: все, что с помощью звука приносит пользу слуху, даровано ради гармонии. Между тем, гармонию, пути которой сродни круговращениям души, Музы даровали каждому рассудител ь ному своему почитателю не для бессмысленного удовольствия — хотя в нем и видят нынче толк, — но как средство против разлада в круговращении души, долженствующее привести ее к строю и согласованн о сти с самой собой...»* * Перевод С. С. Аверинцева. — Прим. перев. ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ДВЕ ВЕЛИКИЕ МЕТАФОРЫ К двухсотлетию со дня рождения Канта Когда писатель порицает употребление метафор в философии, он этим только обнаруживает, что не знает ни что такое философия, ни что такое метафора. Ни одному философу не пришло бы в голову осудить метафору 1 . Метафора — нео б ходимое орудие мышления, форма научной мысли. Конечно, может статься, что ученый ошибочно примет метафору или иной косвенный способ выражения зн а чения за мысль, выраженную прямо. Такие ошибки, разумеется, следует порицать и исправлять точно так же, как ошибки в расчете, сделанные физиком. Никто же не станет утверждать при этом, что физика не должна пользоваться математикой. Ошибка в применении метода не может быть аргументом против самого метода. Поэзия — это метафора; наука лишь прибегает к метафоре, не более того, но и не менее. Отрицание научной метафоры подобно неприятию так называемых «споров о словах» (" cuestitones de palabras "). Поверхностные умы склонны считать всяку ю дискуссию спором о словах. Однако же настоящий спор о словах встречается очень редко. Строго говоря, о словах могут спорить только языковеды. Для пр о чих людей слово — это не просто единица лексикона, но прежде всего то знач е ние, которое с ней ассоциируется. Разговор о словах — это разговор о значениях, то есть о понятиях, если говорить языком традиционной логики. А поскольку зн а чение есть не что иное, как интенция, направленность нашей мысли на объект, споры о словах на самом деле есть споры из-за вещей. Случается, что разница между двумя значениями или понятиями — и тем с а мым между двумя вещами — очень мала и поэтому не представляет интереса для человека с грубым или Jos й Or tega-y-Gasset. Las dos grandes met б foras. — In: Ortega-y-Gasset J. Obras Completes. Tomo II , Madrid , 1966, p . 387 — 400. 1 Следует заметить, что, когда Аристотель делал такой упрек Платону, он выступал, собстве н но, не против его метафор. Он лишь обращал внимание на то, что некоторые платоновские пон я тия (такие, как, например, par ticipacion 'участие'), которым Платон придавал строгий смысл, на самом деле не более чем метафоры. практическим умом, и он отыгрывается на своем собеседнике, обвиняя его в жонглировании словами. Для людей с ущербным зрением все кошки серы. Но есть люди, которым доставляет высшее наслаждение открывать мельчайшие ра з личия между объектами. Никогда не переведутся изощренные умы, натренир о ванные в «спорах о словах», и именно к ним мы обратимся всякий раз, когда нам захочется услышать интересные мысли. Ум, неспособный к абстрактным размышлениям, не сумеет отличить метафору от метафорической мысли. Он поймет в прямом смысле косвенную форму выр а жения и станет вменять в вину автору то, в чем виноват он сам. Философская мысль, как никакая другая, постоянно и почти незаметно переходит от прямого смысла к косвенному; она не ограничена какой-нибудь одной из этих областей. Кьеркегор как-то привел, следующий пример. В цирке вспыхнул пожар. Вблизи импресарио оказался клоун, и тот поручил ему объявить публике о пожаре. Но зрители, получив это трагическое известие из уст клоуна, приняли его за шутку и не покинули своих мест. Пожар распространился, и публика погибла, став жер т вой своего неумения переключиться с шутки на сказанное всерьез. Метафора имеет в науке два разных употребления. Когда ученый открывает дотоле неизвестное явление, то есть когда он создает новое понятие, он должен его назвать. Поскольку совершенно новое слово ничего не говорило бы носителям языка, он вынужден пользоваться существующим лексиконом, в котором за ка ж дым словом уж е закреплено значение. Чтобы быть понятым, ученый выбирает, такое слово, значение которого способно навести на новое понятие. Термин пр и обретает новое значение через посредство и п ри помощи старого, которое за ним сохраняется. Это и есть метафора. Когда психолог обнаруживает, что наши пре д ставления взаимодействуют между собой, он говорит, что они ассоциируются, то есть ведут себя подобно тому, как ведут себя люди в социуме (обществе). В свою очередь, тот, кто первым назвал собрание людей социумом, придал новый смысл этому слову, ведущему свое начало от лат. глагола sequor 'следую': исп. socio 'член общества' сперва означало «последователь». Это любопытное историческое обстоятельство подтверждает теорию происхождения общества, изложенную в моем сочинении «Бесхребетная Испания» («Espa с a invertebra da»). Платон пришел к убеждению, что подлинная реальность не тождественна наблюдаемому нами изменчивому миру, подлинная реальность, неизменная и невидимая, состоит из совершенных форм, таких, как «абсолютная белизна» или «высшая справедл и вость». Чтобы обозначить эти недоступные чувствам, умопостигаемые понятия, Платон извлек из обыденного языка слово йдеб 'идея', желая самим этим словом указать, что ум обладает более совершенным зрением, чем глаза. Если мы захотели бы немного углубиться в начатую тему, то нам пришлось бы, возможно, отказаться от термина «метафора», который способен ввести в заблу ж дение. Метафора — это перенос названия. Но существует множество видов пер е носов названий, в основе которых не лежит то, что мы обычно понимаем под м е тафорой. Вот несколько характерных в том или другом отношении примеров. Слово монета обозначает единый торговый эквивалент, отчеканенный в м е талле. Но первоначально это слово значило «та, которая увещевает, предупрежд а ет и предостерегает». Это — обозначение Юноны. В Риме был храм Юноны Пр е достерегающей ( Juno Moneta ), а рядом с ним находился монетный двор. На то, что в нем чеканилось, был перенесен эпитет Юноны — предостерегающая ( moneta )*. Теперь, когда мы произносим слово монета, мы уже не думаем о гордой богине. Слово кандидат первоначально относилось к человеку, облаченному в белые одежды. Когда гражданин Рима избирался на какую-нибудь муниципальную должность, он представал перед своими избирателями в белом одеянии. Сейчас кандидатом мы называем любого претендента на должность, независимо от цвета его одежд. Более того: избирательный ритуал в наше время отдает предпочтение черному костюму, Французское выражение se mettre en gr и ve означает 'объявить забастовку'. О т куда у gr и ve такое значение? Обычно это неизвестно тому, кто пользуется этим словом. Ему это и не нужно знать. Для него — это прямое обозначение. Слово gr и ve первоначально означало во французском языке 'песчаный берег'. Парижский муниципалитет был построен на берегу реки. Перед ним расстилался песчаный берег Ї gr и ve , а муниципальная площадь была названа Гревской. Сюда стекались бродяги; потом тут стали собираться безработные, здесь происходил их найм. Выражение faire gr и ve стало означать 'быть без работы'. Теперь его применяют к намеренному прекращению работы. История этого выражения была реконстру и рована филологами; она не возникает в сознании рабочих, им пользующихся. Все это примеры переноса названия, не основанного на метафоре. Слово пр о сто утрачивает одно значение и получает другое» Когда мы говорим el fondo del alma 'глубина души' (букв, дно души'), мы имеем в виду некоторый духовный феномен, не * Moneta — причастие от лат. глагола monere 'напоминать, увещевать, убеждать'. Римляне сч и тали Юнону богиней, дающей хорошие советы. Во время одного из землетрясений из ее храма на Капитолии слышен был голос, требовавший, чтобы римляне принесли в жертву Юноне свинью; в другой раз во время войны с Пирром при безденежье Юнону спросили, как помочь делу, и она посоветовала вести войну справедливо, и тогда бу дут деньги (именно с этим эпизодом связывают появление у слова moneta значения 'деньги'); см.: Реальный словарь классических древностей (по Любкеру). С.-Пб., 1885. — Прим. перев. имеющий ничего общего с пространством и лишенный физических характер и стик, таких, например, как поверхность и дно. Обозначая словом fondo 'дно' некоторую часть души, мы отдаем себе отчет в том, что используем его не в прямом смысле, но в то же время понимаем, что нужный нам косвенный смысл произведен от прямого. Напротив, такое слово, как красное, прямо обозначает соответствующий цвет. Когда мы утверждаем, что у души есть «дно», мы относим это слово сначала к дну какого-нибудь сосуда, н а пример, бочки, потом как бы «очищаем» это значение от указания на физические параметры и относим его к психике. Для метафоры необходимо, чтобы мы осо з навали ее двойственность. Мы используем имя не по его прямому назначению и отдаем себе в этом отчет. Но если мы знаем об этом, зачем мы это делаем? Почему бы нам не предп о честь прямое обозначение и не употреблять слова в их собственном смысле? Если бы el fondo del alma 'глубина души' так же ясно воспринималось нашим взором, как, например, красный цвет, мы, несомненно, пользовались бы для ее обознач е ния прямым и только ему принадлежащим наименованием. Но все дело в том, что интересующий нас психический объект не только трудно назвать, о нем даже трудно помыслить. Он ускользает от нас; мысль не может его уловить. Тут мы н а чинаем замечать, что метафора служит не только наименованию, но и мышлению. В этом заключена вторая — более глубокая и существенная — функция метафоры в познании . Метафора нужна нам не тол ько для того, чтобы, благодаря получе н ному наименованию, сделать нашу мысль доступной для других людей; она нео б ходима нам самим для того, чтобы объект стал доступен нашей мысли. Метафора не только средство в ы ражения, метафора еще и важное орудие мышления. Поп ы таемся разобраться в причинах этого. Джон Стюарт Милль писал, что если бы все влажные предметы били в то же время холодными, то есть два этих свойства н и когда не проявлялись бы отдельно друг от друга, то мы, возможно, принимали бы их за одно свойство. Если бы в мире существовали только синие предметы, то нам было бы очень трудно получить ясное представление об этом цвете. Собака лу ч ше чует движущийся предмет, так как сила его запаха при движении колеблется. Точно так же восприятие и мышление лучше улавливают изменчивое, чем пост о янное. Те, кто живет рядом с водопадом, не слышат его шума. Однако, если он прекратится, они услышат неслышное: тишину. Вот почему Аристотель определяет ощущение как способность воспринимать различия. Мы улавливаем разное и изменчивое и не замечаем одинакового и п о стоянного. Совершенно в кантианском духе Гёте утверждает, что, как это ни п а радоксально, предметы есть не что иное, как те различия, которые мы им прип и сываем. Сама по себе тишина ничто, она обретает для нас реальность благодаря своему отличию от шума. Когда смолкает все вокруг и нас вдруг окружает бе з молвие, мы чувствуем беспокойство, как будто кто-то суровый навис над нами и наблюдает. Таким образом, не все объекты легко доступны для нашего мышления, не обо всем мы можем составить отдельное, ясное и четкое представление. Наш дух в ы нужден поэтому обращаться к легко доступным объектам, чтобы, приняв их за отправную точку, составить себе понятие об объектах сложных и трудно улов и мых. Итак, метафора служит тем орудием мысли, при помощи которого нам удается достигнуть самых отдаленных участков нашего концептуального поля. Объекты, к нам близкие, легко постигаемые, открывают мысли доступ к далеким и ускол ь зающим от нас понятиям. Метафора удлиняет «руку» интеллекта; ее роль в логике может быть уподоблена удочке или винтовке. Из этого, впрочем, не следует, что она раздвигает границы мыслимого. Отнюдь нет. Она лишь обеспечивает доступ к тому, что смутно виднеется на его дальних рубежах. Без метафоры на нашем ментальном горизонте образовалась бы цели н ная зона, формально подпадающая под юрисдикцию нашей мысли, но фактически неосвоенная и невозделанная. Метафора лежит в основании поэзии, и ее поэтическая функция хорошо изуч е на. В науке роль метафоры вспомогательна. К научной и поэтической метафоре обычно подходили с одинаковых позиций. Так, в эстетике метафору рассматрив а ли только как чарующую вспышку, вдруг озарившую своим светом прекрасное. Поэтому к ней не применяли понятий истины и не считали ее орудием познания действительности. Это не позволяло заметить, что поэзии не чужды исследов а тельские цели и она способна открывать столь же позитивные факты, как те, к о торые открывает наука. В стихотворении «Сильва городу Логроньо»* Лопе де Бега так описывает сад: Ver б s ba с arse el aire en varias fuentes Cuyos resortes siempre diferentes , , Siempre parecen unos Que en lanzas de cristal hieren el cielo ... [Ты увидишь, как плещется ветерок В струях фонтанов, которые В несметном своем единстве Хрустальными копьями вонзаются в небо...] Лопе де Вега представляет себе струи фонтана в виде хрустальных копий. Оч е видно, что струи не могут быть копьями. Но то, что они названы поэтом именно так, поражает воображение и доставляет эстетическое удовольствие. * Сильва — стихотворная форма, представляющая собой свободную комбинацию одиннадц а ти- и семисложников с консонантной рифмой; см.: Dom н nguez Caparroz J . Diccionario do m й trica espa с ola . Madrid , 1985. — Прим. перев. Поэзия приветствует то, что наука отвергает. Поэзия и наука — враги, но ка ж дый из них по-своему прав. Поэзия ценит в метафоре то, что осуждает наука. Струя и копье — конкретные объекты. Конкретен всякий предмет, который можно воспринимать отдельно от других предметов. Напротив, абстрактный объект воспринимается только в с о пряжении с какими-либо другими объектами. Цвет представляет собой абстрак т ный объект, так как мы воспринимаем его совместно с поверхностью той или др у гой формы, того или другого размера. И наоборот, поверхность не может быть воспринята отдельно от цвета. Поверхность и цвет обречены на сосуществование. Они различны, но нераздельны. Наш ум делает усилие, чтобы провести между ними грань. Мы называем это усилие абстрагированием. Мы абстрагируемся от одного из этих объектов, чтобы достичь виртуальной изоляции другого и тем с а мым определить его отличительные признаки. В состав конкретных объектов входят абстракции. Так, хрустальное копье им е ет наряду с другими компонентами форму и цвет; оно таит в себе, кроме того, д и намическую силу, сообщаемую ему толчком руки и способную наносить раны. Сходным образом, в струе фонтана могут быть выделены форма, цвет и возн и кающая под напором динамическая сила, способная взметнуть ее вверх. Струя и копье, если их воспринимать целостно, обнаруживают больше разл и чий, чем сходств. Но если ограничиться только упомянутыми тремя абстрактн ы ми элементами, то окажется, что они тождественны. Форма, цвет и динамичность в них одинаковы. Это утверждение согласуется с научным подходом, оно конст а тирует реальный факт: частичную идентичность струи и копья. Небесное тело и число далеко не одно и то же. Однако же, когда Ньютон сфо р мулировал закон всемирного тяготения, определив, что сила тяготения прямо пропорциональна массе тел и обратно пропорциональна квадрату разделяющего их расстояния, он открыл некоторое частичное и абстрактное тождество, сущес т вующее между небесными светилами и определенным рядом чисел. Отношение между первыми подобно отношению между вторыми. Если бы какой-нибудь п и фагореец, опираясь на эту аналогию, заключил, что «светила есть числа», он бы внес в формулировку Ньютона как раз то, что Лопе де Вега прибавил к утвержд е нию частичного, но вполне реального тождества хрустального копья и струи фо н тана. Научный закон ограничивается констатацией тождества абстрактных ко м понентов двух объектов; поэтическая метафора утверждает полную идентичность двух конкретных вещей. Вс е это показывает, что научное м ышление более или менее сходно с поэтич е ским. Различие между ними состоит не столько в характере мыслительных опер а ций, сколько в их режиме и целях. Сказанное может быть отнесено и к метафор и ческому мышлению. Оно встречается повсюду, но цель его в науке отлична от его поэт и ческого предназначения. В поэзии метафора на основе частичного сходства двух объектов делает ложное утверждение об их полном тождестве. Именно это преувеличение, нарушающее границы истины, и придает ей поэтическую силу. Красота метафоры начинает сиять тогда, когда кончается ее истинность. Но и н а об о рот, не может существовать поэтической метафоры, которая бы не открывала р е альной общности. Проанализируйте любую метафору, и вы обнаружите в ней присутствие очень ясного позитивного, мы бы даже сказали, научного, тождества абстрактных компонентов в рамках двух объектов. Наука инвертирует пользование метафорой. Она начинает с полного отождес т вления двух объектов, заведомо различных, чтобы прийти к утверждению их ча с тичного тождества, которое и будет признано истинным. Так, психолог, ведущий разговор о el fondo del alma , прекрасно знает, что душа — это не сосуд, имеющий дно. Но он дает нам понять, что существует некоторая психическая составля ю щая, которая в структуре души выполняет ту же роль, что дно — в сосуде. В пр о тивовес поэзии научная метафора развивается от более сильного утверждения к более слабому, от большего к меньшему. Она сначала утверждает полное тожд е ство, затем его отрицает, сохраняя утверждение в силе только для некоторой ча с ти объекта. Любопытно отметить, что на очень ранних стадиях развития мышл е ния словесное выражение метафоры обнажало эту двойную операцию — сначала утверждение, а затем отрицание. Когда ведический поэт хочет сказать «твердый, как скала» он выражается так: Sa parvato na acyutas (лат. ille firmus non rupes ) 'твердый, но не скала'. Точно так же, песнопение Богу характеризуется певцом как «сладкое, но не блюдо»; ср. также «ревет, но не бык» (о потоке), «добр, но не отец» (о царе). В герое есть некоторое духовное свойство, которое в соединении с другими его свойствами создает его целостный и вполне конкретный образ. Нужно сделать большое усилие, чтобы выделить это его свойство и думать о нем как о таковом. С этой целью мы можем вместе с ведическим поэтом сравнить его со скалой. Твердость скалы нам хорошо знакома и привычна; в этом понятии мы находим нечто общее с духовным, свойством героя. Мы как бы сплавляем героя и скалу, а вслед за этим, оставив у героя признак твердости, изымаем из его образа все пр о чие свойства скалы. Чтобы некоторое свойство могло стать отдельным предметом мысли, необх о дим знак, который бы зафиксировал результат абстрагирующего усилия, матери а лизовал бы его и обеспечил удобной нишей. Имена, письменные знаки закрепл я ют абстрактные объекты, полученные в результате расчленения конкретных п о нятий. Если объект мысли очень необычен, мы опираемся на привычные знаки и, сочетая их, очерчиваем его контуры. Наше письмо практичней китайского, поскольку оно основывается на чисто механическом принципе. В нем для каждого звука есть свой знак; но поскольку он сам по себе ничего не означает, наше письмо не значимо. Китайская письме н ность непосредственно обозначает понятия. Она более прямо отражает течение мысли. Писать или читать по-китайски — значит думать. Китайские иероглифы более точно, чем наши орфографические знаки, воспроизводят мыслительный процесс. Так, не найдя знака для обозначения печали, китаец соединил две иде о граммы, одна из которых обозначала «осень», а другая — «сердце». Печаль была зафиксирована как «осень сердца». Не так уж много лет назад китайцы оказались перед необходимостью как-то обозначить новое для них понятие республика. В продолжение пятидесяти веков в Китае царила патриархальная монархия. Незн а комое там понятие республики пришлось обозначить комбинацией разных иеро г лифов: так возникло сочетание иероглифов, означающих «общее-согласие-государство». Понятие республики было осмыслено китайцами как нежесткое правление, опирающееся на всеобщее согласие. Метафора предст авляет собой нечто вроде такого рода сочетаний идеограмм, позволяющих нам обособить труднодоступные для мысли абстрактные объекты и придать им самостоятельность. Поэтому она становится все более необходима по мере того, как наша мысль отдаляется от конкретных предметов обыденной жи з ни. Не следует забывать, что человеческий ум формировался в процессе постепе н ного удовлетворения биологических нужд человека. Сначала он овладевает окр у жающими человека конкретными предметами, составляя о них представления. Они и образуют наиболее древний слой нашего сознания. Вызываемые ими и н теллектуальные реакции хорошо отработаны. Когда наступает умственная уст а лость, мы отдыхаем, обращаясь мыслью к конкретным предметам. Чтобы выд е лить из живого организма его психический компонент, требуется сделать немалое усилие, прибегнув к еще непривычной абстракции. Философ и психолог должны быть хорошо натренированы в наблюдениях за психическими феноменами. Как бы мы ни назвали совокупность тех явлений, которые образуют сознание — дух или психика, — очевидно, что они существуют в единстве с нашим телом, и п о пытки их изолировать обычно приводили к материализации духа. Тысячи раз ч е ловек силился обособить то интимное психическое содержание, которое он ощ у щал в себе самом, предполагая при этом, что оно присутствует и внутри других живых существ. Образование личных местоимений повествует нам об истории этих усилий и обнаруживает, как формировалась идея «я» путем постепенного перехода от внешних атрибутов к внутренним. Вместо «я» сначала говорили «мое тело», «моя плоть», «мое сердце», «моя грудь». И теперь еще, произнося «я» э м фатически, мы одновременно прикладываем руку к груди, и в этом жесте можно усматривать древнее «телесное» представление о «я». Человек начинает познавать себя через свои принадлежности. Притяжательные местоимения предшествовали личным: «мое» сформировалось раньше, чем «я». Позднее акцент перемещается с «наших» принадлежностей на нашу социальную личность, на нас самих. Наш с о циальный образ, человек в обществе, создаваемый наиболее периферийными че р тами личности, становится представителем «я». В японском языке нет местоим е ний первого и второго лица ед. числа. Говорящий называет себя одним из сл е дующих сп о собов: «ничтожество», «глупец», а взамен местоимения второго лица он скажет «почтенное тело», «высочество» и т. п. Он говорит о себе в третьем л и це, как об объекте, пребывающем во внешнем мире. Этикет устанавливает в ка ж дой ситу а ции, кто из этих как бы внешних объектов должен быть обозначен как «Ничтожество», а кто — как «Почтенное тело». В языке североамериканских и н дейцев хупа местоимение третьего лица ед. числа варьируется в зависимости от того, относят ли его к ребенку или старику. Следует также сказать, что обращения типа ваше высочество, ваше величество, ваше преосвященство и т. п. предшес т вовали м е стоимениям «я» и «ты». Неудивительно, что лексика располагает малым количеством слов, которые с самого начала обозначали феномены психики. Почти вся современная психолог и ческая терминология — это чистая метафора: слова с конкретным значением б ы ли приспособлены к тому, чтобы обозначать явления психологического порядка. Но та внутренняя сущность, которую мы стремимся представить обособленно от нашего тела, еще относительно конкретна. Есть куда более абстрактные и т у манные объекты, для формирования которых метафора в высокой степени нео б ходима. Чтобы составить себе отчетливое понятие об объекте, его необходимо мысле н но изолировать, отделить от окружения. Нам легче поэтому воспринимать изме н чивое, чем постоянное. Изменение реорганизует отношения между компонент а ми, которые начинают выступать в других комбинациях. Влажное сочетается то с холодом, то с теплом. Когда объект выпадает из прежних комбинаций, остается пустое место определенной формы, напоминающее место от недостающей в м о заике детали. В итоге оказывается, что трудности в постижении объекта растут пропорци о нально количеству комбинаций, в которые он может входить: чем больше комб и наций допускает объект, тем труднее его выделить и постигнуть. Его постоянное присутствие притупляет наше восприятие. Представим себе объект, который неизменно входит в состав всех других об ъ ектов, он их постоянная часть, их вечный ингредиент, нечто вроде красной нити, которой отмечены все телеграммы английского Королевского флота. Такой везд е сущий, универсальный, неустранимый и неизбежный объект существует. Это — созн а ние. Мы не можем говорить о том, чего нет в нашем сознании. Любые два объекта, казалось бы не имеющие между собой ничего общего, одинаково отмечены тем, что соприсутствуют в сознании одного субъекта. Легко понять, сколь трудно о х ватить, описать и определить этот универсальный, повсеместный и неизбывный феномен — сознание. Только благодаря сознанию мы способны отдавать себе о т чет в существовании других предметов. Сознание создает этот акт и само создае т ся им. Оно есть неизбежный привесок ко всему, что мы воспринимаем и о чем думаем, однообразный и неустранимый, неотлучный спутник всех прочих пре д метов и явлений. Благодаря тому, что влажность соединяется то с холодом, то с теплом, нам удалось разделить эти свойства. Но как нам определить, что такое сознание, если оно присутствует во всем, что мы воспринимаем? Это как раз тот случай, когда совершенно невозможно обойтись без метафоры. Универсальное отношение между субъектом и объектом — отношение осозн а вания — можно постигнуть, только уподобив его какому-нибудь другому отн о шению между объектами. В результате такого уподобления мы получим метаф о ру. Интерпретируя универсальное явление через более для нас доступное частное отношение, мы не должны забывать, что оперируем всего лишь научной метаф о рой. Мы не должны устанавливать между этими разными объектами отношение тождества так, как это делается в поэзии. Опасность отождествления здесь очень велика. Ибо от наших представлений о сознании зависит наша концепция мира, а от нее в свою очередь зависит наша мораль, наша политика, наше искусство. П о лучается, что все огромное здание Вселенной, преисполненной жизни, покоится на крохотном и воздушном тельце метафоры. Действительно, человеческая мысль двух величайших исторических эпох — Древнего мира, перешедшего в Средневековье, и Нового времени, начатого Во з рождением, — питалась двумя уподоблениями, Эсхил сказал бы — тенью двух слов. Эти две великие философские метафоры ничтожны с поэтической точки зрения. Их с презрением отбросил бы даже заурядный поэт. Как понимал древний человек тот поразительный факт, что окружающие пре д меты имеют бесчисленное множество самых различных обликов? Разъясним суть проблемы. Мы смотрим на горный хребет Гуадаррамы. Высота его — около двух тысяч метров. Горы сложены из гранита и имеют голубоватый и лиловый цвет. Наше сознание лишено этих параметров: оно не имеет ни протяженности, ни цв е та, ни твердости. Таким образом, свойства объекта и субъекта не совпадают, они отталкивают друг друга, между ними не может возникнуть никаких отношений, если не считать отношения взаимоисключенности. Между тем, в момент воспр и ятия объект и субъект входят между собой в положительное взаимодействие; б о лее того, они как бы сливаются воедино. Существование такого феномена, как сознание, приводит нас к выводу, что два абсолютно различных термина отнош е ний могут образовывать тождество. В этом заключено противоречие. Оно поро ж дает проблему. Перед лицом такого противоречия наш ум теряется. Он мечется от утверждения, что А есть В , к утверждению, что А не есть В, и обратно, и так без конца. Эти колебания утомляют ум, лишают его покоя и равновесия. Чтобы выйти из заколдованного круга, ум стремится преодолеть противоречие, то есть разр е шить проблему. Что сказать о палке, опущенной в воду, — прямая она или нет? Быть или не быть: в этом состоит вся проблема. «Быть или не быть: вот в чем в о прос». И этот вопрос имеет, так сказать, два яруса. Тот факт, что мы осознаем, во с принимаем объект, с несомненностью свидетельствует о том, что этот объект (в нашем случае гора) «находится» в нас. Но каким же образом может войти гора высотой в 2 тыс. метров в сознание, которое вообще не есть пространство? В о прос первого порядка состоит в том, чтобы объяснить, как могут объекты нах о диться в сознании. Вопрос второго порядка требует объяснить механизм, причины и условия вх о ждения объектов в сознание. Эти стороны проблемы следует разделить. Ни Дре в ний, ни Новый мир этого не делали. Они смешивали описание самого феномена и его объяснение. Если кто-нибудь нас спросит: «Что за человек Хуан?», мы, пре ж де чем отвечать, захотим выяснить, а кто такой этот Хуан. Прежде чем рассу ж дать о причинах происходящего в Испании, желательно выяснить, что же собс т венно происходит. Для человека древности отношения между субъектом и воспринимаемым им объектом аналогичны отношениям между двумя физическими предметами, один из которых при соприкосновении с другим оставляет на нем свой отпечаток. М е тафора печати, оставляющей на восковой поверхности свой деликатный оттиск, укоренилась в сознании эллинов и определила на многие века развитие филосо ф ских идей. Уже в «Теэтете» Платона говорится о екмбгейпн [ ekmageion ], то есть восковой дощечке, на которой писец воспроизводит стилом начертания букв. И этот образ, повторенный Аристотелем в трактате «О душе» (кн. III , гл. IV ), дает о себе знать на протяжении всех средних веков. Мы сталкиваемся с ним и в Париже и в Оксфорде, в Саламанке и в Падуе; на протяжении многих веков учителя зап е чатлевают его в юношеских умах. В соответствии с этой интерпретацией, субъект и объект — это два физических предмета. Оба они существуют и пребывают в мире независимо один от другого и лишь иногда вступают между собой в случайные контакты. Объект существует до того, как мы его видим; он продолжает существовать и тогда, когда выходит из поля наш е го зрения; сознание также остается сознанием даже тогда, когда в нем нет мыслей и когда оно ничего не воспринимает. Если же сознание и объект пр и ходят в соприкосновение, этот последний оставляет в нем свой отпечаток. Осо з нание — это оттиск. Согласно изложенному учению, отношения между субъектом и объектом есть факт реальности, они столь же реальны, как, например, столкновение двух физ и ческих тел. Поэтому его принято называть реализмом. Оба термина отношений одинаково реальны — объект и сознание, столь же реально и само отношение. На первый взгляд, в этом учении нет никакой предвзятости в определении статуса субъекта и объекта. Но при ближайшем рассмотрении мы замечаем, что роль субъекта ущемлена. Согласиться с тем, что материальный объект может оставлять свой отпечаток на нематериальном, — значит уравнять их природу, то есть пр и нять всерьез аналогию с воском и печатью. Таково зерно, из которого произрастает мировоззрение древнего человека. Для него «быть» значит пребывать среди множества других вещей, которые, громо з дясь друг на друга, выстраивают грандиозное здание Вселенной. Субъект — не более чем один из этого множества предметов, он погружен, по выражению Да н те, в «море бытия». Его сознание — это маленькое зеркало, в котором отражены очертания сущего. В античном представлении о мире «Я» не играет большой р о ли. Греки вообще не пользовались этим словом в своих философских сочинениях. Платон предпочитал говорить «мы», надеясь, что единение породит силу. И грек, и римлянин искали нормы поведения, этический закон в соответствии человека космосу. Стоики, унаследовавшие классическую традицию, учили жить «в согл а сии с природой», быть, как она, цельными и невозмутимыми. «Я», вытянутая вп е ред рука слепца (Аристотель прямо сравнивает душу с рукой), ощупывает пути Вселенной, прокладывая тропинки для своего продвижения. Возрождение, которое не было возвратом к античности, как многие утвержд а ют понаслышке, преодолело это учение. Оно инвертировало отношения между субъектом и объектом. Образ покрытой воском дощечки несовместим с возрожденческим представл е нием о сознании. Когда печать оставляет свой оттиск на восковой поверхности, в поле нашего зрения одновременно находятся два объекта — печать и ее оттиск, и мы можем их сравнить. Между тем, когда мы видим горный хребет Гуадаррамы, существует только то впечатление, которое он на нас производит, но не сам пре д мет. В этом смысле галлюцинация не отличается от нормального восприятия. П о этому рискованно утверждать, что объекты существуют вне нашего сознания и отдельно от него. Мы получаем сведения об их существовании только тогда, к о гда они так или иначе присутствуют в нашем сознании: когда мы их видим, пре д ставляем себе или думаем о них. Другими словами: нельзя осп о рить тот факт, что предметы в каком-то смысле находятся внутри нас, но остается всегда сомнител ь ным и проблематичным их существование вне нас. Нелепо, поэтому, прояснять неоспоримый факт сомнительным предположен и ем. Можно считать безусловно достоверным только существование того, что пр и сутствует в нашем сознании. Вещи как реальность умирают, чтобы возродиться в виде мыслей. Но «мысли» вЂ” это не более чем состояния субъекта, состояния «Я», de moi m к me , qui ne suis qu ' une chose qui pense (фр. 'меня самого, который есть вещь мыслящая')*. С этой точки зрения сознание должно получить интерпрет а цию, противоположную античной. На смену метафоре печати и восковой дощечки приходит метафора сосуда и его содержимого. Объекты не попадают в сознание извне, они содержатся в нем самом; это — идеи. Новое учение называется иде а лизмом. Строго говоря, сознание, то есть осознавание, это — родовое понятие. Сущес т вует много видов осознавания. Так, видеть или слышать, то есть воспринимать, далеко не то же, что воображать или просто думать о чем-либо. Античная фил о софия наибольшее значение придает чувственному восприятию, в процессе кот о рого объект, приближаясь к субъекту, оставляет на нем свой отпечаток. Новое время, напротив, сосредоточено на воображении. В его концепции не объекты движутся в направлении к субъекту, а субъект сам их в себе возбуждает. Стоит только захотеть — и мы извлечем из небытия кентавра, который галопом, пустив хвост и гриву по весеннему ветру, помчится через изумрудные луга за неулов и мыми тенями белых нимф. Воображение создает и уничтожает объекты, соста в ляет их из деталей и рассыпает на части. Раз содержание сознания не может вх о дить в него извне — в самом деле, как может влезть в меня гора? — оно должно зарождаться в самом субъекте. Таким образом, сознание есть творчество. Для Нового времени характерно отдавать предпочтение именно творческой способности человека. Гёте присуждает пальму первенства «беспокойной и вечно юной дочери Юпитера — Фантазии». Лейбниц свел действительность к монаде, обладающей только одним свойством — способностью к репрезентации. Вся си с тема Канта вертится вокруг оси, создаваемой предрасположенностью человека к воображению ( Einbildungskraft ). Шопенгауэр поведал нам, что мир — это то, что мы представляем, — фантасмагорический занавес, сотканный из образов, отбр о шен- * Автор приводит слова Р. Декарта, взятые из его «Метафизических размышлений»: «Я — вещь мыслящая, то есть сомневающаяся, утверждающая, отрицающая, знающая весьма немногое и многое не знающая, любящая, ненавидящая, желающая, нежелающая, представляющая и чувс т вующая» (Декарт Р. Избр. произведения. М., 1950, с. 352). — Прим. пере в . ных на него из космических глубин. И молодой Ницше не смог объяснить мир иначе как игрой скучающего божества. «Мир — это сон и дым в глазах вечно н е удовлетворенного». Итак, фортуна вдруг обернулась к «Я» своим лицом. Как в восточных сказках, нищий проснулся принцем. Лейбниц осмелился назвать человека маленьким б о гом. Кант сделал «Я» высшим законодателем Природы. А Фихте, с его склонн о стью к крайностям, возвестил, что «Я вЂ” это все». ФИЛИПП УИЛРАЙТ МЕТАФОРА И РЕАЛЬНОСТЬ ДВА ВИДА МЕТАФОРЫ Считая метафору элементом Т-языка* (при таком подходе лучше всего раскр ы ваются некоторые аспекты ее природы), попытаемся выяснить, что представляет собой метафора. Наша задача, как и задача любого серьезного определения, с о стоит в том, чтобы как можно эффективнее провести семантические линии, отр а жающие все сходства и различия. «Режь по швам», — советовали Платон и Чж у ан-цзы 1 . Иными словами, всякое определение должно отвечать какой-то естес т венной области предмета, а не быть произвольным или полученным в результате чистой условности. Что же в таком случае является естественной областью, за к о торой стоило бы закрепить термин «метафора»? Прежде всего, рассуждая от противного, отметим, что мы будем в значител ь ной степени игнорировать знакомое грамматистам разграничение между метаф о рой и сравнением 2 . Грамматические подходы не слишком относятся к существу дела. Сравним для примера строку Бернса О my love is like a red , red rose 'О моя любовь, [она] словно красная, красная роза', представляющую собою с граммат и ческой точки зрения сравнение с сокращенным утверждением Love is a red rose 'Любовь — это красная роза', которое с грамматической точки зрения является метафорой; вероятно, мы согласимся, что в первом случае больше метафорич е ской жизненной силы, нежели во втором. Хотя часто кажется, что метафорич е ское сопоставление может быть более действенным при отсутствии эксплицитн о го употребления таких слов, как like 'словно', это не совсем так. Анализ существа метафоры связан не с правилами грамматических форм, а скорее с качеством с е мантических преобразований, которые Philip Wheelwright. Metaphor and Reality. — Ch. IV: «Two Ways of Metaphor » ; Ch. VI: "The Ar c hetypal symbol". Indiana University Press, Bloominglon — London, 1967, p. 70 — 91, 111 — 128. * Т-язык ( tensive language ), или «язык, создающий напряжение», — ключевое понятие общей теории метафоры, развиваемой Ф. Уилрайтом. Свойствам Т-языка посвящена одна из глав книги Уилрайта «Метафора и реальность» (см. выше, отсылочную сноску). — Прим. перев. ей свойственны. Уоллес Стивен с , пользуясь несколько другим языком, говорит о «символическом языке метаморфозы» 3 . Целью такой метаморфозы, по его словам, является усиление чувства реальности. Едва ли можно сомневаться в том, что сравнение в строке Бернса служит для усиления чувства реальности в большей мере, чем поверхностная метафора, получающаяся в результате сокращения. Следует заняться поисками более адекватного и эффективного способа пон и мания того, что представляет собою метафора, и, конечно, мы не обнаружим н и чего столь же простого и практичного, как грамматическое разграничение. Ключ к решению задачи подсказывается уже упомянутым понятием метаморфозы. Что действительно важно в метафоре, так это духовная глубина, на которую объекты внешнего мира, реального или вымышленного, перемещаются при помощи х о лодного жара воображения. Процесс перемещения, который в этом случае имеет место, может быть описан как семантическое движение; представление о таком движении скрыто в самом слове «метафора», поскольку движение ( phora ), вкл ю ченное в значение этого слова, есть именно семантическое движение — тот пр о исходящий в воображении двойной акт распространения и соединения, который обозначает существо метафорического процесса. Распространение и соединение, представляющие собою два главных элемента метафорической деятельности, наиболее действенны в сочетании; возможно, на самом деле они всегда в той или иной степени соединены друг с другом, по крайней мере в неявном виде. Но чт о бы понять роль каждого из них, их можно рассматривать по отдельности и дать им отличные друг от друга названия — «эпифора» и «диафора», — первое из к о торых обозначает распространение и расширение значения посредством сравн е ния, а второе — порождение нового значения при помощи соположения и синт е за. Эпифора. Сам термин «эпифора» заимствован у Аристотеля, который писал в «Поэтике», что метафора представляет собою «перенесение» ( epiphora ) имени с объекта, обозначенного этим именем, на некоторый другой объект 4 . Эпифорич е ская метафора исходит из обычного значения слова; затем она относит данное слово к чему-то еще на основе сравнения с более знакомым объектом и для того, чтобы указать на это сравнение. Семантическое «движение» ( phora ) здесь, как правило, происходит от более конкретного и легко схватываемого образа к тому ( epi ), что, возможно, является более неопределенным, более сомнительным или более странным. «Жизнь есть сон»*: здесь представление о жизни, составляющее подлинное содержание ( tenor ) предложения, является относительно неопределе н ным и неясным; тогда * Название пьесы Кальдерона. — Прим. перев. как сон есть нечто, о чем (и о пробуждении от чего) всякий имеет воспоминания. Соответственно сон может быть представлен как семантическая оболочка ( vehicle ) для тех в чем-то сходных с ним аспектов жизни, к которым говорящий хочет привлечь внимание. Аналогичным образом построены выражения " God the Father " ('Бог Отец'); " the milk of human kindness "* (букв, 'молоко людской доброты', т. е. 'добросердечие'); " his hark is worse than his bite " (букв, 'его лай хуже его укуса', т. е. 'он больше бранится, чем сердится') и т. д.; бесконечное число т а ких примеров эпифорической метафоры, или эпифоры, сразу же приходит на ум. Поскольку существенный признак эпифоры — то есть метафоры в терминол о гии Аристотеля — состоит в том, чтобы выражать сходство между чем-то относ и тельно хорошо известным или непосредственно известным (семантической об о лочкой) и чем-то таким, что хотя и имеет еще более важное значение, но менее известно или осознается более смутно (подлинное семантиче ское содержание), и поскольку он а должна осуществлять это посредством слов, то из этого следует, что эпифора предполагает наличие некоего посредника образа или концепта, к о торые могут легко быть поняты, будучи обозначенными посредством соответс т вующего слова или словосочетания. Короче говоря, должна существовать исхо д ная, «буквальная» основа для последующих операций. Когда Эдгар в «Короле Лире» говорит: " Ripeness is all " (букв. 'Зрелость — это все')**, он использует сл о во, которое при буквальном понимании относится к хорошо известному состо я нию садов и фруктов; но он использует его в качестве оболочки для душевного состояния, которое труднее описать на буквальном языке, но которое, очевидно, соединяет представление о зрелости и о готовности (ср. аналогичное замечание в «Гамлете»: " Readiness is all " (букв. 'Готовность — это все')***. Это очевидный пример семантического переноса. Поскольку из двух элементов метафоры пер е нос, возможно, в большей степени бросается в глаза, выглядит оправданным о п ределение, подобное определению, предложенному Паулем Хенле: «Знак являе т ся метафорическим, если он употреблен с референцией к объекту, который он не обозначает при буквальном употреблении, но который обладает некоторыми пр и знаками, присущими объекту, который должен был бы быть буквальным денот а том этого знака» 5 . Это и есть определение Аристотеля, выраженное при помощи современной научной терминологии; показательно, что в начале * Ср. использование этого выражения в «Макбете» (акт I , сц. 5). — Прим. пер ев. ** Ср. в переводе Б. Пастернака: «Но надо лишь всегда быть наготове». — Прим. перев. *** В переводе Б. Пастернака: «Самое главное — быть всегда наготове». Здесь, как и в пред ы дущем случае, речь идет о необходимости быть постоянно готовым к смерти. — Прим. перев. всякой метафорической деятельности оно предполагает непременное наличие б у квального значения, стандартного употребления, из которого выводятся сравн е ния. И это так и есть — постольку, поскольку метафора функционирует эпифор и чески. Но несмотря на то, что эпифора действительно предусматривает сравнение в качестве своей главной части и поэтому предполагает какое-то сходство между оболочкой и подлинным содержанием, из этого не следует ни того, чтобы указа н ное сходство непременно было самоочевидным, ни того, чтобы сопоставление производилось в явном виде. Очевидное для всех сходство не дало бы никакого энергетического напряжения; голая констатация сопоставления не есть эпифора. Лучшие эпифоры отличаются свежестью; они ненавязчиво привлекают внимание к сходствам, которые не так легко заметить; они содержат, по слову Аристотеля, «интуитивное восприятие сходств несходных вещей». Напряженной вибрации можно достичь, только удачно выбрав несходные объекты, так что сопоставление происходит как потрясение, которое, однако, есть потрясение узнавания. A touch of cold in the autumn night I walked abroad And sew the round moon lean over a hedge, Like a red-faced farmer. I did not stop to talk, but nodded; And round about were the wistful stars With white faces like town children. Т. Е. Hulme , " Autumn " [Прохладной летней ночью Я прогуливался И увидел, что круглая луна склонилась над изгородью, Как краснолицый фермер. Я не остановился, чтобы вступить с ней в беседу, а лишь кивнул ей; А вокруг были тоскующие звезды С белыми лицами, как у городских детей. Т . Э . Хъюм , " Осень "*] All cries are thin and terse; The field has droned the summer's final mass; A cricket like a dwindling hearse Crawls from the dry grass. Richard Wilbur , " Exeunt " [Все крики неярки и кратки; Поле гудит последней мессой лета; * Ср. перевод И. Романовича: Осенний вечер стал прохладней; Я вышел погулять. Румяная луна стояла у плетня, Как краснорожий фермер; С ней говорить не стал я, только поклонился. Кругом толпились щупленькие звезды, Похожие на городских детей. — Прим. пер ев. Сверчок, как маленький катафалк, Выползает из сухой травы. Ричард Уилбер, " Exeunt "*] Вот мое имя смердит Хуже, чем пахнут трупы птиц В летние дни, когда небо источает жар. Вот мое имя смердит Хуже, чем пахнут рыбаки И берега заводей, где они рыбачили**. Неизвестный египетский автор, ок. 1800 г. до н.э. 6 Возможности эпифорического развития в исполнении одаренного большим в о ображением поэта многообразны, и попытки все их перечислить были бы тще т ными. Цель критического разбора состоит не в том, чтобы поставить пределы способностям и открытиям творческого разума, а в том, чтобы отметить и не слишком самоуверенно истолковать их результаты. Одним из видов эпифорич е ской деятельности, часто весьма изощренным, является вложенная эпифора, — эпифора внутри эпифоры, а иногда внутри нее и еще одна эпифора. У Шекспира встречаем целый ряд таких вложений, как, например, в сонете 65: О how shall summer's honey breath hold out Against the wrackful siege of battering days... [ O как сохранится медовое дыхание лета Под воздействием разрушительной осады все сокрушающих дней...***] Молодость здесь эпифорически описана как лето, а лето в свою очередь — как медовое дыхание. Словосочетание «медовое дыхание» может быть в свою оч е редь подвергнуто анализу, поскольку в нем мед представляет собой оболочку, к о торая эпифорически описывает дыхание как свое содержание. Здесь семантич е ская стрелка по очереди указывает от меда к дыханию, от дыхания к лету, от лета к молодости. Естественно, поэтичность данной строки разрушается в результате такого анализа, поскольку в поэзии связь частей органична, и она выглядит с о всем по-дру- * Exeunt (лат.) означает Уходят (ремарка в пьесе). — Прим. перев. ** Ср. перевод В. Потаповой: Видишь, имя мое ненавистно И зловонно, как птичий помет В летний полдень, когда пылает небо. Видишь, имя мое ненавистно И зловонно, как рыбьи отбросы После ловли под небом раскаленным. — Прим. перев. *** Ср. перевод С. Я. Маршака: Как сохранить дыханье розы алой, Когда осада тяжкая времен Незыблемые сокрушает скалы... — Прим. перев. гому, находясь на операционном столе. Однако тройное эпифорическое отнош е ние налицо, делает свое дело, даже если основная часть соответствующего пр о цесса протекает за горизонтом сознания. К эпифорической жизненности может кое-что добавить синестезия, поскольку сопоставление ощущения одного типа с тем, что поступает от другого органа чувств, побуждает читателя к одновременному созерцательному размышлению в соответствии сразу с обоими путями восприятия. Конечно, некоторые случаи и с пользования синестезии зависят, по-видимому, от в высшей степени индивид у альных рядов ассоциаций, как в строчках Рембо: А — черное, И вЂ” красное, Π— голубое, Š— жгуче-белое, а в У вЂ” зеленый цвет. Я расскажу вам все! (Перевод К. К. Тхоржевского) Сопоставления здесь столь изысканны и индивидуальны, что, хотя метафора м о жет быть в большой степени эпифорической для поэта, она едва ли не является только диафорической для большинства читателей. Бывают, однако, и другие примеры синестезии, обращенные к интерсенсорным ассоциациям, более широко разделяемым людьми на основе их собственного опыта. Нет ничего трудного в том, чтоб ы понять значение таких синесте тических метафор, как «теплый прием» и «горький упрек». Столь же быстро читатель готов воспринять различие между человеком с «голосом как промокательная бумага», человеком, голос которого «словно пуговки-глаза гремучей змеи», и героиней, о которой мексиканский пис а тель-романист пишет: «Ее голос был подобен голубым лепесткам, медленно п а дающим вниз с дерева джака ранды». Вообще эпифора, вероятно, более жизненна — то есть более значима и более действенна, — когда она явным образом связана с большим поэтическим пр о странством, будь то часть произведения или целиком все стихотворение, в кот о ром она встретилась.. The force that the green fuse drives the flower Drives my green age; that blasts the roots of trees Is my destroyer. And I am dumb to tell the crooked rose My youth is bent by the same wintry fever. [Та же сила, что толкает цветок сквозь зеленый ствол, Толкает и мой зеленый возраст; та, что подрывает корни деревьев, Разрушает и меня. И у меня нет слов, чтобы сказать искривленной розе, Что мою юность согнула та же зимняя лихорадка]. В этом отрывке из Дилана Томаса единая эпифорическая тема выдерживается на протяжении пяти строк, придавая значимость и направленность, а тем самым надлежащую силу таким индивидуальным эпифорам, как «зеленый возраст» или «зимняя лихорадка». Использование в чем-то сходной темы можно найти в стро ч ках древнего ацтекского поэта: Как трава обновляется весною, Так и мы тоже принимаем новые формы. Наше сердце пускает зеленые побеги, Из нашего тела растут цветы. Затем и то, и другое увядает. Более резко логика эпифорического развития выступает в тройном сравнении Йитса: Shakespeare's fish swam the sea, far away from land; Romantic fish swam in nets coming to the hand; What are all these lie gasping on the strand? 7 [Шекспировская рыба плавала в море вдали от берега; Романтическая рыба заплывала в расставленные сети; Что же сказать о рыбах, задыхающихся на берегу?] Диафора. Другой дополняющий тип семантического движения, связанного с метафорой, может быть назван диафорой. Здесь имеет место «движение» ( phora ) «через» ( dia ) те или иные элементы опыта (реального или воображаемого) по н о вому пути, так что новое значение возникает в результате простого соположения. Для начала можно рассмотреть достаточно тривиальный пример. В забытом ныне небольшом журнале тридцатых годов левый поэт выразил свое явно отрицател ь ное отношение к Америке, опубликовав стихотворение, в котором содержались следующие строчки: My country 'tis of thee Sweet land of liberty Higgledy-piggledy my black hen*. [Моя страна, это о тебе, Прекрасная страна свободы, Шаляй-валяй моя черная курочка.] Оставив в стороне вопросы поэтического достоинства и вкуса, отметим, что только с помощью данного соединения элементов автору удается выразить то, что не выражает по отдельности ни одна из частей. Его намерением было, очевидно, высказать антипатриотическую декларацию, но понятно, что нет ничего антипа т риотического ни в отдельно взятых первых двух строчках, ни в третьей строчке самой по себе. Антипатриотическое чувство выражено исключительно при пом о щи их соединения. Диафору в наиболее чистом виде, несомненно, следует искать в неконкретной музыке и в крайних образцах абстрактной живо- * Первые две строки представляют собой цитату из стихотворения Сэмюэля Фрэнсиса Смита «Америка»; последняя строка — из детского стишка. — Прим. перев. писи; поскольку там, где налицо какая-либо имитация или подражание, будь то подражание природе или искусству предшественников или же имитация какой-либо доступной пониманию идеи, всегда есть элемент эпифоры. Покойная Ге р труда Стайн явно стремилась приблизиться, насколько это возможно, к чистой диафоре в таких словосочетаниях, как «Сюзи, в честь которой произносится тост, — мое мороженое» и «Тишина, полная растрата пустынной ложки, полная ра с трата любого маленького бритья...». Можно процитировать наугад любое из мн о готомных сочинений мисс Стайн. Но, конечно, такая вербальная диафора никогда не может быть столь чистой, как диафора в музыке. Слова имеют скрытые смы с лы, и хотя бы некоторые фрагменты этих смыслов находят отклик у читателя. Н и кто не может отрицать, однако, что мисс Стайн приложила максимум усилий, чтобы сделать их лишенными смысла; и полезно заметить, что, изобретая такие диафорические словесные узоры, она полагала, что сводит поэзию к музыке. В самом деле, наиболее удачное воплощение ее словесные игры нашли в реально имевшем место музыкальном спектакле; тот, кто видел в 1934 г. памятную нью-йоркскую постановку «Четверо святых в трех действиях», запомнил фразы «К о торое есть некое вскоре» и «Голуби на травяном увы» не как отвлеченные обра з цы бессмыслицы, а как элементы, составляющие диафорическое единство с бог а тым лирическим контральто, исполнявшим первую фразу, и тенорами, певшими вторую, с привязчивыми мелодиями Виргилия Томпсона, со сдержанными ман е рами темнокожих певцов, с пастельными тонами декораций из папье-маше на заднем плане. Почти невозможно найти хорошие примеры чистой диафоры, которые не были бы тривиальными, поскольку диафора работает лишь в сочетании, а не изолир о ванно. Контраст, взятый сам по себе, представляет непосредственный интерес лишь с точки зрения живописи или музыки; как только контраст рассматривается в более широком контексте, появляется элемент эпифоры. Строки из стихотвор е ния Эзры Паунда «На станции метро» содержат прежде всего диафору: The apparition of these in the crowd; Petals on a wet, black bough. 8 [Появление этих лиц в толпе; Лепестки на влажном, черном суку.] На первый взгляд, эти два образа предлагают нам не более чем останавлива ю щий на себе внимание контраст. Связь между ними — это связь презентации, а не репрезентации. Сходство, которое читатель, возможно, найдет (или будет считать, что нашел) между членами сравнения, не столько априорное, сколько (пользуясь терминологией Хенле) индуцированное. Или, как сказал бы Уильям Джемс, с о единение понятий здесь основано не на сходстве, а на эмоциональном соответс т вии. Все это, несомненно, разумный способ восприятия этого двустишия. И все же, хотя образный строй этого дв у стишия представляет собою явную диафору, быть может, он содержит еще и некоторый оттенок эпифоры? Зрительное воспр и ятие цвета и фактуры внешнего мира действительно изменяется, и, возможно, н е которые читатели будут склонны усмотреть слабую степень априорного сходства сопоставляемых вещей. Можно утверждать, что соположение содержит легкий намек, слабый и едва уловимый, на предлагаемое сравнение. Больше того, как диафорический, так и эпифорический элементы обогащаются, когда данное ст и хотворение из двух строк рассматривается в контексте других стихотворений, к о торые Паунд расположил по соседству. Образ лепестков был уже введен в неп о средственно предшествующем стихотворении из трех строк, но в совершенно ином окружении; вместо современной толпы в метро поэт изображает неторопл и вую жизнь Древнего Китая, р и суя оранжевые лепестки роз и пятна желто-коричневой глины, налипшие на к а менные стены фонтана. Даже в более широком контексте сохраняется основное впечатление диафоры; но здесь может также во з никать едва заметный намек на контраст между двумя состояниями человечества; и в той мере, в какой это так, здесь будет также малая толика эпифоры. Если принять сделанные оговорки и не настаивать на том, что диафоры дол ж ны быть полностью свободны от примеси эпифоры, то можно не сомневаться в значительной и существенной роли, которую диафора играет в поэзии, — простая презентация различных деталей в новой аранжировке. «Да, конечно, — может возразить консервативно настроенный критик, — я допускаю, что это важный процесс, но почему его надо называть метафорой? Что достигается распростран е нием традиционного представления о метафоре на простое презентационное с о положение?» На это есть два ответа. Первый, мой собственный, был уже указан в начале главы; он диктуется необходимостью рассматривать два процесса, эпиф о рический и диафорический, как тесно связанные аспекты поэтического языка, к о торые, взаимодействуя, усиливают эффективность любой хорошей метафоры. Второй, косвенный, ответ состоит в апелляции к независимо сделанным наблюд е ниям различных исследователей поэзии, которые всегда подчеркивают роль ди а форического элемента в метафоре, какой бы терминологией они при этом ни пользовались. Нортроп Фрай. например, в своем глубоком исследовании «Анатомия крит и ки», утверждает, что метафрра «в своей исходной форме» есть «простое сопол о жение»; он замечает, что «Эзра Паунд, объясняя этот аспект метафоры, использ у ет в целях иллюстраций китайскую идиограмму, выражающую сложный образ, который соединяет вместе группу элементов без предикации». Он добавляет, что предикация относится к «утверждению и к оп и сательному значению», а не к п о эзии как так овой. Кольридж изобрел термин «эземпластический» [соединяющий, содействующий сплочению] для обозначения того же самого рода поэтической деятельности, а именно деятельности, состоящей в том, чтобы поместить разли ч ные детали в новую перспективу; для поэта характерна, говорит он, способность «излучать атмосферу и дух единства, кот о рый все приводит в гармонию и (как бы) сплавляет все со всем», — способность, которая обнаруживает себя в равн о весии и примирении противоположных и нес о гласованных качеств. Возможно, Шелли подходит близко к этому, когда он говорит, что метафорический язык о б наруживает «ранее не постигнутые связи вещей». Т. С. Элиот в известном отры в ке говорит не о том, как обнаруживается диафора, а о психологическом процессе, предшествующем ее созданию и учас т вующем в нем. Комментируя «кажущуюся несоразмерность и несвязанность вещей», так часто встречающуюся в поэзии, Элиот замечает: «Когда ум поэта по л ностью готов к работе, он последовательно сплавляет несоизмеримые впечатления; опыт обычного человека хаотичен, нер е гулярен, фрагментарен. Такой чел о век влюбляется или читает Спинозу; и эти два переживания не имеют ничего общего друг с другом, или со стрекотанием пиш у щей машинки, или с запахом стряпни; в сознании поэта эти впечатления уже о б разуют новые комплексы» 9 . Наряду с такими свидетельствами, как только что приведенные, полезно сопо с тавить некоторые из определений метафоры, предложенных Э. Джорданом: «Метафора, таким образом, представляет собою ... словесную формулировку реальности, которая заключена в многообразии, воспринимаемом как сложная с о вокупность свойств». «[Метафора есть] утверждение индивидуальности; утверждение, посредством которого комплекс реальных качеств становится индивидом или утверждает себя как реальность». «[Метафора есть] вербальная структура, которая в силу своей формы утве р ждает реальность объекта. Форма здесь, как и везде, представляет собою систему взаимосвязанных признаков, которая превращает совокупность своих элементов в гармоническое целое. Это целое и есть объект, существование которого утве р ждает метафоры». «Идея о том, что метафора выражает сходство или различие, есть, быть может, результат нечеткого представления, что метафора всегда предполагает разнообр а зие свойств описываемой ею действительности, но эта идея, как представляется, недооценивает тот факт, что существенное значение разнообразия состоит не столько в качественных различиях, сколько в качественном многообразии и н е пременном присутствии неограниченного количества частных свойств, досту п ных для обобщения» 10 . В некоторых случаях диафорический синтез скрепляется и как бы символиз и руется господствующим образом. Такой образ может выбираться произвольно, на основе личного впечатления поэта, ощущающего некоторое скрытое или поте н циальное соответствие, или же может иметь более общую значимость. Раннее стихотворение Уоллеса Стивенса «Тринадцать способов смотреть на дрозда» представляет собою пример первого типа; его тринадцать строф связаны диаф о рически путем простого соположения, и присутствие дрозда в каждой из них обеспечивает подобие единства, которое является чисто презентационным, без какой-либо ощутимой эпифорической значимости. I Among twenty snowy mountains The only moving thing Was the eye of the blackbird. II I was of three minds Like a tree In which there are three blackbirds. III The blackbird whirled in the autumn winds. It was a small of the pantomime. IV A man and a woman Are one. A man and a woman and a blackbird Are one. V I do not know which to prefer, The beauty of inflections Or the beauty of innuendoes, The blackbird whistling Or just after. XIII It was evening all afternoon. It was snowing And it was going to snow. The blackbird sat In the cedar limbs 11 . [ I Среди двадцати снежных вершин Единственным, что двигалось, Был глаз дрозда. II Я был о трех умах, Подобно дереву, На котором сидят три дрозда. III Дрозд кружился в осенних ветрах. Это была частица пантомимы. IV Мужчина и женщина Суть одно. Мужчина и женщина и дрозд Суть одно. V Я не знаю, что предпочесть: Красоту изгибов, Или красоту намеков, Или свист дрозда, Или просто потом. XIII Все время после полудня был вечер. Шел снег И собирался идти снег. Дрозд сидел На ветвях кедра.] С другой стороны, когда образ, господствующий над диафо рой, имеет некот о рую узнаваемую значимость, — как, например, элиотовские господствующие о б разы Бесплодной Земли, Розового Сада и Неподвижной Точки, — тем самым вв о дится элемент эпифоры. Каждый из этих тр е х образов появляется в стихах уже со своими значениями и общепринятыми ассоциациями; намекая на них, образ раб о тает эпифорически. Поэма «Бесплодная Земля» в целом действует на читателя прежде всего при помощи зачастую неожиданного синтеза различных образов и ситуаций; в этом смысле она диафорична. Но его господствующий образ (объя в ленный в заглавии) и многие из второстепенных образов (например, Тирезий, Лжеклеопатра, сидящая за туалетным столиком, голос грома и т. д.) действуют также и эпифорически. Существенные потенции диафоры лежат в том очевидном онтологическом факте, что из каких-то комбинаций прежде не сочетавшихся элементов могут ра з виться, то есть попросту родиться, новые свойства и новые значения. Если во з можно вообразить состояние вселенной, которое имело место, скажем, триллион лет назад, до того как атомы водорода и кислорода соединились, то можно смело полагать, что в то время не было воды. Позднее, с течением времени наступил момент, когда вода появилась, — именно тогда, когда эти два необходимых эл е мента наконец соединились при соответствующих температурных условиях и с о ответствующем давлении. Подобным же образом новые явления возникают и в области значения. Как в природе новые свойства рождаются в результате новых способов соединения элементов, так и в поэзии новые смыслы рождаются в р е зультате соположения ранее несоединимых слов и образов. Такой диафорический синтез — необходимый фактор существования поэзии. Однако более интересны случаи, когда он действует совместно с другими факторами. Эпифора и диафора в соединении. Обычно наиболее интересными и эффе к тивными примерами метафор служат те, в которых так или иначе соединяются эпифорические и диафорические факторы. Разнообразие способов соединения о г раничено только тем, насколько богатым оказывается поэтическое воображение, и следующие ниже примеры отражают лишь некоторые из многих возможностей. «Падение Рима» Одена служит особенно ясным примером разделения труда между этими двумя факторами. За исключением последней строфы, все стихотв о рение построено главным образом на эпифоре: тема падения Рима безошибочно воспринимается как косвенное описание современного состояния цивилизации. Но в самом конце происходит резкий скачок, и в последней строфе без каких-либо объяснений делается следующее простое сопоставление: Altogether elsewhere, vast Herds of reindeer move across Miles and miles of golden moss, Silently and very fast 12 . [В целом еще где-нибудь обширные Стада северных оленей передвигаются Миля за милей по золотистому мху Молча и очень быстро.] Диафорический характер этой внезапной перемены декорации становится еще более очевидным, если мы попытаемся в виде эксперимента вставить слово but 'но' в начало первой строки. Обратите внимание, как в результате этого небольш о го добавления ослабляется поэтическая сила. Ведь в то время как в версии Одена это четверостишие появляется в виде диафоры, достигая своей цели путем пр о стого соположения, в воображаемой модификации смысл представлен едва ли не в обнаженном виде. Контраст теперь утверждается явным образом, тогда как раньше это была всего лишь презентация; в результате контраст в значительной степени утрачивает диафорический характер, приобретая характер эпифорич е ский. Ибо в этой новой версии слишком подчеркивается то обстоятельство, что эти далекие олени выступают как знак чего-то еще — некоторого возможного с о стояния человечества, существенно отличного от того, с чем ассоциируется пад е ние Рима. В версии Одена эпифорический оттенок, более легкий и более тонкий, порожд ается исключительно самой диафо рой, а не при помощи какого-либо сп е циального вербального или наглядно-образного средства. Более частый тип соединения представляет собою группу разнообразных эп и фор, служащих оболочками для единого содержания, тогда как диафора состоит в ранее не встречавшихся соположениях нескольких образов-посредников, как в следующем образчике древней философской поэзии из текстов Египетских пир а мид: В моих глазах сегодня смерть: Как в больном человеке, начинающем оправляться От тяжелого недуга. В моих глазах сегодня смерть: Как запах мирры, Как сидение п од парусом лодки ветреным днем. В моих глазах сегодня смерть: Как проторенная тропа, По которой возвращаются мужчины с войны. В моих глазах сегодня смерть: Как снятие покрова с неба, В котором человек достигает того, о чем он ранее не имел представления. В моих глазах сегодня смерть: Как желание человека увидеть свой дом После долгих лет, проведенных в плену 13 *. Аналогичный метод используется в древних философских сочинениях, как, н а пример , в «Упанишадах», когда диафори ческая последовательность эпифорич е ски ориентированных образов подается как средство понудить ум размышлять о Брахме через множество подходов, каждый из которых недостаточен сам по себе. Неизбежная обреченность попыток выразить истину в конечной инстанции, и с пользуя одну эпифору за другой, сама по себе поучительна, как бы говорят нам индусские гуру. Подобным образом в следующем отрывке из китайской поэмы «Дао дэ цзин» (гл. 11) встречаем диафорическое соположение отдельных эпифор, изображающих разные углы зрения, под которыми рассматривается скрытая, но всегда находящаяся в центре внимания реальность. Мы соединяем тридцать спиц и называем это колесом; Но это происходит в пространстве, где ничто не говорит о полезности колеса. * Ср. перевод В. Потаповой: Мне смерть представляется ныне Исцеленьем больного, Исходом из плена страданья. Мне смерть представляется ныне Благовонного миррой, Сиденьем в тени папируса, полного ветром. Мне смерть представляется ныне Торной дорогой, Возвращеньем домой из похода. Мне смерть представля ется ныне Небес прояснен ь ем, Постижением истины скрытой. Мне смерть представляется ныне Домом родным После долгих лет заточенья. — Прим. перев. Мы придаем форму глине, чтобы создать сосуд; Но это происходит в пространстве, где ничто не говорит о полезности сосуда. Мы пробиваем двери и окна, чтобы сделать дом; И это в тех пространствах, где ничто не говорит о пользе дома. Итак, совершенно подобно тому, как мы извлекаем пользу из того, что есть, нам следует признавать полезность того, чего нет. Заключительная строка выглядит здесь как избыточное истолкование; прово р ному уму предшествующие три образа могли бы и сами по себе сказать больше благодаря общей суггестивности, не требующей педантичного разъяснения. Оч е видно, роль этой растолковывающей строки во многом подобна той роли, кот о рую играло бы предполагаемое «но» в четверостишии Одена; в обоих случаях ощущается назойливость, мешающая согласованному взаимодействию эпифоры и диафоры. Иногда эпифорический или диафорический характер отрывка претерпевает сдвиг в зависимости от меняющегося поэтического контекста. То, что выглядит как диафора при изолированном рассмотрении, может оказаться эпифорой в ко н тексте стихотворения, рассматриваемого как целое, и обратный сдвиг также во з можен. Первый тип сдвига можно иллюстрировать следующим примером образного текста: Are the halls of heaven broken up That you flake down on me Feathered strips of marble ? [ Хляби ли разверзлись небесные , Что вы обрушиваетесь на меня, Крылатые кусочки мрамора?] Соположение этих образов само по себе производит впечатление диафоры: они ни демонстрируют, ни требуют какого-либо оправдания, лежащего вне их самих. Но посмотрите, что происходит с ними, когда они располагаются под заголовком, которым снабдил их писатель Ричард Олдингтон: The Fawn Sees Snow for the First Time ['Молодой олень видит снег первый раз в жизни' ] 14 . Иллюстрацией обратного соотношения может служить двустишие из «Погони» Роберта Пенна Уоррена: In Florida consider the flamingo Its color passion but its neck a question 15 . [Во Флориде обратите внимание на фламинго, Его цвет — страсть, но его шея — вопрос] Живая ирония этих двух эпифор сразу же бросается в глаза. «Его цвет — страсть» — это непривычная инверсия привычной эпифоры. Достаточно обычно, говоря о страсти, упоминать красный или пурпурный цвет, играющий роль об о лочки. Здесь неожиданная встряска достигается тем, что речь идет о цвете, кот о рый теперь становится подлинным содержанием, тогда как страсть (какой бы смысл ни имело это слово для того или иного читателя) играет уже роль оболо ч ки. «Его шея — вопрос» обладает веселой многозначностью. Здесь есть не только очевидный, зрительный образ, уподобляющий шею фламинго знаку вопроса, сходному с ней по форме; здесь есть также более умозрительный смысл, име ю щий в виду загадку принадлежности столь странной шеи птице такого страстного цвета. С другой стороны, вся эта точно подогнанная эпифор и ческая комбинация становится диафорой в более широком контексте стихотворения, когда она н е ожиданно, без всяких комментариев, появляется в четвертой строфе в мизансцене с совсем другими образами — «горбун на углу, с каучуком и шнурками для бот и нок», за которой следуют эпизоды с драматическими эффектами в клинике у до к тора. В наиболее искусных примерах метафоры между эпифори ческими и диафор и ческими элементами, пожалуй, нет четкой границы, оба они действуют в нера з рывной связи как гармонирующие друг с другом и дополняющие друг друга фа к торы: Моя незрелая юность, Когда я был зелен в своих суждениях. В обрамлении светлых волос Вино жизни иссякло, и только осадок Остался в погребке, чтобы им хвастаться. Мы томились в камерах моря Увитые красными и коричневыми водорослями морских дев. Ты — блаженная душа; а я прикован К огненному колесу, так что мои собственные слезы Жгут, подобно расплавленному свинцу. Или когда-нибудь серебряный шнурок да развяжется, или золотая чаша да будет разбита, или кувшин да будет разбит у фонтана, или круг у колодца... О том, что в каждом из этих примеров есть эпифора, свидетельствует ощущ е ние подспудной способности слов обозначать нечто большее, чем то, что они бу к вально говорят. Что здесь есть также диафора, видно из того, что каждое выск а зывание обладает свойством почти полной непереводимости*. Каждая хорошая метафора оставляет за адресатом право понимать ее, как тому заблагорассудится; такая установка характерна, вообще говоря, для диафоры; двусмысленное указ а ние свойственно невидимому персту эпифоры. Роль эпифоры сводится к тому, чтобы намекать на значение, творческая роль диафоры в том, чтобы вызывать к жизни нечто новое. Серьезная метафора отвечает обоим этим требованиям. * Указанное свойство разбираемых примеров в ряде случаев вынуждало выбирать при перев о де лишь одно из нескольких возможных осмыслений. — Прим. перев. АРХЕТИПИЧЕСКИЙ СИМВОЛ Пятый класс символов, архетипический, состоит из символов, которые несут одно и то же или очень сходные значения для большей части, если не для всего человечества. Можно легко обнаружить тот факт, что некоторые символы, такие, как «небесный отец и земная мать», «свет», «кровь», «верх — низ», «ось колеса» и др., появляются вновь и вновь в столь отдаленных в пространстве и времени культурах, что какое-либо историческое влияние или причинная связь между н и ми были бы невероятными. Почему встречаются такие не связанные между собой одинаковые явления? Во многих случаях найти причину совсем несложно. Н е смотря на значительное разнообразие человеческих обществ, их способов мы ш ления и их реакций, как в физическом, так и в основном психическом строении человека есть определенное естественное сходство. Все люди подвержены физ и ческому закону тяготения, и поэтому идти вверх обычно более трудно, чем вниз; это делает естественной ассоциацию идеи восхождения вверх с идеей достиж е ния, а также ассоциацию различных образов, коннотирующих высоту или подъем, с идеей превосходства, а нередко и привилегированного положения и власти. Всякий поэтому найдет естественным выражение «пробиваться наверх», но не «пробиваться вниз». Король господствует «над» своими подданными, а не «под ними»*. Мы «берем верх над» обстоятельствами и торжествуем «над» (а не «под») соблазнами. Различные образы, связанные в опыте с идеей «верха», такие, как летящая птица, стрела, пущенная в воздух, звезда, гора, каменный столп, ра с тущее дерево, величественная цитадель, стали обозначать (каковы бы ни были другие значения, которые могут быть приписаны тому или другому из соответс т вующих выражений) нечто, достойное вожделения, предмет устремления, то есть в некотором смысле Благо. Низ в одном из двух характерных для этого слова т и пов контекстов связан с противоположными коннотациями. Мы «низко падаем», поддаваясь дурным привычкам, или оказываемся «на дне», становясь банкротами, пороки или нищета не «возвышают» нас. Образ Бездны в религиозной символике, связанный с представлением о крутом обрыве, подкрепляется глубоко лежащим в человеке страхом падения, внезапной утраты точки опоры (как это может быть эмпирически обнаружено при наблюдении над детьми). Отсюда вероятность св я зи понятия «низ» с идеями пустоты и хаоса. В более значительных образцах си м волического творчества — в частности, таких, которые оказывали на человека наибольшее религиозное и художественное воздействие, — «верх» и «низ» не в ы ступают в чистом виде, но всегда сливаются с другими родственными идеями и образами: * Ср. насмехаться над, издеваться над, верховодить и м н. др. — Прим. перев. с опаляющим светом божественной мудрости, с одной стороны, и с хаотической тьмой муки, утраты и наказания — с другой. Но с понятием низа ассоциируется еще и второе символическое значение, ост а вившее меньше следов во фразеологии разговорного языка, но сыгравшее гораздо более значительную роль в миропоэтическом творчестве. Ибо «внизу» указывает на щедрое лоно земли — праматери и кормилицы всего живого. Контраст «верх — низ», когда он принимает более конкретную форму, относясь соответственно к небу и земле, легко поддается олицетворению и тем самым стремится стать тем, что в последующих главах будет определено как «мифоид». Архетипический символ «кровь» имеет парадоксальную природу и создает б о лее значительное, чем обычно, напряжение. Его полный семантический спектр включает элементы, связанные как с добром, так и со злом, причем первый — достаточно ясный, а второй — относительно темный, но из-за этого еще более зловещий. Понятно, что позитивная часть значения «кровь» должна коннотир о вать жизнь, отсюда и всякого рода могущество, включая и физическую силу и т и тулы, получаемые по наследству, понятно и то, что с незапамятных времен люди использовали красящие вещества красного цвета, чтобы волшебным образом пр и дать вещам силу. Однако в большинстве кровь связана и с более зловещим смы с лом, это делает ее неким табу — то есть превращает ее в нечто такое, что требует почтительности, с чем можно иметь дело лишь в исключительных случаях и что не допускает бесцеремонного обращения. Наиболее очевидно то, что, поскольку кровопролитие часто связано со смертью, кровь становится (объявляется ли это специально или нет) символом смерти. Кровь также связывается с потерей неви н ности и с менструальным циклом у женщин — событиями, упоминание которых табуировано в первобытных культурах. Кроме того, по естественной логике, кровь ассоциируется в сознании с той страшной карой, которую навлекает на себя нарушивший клятву: ведь один из довольно распространенных обычаев при даче клятвы состоит в том, что договаривающиеся стороны смешивают свою кровь в знак того, что отныне они становятся братьями, — символический акт, который, учитывая представление нерушимой братской верности, обеспечивает надежность клятвы; таким образом, нарушить клятву — значит запятнать общую кровь. Поскольку кровь связывается с такими моментами жизни племени, как смерть, рождение, половая зрелость, физическая сторона брака, война, а также и с такими более общими понятиями, как здоровье и сила, она соотносится почти с тем же кругом основных понятий и ритуалов, которые ван Геннеп назвал «обрядами пр е вращения» ( rites de passage ) 16 . Согласно хорошо документированной теории ван Геннепа, всякое значительное событие в жизни племени или индивида (в те вр е мена, когда эти два аспекта четко не разграничивались) рассматривается как п е реход от одного состояния бытия к другому, как момент, когда человек умирает и одновременно вновь рождается в новом качестве. Такие переходные события в жизни племени должны окружаться соответствующими церемониями; такие ц е ремонии являются одновременно магическими (в той мере, в какой они помогают событию, способствуя его завершению) и подражательными (в той мере, в какой они просто воспроизводят в человеческих терминах — при помощи танца, песни и образа — то, чем событие является по своей природе). Магия и подражание на самом деле неразделимы в первобытной культуре, но именно подражание, имеет непосредственное значение для понимания символов. Образы и артефакты, связанные с переходными событиями, характеризуются значительным разнообразием; однако нередко за различиями можно обнаружить функциональное сходство. Курение трубки, фаллос и вспахивание поля — это, на первый взгляд, существенно различные образы-идеи; однако все они по разным причинам обнаруживают тенденцию стать символической оболочкой, указыва ю щей на основные переходные события. Так, у североамериканских индейцев, ср е ди которых был распространен обычай курения трубки, это занятие могло одн о временно связываться с переходом от мира к войне и от войны к миру, от жизни к смерти и (в случае рождения ребенка) от смерти к жизни, от болезни к выздоро в лению, от засухи к дождю и от посева к урожаю. Фаллос также, являясь, впрочем, более универсальным символом, чем курение трубки, может соотноситься пра к тически с тем же самым кругом значений. Его отношение к крови, потенции, во с производству потомства и смерти не нуждается в подробных комментариях. Его отношение к растительности и выращиванию урожая подкрепляется широко ра с пространенной готовностью видеть связь между соитием и двойным актом всп а хивания и засевания поля. Макс Мюллер доказал филологическую родственность корней ar - в arable * и er - в eros **, в которой он видит один из многих примеров того, как древняя естественная метафора вживается в ткань языка и впоследствии утрачивает свое образное звучание. Отдельные свидетельства, подтверждающие эту мысль, можно найти в античной литературе. Креонт в «Антигоне» Софокла, объявляя, что его сын Гемон не может взять в жены осужденную на смерть Ант и гону, цинически замечает: «Есть и другие поля, где он может пахать своим пл у гом». Тысячелетием раньше в Египте мудрый Птах-Хотеп дал следующий знам е нитый совет мужьям: «Относитесь к своей жене с должной заботой. Она плод о родное поле, которое ее господин должен возделывать» 17 . Из всех архетипических символов, вероятно, нет более широко * Arable от лат. arabilis 'пахотный, годный к пашне'. — Прим. перев. ** Eros (греч.) 'любовь'. — Прим. перев. распространенного и более непосредственно постигаемого, чем «свет», символ и зирующий определенные умственные и душевные качества. Даже в нашем совр е менном повседневном языке к явлениям ментальной сферы относятся многие слова и выражения, возникшие из ранних «световых» метафор: прояснить, осв е тить, иллюстрировать, ясный, яркий и т. д. В целом все эти слова перестали функционировать как активные метафоры и утратили какое-либо напряжение, превратившись в расхожую монету; бывает, однако, так, что более эксплицитные выражения, вроде пролить свет на что-л., сохраняют свою метафорическую пр и роду для тех, кто употребляет их сознательно. Самый ранний из известных примеров светового символа встречается в дре в ней Месопотамии в конце третьего тысячелетия до н. э. Примерно сорок — сорок пять столетий тому назад в Сиппаре, в плодородной долине между Тигром и Е в фратом, была прославленная школа, самая древняя из всех когда-либо засвид е тельствованных. Сюда со всей Месопотамии, а возможно, и из прилегающих о б ластей, собирались желающие учиться молодые люди. Раскопки показали, что они сидели на грубых каменных скамьях без спинки; по тому, что мы знаем об этой древней культуре, можно судить, что их занятия состояли главным образом в обучении искусству клинописи, медицине, включавшей и магию, астрономии, к о торая была неотделима от астрологии, мифологии и теогоническим учениям, о т носящимся к их сложному и часто запутанному пантеону. Незадолго перед второй мировой войной оксфордская археологическая экспедиция обнаружила камень, на котором еще можно было различить древние письмена, служивший, по мнению археологов, перемычкой основного дверного проема школы. Студента, который приближался к входу в здание, приветствовали слова: «Да сияет подобно солнцу тот, кто пребывает в месте учения!» 18 Можно отметить три особенности света, наводящие по аналогии на мысль о некоторых важных свойствах разума и духа, для которых аналогия со светом ср а зу приходит на ум как символ. Прежде всего и наиболее очевидным образом свет является условием видимости, он ясно очерчивает контуры, исчезающие в темн о те. Сделав легкий и естественный метафорический шаг, мы можем перейти от этого наблюдаемого действия света в физическом мире, состоящего в прояснении пространственных границ и форм, к действию разума, устанавливающего гран и цы и формы идей в интеллектуальных конфигурациях. Таким образом, свет легко становится знаком конфигурации идей — то есть знаком разума в его наиболее характерной форме. В мифопоэтические времена, однако, свет не является сущностью, связанной исключительно со зрением. Современные бытовые приборы столь успешно п о могли нам разделять свет и тепло, что мы склонны забывать, насколько естес т венной была связь между этими двумя явлениями в древние времена и насколько естественно поэтому было думать о них как о двух аспектах одной и той же су щ ности, воспринимая и то и другое как проявление этой сущности. Даже в холо д ный зимний день человеческий организм мог ощущать тепло солнца. Таким обр а зом, и в тех контекстах, в которых свет играл роль символа интеллектуальной я с ности, он также имел тенденцию быть носителем определенных коннотаций, св я занных с огнем. Связь с согревающей силой огня — одна из важных коннотаций для истории символизма. Как огонь, сияющий светом, согревает тело, так и и н теллектуальный свет не только является нашим наставником, но и стимулирует разум и дух. Можно легко представить, что концепция интеллектуального света, как он понимался в давние времена, включала в себя пыл восторга не только в к а честве необязательного добавления к его значению, но и в качестве естественного и неотделимого аспекта. Наконец, отметим еще одно свойство огня, которое всегда будоражило лю д ское воображение и не поддавалось рациональному объяснению: его кажущаяся способность к самопроизвольному зарождению и быстрому самовоспроизвед е нию. С древнейших времен люди замечали с благоговейным ужасом, что огонь может возникать в результате внезапного воспламенения и что его размер и и н тенсивность могут увеличиваться с драматической быстротой. Более управля е мым образом пламя могло быть размножено от факела к факелу и от очага к оч а гу. Это наводило на мысль о символической «заразительной» способности инте л лекта передавать другому интеллекту свой свет и жар, иными словами, свою му д рость и свое воодушевление. Наряду с этими тремя главными свойствами огня, составляющими материал ь ную основу его символической ценности, с ним связывается и еще одна важная особенность. В древние времена существовала широко распространенная, хотя и не универсальная ассоциация огня с идеей верха. Огонь склонен взлетать кверху; больше того, источником земного огня и света является в конечном счете солнце, которое каждый день находится над нами высоко в ясном небе. Верх, как уже б ы ло отмечено, имеет преимущественно положительные символические коннот а ции; отсюда и огонь обычно также коннотирует добро, когда связывается с идеей направленности вверх. В мифологии боги света, а в дальнейших монотеистич е ских продолжениях Бог Света, обычно обитают на сияющем небе или же на св я щенной горе, озаряемой лучами солнца. Внизу лежит темное чрево Матери-Земли; последняя, хотя и находится в некоторой символической оппозиции по о т ношению к небу, не противопоставлена ему аксиологически, поскольку естес т венные коннотации Матери-Земли включают не только мертвые тела и привид е ния, но также и возможности зарождения и поддержания новой жизни. В мифол о гии противоположным членом символического отношения нередко оказывается совсем не то, что мы бы ожидали, исходя из законов логики. Таким образом, становится понятным, почему к древним божествам света, т а ким, как Ахурамазда в зороастрийском Иране, или огня, как Агни в ведийской и индуистской мифологии, или вообще к богам, живущим «там наверху» в сия ю щем небе, обычно относились и, соответственно, обращались как к обладателям и источникам знания, особенно морального знания. Ахурамазда не только могущ е ственный господин ( ahura ) и сияющий ( mazda ), но также и мудрый*, как об этом свидетельствуют многие гимны Авесты. К Агни, «богатство которого свет» и к о торый является богом, особенно тесно связанным с домашним очагом, часто о б ращаются в Ригведе как к «знающему» и «мудрому». В различных древних рел и гиях можно найти много подобных примеров; близкие представления оказали то или иное влияние и на словарь, используемый современными религиями. Тем не менее полезно избегать слишком напрашивающихся обобщений; следует иметь в виду, что, хотя тот или другой бог света действительно, как правило, имеет те н денцию быть также и богом знания, различные пути развития мифов о богах м о гут приостанавливать и модифицировать эту тенденцию. Так, в Индии ведийского периода Дьяус, бог ясного неба, как будто вовсе не выделяется умственными и душевными качествами, тогда как Варуна, бог космоса и ночного неба, обладает этими качествами. Ибо нравственная мудрость Варуны, его способность прон и кать взглядом в сердца грешников связывается с тем, что его почитатели могут созерцать его ночью, когда он смотрит вниз тысячью своих огненных глаз. Еще одна характерная черта света, которая приобрела символическое значение, состоит в том, что чрезмерно яркий свет нередко производит ослепляющий э ф фект, особенно на слабые глаза, и поэтому начинает ассоциироваться с тьмой. Х о тя вечность и предстает в поэзии Генри Вогана как «огромный круг чистого и бесконечного света», но поэт изображает мистерию встречи с Божеством как «глубокую и ослепительную тьму». В Писании также встречается та же самая т е ма чрезмерно яркого света, порождающего тьму. Хотя псалмопевец и обращается к Богу как к тому, кто одевается «светом как ризою», но он также описывает Его как того, кто «мрак сделал покровом Своим». Эти противоположные представл е ния в какой-то степени логически примиряются в отрывке из Послания к Тим о фею, в котором Павел описывает Бога как обитающего «в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и видеть не может»**. * Ср. русск. мудрый, этимологически родственное др.-перс. mazda . — Прим. перев. ** См. Пс. 103, 2; 17, 12; 1-е Тим. 6,16. В целом в христианской традиции Господь устойчиво связывается со светом; однако понимание, в соответствии с которым в сиянии дня можно встр е тить лишь сатану (само имя которого — Люцифер — значит 'светоносный'), а Бога следует искать во мраке, также встречается (ср. у Рильке: Gott ... du bist so dunkel 'Боже... ты так темен'). — Прим. перев. Свет для тех, кто неспособен узреть его, все равно что тьма. Мысль, что свет и тьма представляют собою взаимодополняющие и неотдел и мые друг от друга части мирового Целого, часто встречается (хотя нередко и без каких-либо иерархических импликаций) во многих религиях мира. В музее г. О а хаки хранится знаменитый медальон древних сапотеков, извлеченный из гробн и цы в Монте-Альбане. Он имеет форму небольшого диска, наполовину из золота, наполовину из серебра, с удивительно прямой и тонкой линией, которая делит диск пополам на два полукруга. Традиционный китайский символ инь и ян также предстает в виде диска, разделенного на две равные половины, но в качестве ра з деляющей линии здесь выступает змееобразная кривая (перевернутое S ), и по д сказываемая антитеза имеет и ряд смежных коннотаций, главные из которых м о гут быть обозначены на языке такими парами, как светлый — темный, мужской — женский, жизнь — смерть и знание — незнание. Трубка мира у индейцев пр е рий могла быть также трубкой войны, в зависимости от тех обстоятельств, в кот о рых она ритуально выкуривалась; ведь клубы табачного дыма, ассоциируемые иконическим образом с облаками, а отсюда, с дождем, а отсюда с ростом раст е ний и с изобилием, могут также внушить мысль о мрачных тучах, закрывающих солнце, и тем самым о суровой угрозе войны. Эти несколько парадоксов имеют между собой очевидное сходство, и в общей истории символов антитеза «свет — тьма» нередко является естественным символическим представителем других а н титез. Образ света, таким образом, исключительно подходит для роли основного имажистского символа разума: свет — это семантическая оболочка, а разум — подлинное содержание. Органическая связь между ними выражена в древней з о роаст рийской поговорке, сохраненной для нас Порфирием: «Тело Ахурамазды — свет, его душа — ум». Разум есть нечто трудноуловимое и неоднозначное, и едва ли когда-нибудь будет найден адекватный метод анализа, который приведет к полному постижению его природы. Но по крайней мере одно необходимо прис у щее разуму свойство нам известно — его способность к разграничению. Идет ли речь об активной деятельности или о спокойном размышлении, разграничител ь ная способность остается фундаментальной характеристикой разума, и именно эту способность свет символизирует прежде всего. Когда Гаты в «Авесте», обращаясь к Божеству, называют его Ахурамазда, «Господь Свет», они создают сложный образ, сам по себе достаточно распростр а ненный для того, чтобы считаться архетипическим. Могущественный владыка земной или небесный, естественно, погружен в свет; и обратно, свет достоин п о клонения и подчинения. В слове glory 'слава; триумф; сияние' зафиксирована г о товность древних связывать эти две идеи власти и света. Считается, что и лат. gl o ria и греч. doxa из Септуагинты представляют собой перевод древнееврейского слова, означавшего «интенсивный свет». Соответственно английское слово glory не только коннотирует, подобно прилагательному glorious , высокое происхожд е ние, но и обозначает в иконографическом контексте излучение сияния, окружа ю щего группу религиозных персонажей — в отличие от нимба, окружающего од и ночную фигуру на иконе. Свет и слава, или свет и власть, всегда стремились к объединению. Свет и власть — это два образа-понятия, знакомые из опыта, которые являются элементами сложного архетипического образа-понятия Божества. «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы»*. Это положение Писания — одно из многих христ и анских утверждений, отражающих представление о свете как о символе божес т венности. В богословии образ-понятие света развился в абстрактную идею всев е дения, а образ-понятие власти — в абстрактную идею всемогущества. Хотя идеи всеведения и всемогущества непостижимы с точки зрения человека и, возможно, внутренне противоречивы со строго логической точки зрения, это не уменьшает их символическую значимость. Мифологические понятия света и власти и бог о словские понятия всеведения и всемогущества выполняют примерно сходные с е мантические функции. В мифологические времена идея власти была ближе к идее отцовства, чем с е годня, и концепция Бога-отца, хотя и не универсальна, распространена очень ш и роко. Зевс был отцом многочисленных потомков, в большинстве случаев вн е брачных, и, в общем, его поведение как архетипического родителя вполне по д тверждало учтивое замечание Аристотеля: «Было бы весьма странно, если бы кто-нибудь любил Зевса». Тем не менее во многих частях Греции были храмы, п о священные Зевсу, и были такие, кто ему поклонялся. Более того, филологические данные свидетельствуют о том, что именно его отцовство почиталось достойным поклонения. Так, имеются доантичные указания на то, что вокативная форма Zeu peter (Отец Зевс, параллельно лат. Ju - piter и санскр. Dyau - piter ) употреблялась в роли прямого обращения. Концепция Бога как строгого, но любящего отца в хр и стианском смысле не была принята настолько широко, чтобы рассматривать ее как архетипическую; но отцовство в том или другом понимании, не обязательно имплицирующем высокие моральные качества или привлекательность, предста в ляет собой архетипический религиозный символ. Существует достаточно общая связь этой группы символов с другим архетип и ческим символом — Словом. Человек по своей природе и говорящий, и тот, к к о му обращена речь; по мере того как увеличивается его склонность к рефлексии, диалог становится внутренним и не произносимым вслух, но от этого не менее реальным. Всякий человек, обладающий нравственным чувством, постоянно ощущает себя чьим-то адресатом — не в * Цитата из Нового Завета (1-е Иоан. 1, 5). — Прим. перев. том смысле, что он галлюцинирует, а в том смысле, что он внимает некоему та й ному беззвучному голосу, воспринимаемому внутренним ухом. Это нечто, леж а щее вне желаний, способное иногда подавить или же возбудить желание. Так, слово (Логос) имеет тенденцию стать слуховым образом, символизирующим пр а вильность, Должное, что придает смысл суждениям морали. На первобытном уровне божественные предначертания символизируются в определенных физич е ских звуках: таким символом часто служит порывистый ветер, а так называемый бык-ревун (трещотка, имитирующая завывание ветра) используется в некоторых индейских племенах Северной Америки и у других народов для изображения г о лоса призываемых и воодушевляемых им сверхъестественных сил. Часто раскат грома воспринимается естественным образом как звуковое воплощение и репр е зентация божественного указания. По мере того как религии развиваются в ст о рону большей духовности, внешние шумы перестают играть важную роль, но слуховой образ-символ Логоса сохраняется, как об этом свидетельствует такое выражение, как «голос совести», или такое слово, как «призвание» [англ. vocation от лат. vox 'голос']. Универсальная притягательность воды как архетипического символа связана с ее очистительной силой в соединении со свойством поддержания жизни. Тем с а мым вода начинает символизировать как очищение, так и начало новой жизни, и в христианском таинстве крещения обе эти идеи объединяются: используемая в этом обряде вода символически очищает от первородного греха и одновременно символизирует вступление крещаемого в новую духовную жизнь. Последний а с пект особенно суггестируют такие выражения, как «вода живая» из беседы Иис у са с самарянкой у колодца (Евангелие от Иоанна, гл. IV ), или эпизод из неканон и ческого Евангелия от Евреев, в котором Святой Дух нисходит не в виде голубя, а в виде фонтана воды. За пределами христианства можно найти неограниче нное число аналогичных примеров символики, связанной с водой. Среди всех значительных архетипических символов едва ли не самым сове р шенным в философском отношении является «Круг» с его наиболее частой обра з ной конкретизацией в виде «Колеса». С древнейших исторических времен круг повсеместно признается самой совершенной из фигур, как из-за своей формал ь ной простоты, так и по причинам, изложенным в афоризме Гераклита: «В круге начало и конец совпадают» 19 . Когда круг конкретизируется как колесо, появляю т ся два дополнительных свойства: колесо имеет спицы и вращается. Спицы колеса воспринимаются как иконический символ солнечных лучей; причем и спицы, и лучи символизируют созидательную силу, которая исходит из некоторого единого дарующего жизнь источника и воздействует на все в мире. Что касается вращения колеса, то оно имеет ту особенность, что, когда ось зафиксирована, движение спиц и обода оказывается равномерным, — особенность, которая без труда стан о вится симв о лическим обозначением того закона человеческой жизни, согласно которому найти в своей душе незыблемый стержень — значит навести устойч и вый порядок в своих ощущениях и действиях. Подобно многим другим архети п ическим символам, колесо потенциально а м бивалентно. Оно может иметь положительную либо отрицательную значимость или иногда и ту и другую. Что касается отрицательной стороны, то на Западе к о лесо может символизировать рискованную игру судьбы, а на Востоке — непр е кращающийся цикл умираний и возрождений, от которого тщетно искать изба в ления. Йога для индусов есть школа терпеливого овладения искусством делания и неделания, которое готовит человека к такому избавлению. Что до положител ь ной стороны, то в индуистской традиции колесо, помимо символического знач е ния, связано с дхармой, или божественным законом. В буддистской иконографии широко используется «Колесо Закона», и, согласно широко распространенной л е генде, Будда совершил поворот «колеса дхармы», произнеся свою первую проп о ведь после того, как достиг духовного просветления под деревом бодхи (так н а зываемую «Проповедь в Парке Оленя»). В соответствии с традиционным риту а лом китайского буддизма колесо колесницы привязывалось к столбу и его пов о рот направо должен был изображать солнце на его орбите и символизировать путь мирового Дао. В Тибете совершенство и справедливость мирового закона симв о лизировались при помощи такого простого жеста, как соединение большого и среднего пальца. Тибетское молитвенное колесо имело первоначально тот же смысл (возможно, сохраняющийся для посвященных и до сего времени) вопреки тому, что позднее оно стало использоваться в чисто магических целях 20 . Особое развитие символического использования колеса обнаруживается в бу д дистском обычае символически обозначать чистоту неподвижного центра при помощи цветка лотоса. Колесо часто изображается имеющим лотос на конце оси, и обратно, лотос часто рисуется с исходящими от него лучами света. В действ и тельности цветок лотоса имеет два характерных свойства, которые особенно п о ражали восточное воображение, — чистота его незамысловатой красоты и тайна его рождения водой. Буддизм учит, что подобно тому, как цветок лотоса возник а ет из темных глубин озера, чтобы явить свою красоту, и как солнце поднимается во тьме и посылает свои лучи, так и Будда исходит из «темного чрева бытия», чтобы, явив истину, рассеять тьму иллюзий ( maya ). В Индии колесо иногда п о мещается на вершину столба, играя роль иконического знака, изображающего л о тос на стебле в полном цвету. Основная идея широко почитаемого памятника м а хаянического буддизма «Лотос истинного закона» состоит в признании непр е ложности божественного закона и многообразия способов его выражения и пр е подавания — незыблемый центр и множество спиц или лучей божественного солнца-колеса 21 . Приведенные выше примеры символов достаточно хорошо известны; здесь ставилась цель рассмотреть их как продолжение и фиксацию метафорической деятельности. Мышление не может в сколько-нибудь значительной степени обх о диться без языка, а язык без метафорической деятельности, явной или скрытой; превращение тех или иных метафор в создающие напряжение символы — естес т венная фаза описанного процесса. Если любой конкретный символ — Крест, Флаг, или Божественный Отец, или акт коленопреклонения — может быть по д вергнут скептическому рассмотрению и быть отвергнут как затасканный, или как ненужный, или как связанный с одиозными идеями и установками, то отвергнуть все символы значило бы в конечном счете отвергнуть самые язык и мышление. Когда стремящийся к прямому способу выражения мыслитель делает попытку и з бавиться от символического и метафорического образа мысли, единственное, на что он может на самом деле надеяться, — это ограничиться теми символами и окаменевшими метафорами, которые уже стали привычными стереотипами п о вседневной жизни. Человек не выбирает между символическим и несимволич е ским мышлением, он может либо свести свои мысли и чувства к расхожим смы с лам, обозначаемым при помощи конвенциональных символов, либо научиться мыслить так, чтобы создавать более живое напряжение. «Бог, говорящий устами дельфийского оракула, — но словам Гераклита, — не сообщает и не утаивает, он подает знаки». Символы Т-языка могут намекать на объекты такой природы, что при использовании прямолинейных методов неизбежно игнорируются или же и с кажаются. Поскольку действительность является текучей и более или менее пар а доксальной, стальные сети не лучшее средство, чтобы черпать из нее. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Chuan g Tzu. Mystic, Moralist and Social Reformer. Translated from the Chinese by H. A. Giles. Shangai, 1926, ch. III. 2 Ср .: The Burning Fountain. Indiana Univ. Press, 1954, p. 93 — 94, 106 — 112. 3 Понимание, в соответствии с которым Стивене отождествляет метафору с метаморфозой, п о лучило развитие в его кн.: Stevens W . The Necessary Angel . Knopf , 1951 (особ. на с. 117 — 118): «Поэзия... большей частью возникает едва ли не как результат использования фигур речи, или, что то же самое, как результат воздействия одного воображения на другое через посредство метафоры. Отождествление метафоры и метаморфозы — это просто сокращенный способ выражения данного утверждения». Дальнейшее развитие темы метаморфозы как элемента, составляющего существо всякой поэзии, и как метода, сознательно используемого в значительной части современной п о эзии, содержится в кн.: Quinn M . Bernetta . The Meta morphic Tradition in Modern Poetry. Rutgers U n iv. Press, 1955. 4 См .: Аристотель . Поэтика, гл. 21, 22; Риторика, кн. 3, гл. 2, 4, 9, 11. 5 Hen1e P. Metaphor. — In: "Language, Thought and Culture", ed. by P. Henle. Univ. of Michigan Press, 1958, ch. VII. 6 Hu1me Т . Е . Autumn. Цитируется по кн .: "Canzoni and Ripostes of Ezra Pound / whereon are a p pended the complete poetical works of T. E. Hulme. London, 1913; Wilbur R. Things of This World. Harcourt, Brace, 1956. Египетские стихи были мною найдены вместе с цитированными ниже , см . примеч . 13. 7 The Collected Poems of Dylan Thomas. New Directions, 1939, 1953. Стихотворение ацтекского поэта опубликовано в кн .: Richardson I. Fireflies in the Night. — In: "A Study of Ancient Mexican Po e try and Symbolism". Faber and Faber, 1959, p. 18; стихотворение Йитса цитируется по изд .: The Co l lected Poems of W. B. Yeats. Macmillan, amplified edition, 1950. 8 "In a Station in the Metro". Цитируется по кн .: Pound E. Selected Poems, ed. by T. S. Eliot. Faber and Gwyer , 1928, p . 89. Стихотворение из двух строчек должно прочитываться в контексте, зад а ваемом полностью отличными предшествующим и последующим стихотворением. 9 Е 1i о t Т . S. The Metaphysical Poets. — In: Eliot Т . S. Selected Essays, 1917 — 1923. Harcourt , Brace , 1932, p . 247. 10 Jordan E . Essays in Criticism . Univ . Chicago Press , 1952, p . 113, 117, 124; ср. на с. 216: «Поэт о му метафора представляет собой конституирующий элемент стихотворения, и она выполняет эту роль благодаря свойствам, появляющимся у ее компонентов через посредство связей, которые она устанавливает между ними». 11 Stevens W. Thirteen Ways of Looking at a Blackbird. Цитируется по кн .: The Collected Poems of Wallace Stevens. Knopf, 1957. 12 Auden W. H. The Fall of Rome. Цитируется по кн .: Nones. Random House, 1951, p. 32 — 33. 13 Англ . перевод см . в кн .: Е г m a n A. The Literature of the Ancient Egyptians, translated by A. M. Blackman. Methuen, 1927, p. 1 — 10. Другой англ . перевод см . в кн .: Mayer J., Prideaux T. Never to Die The Egyptians in their Own Words (Viking, 1938), p. 69 — 71. 14 The Poems of Richard Aldington. Doubleday, Doran, 1928, 1934. 15 Warren R. P. Pursuit. Цитируется по кн.: Selected Poems , 1923 — 1943. Harcourt, Brace, 1944. 16 Van Gennep A. The Rites of Passage. University of Chicago Press, 1960. 17 Mayer P. Never to Die. The Egyptians in their Own Words. Viking, 1938. 18 Driver G. R. Semitic Writing from Pictograph to Alfabet. London , 1948. 19 Буквальный перевод изречения Гераклита: «В круге начало и конец принадлежит всему». Но слово охнпт , помимо значения 'принадлежащий всему', несет оттенок охн нщ ' 'обладающий здр а вым смыслом'. 20 См .: Soothill W. E. The Three Religions of China. Oxford Univ . Press , 1923. В этой книге лама и стское молитвенное колесо рассматривается как «гротескная форма возвышенного представления Будды о Колесе Закона, катящемся вперед и подобно солнцу освещающем мир»; см.: Williams Ch . A . S . Outlines of Chinese Symbolism . Peiping , 1931: «Вращение колеса закона, вероятно, связыв а лось с ведийским обрядом поклонения солнцу, в котором колесо колесницы прикреплялось к столбу и вращалось вправо, то есть в том же направлении, что и Универсальный Закон, упра в ляющий движением солнца». Ср .: Dale Saunders E. Mudra. Bollingen Series XLVIII. Pantheon Books, 1958. 21 E1i о t Ch. Hinduism and Buddhism. London , 1921 (Vol. II, p. 52; Vol. III , p. 438); Hari Singh Gour. The Spirit of Buddhism. London, 1929, p. 166; Hackmann H. Buddhism as a Religion. London, 1910, p. 194; В ur1ingame E. W. Buddhist Parables. Yale Univ. Press, 1922; Williams Ch. A. S. Encycl o paedia of Chinese Symbols and Art Motives. New York, Julian Press, 1960 (entries "Lotus" and "Wheel of the Law"). РОМАН ЯКОБСОН ДВА АСПЕКТА ЯЗЫКА И ДВА ТИПА АФАТИЧЕСКИХ НАРУШЕНИЙ I . АФАЗИЯ КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА Если афазия, как следует из самого термина, есть речевое расстройство, то л ю бое описание и классификация афатических синдромов должны начинаться с п о становки вопроса о том, какие именно языковые аспекты нарушаются при разн о образных нарушениях подобного рода. Данная проблема, поставленная очень давно Хьюлингсом Джексоном [17 ], не может быть решена без участия профе с сиональных лингвистов, компетентных в вопросах строения и функционирования языка. Для адекватного исследования любого нарушения коммуникации мы должны прежде всего понять природу и структуру того конкретного блока ко м муникации, который прекратил функционировать. Лингвистику интересует язык во всех аспектах — в нормальном функционировании, в латентном состоянии ( language in drift ) [31 ], в стадии возникновения и в стадии распада. В настоящее время психопатологи придают огромное значение лингвистич е ским проблемам, встающим при изучении языковых нарушений 1 ; некоторые из этих вопросов были затронуты в лучших недавних трудах, посвященных афазии [25]; [10]; [28]. И все же в большинстве случаев настоятельная необходимость участия лингвистов в исследовании афазии все еще игнорируется. Так, автор о д ной новой книги, которая в значительной степени посвящена сложным и запута н ным проблемам детской афазии, ратует за взаимодействие разнообразных нау ч ных дисциплин и призывает к взаимному сотрудничеству отоларингологов, пед и атров, аудиологов, психиатров и педагогов, однако наука о языке при этом обх о дится молчанием, как будто расст- R.O. Jakobson. Two aspects of language and two types of aphasic disturbances. Впервые опублик о вано в книге : Halle M., Jakobson R. Fundamentals of Language. — "Janua Linguarum", Mouton Pu b lishers', — Gravenhage, 1956, p. 55 — 82. Перепечатано в собрании трудов Р.Якобсона: Jakobson R . Selected Writings , vol . 2. Word and Language . The Hague — Paris , Mouton Publishers , 1971, p . 239 — 259. ройства речевого восприятия вовсе не имеют никакого отношения к языку [27]. Это упущение тем более прискорбно, что автор книги — директор Клиники де т ской аудиологии и афазии при Северо-Западном университете (шт. Иллинойс), где из лингвистов работает Вернер Ф. Леопольд — безусловно, лучший амер и канский специалист по детской речи. Лингвисты также несут ответственность за задержку в проведении объедине н ных исследований афазии. Ничего сравнимого с детальными лингвистическими наблюдениями над языком детей, проведенными в разных странах мира, не пре д принималось в отношении афатиков; не было и попыток осмысления и системат и зации с точки зрения лингвистики множества клинических данных по разным т и пам афазии. Такое положение дел представляется тем более удивительным, что, с одной стороны, поразительные достижения структурной лингвистики предоста в ляют исследователю эффективные инструменты и методы для изучения речевых расстройств, а, с другой стороны, распад речевых моделей по типу афазии может открыть лингвисту общие законы языка в новом освещении. Применение чисто лингвистических критериев к интерпретации и классифик а ции фактов афазии может внести существенный вклад в науку о языке и языковых отклонениях, если лингвисты сохранят при обращении с психологическими и неврологическими данными всю точность и осторожность, присущие им в их тр а диционной области. Прежде всего, они должны быть знакомы со специальными терминами и приемами отраслей медицины, связанных с афазией; далее, им сл е дует подвергать клинические истории болезни тщательному лингвистическому анализу и, наконец, самим поработать с пациентами-афатиками для того, чтобы непосредственно наблюдать картину заболеваний, а не заниматься исключительно интерпретациями готовых отчетов, составленных и осмысленных с совсем иных позиций. Существует некоторый уровень афатических явлений, относительно которого в течение последних двадцати лет было достигнуто удивительное единогласие м е жду теми психиатрами и лингвистами, которые занимались этой проблематикой, — именно распадение фоноло гической системы ( sound pattern ) 2 . Это нарушение обнаруживает четкую регулярность в своем развитии. Афатическое расстройство оказывается как бы зеркалом усвоения ребенком звуков речи, оно ретроспективно выявляет развитие ребенка. Более того, сравнение детского языка и случаев аф а зии дает нам возможность устанавливать некоторые импликативные законы. П о добный поиск порядка усвоений и потерь и общих импликативных законов не может ограничиваться фонологической структурой, а должен быть распространен и на грамматическую систему. В этом направлении были осуществлены л ишь н е многочисленные пробные шаги, но такие попытки, безусловно, заслуживают пр о должения 3 . II . ДВОЙСТВЕННАЯ ПРИРОДА ЯЗЫКА Речь предполагает отбор определенных языковых единиц и их комбинирование в языковые единицы более высокой степени сложности. На лексическом уровне это совершенно очевидно: говорящий выбирает слова и комбинирует их в пре д ложения в соответствии с синтаксической системой используемого языка; пре д ложения в свою очередь объединяются в высказывания. Однако говорящий ни в коей мере не свободен полностью в выборе слов: этот выбор (за исключением редких случаев создания спонтанных неологизмов) должен осуществляться на о с нове лексического запаса, общего для него и для его адресата. Специалист по те о рии информации максимально приближается к адекватному пониманию речевого события тогда, когда предполагает, что при оптимальном информационном обм е не говорящий и слушающий располагают более или менее одинаковым «масс и вом готовых представлений» (" filing cabinet of prefabricated representations "): а д ресант словесного сообщения отбирает одну из этих «представленных заранее возможностей», а от адресата ожидается осуществление правильного выбора то ж дественного элемента из того же массива «уже предвиденных и предусмотренных возможностей» [26, р. 183]. Таким образом, для эффективности речевого события требуется, чтобы его участники использовали общий код. «"Did you say pig or fig ?" said the Cat. "I said pig " , replied Alice». [«Вы сказали свинья или инжир?» — сказала Кошка. «Я сказала свинья», — ответила Алиса ] (из гл. VI «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла). В данном конкретном в ы сказывании адресат — Кошка пытается уточнить языковой выбор, сделанный р а нее адресантом. В общем коде Кошки и Алисы, то есть в разговорном английском языке, различие между смычным и фрикативным согласным — при прочих ра в ных условиях — может служить целям изменения смысла сообщения. Алиса и с пользовала различительный признак «смычность vs . фрикативность», отвергнув вторую и выбрав первую из двух взаимоисключающих альтернатив; в том же с а мом речевом акте она объединила это решение с некоторыми другими синхронно проявляющимися признаками, использовав компактность и напряженность /р/ в противопоставлении к диффузности / t / и ненапряженности / b /. Таким образом, все эти характеристики звука были объединены в пучок различительных признаков — так называемую фонему. За фонемой /р/ последовали фонемы / i / и / g /, предста в ляющие собой тоже пучки одновременно реализуемых различительных призн а ков. Тем самым сцепление синхронных единиц в пучки и соположение послед о вательных единиц в речевой цепи суть два способа, которыми мы как говорящие объединяем языковые составляющие. Ни пучки типа /р/ или / t /, ни последовательности пучков типа / pig / или / fig / не изобретаются говорящим, который их использует. Ни различительный признак «смычность vs . фрикативность», ни фонема /р/ не могут проявляться вне языков о го контекста. Признак смычности проявляется в комбинации с некоторыми др у гими одновременно реализуемыми признаками, и репертуар комбинаций этих признаков в составе фонем типа /р/, / b /, / t /, / d /, / k /, / g / и т. п. ограничен кодом да н ного языка. Этот код накладывает ограничения на возможные комбинации фон е мы /р/ с другими последующими и/или предшествующими фонемами в речевой цепи; в лексическом фонде данного языка реально используется лишь часть д о пустимых фонемных цепочек. Даже при теоретической допустимости других комбинаций фонем говорящий выступает обычно только как потребитель слов, а не как их создатель. Сталкиваясь с теми или иными характерными словами, мы прежде всего предполагаем, что они принадлежат к коду. Для того чтобы понять слово nylon 'нейлон', необходимо знать смысл, приписываемый данной лексич е ской единице в лексическом коде современного английского языка. В любом языке существуют также кодифицированные словесные группы, н а зываемые фраземами (фразеологическими сочетаниями) ( phrase - words ). Смысл идиомы how do you do 'здравствуйте' не может быть получен посредством объ е динения смыслов ее лексических составляющих; здесь целое не равно сумме его частей. Такие словесные группы, которые в определенном смысле ведут себя как отдельные слова, представляют вполне обычное, хотя и маргинальное явление. Для понимания подавляющего большинства словосочетаний нам необходимо знать лишь составляющие их слова и синтаксические правила их комбиниров а ния. В пределах данных ограничений мы вольны помещать слова в новые конте к сты. Разумеется, такая свобода относительна, и распространенные речевые шта м пы оказывают на наш выбор словесных комбинаций весьма значительное вли я ние. Однако, несмотря на относительно низкую встречаемость таких словосочет а ний в тексте, свобода создания совершенно новых контекстов неоспорима. Таким образом, в комбинировании языковых единиц при переходе от низших уровней языка к высшим, возрастает шкала свободы. При объединении различ и тельных признаков в фонемы свобода индивидуального говорящего равна нулю; инвентарь всех возможностей данного языка здесь жестко задается его кодом. Свобода комбинирования фонем в слова весьма ограничена, она сводится к ма р гинальной ситуации создания неологизмов. При построении предложений из слов говорящий ограничен в меньшей степени. И наконец, при комбинировании пре д ложений в высказывания, в целостные тексты кончается действие обязательных синтаксических правил и резко возрастает свобода любого индивидуального г о ворящего создавать новые контексты, хотя и здесь нельзя игнорировать знач и мость многочисленных стереотипных высказываний. В каждом языковом знаке обнаруживается два вида операций. 1) Комбинация. Любой знак состоит из составляющих знаков и/или встречается только в комбинации с другими знаками. Это означает, что любая языковая ед и ница одновременно выступает и в качестве контекста для более простых единиц и/или находит свой собственный контекст в составе более сложной языковой ед и ницы. Поэтому любая реальная группировка языковых единиц связывает их в единицу высшего порядка: комбинация и контекстная композиция ( contexture ) я в ляются двумя сторонами одной и той же операции. 2) Селекция. Выбор между альтернативами предполагает возможность замены одной альтернативы на другую, эквивалентную первой в одном отношении и о т личную от нее в другом. Тем самым селекция и субституция являются двумя ст о ронами одной и той же операции. Фундаментальная роль этих двух операций в языке была ясно понята Ферд и нандом де Соссюром. Тем не менее из двух разновидностей комбинации — сце п ление и соположение ( concurrence and concatenation ) — лишь вторая, то есть временн б я последовательность единиц, была по-настоящему признана женевским лингвистом. Высказав глубокие проницательные замечания о фонеме как наборе одновременно реализуемых различительных признаков (" й l й ments diff й rentiels des phon и mes "), ученый остался тем не менее в сетях традиционного убеждения о с у губо линейном характере языка, который исключает возможность одновременн о го произнесения двух элементов [33, р. 68 и сл. , 170 и сл. ]. Для разграничения двух видов лингвистических операций, которые мы опред е ляем как к омбинацию и селекцию, Ф. де Сос сюр констатирует, что первая из них «существует in presentia : она обусловлена реальным присутствием двух или н е скольких единиц в составе реальной языковой цепочки», тогда как вторая «соед и няет единицы in absentia , как члены виртуального мнемонического ряда». Иными словами, селекция (и соответственно субституция) ведает единицами, объединя е мыми в коде, но не в данном сообщении, тогда как в случае комбинации единицы объединяются и в коде и в сообщении или только в реальном сообщении. Адресат осознает, что данное высказывание (сообщение) представляет собой комбинацию составляющих частей (предложений, слов, фонем и т. п.), выбранных из хран и лища всех возможных составляющих частей (кода). Составляющие части некот о рого контекста находятся между собой в отношении типа смежности, тогда как в субститу тивном множестве взаимоисключающих альтернатив знаки связаны о т ношениями разной степени сходства — от полной эквивалентности синонимов до общего смыслового ядра антонимов. Эти две операции наделяют каждый языковой знак двумя наборами интерпр е тантов ( interpretants ), если воспользоваться весьма полезным понятием, введе н ным Чарлзом Сандерсом Пирсом (см. указатель в его работе [29]): имеется два типа отсылок ( references ), служащих для интерпретации знака, — к коду и к ко н тексту (кодифицированному или свободному); в каждом из этих случаев знак с о относится с другим набором языковых знаков — посредством альтернации в пе р вом случае и посредством линеаризации во втором. Любая значимая единица м о жет быть замещена другими, более эксплицитными знаками того же кода, посре д ством чего раскрывается ее общий смысл, тогда как ее контекстуальный смысл определяется ее связью с другими знаками в пределах той же речевой цепочки. Составляющие любого сообщения необходимым образом связаны внутренним отношением с кодом и внешним отношением — с сообщением. Язык в его разн о образных аспектах ведает обоими видами отношений. Происходит ли обмен ре п ликами, носит ли коммуникация односторонний характер (от адресанта к адрес а ту) — для обеспечения передачи сообщения необходим тот или иной вид c межности между участниками речевого события. Разделенность в пространстве и часто во времени между двумя индивидами, адресантом и адресатом, преодолев а ется внутренним отношением: должна существовать определенная эквивален т ность между символами, используемыми адресантом, и символами, известными адресату и интерпретируемыми им. Без такой эквивалентности сообщение бесп о лезно — даже если получатель сообщения воспринимает его, оно не воздействует на получателя должным образом. III . НАРУШЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ ПОДОБИЯ Ясно, что речевые расстройства могут в разной степени поражать способность индивида к комбинации и селекции языковых единиц. В самом деле, вопрос о том, которая из этих двух операций нарушена серьезнее, необычайно важен при описании, анализе и классификации различных форм афазии. Быть может, эта д и хотомия плодотворна даже в большей мере, чем классическое противопоставл е ние (не рассматриваемое в настоящей работе) эмиссивной и рецептивной афазии, проводимое в соответствии с тем, которая из двух функций в речевом обмене — кодирование или декодирование — нарушена в большей мере. X . Хед предпринял попытку классификации разных случаев афазии и каждой из выделенных им разновидностей присвоил «название, выбранное с таким расч е том, чтобы оно обозначало наиболее явный дефект во владении словами и пре д ложениями и их понимании» [13, р. 412]. Следуя тому же принципу, мы различ а ем два основных типа афазии в зависимости от того, касается ли основное ра с стройство селекции и субституции (при относительной стабильности комбинации и контекстной композиции) или же, наоборот, нарушены в основном комбинация и контекстная композиция при относительной сохранности норм селекции и су б ституции. Описывая эти две противоположные модели афазии, я б у ду в основном пользоваться данными Голдстайна. Для афатиков первого типа (дефект селекции) контекст является необходимым и решающим фактором. Когда такому пациенту предлагают обрывки слов или предложений, он с готовностью и легко их заканчивает. Его речь носит сугубо р е активный характер; он легко ведет беседу, но испытывает определенные трудн о сти в самом начале диалога; он способен отвечать реальному или воображаемому адресанту, когда сам является или воображает себя адресатом сообщения. Ос о бенно трудно для него вести и даже понимать такой замкнутый в себе вид речи, как монолог. Если его высказывания в большей степени зависят от контекста, то он лучше справляется со своей речевой задачей. Он ощущает полную неспосо б ность произнести фразу, которая не является реакцией ни на реплику его собесе д ника, ни на какую-либо актуальную ситуацию. Он не может, скажем, произнести фразу Идет дождь, если не видит, что дождь действительно идет. Чем глубже погружено высказывание в вербальный или невербальный контекст, тем выше в е роятность его успешного порождения таким пациентом. Аналогичным образом, чем больше слово зависит от других слов данного предложения и чем теснее оно связано с синтаксическим контекстом, тем меньше на него воздействует речевое нарушение. Поэтому слова, связанные грамматич е ским согласованием и управлением, обладают большей цепкостью, тогда как главный синтаксический агент предложения — подлежащее — часто опускается. Поскольку труднее всего для этих пациентов начинать, ясно, что они терпят н е удачу именно в отправном пункте предложения, краеугольном камне его структ у ры. При данном типе языковых нарушений фразы воспринимаются как некие э л липтичные производные, которые необходимо восполнять на основе предшес т вующих фраз, произнесенных самим афати ком, представленных им в воображ е нии или же полученных им от партнера по диалогу, реального или воображаем о го. Ключевые слова могут опускаться или замещаться абстрактными анафорич е скими субститутами (см. в [4] главу XV : «Субституция»). Конкретное существ и тельное, как заметил 3. Фрейд, замещается существительным с очень общим зн а чением, например machin 'штука', chose 'вещь' в речи афатиков-французов [9, с. 22]. В диалектной немецкой разновидности «амнестической афазии», по наблюдениям Голдстайна [10, р. 246 и сл. ], слова Ding 'вещь', или St ь ckle 'кусочек' замещали любое неодушевленное существительное, а глагол ь berfahren 'выполнять, совершать' замещал любой глагол, который однозначно восстанавливался из ко н текста или ситуации и тем самым представлялся пациенту избыточным. Слова с внутренней обращенностью к контексту (типа местоимений и мест о именных наречий) и слова, служащие именно для конструирования контекста (типа связок и вспомогательных глаголов) особенно цепки и живучи. Примером может служить одно типичное высказывание немецкого пациента, зафиксирова н ное Квензелем и цитируемое Голдстайном [10, р. 302]: Ich bin doch h ier unten , na wenn ich gewesen bin ich wees nicht , we das , nu wenn ich , ob das nun doch , noch , ja . Was Sie her, wenn ich och ich weess nicht, we das hier war ja... ['Я ведь тут, ну, когда я был, я не знаю, как это, ну, когда я, а теперь это же, еще, да. Что Вы тут, когда я, и да ну я не знаю, как же это здесь было Таким образом, при данном типе афазии, в ее критической форме, сохраняется лишь основной каркас сообщения, его связующие звенья. В теории языка начиная с раннего средневековья неоднократно утверждалось, что слово вне контекста вообще не обладает значением. Однако справедливость этого утверждения ограничена случаями афазии, точнее, одного типа афазии. В обсуждаемых здесь патологических случаях изолированное слово означает не б о лее чем «трёп» ( blab ). Как показывают многочисленные тесты, для подобных п а циентов два вхождения одного и того же слова в два разных контекста предста в ляются простыми омонимами. Поскольку различающиеся по форме лексические единицы несут большее количество информации, чем омонимы, некоторые аф а тики данного типа склонны заменять контекстные варианты слова другими сп о собами выражения, каждое из которых специфично для соответствующего окр у жения. Так, один пациент Голдстайна никогда не произносил слово knife 'нож' о т дельно, но, в соответствии с использованием предмета в той или иной ситуации, называл нож по-разному: pencil - sharpener букв, 'карандашный точильщик', apple - parer букв, 'яблочный чистильщик', bread knife 'хлебный нож', knife - and - fork 'нож-и-вилка' [10, р. 62]; таким образом, слово knife превратилось из свободной формы, способной к изолированному употреблению, в связанную форму. Вот другой пример высказывания пациента, приведенный Голдстайном: I have a good apartment , entrance hall , bedroom , kitchen . There are also big apartments, only in the rear live bachelors ' У меня хорошая квартира , прихожая , спальня , кухня . Есть также большие квартиры, только в задней части живут холостяки'. Можно было бы заменить слово bachelors 'холостяки' словесной группой unmarried people 'неженатые люди', однако говорящий выбрал именно однословный способ выр а жения. Когда его несколько раз спросили, что такое bachelor , пациент не отвечал и «явно испытывал страдания» [10, р. 270]. Ответ типа a b a chelor is an unmarried man 'холостяк — это неженатый мужчина' или an unmarried man is a bachelor 'неженатый мужчина — это холостяк' демонстрировал бы способность к предик а ции тождества и тем самым к проецированию субститу ци о наль ного множества из лексического кода английского языка на контекст данного сообщения. Эквив а лентные выражения становятся двумя соотносимыми частями предложения и тем самым связываются по смежности. Пациент был способен в ы брать нужное слово bachelor , когда оно было поддержано контекстом привычного разговора о bachelor apartments 'холостяцких квартирах', но оказался не в Состоянии использовать су б ститутивную пару bachelor = unmarried man в качестве темы предложения, в силу нарушения способности к автономному выбору и субституции. Предложение т о ждества, которое тщетно пытались получить от пациента, в качестве своей и н формации выражает лишь следующее: " bachelor " means an unmarried man '«холостяк» означает неженатый мужчина' или ад unmarried man is called « bachelor » 'неженатый мужчина называется «холостяк»'. Аналогичная тр удность возникает в том случае, когда пациента просят назвать предмет, на который указывает или которым манипулирует исследователь. Аф а тик с дефектом субституции не соотносит указательного же с та или манипуляций исследователя с названием соответствующего предмета. Вместо того чтобы ск а зать this is [ called ] a pencil 'это [называется] карандаш', он просто сделает элли п тическое замечание об использовании предмета: То write '(Чтобы) писать'. Если представлен один из синонимичных знаков (как в случае слова bachelor или ук а зания на карандаш), то другой знак (например, словосочетание unmarried man или слово pencil ) становится избыточным и, следовательно, излишним. Для афатика оба знака находятся в дополнительной дистрибуции: если один знак продемонс т рирован исследователем, пациент уклоняется от демонстрации другого, реагируя, как правило, такими фразами, как англ. I understand everything 'Я все понимаю' или нем. Ich weiss es schon 'Я уже это знаю'. Аналогичным образом изображение предмета вытесняет его название: словесный знак подавляется изобразительным знаком.. Когда пациенту Лотмара было показано изображение компаса, он отв е чал так: Yes , it ' s a ... I know what it belongs to, but I cannot recall the technical expre s sion... Yes direction... to show direction ... a magnet points to the north ' Да , это ... Я знаю, к чему это относится, но я не могу вспомнить специального выражения ... Да ... направление ... показывать направление ... магнит показывает на север' [24, S . 104]. Таким пациентам, как сказал бы Пирс, не дается переход от индекса или иконического знака к соответствующему словесному символу (см. статью " The icon , index and symbol " в [29, т. II ]). Даже простое повторение слова, произнесенного исследователем, кажется п а циенту ненужным и излишним, и, вопреки просьбам исследователя, он не спос о бен к такому повторению. Когда пациента Хеда попросили повторить слово по 'нет', он ответил: No , I don ' t know how to do it 'Нет, я не знаю, как это сделать'. Спонтанно использовав слово в контексте своего ответа ( No , I don ' t ...), он не смог справиться с простейшей формой тождественной предикации — тавтологией вида а = а: no есть no . Одна из важных заслуг символической логики перед наукой о языке состоит в особом выделении разграничения между языком объектом и метаязыком. Как указывает Карнап, «чтобы говорить о любом языке-объекте, мы должны распол а гать некоторым метаязыком» [5, р. 4]. Для этих двух различных уровней языка мы можем использовать один и тот же языковой инвентарь; так, мы можем гов о рить на английском языке (в качестве метаязыка) об английском языке (в качестве языка-объекта) и интерпретировать английские слова и предложения с помощью английских синонимов, описательных оборотов и парафраз. Очевидно, что п о добные операции, которые в логике называются метаязыковыми, отнюдь не я в ляются изобретением логиков: ни в коей мере не замыкаясь в сфере науки, они составляют неотъемлемую часть нашей обычной языковой деятельности. Учас т ники диалога нередко проверяют, используют ли они один и тот же код. «Понятно ли вам? Понимаете ли вы, что я имею в виду?» — спрашивает один, а слушающий сам может прервать речь собеседника вопросом: «Что вы хотите этим сказать?» В таком случае, заменяя сомнительный знак другим знаком из того же языкового кода или целой группой знаков кода, отправитель сообщения стремится сделать его более доступным для декодировщика. Интерпретация одного языкового знака посредством других, в ряде отношений однородных знаков того же языка представляет собой метаязыковую операцию, играющую также существенную роль в усвоении языка детьми. Недавно пров е денные наблюдения выявили значимость той роли, которую играет язык в реч е вом поведении дошкольников. Обращение к метаязыку необходимо как для у с воения языка, так и для его нормального функционирования. Афатический дефект «способности номинации» представляет собой утрату метаязыка в собственном смысле. В сущности, цитированные выше примеры предикации тождества, ос у ществления которой тщетно пытались добиться от пациентов, есть металингв и стические пропозиции, относящиеся к языку-объекту. Их эксплицитное выраж е ние можно представить таким образом: «В используемом нами коде имя указ ы ваемого объекта карандаш»; или: «В используемом нами коде слово холостяк и словосочетание неженатый му ж чина эквивалентны». Такой афатик не может перейти от слова ни к его синонимам и синонимичным оборотам, ни к его гетеронимам, то есть эквивалентным выражениям в других языках. Утрата способности к изучению языков и ограниченное владение одной диалектной разновидностью языка представляет собой симптоматическую ман и фестацию этого расстройства. Согласно одному старому, но постоянно возрождаемому предрассудку, еди н ственной конкретной языковой реальностью считается языковая деятельность о т дельного индивида в конкретное время, называемая идиолектом. Против такой точки зрения выдвигались следующие возражения: «Каждый, кто начинает разговаривать с новым для него собеседником, стар а ется — осознанно или невольно — нащупать общий словарь: стремясь либо ра с положить адресата, либо попросту быть им понятым, либо заставить его выск а заться, говорящий пользуется словами, понятными его адресату. В языке отсутс т вует такое явление, как частная собственность: в нем все обобществлено. Обмен словесными сообщениями, как и любая другая форма общения, требует по мен ь шей мере двух коммуникантов, а тем самым идиолект оказывается явно превра т ным вымыслом» [130, р. 15]. Это утверждение нуждается, однако, в оговорке: для афатика, утратившего способность кодового переключения, единственной языковой реальностью явл я ется его собственный «идиолект». Коль скоро он воспринимает речь собеседника как некое сообщение, адресованное ему и ориентированное на его собственную языковую систему, он ощущает растерянность, которая отчетливо передана в сл о вах пациента, поведение которого описано в работе [14]: «Я слышу вас очень х о рошо, но я не могу понять, что вы говорите... Я слышу ваш голос, но не слова... Они как-то не выговариваются». Он воспринимает высказывание собеседника л и бо как непонятную тарабарщину, либо как речь на незнакомом языке. Как отмечалось выше, составляющие контекста объединяются в силу внешнего отношения смежности, а в основе субституционального множества альтернатив лежит внутреннее отношение подобия. Поэтому для афатика с нарушенной су б ституцией и незатронутой контекстной композицией операции, предполагающие подобие, подчиняются о перациям, основанным на смежности. Можно предпол о жить, что в таких условиях любая группировка слов по смыслу будет регулир о ваться скорее пространственной или временной смежностью соответствующих объектов, чем их сходст вом. И в самом деле , эксперименты Голдстайна подтве р ждают подобное ожидание: пациентка данного типа в ответ на просьбу перечи с лить несколько названий животных расположила их в той последовательности, в какой она их видела в зоопарке; подобным же образом, несмотря на предписания располагать предметы в соответствии с их цветом, размером и формой, она гру п пировала их на основе их пространственной смежности как предметы домашнего обихода, канцелярские принадлежности и т. п. и обосновывала подобные групп и ровки ссылкой на расположение предметов в витрине, где «совершенно не имеет значения то, каковы сами вещи», то есть о ни не обязаны быть похожими [10 , р. 61 и сл. , 263 и сл. ]. Та же пациентка охотно н а зывала цвета отчетливо окрашенных предметов, но отказывалась распространять эти названия на переходные случаи [там же, с. 268 и сл. ], так как для нее слова не обладали способностью выражать дополнительные, смещенные значения, асс о циируемые по признаку подобия с их основными значениями. Следует согласиться с наблюдением Голдстайна, что пациенты этого типа «воспринимали слова в их буквальном значении, но были неспособны понять м е тафорический характер тех же самых слов» [там же, с. 270]. Однако предполож е ние о том, что для таких пациентов образная речь полностью недоступна, было бы необоснованным обобщением. Из двух полярных фигур речи — метафоры и м е тонимии — последняя, основанная на смежности объектов, широко используется афатиками с расстройством селективных способностей. В их речи «вилка» зам е няет «нож», «стол» вЂ” «лампу», «курить» — «трубку», «есть», «пищ໠— «то с тер» или «подрумяниваемый хлеб». Типичный случай отмечен Хедом: «Когда п а циенту не удавалось вспомнить название чер ного цвета, он описывал его как What you do for the dead ' To , что вы делаете для покойника'; это он сокращал до одного слова dead 'покойник'» [13, р. 198]. Подобные случаи метонимии можно характеризовать как проекции с оси об и ходного контекста на ось субституции и селекции: один знак (например, «вилка»), который обычно встречается вместе с другим знаком (например, с «ножом»), м о жет быть употреблен вместо этого последнего. Словосочетания типа нож и вилка, настольная лампа, курить трубку стимулировали метонимические замены — вилка, стол, курить; отношение между употреблением некоторого предмета (подрумяненного ломтика хлеба) и его изготовлением лежит в основе метоним и ческой замены — есть вместо тостер. «Когда носят черную одежду?» — «Когда оплакивают покойника»; и вот вместо наименования цвета называется причина его типового использования. Отход от тождества к смежности особенно впечатл я ет в реакциях одного пациента Голдстайна, который склонен был давать метон и мические ответы на просьбу повторить то или иное слово и отвечал, например, в ответ на слово окно — стекло, а в ответ на слово Бог — небеса [10, р. 280]. Если способность к селекции серьезно нарушена, а способность комбиниров а ния сохранена по крайней мере частично, то общее языковое поведение пациента определяется именно смежностью, почему мы и можем назвать этот тип афазии нарушением отношения подобия. IV . НАРУШЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ СМЕЖНОСТИ Начиная с 1864 г. в новаторских работах Хьюлингса Джексона, внесшего с у щественный вклад в исследование языка и речевых расстройств, неоднократно повторялись следующие важные мысли: «Недостаточно утверждать, что речь состоит из слов. Она состоит из слов, с о относящихся друг с другом некоторым особым образом; без подобного соотн о шения составных частей высказывания оно представляло бы собой всего лишь последовательность знаков, не воплощающую в себе никакого суждения» [15, р. 66]. «Потеря речи есть потеря способности формировать суждения... Лишение дара речи вовсе не означает полной бессловесности» [16, р. 114]. Расстройство способности формирования суждений, или, в общем плане, ко м бинирования простых языковых сущностей в сложные единицы, практически сводится к особому типу афазии, противоположному тому, который был рассмо т рен в предыдущей главе. Этот тип не предполагает бессловесности потому, что сохраняемой в большинстве подобных случаев сущностью является именно сл о во, которое можно определить как наивысшую из языковых единиц, кодируемых в обязательном порядке; иными словами, мы составляем фразы и высказывания на основе словарного запаса, предоставляемого нам кодом. При афазии, связанной с нарушением контекстной композиции, которую мо ж но было бы назвать нарушением отношения смежности, ограничиваются длина фраз и разнообразие их типов. Утрачивается владение синтаксическими правил а ми, регулирующими объединение слов в более крупные единицы; вследствие этой утраты, называемой аграмматизмом, фраза перерождается в простое «словесное нагромождение», если воспользоваться образом Джексона [15, р. 48 — 58]. Пор я док слов становится хаотичным; разрушаются синтаксические связи, как сочин и тельные, так и подчинительные, будь то согласование или управление. Как и можно ожидать в подобных случаях, слова, наделенные чисто грамматическими функциями, типа союзов, предлогов, местоимений и артиклей, исчезают в первую очередь, что порождает так называемый «телеграфный стиль», тогда как в случае нарушения отношения подобия они обладают наибольшей выживаемостью. Чем меньше слово грамматически зависит от контекста, тем сильнее его сопротивля е мость исчезновению в речи афатиков с нарушением отношения смежности и тем скорее оно утрачивается пациентами, страдающими нарушением отношения п о добия. Так, «ядерное субъектное слово» первым опускается во фразе в случаях нарушения подобия, а при противоположном типе афазии оно, наоборот, в на и меньшей степени подлежит разрушению. При афазии, поражающей контекстную композицию, у пациентов наблюдается склонность к инфантильным однофраз овым высказываниям и к однословным фразам; удается устоять лишь небольшому количеству более длинных, стере о типных, «готовых» клишированных фраз. В далеко зашедших случаях этой б о лезни каждое высказывание сокращается до одной однословной фразы. Тем не менее при распаде контекстной композиции операция селекции сохраняется. «Сказать, чем является та или иная вещь, — значит сказать, на что она похожа», — замечает Джексон [16, р. 125]. Пациент, ограниченный в своих языковых во з можностях рамками субституционального множества (при недостаточности ко н текстной композиции), о бращается к признакам подобия между предметами; пр о изводимые им приблизительные отождествления носят метафорический характер — в отличие от метонимических отождествлений, характерных для противоп о ложного типа афазии. Употребления типа spyglass 'подзорная труба' вместо micr o scope 'микроскоп' или fire 'огонь' вместо gaslight 'газовая лампа' представляют с о бой типичные примеры подобных квазиметафорических выражений, как именует их Джексон, ибо в отличие от метафор риторики или поэзии они не предполагают намеренного переноса значения слова. В нормально действующей языковой системе слово является в одно и то же время и составной частью налагаемого контекста, то есть предложения, и самим контекстом, налагаемым на меньшие составляющие, морфемы (минимальные единицы, наделенные значением) и фонемы. Мы уже рассмотрели эффект нар у шения смежности, выказывающийся при комбинации слов в более крупные ед и ницы. Отношение между словом и его составляющими отражает то же самое н а рушение, однако несколько по-иному. Типичным признаком аграмматизма явл я ется распад словоизменения; вместо ряда личных глагольных форм употребляется такая немаркированная категория, как инфинитив, а в языках со склонением — номинатив вместо всех косвенных падежей. Эти дефекты объясняются отчасти распадом управления и согласования, отчасти утратой способности разлагать сл о во на основу и флексию. Наконец, в парадигме слова (в частности, в множествах падежных форм типа he — his — him 'он — его — ему' или временных форм типа he votes — he voted 'он голосует — он голосовал') представлено одно и то же с е мантическое содержание, модифицированное в разных членах парадигмы по а с социации смежности; тем самым здесь для афатиков с нарушением отношения смежности проявляется еще один стимул игнорировать различия между членами подобных множеств. Аналогичным образом, слова, образованные от одного ко р ня, типа grant — grantor — grantee 'даровать' — 'даритель' — 'тот, кому нечто дарится', как правило, семантически соотносятся по смежности. Пациенты, стр а дающие указанной формой афазии, либо склонны игн о рировать производные сл о ва, либо не способны расчленять производное слово на корень и словообразов а тельный суффикс или сложное слово на составляющие его основы. Нередко в л и тературе упоминались такие пациенты, которые понимали и произносили сло ж ные слова типа Thanksgiving 'День благодарени я [праздник в США]', или Battersea [англ. топоним], но были неспособны понять или произн е сти слова thanks и giving или batter и sea . Коль скоро общая идея словопроизводства еще остается, словоо б разовательные средства тем самым используются в коде для построения новоо б разований, но все же при этом можно наблюдать тенденцию к излишнему упр о щению и автоматизму; если производное слово представляет семантическое еди н ство, которое не может быть полностью выведено из значения компонентов, то общий образ слова, или гештальт, интерпретируется неправильно. Так, русское слово мокрица русскоязычный афатик интерпретировал как 'что-то мокрое', н а пример, 'мокрая погода', исходя из корня мокр- и су ф фикса -щ(а), обозначающего носителя некоторого свойства, как в словах нелеп и ца, светлица, темница. Перед второй мировой войной, когда фонология еще была ареной наиболее яростных споров в науке о языке, некоторые лингвисты выражали сомнения в том, что фонемы действительно играют автономную роль в нашем языковом п о ведении. Было выдвинуто предположение, что значимые (сигнификативные) ед и ницы языкового кода, такие, как морфемы или (скорее) слова, представляют с о бой минимальные сущности, с которыми мы оперируем реально в речевом соб ы тии, тогда как чисто дистинктивные единицы типа фонем — это всего лишь и с кусственные конструкты, предназначенные для облегчения научного описания и анализа языка. Эта точка зрения, заклейменная в свое время Э. Сепиром как «а н тиреалистическая» [32, р. 46 и сл. ], оказывается, однако, совершенно справедл и вой по отношению к определенному патологическому типу: в одной разновидн о сти афазии, которая иногда именовалась в литературе «атактической», слово ост а ется единственной сохраняющейся языковой единицей. Пациент, страдающий т а кой формой афазии, обладает лишь интегральным нечленимым образом каждого знакомого ему слова; что касается прочих звуковых цепочек, то они либо остаю т ся чужды и непостижимы для него, либо преобразуются им в знакомые слова, н е взирая на очевидные фонетические отклонения. Один из пациентов Голдстайна «воспринимал некоторые слова, но ... гласные и согласные, из которых они с о стояли, не были им воспринимаемы» [10, р. 218]. Один франкоязычный афатик распозн а вал, понимал, повторял и самопроизвольно произносил слово cafe 'кофе' или pav й 'мостовая', но был неспособен усвоить, различить или повторить такие бессмы с ленные звуковые цепочки , как f й ca , fak й , k й fa , ра f й . Ни одна из подобных трудностей не встает перед нормальным франкоязычным слушающим, если предъявляемые звуковые цепочки или их компоненты удовлетворяют требован и ям фонологической системы французского языка. Такой франкоязычный инфо р мант может даже воспринять эти цепочки как такие слова, которые ему не извес т ны, но п о тенциально принадлежат к французскому словарю и предположительно разнятся по смыслу, поскольку они отличаются друг от друга либо порядком с о ставля ю щих фонем, либо самими фонемами. Если афатик становится неспособным расчленять слова на их фонемные с о ставляющие, то у него ослабляется контроль над их порождением, что создает предпосылки для возникновения ощутимых изъянов во владении фонемами и их сочетаниями. Постепенный распад фонологической системы у афатика зеркал ь ным образом отражает порядок усвоения фонологической системы детьми. Этот распад включает рост и обесценение омонимов и сокращение словаря. Если эта двойная — фонологическая и словарная — несостоятельность, прогрессирует и дальше, то последними остаются в речи пациента однофонемные, однословные, однофразовые высказывания: пациент деградирует до уровня начальных фаз яз ы кового развития детей или даже их доязыкового состояния; он приходит к полной афазии ( aphasia universalis ), то есть к полной утрате способности к речевой де я тельности. Разделение двух функций, дистинктивной (различительной) и сигн и фикативной, является специфической характеристикой языка по сравнению с др у гими семиотическими системами. Между этими двумя уровнями языка возникает конфликт в том случае, если у афатика, страдающего изъянами в контекстной композиции, обнаруживается склонность к отмене иерархии языковых единиц и сведению их шкалы к одному уровню. Последний остаточный уровень — это л и бо класс сигнификативных значимостей, уровень слова, как в рассмотренных в ы ше случаях, либо класс дистинктивных значимостей — уровень фонемы. В п о следнем случае пациент все еще способен идентифицировать, различать и во с производить фонемы, но утрачивает способность осуществлять те же операции со словами. В промежуточном случае слова идентифицируются, различаются и во с производятся; в соответствии с тонкой формулировкой Голдстайна, они «могут быть восприняты как знакомые, но не могут быть поняты» [10, р. 90]. В этом сл у чае слово теряет свою обычную сигнификативную функцию и приобретает фун к цию чисто «дистинктивную», которая обычно свойственна фонеме. V . МЕТАФОРИЧЕСКИЙ И МЕТОНИМИЧЕСКИЙ ПОЛЮСЫ Формы афазии многочисленны и разнообразны, но все они колеблются между двумя полярными типами, описанными в предыдущей главе. Любая форма афат и ческого расстройства заключается в некотором более или менее серьезном нар у шении либо способности к селекции и субституции, либо способности к комб и нированию и контекстной композиции. Первая форма болезни связана с наруш е нием металингвистических операций, а при второй нарушается владение иерарх и ей языковых единиц. В первом случае подавляется отношение подобия, во втором — отношение смежности. Метафора не свойственна расстройствам подобия, а м е тонимия — расстройствам смежности. Речевое событие может развиваться по двум смысловым линиям: одна тема может переходить в другую либо по подобию (сходству), либо по смежности. Для первого случая наиболее подходящим способом обозначения будет термин «ось метафоры», а для второго — «ось метонимии», поскольку они находят свое на и более концентрированное выражение в метафоре и метонимии соответственно. При афазии какой-либо из этих процессов ограничен или полностью блокирован — обстоятельство, делающее исследование афазии особенно интересным для лингвиста. В нормальном языковом поведении оба процесса действуют непр е рывно, однако при тщательном наблюдении обнаруживается, что под влиянием культуры, личностных характеристик и языкового стиля говорящий отдает пре д почтение какому-либо одному из указанных процессов. В хорошо известном психологическом опыте детям предъявляется какое-нибудь существительное, и их просят сказать первое, что им придет в голову. В этом эксперименте неизменно проявляются два противоположных языковых предпочтения: ответ строится либо как замена стимула, либо как дополнение к стимулу. В последнем случае стимул и ответ вместе образуют правильную си н таксическую конструкцию, обычно предложение. Указанные два типа ответной реакции были названы соответственно субститутивной и предикативной реакци я ми. На стимул hut 'хижина' один ответ был burnt out 'сгорела', другой ответ — is a poor little house 'бедный маленький домик'. Обе реакции предикативны, однако первая формирует чисто повествовательный контекст, а во второй реакции имее т ся связь с двумя членами и с подлежащим hut : иными словами, мы имеем здесь, с одной стороны, позиционную (а именно синтаксическую) смежность, а с другой — семантическое сходство. Тот же стимул дал следующие субститутивные реакции: тавтологию hut ; син о нимы cabin и hovel ; антоним palace 'дворец' и метаформы den 'логово' и burrow 'нора'. Способность двух слов к взаимозаменяемости представляет собой пример позиционного сходства; кроме того, все эти ответы связаны со стимулом по с е мантическому сходству (или контрасту). Метонимические ответы на тот же ст и мул, типа thatch 'солома', litter 'мусор, беспорядок' или poverty 'бедность', объед и няют и противопоставляют позиционное подобие (сходство) и семантическую смежность. В способах обращения с этими двумя видами связи (сходством и смежностью) в обоих их аспектах (позиционном и семантическом), в их выборе, комбиниров а нии и ранжировании каждый индивид проявляет свой личный языковой стиль, свои языковые склонности и предпочтения. Особенно явно выражено взаимодействие этих двух элементов в искусстве слова. Богатый материал для изучения этого взаимодействия можно найти в м о делях стихосложения, требующих обязательного параллелизма в смежных стихах, например в библейской поэзии или прибалтийско-финской, а в некоторой степени и в русской устной поэтической традиции. Но основе этого материала может быть выработан объективный критерий для определения языковых предпочтений, свойственных той или иной языковой общности. Поскольку каждое из обсужда е мых отношений (сходство и смежность) может проявляться на любом языковом уровне — морфемном, лексическом, синтаксическом и фразеологическом — и в любом из двух аспектов, тем самым создается впечатляющий диапазон разноо б разных конфигураций. При этом может доминировать любой из двух гравитац и онных полюсов. В русской народной лирической песне, например, преобладают метафорические конструкции, а для героического эпоса более характерна линия метонимии. В поэзии обнаруживаются разнообразные мотивы, обусловливающие выбор между указанными альтернативами. Неоднократно отмечалось главенство мет а форы в литературных школах романтизма и символизма, но еще недостаточно осознан тот факт, что именно господство метонимии лежит в основе так называ е мого «реалистического» направления и предопределяет развитие этого направл е ния, которое относится к промежуточной стадии между упадком романтизма и началом символизма и противопоставлено и тому и другому. Следуя по пути, предопределяемому отношением смежности, автор — сторонник реалистического направления метонимически отклоняется от фабулы к обстановке, а от персон а жей — к пространственно-временному фону. Он увлекается синекдохическими деталями. В сцене самоубийства Анны Карениной художественное внимание Толстого сосредоточено на красном мешочке героини, а в «Войне и мире» То л стой использует синекдохи «усики на верхней губе» и «голые плечи» для обр и совки женских персонажей, обладающих этими признаками. Преобладание того или иного из этих двух процессов отнюдь не ограничивае т ся словесным искусством. То же самое колебание наблюдается в знаковых сист е мах, отличных от естественного языка 4 . Характерным примером может служить в истории живописи явно метонимическая ориентация кубизма, в котором предмет трансформируется в набор синекдохических признаков; худо ж ники-сюрреалисты ответили на это откровенно метафорической художественной позицией. Начиная с фильмов Д. У. Гриффита, киноискусство, с его развитыми возможностями пер е мены угла зрения, перспективы и фокуса кадров, порвало с традицией театра и дало беспрецедентное разнообразие синекдохических «крупных планов» и воо б ще метонимических «мизансцен». В таких шедеврах, как ка р тины Чарли Чаплина, эти приемы в свою очередь были вытеснены новым, метафорическим «монт а жом» с его «переходами наплывов», своего рода кинематографическими уподо б лениями [1 ]. Двухполюсная структура языка (или других семиотических систем), а в афазии закрепление одного из этих полюсов и исключение другого требуют систематич е ского сравнительного исследования. Сохранение каждой из этих альтернатив в двух типах афазии должно быть сопоставлено с доминированием того же полюса в определенных языковых стилях, личных языковых привычках, языковой моде и т. п. Тщательный анализ и сравнение этих явлений с общим синдромом соотве т ствующего типа афазии — насущная задача совместного исследования силами специалистов по разным дисциплинам: психопатологии, психологии, лингвист и ке, поэтике и семиотике — общей науке о знаках. Рассмотренная здесь дихотомия имеет, как представляется, первостепенную значимость для языкового поведения во всех его аспектах и для поведения человека вообще 5 . Для иллюстрации возможностей планируемого сравнительного исследования мы возьмем пример из русской народной сказки, в котором использован в качес т ве комического приема параллелизм: «Фома холост, Ерема неженат». Здесь пр е дикаты в двух параллельных предложениях связаны отношением сходства: они фактически синонимичны. Подлежащие обоих предложений — мужские собс т венные имена; следовательно, они морфологически сходны; с другой стороны, они обозначают двух смежных героев одной и той же сказки, выполняющих в сказке одинаковые действия и тем самым как бы оправдывающих использование синонимичных пар предикатов. Видоизмененный вариант той же конструкции мы находим в известной свадебной песне, в которой к каждому из гостей на свадьбе поочередно обращаются по имени и отчеству: «Глеб холост, Иванович неженат». Оба предиката здесь по-прежнему синонимичны, однако отношение между двумя подлежащими другое: и то и другое подлежащее — собственные имена, обозн а чающие одно и то же лицо, и обычно они употребляются вместе в качестве ве ж ливого обращения. В цитате из народной сказки два параллельных предложения сообщают о двух независимых фактах — о семейном положении Фомы и о подобном семейном п о ложении Еремы. В стихотворной строке из свадебной песни, однако, два предл о жения синонимичны: они оба избыточным образом сообщают о безбрачии одного и того же героя, расчленяя его наименование на два слове с ных компонента. Русский писатель Глеб Иванович Успенский (1840 — 1902) в последние годы жизни страдал душевной болезнью, сопровождавшейся расстройством речи. Свои собственные имя и отчество Глеб Иванович он расчленял на два независимых имени, обозначавших для него два отдельных существа: Глеб был наделен всеми добродетелями, а Иванович стал воплощением всех пороков Успенского. Ли н гвистический аспект этого раздвоения личности состоит в неспособности больн о го использовать два символа для обозначения одного и того же объекта; тем с а мым здесь мы имеем расстройство подобия. Поскольку оно связано со склонн о стью к метонимии, литературный стиль Успенского в начале его творчества пре д ставляет особый интерес. Исследование Анатолия Камегулова, подвергшего ан а лизу литературный стиль Успенского, подтверждает наши теоретические ожид а ния. Оно показывает, что у Успенского была отчетливая склонность к метонимии и особенно к синекдохе, и эта склонность настолько ярко проявляется, что, «п о давленный множеством сваленных в словесном пространстве деталей, читатель физически не в состоянии воспроизвести в своем сознании целое. Портрет для н е го пропадает» 6 . Конечно, метонимический стиль произведений Успенского очевидным образом поддерживался господствовавшим литературным каноном его времени, то есть «реализмом» конца XIX в.; однако личностные особенности Глеба Ивановича способствовали крайнему проявлению этого художественного направления в его литературном стиле и в конечном счете сказались в языковом аспекте его душе в ной болезни. Конкуренция между двумя механизмами поведения — метафорическим и м е тонимическим — проявляется в любом символическом процессе, как внутрили ч ностном, так и социальном. Так, в исследовании структуры снов решающий в о прос сводится к тому, на чем основаны символы сна и его временные последов а тельности — на смежности (фрейдовское метонимическое «замещение» и сине к дохическое «сжатие») или на сходстве (фрейдовские «тождество и символизм»); см. [8]. Принципы, лежащие в основе магических обрядов, были сведены Фрэз е ром к двум основным типам: заговоры, основанные на законе подобия (сходства), и заговоры, основанные на ассоциации смежности. Первая из этих двух основных разновидностей гипнотической магии была названа «гомоэопатической» или «подражательной», а вторая — «заразительной магией» [7, гл. III ]. Это разделение на две основные ветви и в самом деле весьма поучительно. Однако вопрос о двух полюсах все еще игнорируется большинством ученых, несмотря на широкую сф е ру распространения и важность этого вопроса для изучения любого символич е ского поведения, в особенности языкового, и его расстройств. Какова же главная причина такого пренебрежения? Смысловое подобие связывает символы метаязыка с символами соответс т вующего языка-объекта. Сходство связывает метафорическое обозначение с зам е няемым обозначением. Поэтому, строя метаязык для интерпретации тропов, и с следователь располагает большим числом однородных средств для описания м е тафоры, тогда как метонимия, основанная на другом принципе, с трудом поддае т ся интерпретации. Вследствие этого мы не можем указать для теории метонимии ничего сравнимого с богатой литературой по метафоре [34]. По той же причине повсеместно признается тот факт, что романтизм тесно связан с метафорой, тогда как столь же близкие связи реализма с метонимией обычно остаются незамече н ными. Преимущественное внимание в гуманитарных науках к метафоре по сра в нению с метонимией объясняется не только научным арсеналом исследователей, но и самим объектом наблюдения. Поскольку в поэзии внимание сосредоточено на знаке, а в прозе (в большей степени ориентированной на практику) — главным образом на референте, тропы и фигуры изучались в основном как поэтические приемы выразительности. Принцип сходства лежит в основе поэзии; метрический параллелизм строк или звуковая эквивалентность рифмующихся слов подсказ ы вают вопрос о семантическом подобии и контрасте; существуют, например, гра м матические и антиграмматические рифмы, но не существует аграмматических рифм. Проза, наоборот, движима главным образом смежностью. Тем самым м е тафора для поэзии и метонимия для прозы — это пути наименьшего сопротивл е ния для этих областей словесного искусства, и поэтому изучение поэтических тропов направлено в основном в сторону метафоры. Реальная двухполюсность искусственно замещается в таких исследованиях ущербной однополюсной сх е мой, которая удивительным образом совпадает с одним из двух типов афазии, а именно нарушением отношения смежности. ПРИМЕЧАНИЯ 1 См., например, дискуссию по вопросам афазии в журнале " Nederlandsche Vereeniging voor Phonetische Wettenschappen ", в частности статьи лингвиста Я. ван Гинвекена и двух психиатров, Ф. Груэла и В. Шенка [12, р. 1035 и сл. ]; см. также [11, р. 726 и сл. ]. 2 Афатическое ослабление фонологической системы было отмечено и проанализировано в с о вместной работе лингвистки М. Дюран и двух психопатологов — Т. Алажуанина и А. Омбредана [6] и в работе Р. Якобсона (первоначальный вариант, доложенный на Международном съезде ли н гвистов в Брюсселе в 1939 г., см. [35, р. 367 — 379]; в дальнейшем он был развернут в обзор [22, р. 9], ср. [10, р. 32 и сл. ]. 3 Совместное исследование некоторых нарушений грамматики было предпринято лингвистом и двумя врачами в клинике Боннского университета, см. [23]. 4 В свое время я отважился на некоторые отрывочные замечания по поводу метонимических приемов в словесном искусстве [19; 21], в живописи [18] и в киноискусстве [20], однако основная проблема двухполюсных процессов еще ожидает детального исследования., 5 По поводу психологических и социологических аспектов этой дихотомии см. взгляды Бей т сона на «прогрессивную» и «селективную интеграцию» и взгляды Парсонса на «конъюнктивно-дизъюнктивную дихотомию» в развитии детей: [3, р. 183 и c л; 2, р. 119 и сл. ]. 6 См.: Камегулов А. Стиль Глеба Успенского. Л., 1930, с. 65, 145. Один из подобных пропа в ших портретов цитируется в монографии Камегулова: «Из-под соломенного состарившегося ка р туза, с черным пятном на козырьке, выглядывали две косицы наподобие кабаньих клыков; разж и ревший и отвисший подбородок окончательно распластывал потные воротнички коленкоровой манишки и толстым слоем лежал на аляповатом воротнике парусиновой накидки, плотно засте г нутой у шеи. Из-под этой накидки взорам наблюдателя выставлялись массивные руки с кольцом, въевшимся в жирный палец, палка с медным набалдашником, значительная выпуклость желудка и присутствие широчайших панталон, чуть не кисейного свойства, в широких концах которых пр я тались носки сапогов». ЛИТЕРАТУРА [ 1 ] Ва 1azs В . The theory of the film. London, 1952. [2] В a1es R. F., Parsons T. Family, socialisation and interaction process. Glencoe, 1955. [3] В ates о n G., Ruesch J. Communication, the social matrix of psychiatry. New York, 1951. [4] В 1 оо mfie1d L. Language. New York, 1933 ( русск . перевод : Блумфилд Л . Язык . М ., « Прогресс », 1968). [5] Carnap R. Meaning and necessity. Chicago , 1947 (русск. перевод: Карнап Р. Значение и нео б ходимость. М ., 1959). [6] Durand M., Alajouanine Th., Ombredane A. Le syndrome de d й sint й gration phon й tique dans l'aphasie. Paris, 1939. [7] Frazer J. G. The golden bough: A study in magic and religion. Part I (3rd ed.). Vienna, 1950 ( русск . перевод : Фрэзер Дж . Золотая ветвь . М ., 1979). [8] Freud S. Die Traumdeutung (9 th ed.). Vienna, 1950. [9] Freud S. On aphasia. London, 1953. [10] Goldstein K. Language and language disturbances. New York, 1948. [11 ] Grewe1 F. Aphasie en linguistiek. — "Nederlandsch Tijdschrift voor Geneeskunde", XCIII, 1949. [12] Grewe1 F., S с henk V. W. Psychiatrische en Neurologische Bladen. — "Nederlandsche Vereen i ging voor Phonetische Wettenschappen", XLV, 1941. [13] Head H. Aphasia and kindred disorders speech, I. New York, 1926. [14] Hemphi1 R. E., Stengel Б . Pure word deafness. — "Journal of Neurology and Psychiatry", III, 1940. [15] Jackson H. Notes on the physiology and pathology of language (1866). — "Brain", XXXVIII, 1915, p. 65 — 71. [16] Jackson H. On affections of speech from desease of the brain (1879). — "Brain", XXXVIII, 1915, p. 107 — 129. [17] Jackson H. Papers on affections of speech (reprinted and commented by H. Head). — "Brain", XXXVIII, 1915. [18] Якобсон Р. Футуризм. — Газ. «Искусство» от 2 августа 1919 (опубликовано также в кн.: Якобсон Р. Работы по поэтике. М., «Прогресс», 1987). [19] Якобсон Р. Про реал i зм у мистецтв i — «Вапл i те», Харк i в, 1927, № 2 (русск. вариант под назв. «О художественном реализме» см. в кн.: Якобсон Р. Работы по поэтике. М ., 1987). [20] Jakobson R. Ы padek filmu? — "Listy pro um к n н a kritiku", I, Prague, 1933. [21] Jakobson R. Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak. — "Slavische Rundschau", VII, 1935 ( русск . перевод в кн .: Якобсон Р . Работы по поэтике . М ., 1987). [22] Jakobson R. Kindersprache, Aphasie und allgemeine Laut-gesetze. — "Uppsala Universitets Arsskrift", 1942. [23] Kandler G., Leischner A., Panse F. Klinische und sprachwissenschaftliche Untersuchungen zum Agrammatismus. Stuttgart, 1952. [24] L о tmar F. Zur Pathophysiologie der erschwerten Wortfindung bei Aphasischen. — "Schweiz. Archiv f ь r Neurologie und Psychiatrie", XXXV 1933. [25] Лурия А . Р . Травматическая афазия . М ., 1947. [26] MacKay D.M. In search of basic symbols. — "Cybernetics", Transactions of Eighth Conference. New York, 1952. [27] Myklebust H. Auditory disorders in children. New York. 1954. [28] Ombredane A. L'aphasie et l ' й laboration de la pens йe ex plicite. Paris, 1951. [29] Peirce С . S. Collected Papers, II and IV. Cambridge, Mass., 1932, 1934. [30] Results of the Conference of Anthropologists and Linguistics. — "In diana University Public a tions in Anthropology and Linguistics", VIII, 1953. [31] Sapir E. Language. New York, 1921 ( русск . перевод : Сэпир Э . Язык . М ., 1934). [32] Sapir E. The psychological reality of phonemes. — "Selected writings", Berkeley and Los A n geles, 1949. [33] Saussure F. de. Cours de linguistique g й n йral e (2nd ed.). Paris , 1922 (русск. перевод в кн.: Со с сюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., «Прогресс», 1977). [34] Stu 11 erheim С. F . P . Het begrip metaphor . Amsterdam, 1941. [35] Trubetzkoy N. Principes de phonologie. Paris , 1949 (русск. перевод: Трубецкой Н.С. Основы фонологии. М., 1960). АННА ВЕЖБИЦКАЯ СРАВНЕНИŠ— ГРАДАЦИЯ вЂ” МЕТАФОРА СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА КОМПАРАТИВА Э. Сепир пишет: «Очень важно понять, что психологически все компаративы первичны по отношению к своим абсолютам («позитивам»). Точно так же, как больше людей является исходным по отношению к несколько человек и к много людей, так и лучше является исходным по отношению к хороший и очень хороший, а ближе (=-на меньшем расстоянии от) более первично, чем на некотором ра с стоянии от и близко (=на маленьком расстоянии от). Языковое употребление склонно отталк и ваться от градуированных понятий, например, хороший (=лучше, чем обычный, нейтральный), плохой (=хуже, чем обычный, нейтральный), большой (= больше, чем среднего размера), маленький ( = меньше, чем среднего размера), много ( = больше, чем достаточное количество), мало (= меньше , чем достаточное количество)... [11] Выдвинутый Э. Сепиром тезис поражает. Но истинен ли он? Действительно ли компаративы первичны по отношению к своим позитивам, как утверждает Сепир? И верно ли, что все? Я хочу предложить и обосновать другой тезис: некоторые компаративы пе р вичны. Нельзя определять характер отношений между сравнительной и полож и тельной степенями в столь общей форме, невозможно заранее предвидеть, каков будет результат их соотнесения — в разных случаях он будет разным. Так, явно выделяется одна группа прилагательных, для которых тезис Сепира проходит. Это группа слов, составляющих большинство в кругу примеров, прив о димых Сепиром, — см. цитату выше. Речь идет о пространственных прилагател ь ных: большой, малый, близкий, далекий, длинный, короткий, широкий, узкий, в ы сокий, низкий, глубокий, мелкий. Все эти слова построены на основе соответс т вующих компаративов, точнее, все они построены на основе компаратива бол ь ше/меньше. Слова меньше и больше можно объяснить независимо, а все перечи с ленные позитивы — истолковать через больше/меньше: Anna Wierzbicka . Por у wnanie — gradacja — metafora . — " Pami к tnik literacki ", LXII , 1971, № 4, s . 127 — 147; печатается с небольшими сокращениями, сделанными в основном за счет примеров. X 1 меньше, чем Х 2 = '(думаю о X 1 ) 1 — можно сказать, что он мог бы быть ч а стью Х 2 ' Х 1 больше, чем Х 2 = '(думаю об Х 2 ) — можно сказать, что Х 1 мог бы быть ч а стью Х 2 ' Х 1 мал = 'Х 1 меньше большинства Х-ов' = '(думаю об Х 1 ) — существует больше Х-ов, которые больше Х 1 , чем Х-ов, которые меньше X 1 ' Х 2 большой = 'Х 2 больше большинства Х-ов' = '(думаю об Х 2 ) — существует больше Х-ов, которые меньше Х 2 , чем Х-ов, которые больше Х 2 . Исходя их этих экспликаций, предложения типа Х 1 мал являются неполными: чтобы понять их смысл, следует реконструировать полную форму Х 1 есть малый X . Имеются и другие семантические группы прилагательных и наречий, в кот о рых компаратив первичен, например: тихо — 'тише, чем большинство'; громко — 'громче, чем большинство'; тяж е лый (легкий) = 'тяжелее (легче), чем большинство'; долго (коротко) = 'дольше (к о роче), чем большинство'; часто (редко) = 'чаще (реже), чем большинство'; старый (молодой) = 'старше (моложе), чем большинство'; густой (редкий) = 'гуще (реже); чем большинство' (лес, волосы, населенность, сеть и т. п.); аналогично толкуется дорогой (дешевый), трудно (легко), сильный (слабый). Для всех компаративов приведенных слов можно предложить следующие нез а висимые толкования: Голос Х-а громче голоса Y - a — '(Думаю о говорящем Х-е) — невозможно было [услышать голос Y - a и не услышать голос Х-а ] 2 , можно было [услышать голос Х-а и не услышать голос Y - a ]'. X тяжелее, чем Y = '(Думаю об Х-е) — нельзя [суметь удержать X и не суметь удержать Y ], можно [суметь удержать Y и не суметь удержать X ]'. Легче сделать X , чем Y — 'Нельзя [не суметь сделать X и суметь сделать Y ], можно [суметь сделать X и не суметь сделать Y ]'. X слабее Y - a = '(Думаю об Х-е) — X не может заставить себя сделать что-то, что не может [заставить себя сделать] Y ; Y может заставить себя сделать что-то, чего не может [заставить себя сделать] X '. Формы сравнительной степени длиннее (короче), чаще (реже), старше (мол о же), гуще (реже), дороже (дешевле), как легко видеть, объясняются через 'больше', то есть опять-таки не через формы положительной степени соответс т вующих прилагательных. Тем не менее, что касается другой группы приводимых Э. Сепиром примеров, то здесь дело обстоит иначе. Экспликации вида хороший — 'лучше, чем нейтральный', плохой = 'хуже, чем нейтральный' или даже хороший — 'лучше, чем мы думали', плохой = 'хуже, чем мы думали' кажутся нам неудовлетворительн ы ми. Оценки «хороший» и «плохой» с семантической точки зрения безотносител ь ны. Они не означают 'лучше, чем...' и 'хуже, чем...', а означают 'такой, как мы х о тели бы, чтобы был', 'такой, как мы не хотели бы, чтобы был'. Это обстоятельство обязывает дать независимое определ е ние компаративов лучше и хуже. Начну с тривиальной экспликации. Х 1 лучше, чем Х 2 = 'Х 1 более хороший, чем Х 2 '. Х 2 хуже, чем Х 1 = '(Думаю об Х 2 ) — Х 1 лучше Х 2 '. Что означает здесь элемент 'более'? Можно предполагать, что он играет сущ е ственную роль в семантике компаративов и не только тех, где он выступает на п о верхности (более образованный, более интересный, более соленый), но также во многих других. Хотя больший не означает ни 'более большой', ни 'более далекий', во многих случаях, по-видимому, именно элемент 'больше (более)' регулярно вх о дит в значение суффиксов сравнительной и превосходной степеней. Следует сразу же оговориться, что проблема семантической структуры слова более (больше) выходит далеко за пределы компаративов прилагательных и нар е чий, см. X любит Y - a больше, чем Z - a , X больше воспитатель, чем учитель. Возникает следующая гипотеза: слово более (больше) имеет метатекстовый и вместе с тем нормативный характер: оно определяет, что (по мнению говорящего) можно сказать, а что нельзя: X любит Y - a больше, чем Z - a = '(Думаю об X ) — нельзя сказать, что [ X любит Z - a и не любит Y - a ], можно сказать, что [ X не любит Z - a и любит Y - a ]'. X больше воспитатель, чем учитель = '(Думаю об X ) — нельзя сказать, что [ X есть учитель и не есть воспитатель], можно сказать, что [ X не есть учитель, а есть воспитатель]. Мне кажется, что ничто не мешает применить ту же форм у лу толкования к прилагательным в сравнительной степени: Х 1 лучше, чем Х 2 = '(Думаю об Х 1 ) — нельзя сказать, что [Х 2 есть хороший и Х 1 не есть хороший], можно сказать, что [Х 2 не есть хороший, а Х 1 есть хороший]'. Если предложенные экспликации верны, то это означает, что в случае прилаг а тельных хороший и плохой компаратив толкуется через позитив, а не наоборот: в паре хороший — лучше исходным является хороший, а лучше — семантическим производным от него. То же самое можно сказать и о многих других парах прилагательных. Вот еще несколько примеров: Х 1 больше похож на Х 2 , чем на Х 3 = '(Думаю об Х 1 ) — нельзя сказать, что [Х 1 похож на Х 3 и не похож на Х 2 ], можно сказать что [ X 1 не похож на Х 3 и похож на Х 2 ]; см. также X 1 интеллигентнее, чем Х 2 ; Х 1 умнее, чем Х 2 ; X 1 красивее, чем Х 2 ; Х 1 (отвар) более жидкий, чем Х 2 = Х 1 более похож на жидкость, чем Х 2 ' . Таким образом, одни компаративы толкуются через соответствующие позит и вы, а для других отношение обратное. Однако нет причин думать, что этими сл у чаями исчерпываются все возможные соотношения: могут быть случаи, когда ни одна из степеней не толкуется через другую. Эта третья возможность — опять-таки допускающая самые разные варианты — отнюдь не только теоретическая; она реализуется в очень многих языковых выражениях: X <есть> сладкий = '(Думаю об X ) — чувствуя его во рту, мы сказали бы, что в нем имеется сахар'. X 1 слаще Х 2 = '(Думаю об Х х ) — чувствуя его во рту, мы сказали бы, что и нем больше сахара, чем в Х 2 '. X <есть> соленый = '(Думаю об X ) — чувствуя его во рту, мы сказали бы, что в нем имеется соль'. Х 1 более соленый, чем Х 2 = '(Думаю об Х 1 ) — чувствуя его во рту, мы сказали бы, что в нем соли больше, чем в Х 2 '. X <есть> мокрый — '(Думаю об X ) — касаясь его, мы бы сказали, что в нем имеется вода'. X <есть> сухой — '(Думаю об X ) — касаясь его, мы бы сказали, что в нем нет воды'. Х 1 суше Х 2 — '(Думаю об X ) — касаясь его, мы бы сказали, что в нем меньше воды, чем в Х 2 ' X <есть> горячее = '(Думаю об X ) — соприкасаясь с ним, мы бы сказали, что оно могло бы долгое время соприкасаться с огнем'. Х 1 горячее Х 2 — '(Думаю об Х ) — соприкасаясь с ним, мы бы сказали, что оно могло бы соприкасаться с огнем больше времени, чем Х 2 '. X <есть> темное — '(Думаю об X ) — видя его, мы бы сказали, что оно могло бы быть частью ночного мира'. Y <есть> светлое = '(Думаю об Y ) — видя его, мы бы сказали, что оно не мо г ло бы быть частью ночного мира'. Х 1 темнее Х 2 = '(Думаю об X 1 ) — видя его, мы бы сказали, что оно могло бы быть частью более ночного мира, чем частью которого мог бы быть Х 2 '. X твердое = '(Думаю об X ) — нажимая на X , мы бы сказали, что трудно было бы изменить его форму'. Y мягкое — '(Думаю об Y ) — нажимая на Y , мы бы сказали, что нетрудно было бы изменить его форму'. Х 1 тверже Х 2 = '(Думаю об Х 2 ) — нажимая на него, мы бы сказали, что труднее было бы изменить форму Х 1 , чем форму Х 2 '. X гладкий = '(Думаю об X ) — касаясь его, мы бы сказали, что было бы легко что-либо передвигать по нему'. Х 1 более гладкий, чем Х 2 = '(Думаю об Х 1 ) — касаясь его, мы бы сказали, что по нему было бы легче что-либо передвигать, чем по Х 2 '. Рассмотренные примеры распадаются на три группы: группу, в которой поз и тив толкуется через компаратив, группу, в которой компаратив толкуется через позитив, и наконец, группу, в которой ни одна из этих степеней не толкуется ч е рез другую. Можно ли указать какую-нибудь обобщающую семантическую фо р мулу для этих групп? Разобранные примеры, как кажется, подсказывают следу ю щую гипотезу: когда речь идет о качественных и «возможностных» отношениях, первичным является компаратив, в случае оценок, мнений, чувств и позиций пе р вичен позитив, а компаратив вторичен, когда же речь идет о прилагательных, об о значающих ощущения, первичен позитив, а компаратив, хотя и является семант и чески более сложным, не толкуется прямо ни через соответствующий позитив, ни через какой-либо другой компаратив. ГРАДАЦИЯ И СРАВНЕНИЕ Интуитивно очевидно, что существует тесная связь между значениями комп а ратива, суперлатива и того, что Э. Сепир называет «безотносительным суперлат и вом», то есть словом очень [11, с. 146]. Анализ явления градации, при котором не затрагивался бы вопрос о семантической структуре предложений, содержащих слово очень, был бы в лучшем случае неполным. Польский язык, в котором мо р фологическое родство слов bardziej 'более' и bardzo 'очень' уже наводит на мысль об их семантическом родстве, настойчиво требует совместного рассмотрения этих проблем. X самый лучший. X очень хороший. Значение первого предложения довольно очевидно: ' X лучше всех остальных'. Подставив в эту семантическую формулу предложенную ранее экспликацию сл о ва лучше, получим: '(Думаю об X ) — нельзя сказать, что [ X не есть хороший, а кто-то другой х о роший], можно сказать [ X хороший, а кто-то другой не хороший]'. Встает вопрос: как, каким образом эксплицитно показать связь между выраж е ниями самый лучший и очень хороший? Представляется несомненным, что один компонент значения предложения X очень хороший составляет ' X хороший'. Что же, собственно говоря, добавляет слово очень? Интуитивно ощущаемое родство слов bardzo и bardziej ( very и more , tres и plus , очень и более) подсказывает и в данном случае метаязыковую, вернее, метате к стовую экспликацию, хотя и отличающуюся от экспликации слова bardziej 'более'. Я предлагаю следующее толкование: X очень хороший = ' X хороший, скажу, более, чем хороший'. В согласии с этим толкованием слово очень сигнализирует о неадекватности идущего следом определения хороший, его недостаточности: говорящий указыв а ет, что он употребил это определение просто за неимением лучшего. Если это так, то очень не является мерой степени усиления качества, о котором идет речь; в действительности «очень» и название этого качества принадлежат двум глуби н ным предложениям, причем не просто разным, но, более того, лежащим в разных плоскостях: одно из предложений является метапредложением по отношению к другому. В сущности, такие выражения, как скажу более того, это мало сказать (он — мало сказать: хороший) реально встречаются в текстах. Гипотеза о метаязыковом характере слова очень подтверждается фактом близ о сти его таким словам, как скорее, совсем, довольно, метаязыковая функция кот о рых достаточно очевидна 3 : все они дают своеобразный комментарий к словам, в окружении которых они выступают: Он скорее худой — 'Я бы скорее сказал, что он худой'. Он скорее красивый = 'Я бы скорее сказал, что он красивый'. Он в целом худой = 'Я бы скорее сказал, что он худой; в целом, можно сказать, что он худой'. Он в целом хороший = 'Я бы сказал, что он хороший; в целом, можно сказать, что он хороший'. Он довольно худой — 'Я бы сказал, что он худой; не сказал бы: более чем «х у дой», сказать «худой» вЂ” этого достаточно'. Он довольно хороший — 'Я бы сказал, что он хороший; не сказал бы: более чем «хороший», сказать «хороший» вЂ” этого достаточно'. Он совсем глухой = 'Он глухой (= не слышит): скажу более: ничего не слышит'. Он совсем одинокий = 'Он не имеет близких; скажу более: у него нет никого из близких'. Такое же толкование можно, естественно, дать и другим языковым выражен и ям градации, относящимся к другим частям речи: Скорее, он ее любит — 'Я бы скорее сказал, что он ее любит'. В целом, он ее любит = 'Я бы сказал, что он ее любит'; в целом, можно сказать, что он ее любит'. Он ее очень любит = 'Он ее любит; скажу: больше чем «любит»'. Он у пас совсем не бывает = 'Он у нас не бывает; скажу больше: никогда у нас не бывает'. Рассмотрим теперь выражения другого типа: X добрый как ангел; X худой как щепка; X упрямый как осел. Не подлежит сомнению, что X очень добрый, X очень худой, X очень упрямый. Должны ли мы считать, что в таких выражениях сочет а ния как ангел, как щепка, как осел просто означают «очень» и являются вероятно, своеобразным, стилистически маркированным контекстным вариантом этого сл о ва? Так предлагали считать в свое время И. Мельчук и А. Жолковский, которые рассматривали все подобные выражения как синонимичные «очень», как члены одного семантического параметра, обозначаемого условно Magn [1 ]. Этот ориг и нальный и интересный тезис нам все же кажется не вполне адекватным. Нес о мненно, что устойчивые сравнения типа как щепка, как скелет, как ангел не отн о сятся ни к одному отдельному оттенку качества, о котором идет речь, ни к особой степени его интенсивности, поэтому их прагматическая функция вполне точно может быть определена как интенсив или Magn . Тем не менее мне кажется, что в точной семантической записи их нельзя приравнять к очень. Против признания их семантической эквивалентности говорит, например, тот факт, что многие из таких сравнений сочетаются с выражениями, с которыми не сочетается очень. Напр и мер, лысый как колено; глухой как пень; здоровый, как бык означает скорее 'совсем лысый (глухой, здоровый)', чем 'очень лысый (глухой, здоровый ) '. С др у гой стороны, выражения белый как снег; черный как уголь; красный как кровь; рыжий, как белка и т. п. не допускают замены ни на слово очень, ни на слово с о всем. Коль скоро интуиция подсказывает наличие некоего семантического эл е мента, общего для всех таких устойчивых суперлативных оборотов, мы должны отвергнуть гипотезу о том, что таким элементом является «очень», в том числе даже для тех сравнений, которые допускают подстановку этого слова. Я позволю себе предложить другой смысловой инвариант для всей группы стандартных, у с тойчивых сравнительных оборотов: 'ничто не могло бы быть более (больше)'. Итак: X худой как щепка = ' X худой; ничто не могло бы быть более худым; впрямь, это могла бы быть только щепка'. X лысый как колено = ' X лысый, ничто не могло бы быть более лысым; впрямь, это могло бы быть только колено'. Аналогично и для выражений белый как снег; здоровый как бык и т. д. Эмп и рическим подтверждением правильности данной семантической реконструкции являются такие выражения, как Я стану белее снега; Кожа лица и плеч моей л ю бимой белее мрамора (молока, лебедя, жемчуга, снега, лилии); Уста ее слаще м а лины; Как же мне не целовать их, если даже мед не так сладок, как твои уста [...]. Представляется, что все они содержат смысл 'ничто не могло бы быть более'. Предложенное толкование может производить впечатление антиинтуитивного или сверхсложного. Однако тщательный разбор релевантных примеров приводит нас к выводу, что сложность анализа отвечает здесь сложности самого объекта анализа: ведь никто не скажет, что «щепка худая» или что «скелет — или грабли — худые» (ср. английское as thin as a rake ). Утверждение, что глубинная структ у ра предложения X худой как щепка имеет вид ' X такой худой, как щепка худая', было бы явно ошибочным. Сравнение здесь относится к человеку и щепке, а не к худобе человека и худобе щепки. Что касается самого семантического элемента 'очень', то нам кажется, что и н туитивно ощущаемая связь его со стандартными сравнительными оборотами, в сущности, далека от полного тождества. В конечном счете трудно не признать, что худой, как щепка — это нечто качественно отличное от банального очень х у дой. Зато нам кажется, что именно элемент 'очень' подразумевается в глубинной структуре ряда конструкций в широком смысле градационных, точнее, в структ у ре так называемых градационно-следственных предложений типа Он был такой худой, что одежда болталась на нем, как на вешалке. Глубинная структура таких предложений может быть представлена следующим образом: Он был такой худой, что одежда болталась на нем, как на вешалке = 'Он был настолько [букв.: так очень] худ, что одежда болталась на нем, как на вешалке' = 'Он был худой; я должна сказать, что более чем 'худой', так как одежда бо л талась на нем, как на вешалке'. Информация, передаваемая выражением болталась на нем, как на вешалке п о дается слушающему не как точная мера худобы, а как некоторое суждение о том, что слово худой следует в данном случае счесть недостаточным. Точно так же: Он был ужасающе худ = 'Он был такой [букв, так очень] худой, что был ужасающим' = 'Он был худой; я должна сказать, что он был более чем 'худой', так как был ужасающим'. Он был необыкновенно добрым = 'Он был добрым; я должна сказать, что он был более, чем 'добрым', так как был необыкновенным' . Еще один факт, говорящий в пользу предложенного толкования, — наличие аномальных вопросов: *Как ( насколько) он худой ( грубый, хороший, белый, упр я мый)? и вопросов правильных: Как он велик? (= Такой большой, как что?); Как ( настолько) тут глубоко?; Как это далеко? Очевидно, что вопросы *Как он худой? * Насколько он хороший? и т. п., в отличие от Как ( насколько) он велик? Как это далеко?, семантически бессвязны; это просто сочетания элементов, относящихся к разным компонентам глубинной структуры. Такими же гетерогенными единицами являются и сравн е ния худой как щепка; упрямый как осел; белый как снег и т. п. Сравнения суперлативного типа сладкий как мед; глухой как пень; белый как снег и градационно-следственные предложения типа Настолько (такой, так) х у дой (худ), что... кажутся близкими той сфере языковых фактов, которые обычно связывают с понятием гиперболы. Такие выражения, как Я умираю от голода, Сердце рвется от жалости, С ума сходил от отчаяния, Там был рай для меня, Адски холодно, Сто лет тебя не видел, несомненно, реализуют функцию Magn , и их следует учитывать в контексте рассматриваемых фактов. Как и в предыдущих случаях, один семантический компонент в этих выраж е ниях обнаруживается с легкостью: 'я голоден', 'мне жалко', 'он был в отчаянии', 'холодно', 'там мне было хорошо', 'давно тебя не видел' (в последних двух прим е рах приходится реконструировать слова, отсутствующие в поверхностной стру к туре, — «хорошо» и «давно», но эти реконструкции представляются вполне одн о значными). Возникает вопрос, как правильно записать второй компонент — тот, который относится к гиперболе? Может быть, с помощью 'очень'? Я умираю от голода = 'Я очень голоден'? Такую перефразировку, пожалуй, трудно счесть адекватной прежде всего п о тому, что она не учитывает связи между гиперболическим выражением и бу к вальным значением составляющих его слов. Чтобы учесть ее и вместе с тем пок а зать связь между гиперболическими выражениями и сравнениями, я предлагаю следующий компонент: 'можно сказать, что...' ('я бы мог сказать, что умираю', 'я бы мог сказать, что у меня рвется сердце'). Могу ли я, таким образом, утверждать, что гиперболические выражения типа Я умираю от голода содержат три семантических компонента: 'я голоден'; 'очень голодный' (= 'больше чем голодный') и 'я мог бы сказать (я бы сказал), что я ум и раю (мне кажется, что я умираю)'? Несмотря на все выше сказанное, мне кажется, что этот второй компонент — 'очень голодный' — был бы настолько слабым по сравнению с третьим — 'я мог бы сказать, что умираю', — что их соединение звучало бы почти бессвязно. П о этому, возможно, тут более подойдет компонент, постулируемый для суперлати в ных сравнений 'нельзя быть более'?: 'я голоден', 'нельзя быть более голодным', 'я мог бы сказать, что умираю'? Пожалуй, тоже нет. В действительности в суперл а тивных сравнениях указывается непревзойденный эталон качества или чего-то, что считается таким эталоном, в гиперболах же такого однозначного образца не хватает, поэтому формула 'ничто не могло бы быть более' ('нельзя быть более') представляется менее удачной. Эмпирический материал подсказывает третью возможность — использовать сл о во, которое, по сути дела, часто взаимозаменимо с гиперболами, а именно слово ужасно (конечно, слово это стилистически сильно отмеченное). Я ужасно гол о ден; Мне его ужасно жалко; Он ужасно переживал; Мне ужасно холодно и т. п. Но что означает 'ужасно'? Каково его отношение (семантическое, не стилистич е ское) к очень? Напрашивается следующий ответ: 'ужасно' — это как бы 'очень' в квадрате. Если Я очень голодный означает 'Я должен был бы сказать: более чем голодный', то Я ужасно голоден значит 'Я должен был бы сказать; более чем очень голоден". Таким образом, гиперболическим выражениям может быть пр и писана следующая глубинная структура: Я умираю от голода = 'Я ужасно голоден; Я бы сказал, что умираю' = 'Я более чем голодный; Я бы сказал, что умираю' = 'Я более чем голодный; Я бы сказал, что умираю'. = 'Я голодный; Я должен был бы сказать: более чем голодный', более чем 'очень голодный'; Я бы сказал, что умираю'. Часто гиперболические выражения причисляют к метафорам. Поскольку и те и другие в принципе определяются интуитивно, без каких-либо точных критериев, с этим трудно как согласиться, так и не согласиться. Семантика позволяет отыскать эти точные критерии в постулируемых глубинных структурах. Для того чтобы определить, каково взаимоотношение гиперболических выражений и метафор, нужно в первую очередь выяснить, какова их глубинная структура. МЕТАФОРА «Метафора — это сокращенное сравнение». Семантический анализ включает в себя разгадку всякого рода сокращений, эллиптических оборотов, реконструир о вание полных текстов. Семантика способна отождествлять выражения, отлича ю щиеся одной только степенью эксплицитности: все такие выражения должны п о лучить одну и ту же семантическую запись, так как последняя представляет собой экспликацию смысла полного текста. Такая постановка задачи отнюдь не означает пренебрежение различиями в степени эксплицитности текстов; совершенно оч е видно, что с точки зрения экспрессивности и импрессивности все эти различия могут иметь огромное значение. Однако они не являются семантическими. Сказать, что метафора — это сокращенное, редуцированное сравнение, — о з начает сказать, что отличие между метафорой и сравнением не является семант и ческим; иначе говоря, приведенная классическая формулировка помещает отл и чие между метафорой и сравнением в поверхностную, а не глубинную структуру. Я собираюсь защищать иной тезис: метафора и сравнение различаются глуби н ными структурами. Ощущаемая на протяжении многих столетий близость этих двух языковых явлений, конечно, должна каким-то образом отразиться в сходстве постулируемых для них глубинных структур, но вместе с тем и ясно ощущаемое различие между ними должно отразиться в несовпадении их глубинных структур. Мы говорим «метафора и сравнение», как будто имеем дело с двумя четко пр о тивопоставленными на практике категориями явлений, как будто речь идет только о необходимости подыскать для них две адекватные семантические формулы. Но в действительности ситуация иная: по существу, мы имеем дело с целой семьей языковых явлений. Ставится задача четко определить родственные связи внутри всей семьи, а не только ее самых известных представителей — классической м е тафоры и классического сравнения. Мы обязаны это сделать не только потому, что придерживаемся основного методологического требования подходить к ан а лизу языковых явлений во всех их системных связях, но также потому, что дол ж ны учесть эмпирические факты синонимизации языковых форм в пределах да н ной семьи, которые встречаются в реальных текстах и нуждаются в интерпрет а ции. Вот пример: Jakoby s і once zasz і o , kiedy nie masz ciebie , A z tob № i w po і nocy z d a si к dzie с па niebie . [букв.: 'Будто солнце зашло когда нет тебя. А с тобой и в полночь кажется день на небе'.] Кохановский сближает значения выражений jakoby 'будто' и zda si к 'кажется' — и тем самым ставит перед нами задачу построить для них две сходные эксплик а ции. На взаимодействие с метафорами выражений типа zdaje si к (русск. кажется) указывают примеры: Wyci № gam r к ce, padam na piersi okr к tu, Zdaje si к , ї e pier њ moja do p к du go nagli. ['Вытянув руки, я упираюсь в носовой борт корабля ( букв.: я падаю на грудь корабля), И кажется, что грудь моя толкает его стремительно вперед'.] Spojrzyj w przepa њж — niebiosa le ї№ ce na dole To jest morze; њ r у d fali zda si к , ї e ptak-g у ra Piorunem zestrzelony, swe masztowe pi у ra Roztoczy і kr к giem szerszym ni ї t к czy po і kole. [Глянь в бездну: небеса внизу — Это море, и средь волн кажется, что птица-гора, Молнией подстреленная, свои мачтовые перья Развернула в круг более широкий, чем радуги дуга'.] Прежде чем мы попытаемся представить все связи между рассматриваемыми явлениями в эксплицитной модели, приведем краткий (очевидно, не полный) сп и сок принимаемых здесь в расчет поверхностных структур языковых выражений: А (такое же) как В. А похоже на В. А напоминает В. А, кажется, есть В. А имеет форму В. А — это В. А — это не А, а В р; кажется, что q р; я бы сказал, что q р; я мог бы подумать, что q р; как бы q можно сказать, что не р, a q Приведенный перечень дает нам возможность сравнить эти выражения с выр а жениями «более высокого яруса», то есть с метавыражениями, соответствующими приведенным формулам: принимать А за В понять, что мнимое В это А Я предлагаю следующий способ моделирования семантических отношений между сравнением и метафорой на фоне сходных языковых явлений: сравнение — 'можно сказать, что это могло бы быть...' метафора — 'можно сказать, что это не..., а ... метафорическое — 'можно сказать, что это могло бы сравнение быть не..., а ...' выражение кажется — 'можно сказать, что...' гипербола — 'более, чем очень; можно сказать, что...' Прежде чем обосновать свое предложение, я проиллюстрирую его нескольк и ми примерами, содержащими выражения интересующих нас семантических т и пов 4 . Сравнения А на звон колокольчика, как при дуновении ветра, Склоняются все головы, как колосья в поле. = 'А на звон колокольчика склон я ются все головы — можно сказать, что это могли бы быть колосья в поле, склоняющиеся при дуновении ветра'. Как стрельнет француз, так москали полками, как трава, стелятся. = 'Как француз стрельнет, так москали полками стелятся — можно сказать, что это могла бы быть стелющаяся трава'. И вдруг он взял фальшивый аккорд, будто змея прошипела. — 'И вдруг он взял фальшивый аккорд — можно сказать, что это могло бы п о ходить на шипение змеи'. Метафоры Спит земля. = '(Думаю о земле) — можно сказать, что это не земля, а живое существо, которое спит'. Дремлют якоря. = '(Думаю о якорях) — можно сказать, что это не якоря, а ж и вые существа, которые дремлют'. Я падаю на грудь корабля. = 'Падаю на корабль — можно сказать, что я падаю не на корабль, а на грудь живого существа'. Рев воды. = '(Думаю о воде) — можно сказать, что это не вода, а ревущий зверь'. В доме ад. = '(Думаю о доме) — находясь там, можно сказать, что находишься не дома, а в аду'. Ветер ! — ветер! — пыхтит корабль, срываясь с удил. Перекатывается, ныряет в пенистой пурге, Поднял шею, топчет волны и взлетает под небеса, Рассекает лбом облака, хватает ветер под крылья. = 'Ветер! — ветер! (Думаю о корабле) — можно сказать, что это не корабль, а существо, которое пы х тит, не корабль, а крылатый конь, который срывается с удил, перекатывае т ся, ныряет в пене (можно сказать, что это не пена, а пурга), поднимает шею, движется на волнах (можно сказать, что это не волны, а нечто твердое, что он топчет), взлетает под небеса, рассекает лбом облака, хватает ветер под крылья'. Метафорическое сравнение ...И рыцарь мой стоял — как будто скульптор вырубил его из камня. = 'Так мой рыцарь стоял — можно сказать, что это мог быть не живой рыцарь, а вырубленный из камня скульптором'. Утекала так, как будто была золотой рыбкой, издали заметившей всплеск п о плавка. = 'Она бежала, — можно сказать, что это могла бы быть не девушка, а золотая рыбка, которая издали заметила всплеск поплавка'. (Какие-то голоса и шум раздавались в воздухе тихом), Как будто сквозь сон бормотал старый замок. = 'В тихом воздухе раздавались какие-то голоса и шум — можно сказать, что это мог бы быть не старый замок, а какое-то существо, которое бормочет сквозь сон. [...] «Кажется» («представляется») Издали казалось, что заяц, пыль и борзые составляют одно целое. = 'Глядя издали на зайца, пыль и борзых, можно сказать, что это одно целое'. Садовница, подняв голубые глаза, казалось, изучает его, полная любопытства. = '... можно сказать, что она изучает его, полная любопытства'. Вытягиваю руки, падаю на грудь корабля. И представляется мне, что грудь моя толкает его стремительно вперед. = '... можно сказать, что моя грудь толкает его стремительно вперед'. Предполагаемые экспликации нуждаются не столько в обосновании (эксплик а ции нельзя обосновывать, их можно только опровергать), сколько в комментарии. Первой существенной особенностью предложенных семантических записей явл я ется их метаязыковой характер, и поэтому они условны. Как сравнение, так и м е тафора содержат в своих глубинных структурах семантический элемент 'можно сказать' ('кто-нибудь мог бы сказать'). Постулирование этого элемента отвечает всей традиции, рассматривавшей обе фигуры речи как тропы, то есть как своео б разные языковые игры, а также новейшим учениям, прямо говорящим об их мет а языковом характере (см. [8]). Эмпирическим подтверждением «условно» мет а языковой концепции сравнения и метафоры являются предложения, взятые из р е альных текстов и в разной степени приближающиеся к глубинным структурам, содержащим эксплицитно постулируемый семантический элемент ' rzek і bis ' ('можно сказать'): Tylko pukanie korkow i brz к ki talerzy Odbija і a zamkowa sie с wielka i pusta: Rzek і by њ , i ї z і y duch go њ ciom zasznurowa і usta. [ букв.: 'Только хлопанье пробок и звон тарелок Раздавались в огромных и пустых просторах замка, Можно сказать, что злой дух уже зашнуровал гостям уста'.] Rzek і by њ , ї e z winem ognia w dusz к si к na і a і o , Так oblicze sp і on кі o , tak око pa і a і o . [ букв.: 'Можно сказать, что с вином огонь влился в душу, Так лицо покрылось румянцем, так глаза горели'.] Telimena , tak my њ l № c , z sofy si к podnios і a I stan кі a na palcach, rzek і by њ , ї e podrosla. [ букв.: 'Телимена, так думая, поднялась с дивана И встала на цыпочки, можно сказать, что выросла'.] В первых двух примерах после слов «можно сказать» выступает не истолк о ванная до конца метафора («злой дух гостям рот зашнуровал», «огонь вместе с вином влился в душу»), в третьем — гипотетическое сравнение. Однако в текстах можно также найти предложения эксплицитно метаязыковые и явно близкие к сравнению и метафоре, которые, однако, нельзя отождествить ни с одной из этих двух фигур, например: Zreszt № za њ m io s wsze і akich by і wielki dostatek , Co si к zgromadzi ж da і o i z domu, i z jatek, I z las у w i z s № sied ї twa, z bliska i z daleka: Rzek і by њ , ptasiego tylko nie dostajo mleka. [ букв.: 'Впрочем, всякого мяса было в изобилии, Все, что можно было собрать в доме и в мясных лавках, И в лесах, и у соседей, поблизости и подальше: Можно сказать, только птичьего молока не хватает'.] Второй элемент постулируемых экспликаций, который нуждается в коммент а рии, — это отрицание в глубинной структуре метафоры. И в этом месте, можно думать, наша гипотеза близка интуитивным предположениям большинства иссл е дователей, занимавшихся метафорой. Эти предположения многообразны: так, г о ворили об отождествлении различных элементов, о внутреннем, ингерентном противоречии, о конфликте двух совмещаемых образов, о несвязности элементов метафоры — однако все эти интуитивные предположения осуществлялись в о д ном направлении (см. [8, р. 127 ] 5 . Эмпирическое подтверждение тезиса об отр и цании в глубинной структуре метафоры мы опять-таки находим в реальных яз ы ковых фактах. Вот два примера (из поэзии Морштына) с имплицитными метаяз ы ковыми элементами, но с эксплицитно выраженным отрицанием: Я живу н е среди людей, а среди суровых львов, Живу среди жестоких зверей.' Но кто я такой? Кто я, Боже милостивый? Червяк, а не человек, червь несчастный! Вот еще два примера того же автора, построенные из параллельных серий м е тафор и отличающиеся тем, что в первом отрицание имплицитно, а во втором — эксплицитно. I . Глаза — огонь, лоб — зеркало, Волосы — золото, зубы — жемчуг... II . Очи твои — не очи, а два солнца ясных, горящих, В блеске которых гаснет всякий разум. Губы твои — это не губы, а пурпурные кораллы, Краской которых связано каждое чувство... Тезис о наличии в глубинной структуре метафоры отрицания представляется мне исключительно важным, поскольку его принятие означает признание того, что метафору можно понять и что можно описать ее смысл явным образом. Ск а зать глаза — огонь или люди — свирепые львы — это либо выразить мысль с о кращенно, либо же сказать явную нелепость, абсурд. Ведь, как известно, глаза не могут быть огнем, а люди — львами (такую возможность исключает само знач е ние слов глаза, огонь, люди, львы). Можно, конечно, исходить из того, что мет а фора — это словесная игра, в принципе не поддающаяся экспликации. Однако те, кто вместе со мной хотят защитить тезис о возможности семантической экспл и кации метафор, должны реконструировать их непротиворечивую, внутренне ц е лостную глубинную структуру. Такой структурой мож ет быть содержащая отр и цание ме таязыковая запись вида: 'можно сказать, что это не люди, а свирепые львы'; 'можно сказать, что это не глаза, а огонь', ибо, глядя на один какой-то предмет, сказать, что это дру гой предмет, можно лишь ошибочно, в шутку, ради преувеличения и т. п., но было бы нелепостью или явным противоречием утве р ждать, что одна вещь одновременн о является и какой-то другой вещью . Постулирование отрицания в глубинной структуре метафоры ведет к одн о значному ответу на поставленный ранее вопрос об отношении гиперболы к мет а форе. Гиперболическое 'более чем очень, можно сказать, что...' отличается от м е тафорического 'можно сказать, что не..., а ...'. Очевидно, что это родственные структуры, причем гипербола к метафоре ближе, чем сравнение, из-за утверд и тельного, а не потенциального наклонения, следующего после элемента 'можно сказать' в глубинной структуре сравнения ('можно сказать, что это могло бы быть...'). Зато гиперболу и сравнение связывает отсутствие характерного для м е тафоры имплицитного отрицания. Вопрос об имплицитном отрицании в метафоре составляет лишь один из а с пектов общей проблемы языкового эллипсиса. Об эллипсисе уже шла речь выше, однако проблема эта столь важна, что к ней, вероятно, стоит обратиться еще раз. Как уже говорилось, семантическая интерпретация возможна только тогда, когда мы имеем дело с полными текстами. Эллиптичные тексты сокращены, и поним а ем мы их лишь потому, что умеем мысленно восстановить недостающие звенья. Поэтому до того, как приступить к грамматическому или семантическому анализу текстов, необходима процедура, называемая катализ, то есть дополнение эмпир и ческих текстов. Если в тексте отсутствуют указания, позволяющие реконструир о вать его полный вариант, то анализ нельзя довести до конца (см. [10]). Этот общий методологический принцип полностью применим к семантической интерпретации метафор. Например, слово ocean 'океан' в польском языке имеет только одно значение, и нельзя сказать, что, например, в тексте сонета А. Мицк е вича «Аккер манские степи» оно означает 'степь'. Океан всегда значит 'океан' и никогда не значит 'степь'. Однако полный текст сонета вместе с заглавием позв о ляет читателю воспринять слово океан в первой строчке как эллиптичное выр а жение и дополнить его до выражения океан степи. А выражению океан степи мы дадим следующее толкование 'можно сказать, что это не степь, а океан'. Принцип катализа при анализе эллиптичных метафор не имеет при этом ничего общего с попыткой восстановления основания, или общего признака, сравнения ( tertium comparationis ). Однозначная реконструкция последнего для большинства метафор совершенно невозможна. Мы имеем право (в определенного рода те к стах) дополнить метафору жемчуг до жемчуг зубов, но не имеем права восст а навливать третий элемент типа белый, роений, блестящий. Для экспликации м е тафоры нужны два элемента, а не три. Отождествление дословной экспликации метафоры с реконструкцией tertium comparationis , которое так ра с пространено в «метафорологии» (см. [3, р. 31, 32, 46]), нам кажется просто недоразумением. Е с ли первая возможна и обоснованна, то вторая — невозможна и н е оправданна 6 . Следует подчеркнуть, что, говоря об эллиптичных метафорах, мы имеем в виду такие, в которых один из двух сопоставляемых элементов эксплицитно не выр а жен. Можно сказать, что в каком-то смысле все метафоры эллиптичны ex defin i tione , гак как полностью эксплицитную метафору мы бы вообще не называли м е тафорой. Иными словами, существуют два определяющих признака метафоры: один — семантический, а именно одна из составляющих ее глубинной структуры 'можно сказать, что не..., а ...'; второй — формальный, а именно полный или по крайней мере частичный эллипсис этой формулы в поверхностной структуре. АВТОР, ВКЛЮЧЕННЫЙ В ПРЕДЛОЖЕНИЕ В предложенных толкованиях сравнения, гиперболы, метафоры и даже слов типа кажется участвует выражение 'можно сказать'. Спросим себя еще раз: п о чему 'можно сказать', а не 'можно подумать'? Ведь приведенные тексты, где 'можно сказать' выступает на поверхности, хотя и подтверждают тезис о наличии этого гипотетического элемента в глубинной структуре, тем не менее сосущес т вуют с текстами, в поверхностной структуре которых имеется выражение можно подумать: Можно подумать, что эта пара взлетит на воздух. Можно подумать, что рог менял форму И в устах Войского становился то толще, то тоньше. Если верно, что компонент 'можно сказать' присутствует в глубинных структ у рах не только тех предложений, где он эксплицитен, но также метафор и сравн е ний, то встает вопрос: а как обстоит дело с выражением можно подумать? Как о во его отношение к можно сказать? Не подлежит сомнению, что до тех пор, пока мы не ответим на этот вопрос, предложенная экспликация сравнений и метафор может казаться произвольной и неполной. Мне хочется выдвинуть следующую гипотезу: 'думаю (о)', так же, как и 'говорю (о)' является элементарной семантической единицей, даже несмотря на то, что 'думаю, что' и 'говорю, что' — это родственные элементы, поскольку 'думаю, что', как и 'полагаю, что', является сокращением выражения 'думая о..., я бы ск а зал, что...' Я думаю, что Шимон болен. = Я полагаю, что Шимон болен. = 'Думая о Шимоне, я бы сказал, что он болен'. В соответствии с этим толкованием предложения, начинающиеся с я думаю, что или я полагаю, что, отличались бы от предложений, начинающихся с я гов о рю, что, наклонением, модусом: Я говорю (тебе), что Шимон болен = '(Думаю о Шимоне) — говорю, что он болен'. Нам кажется, что темой этого предложения (то, о чем идет речь в этом предл о жении) является Шимон, а не «я» (= человек, который произносит данное пре д ложение). Предикат здесь болен, а не говорю: говорю — это лишь своего рода рамка, вводящая собственно предикат, подобная таким языковым выражениям, как кажется, якобы, вроде, будто бы. Кажется, что Шимон болен. Шимон, вроде, болен. Шимон будто бы болен. Говорят, что Шимон болен. В этих предложениях речь явно идет не о людях, которые нечто говорят о Ш и моне, а о самом Шимоне. Отвлекаясь от смысловых различий между выражени я ми кажется, вроде, будто бы и говорят, попробуем отразить в смысловой записи то, что у них есть общего — в соответствии с нашей интуицией: '(Думаю о Шимоне) — люди говорят, что он болен'. Аналогичную структуру можно приписать и предложению Ян говорит, что Шимон болен: '(Думаю о Шимоне) — Ян говорит, что он болен'. — в отличие от обычных предложений на тему разговора типа: '(Думаю о Яне) — он говорит, что Шимон болен'. Обращает на себя внимание та огромная роль, которую играют в реальных те к стах предикаты в составе метатекстовой рамки типа говоря, что; он говорит,, что; говорят, что; я бы сказал, что; можно сказать, что; не говорю, что; мо ж но сказать, что; нельзя сказать, что; скажи, что; трудно сказать, что и т. п. — такими выражениями изобилуют реальные высказывания. Так что если мы пост у лируем наличие этих формул в глубинных структурах также тех выражений, в к о торые они не входят, как, например, компаративов, слов очень, скорее, совсем, сравнений, гипербол, метафор, то мы этим не вызываем «духов», а включаем эти формулы в эмпирически хорошо подкрепленную широкую сеть метатекстовых предикатов. Наблюдения над плотностью и радиусом действия этих предикатов, как в в и димых, так и невидимых проявлениях в поверхностной структуре текстов, нав о дят на следующую мысль: может быть, и не существует др угих предикатов, о т личных от ме татекстовых? В конце концов, ведь каждый предикат есть чей-то предикат, он выражает суждение о предмете, явл я ется чьим-то диктумом. Может быть, даже предложение Шимон болен — это только сокращенное Я говорю, что Шимон, болен! Может быть, вопрос Шимон болен? — это редуцированное Спр а шиваю (тебя), болен ли Шимон? Может быть, просьбы, приказы, пожелания, с о веты и т. п. содержат в глубинной структуре элементы 'прошу (тебя)', 'приказываю (тебе)', 'советую (тебе)', 'желаю (тебе)', то есть по-разному модиф и цированное 'говорю'? Может быть, 'думать (о)' и 'говорить (о)' — это два элеме н тарных понятия, неотделимых от двучленной, субъектно-предикатной структуры простого предложения? Поэтика средствами структурного анализа пытается установить, кто является автором того или иного художественного произведения, введенного в ткань те к ста (см. разд. «Уровень фразеологии» в [2]). Возможно, и в каждое высказывание «о чем-то» должен быть вписан «автор ( Lokutor )», личность и модус которого должны быть выявлены в ходе семантического анализа? ПРИМЕЧАНИЯ 1 Выражение в скобках думаю о — это попытка экспликации части предложения, относящейся к его теме. Я бы предложила для высказываняй типа S (есть) Р (Ян уехал) следующую структуру: '(думаю о' S ) — знай, что S есть Р, т. е. '(думаю о Яне) — знай, что Ян уехал'. Выражение думаю о, конечно, не то же самое, что утвердительное предложение Я думаю о S . Элемент 'думаю о' я склонна считать элементарным. Его введение в список неопределяемых выражений (= атомарных смыслов) позволяет исключить из этого списка две другие, ранее постулируемые в качестве ind e finibilia единицы, а именно 'полагаю' и 'такой, что' ('там что'), см. работу [13]. О семантических элементах 'думаю о' и 'можно сказать' речь пойдет в статье дальше. Как вытекает из всего сказанного, я не рассматриваю конверсивы как синонимы: члены пар конверсивов отличаются глубинными структурами тематических элементов предложения; ср. «А больше, чем В» — '(думаю об А) — В могло бы быть его частью' и «В меньше, чем А» — '(думаю о В) — В могло бы быть частью А'. 2 Квадратные скобки здесь означают, что формула 'нельзя/можно' относится к взятой в скобки паре возможностей, а не к какой-то одной из них в отдельности. 3 По поводу слова скорее (англ. rather ) заметил еще О. Есперсен [9]: «Глаголы также поддаются сравнению; см. Он скорее почувствовал, чем увидел, что она находится в комнате. В действ и тельности тут мы имеем скорее стилистическое, чем реальное сравнение: оно означает что-то вр о де '«чувствовал» будет более правильным выражением, чем «видел»'. Аналогичное сравнение л е жит в основе таких предложений, как Скорее это напугало его, где второй член сравнения не в ы ражен, а смысл его может быть передан как '«напугало» здесь более уместное языковое выраж е ние, чем какое-либо иное'. Подобное же рассуждение может быть применено и к таким предлож е ниям, как Есть вещи, которые мне больше чем не нравятся, где опущен первый член сравнения: '«не нравятся» — слишком слабое выражение'». 4 Предложенная здесь концепция семантической структуры метафор близка концепции Т. Добжиньской, содержащейся в работе [6]. 5 X . Вайнрих [12] прямо говорит: «Метафора — это предицировавие противоречия» ( ц ит. по работе [7, р. 95]). 6 См. в этой связи ясную аргументацию А. Богуславского в работе [5]. ЛИТЕРАТУРА [ 1 ] Жолковский А. К., Мельчук И. А. О семантическом синтаксисе. — В сб.: Проблемы кибе р нетики. М., 1967. [2] Успенский Б. Поэтика композиции. М., 1970. [3] В1ас k M . Models and Metaphor . Ithaca , 1962 (фрагмент этой работы в русском переводе см. в наст. сборнике). [4] Bogus і awski А. О interpolacji . — In : " Biuletyn Polskiego Towarzystwa J к zykoznawczego ", t . 20. Warszawa , 1961. [5] Bogus і awski А . О metaforze . — In : " Pami к tnik literacki ", LXII , z . 4. Wroc і aw — Warszawa — Krak у w — Gda с sk , 1971. [6] Dobrzy с ska Т . О interpretacji semantycznej niekt у rych wy ra ї en metaforycznych . — In : " Sema n tyka i s і ownik ". Warszawa, 1900. [7] Hene1 H. Metaphor and Meaning. — In: "The Disciplines of Criticism", P. Demetz (ed.). New Haven, 1968. [8] Jakobson R. Two Aspects of Language and two Types of Aphasic Disturbances. — In: "Fund a mentals of Language". Mouton Publishing 's-Gravenhage, 1956 ( русский перевод см . в наст. сборнике ). [9] Jespersen О . The Philosophy of Grammar. London — New York , 1924 (русский перевод: Е с персен О. Философия грамматики. М ., 1958). [10] Richards I. A. The Philosophy of Retorics. New York, 1950 ( русский перевод глав V и VI см . в наст . сборнике ). [11 ] Sapir E. Grading: A Study in Semantics. — In: Sapir E. Selected Writings, D. Mandelbaum (ed.). Berkeley , 1958 (русский перевод: Сепир Э. Градуирование. Семантическое исследование. — В сб.: Новое в зарубежной лингвистике, вып XVI . М., «Прогресс», 1985, с. 43 — 78). [12] Weinri с h H. Semantic der kь hnen Metaphor. — In: "Deutsche Vierteljahrsschrift f ьr Literatu r wissenschaft und Geistesgeschichte", 37, 1963. [13] Wierzbicka A. Dociekania semantyczne. Wroc і aw, 1969. МАКС БЛЭК МЕТАФОРА Метафора не есть довод, моя дорогая. В. Скотт. Приключения Нигеля* Похвалить философа за метафору — все равно что похвалить логика за крас и вый почерк. В философии запрещено говорить о том, о чем можно говорить тол ь ко метафорически, и это ставит метафору вне закона. Я хочу снять покров тайны с метафоры, которую философы, несмотря на их интерес к языку, до сих пор обх о дили. Литературным критикам чужда зап о ведь «Не совер шай метафоры !» (" Thou shalt not commit metaphor "). Они не считают, что метафора несовместима с серье з ным размышлением. Поэтому я позволю себе иногда обращаться к ним за пом о щью. Мах Black . Metaphor . — In : M . Black . Models and Metaphor. Studies in Language and Philosophy. Ithaca — London, Cornell University Press, 1962, p. 25 — 47. * Имеет смысл привести весь отрывок : « — Метафора не есть довод, моя дорогая, — заметила, улыбаясь, леди Гермиона. — И очень жаль, мадам, возразила Маргарет, — потому что это такой удобный способ обин я ком выск а зать свое мнение, когда оно расходится с мнением старших. К тому же сравнений на эту тему можно прид у мать бесконечное множество, и все они будут вежливы и уместны. — В самом деле? — отозвалась леди. — А ну-ка, послушаем хотя бы несколько из них. — Вот, например, продолжала Маргарет, — было бы .дерзко с моей стороны сказать вашей милости, что спокойной жизни я предпочитаю смену надежды и страха, или приязни и неприязни, или... ну и прочих чувств, о которых изволила говорить ваша милость. Но зато я могу сказать св о бодно, не боясь осуждения, что мне больше по душе бабочка, чем жук, трепещущая осина, чем мрачная шотландская сосна, которая никогда не шевельнет ни единой веткой, и что из всех вещей, созданных из дерева, меди и проволоки руками моего отца, мне более всего ненавистны отврат и тельные громадные старинные часы немецкого образца, — они так методически отбивают часы, получасы, четверти и восьмые, как будто это страшно важно и весь мир должен знать, что они заведены и идут. Право, дорогая леди, вы только сравните этого неуклюжего лязгающего урода с изящными часами, которые мейстер Гериот заказал моему отцу для вашей милости: они играют множество веселых мелодий, а каждый час, когда они начинают бить, из них выскакивает целая труппа мавританских танцоров и кружится под музыку в хороводе. — А какие часы точнее, Маргарет? — спросила леди. — Должна сознаться, что старые, немецкие, — ответила Маргарет. — Видно, вы правы, м а дам: сравнение не довод, по крайней мере мне оно не помогло». (В. Скотт. Собр. соч. в 20 томах, т. 13. М. — Л., 1964, с. 317). — Прим. перев. I Вопрос, который мне бы хотелось рассмотреть, касается «логической грамм а тики» слова «метафора» и других слов, имеющих сходное значение. Для этого было бы желательно п о лучить убедительные ответы на следующие вопросы: «Как мы узнаем метафору?», «Сущ е ствуют ли какие-нибудь критерии для выделения метафор?», «Можно ли точно передать смысл метафоры другими словами?», «Я в ляется ли метафора простым украшением «чистого смысла»?», «Что общего ме ж ду метафорой и сравнением?», «Для чего используются м е тафоры?», «В каком смысле можно говорить (если это вообще позволено), что метафора есть творч е ский акт?» (Или, короче, «Что означает слово "метафора"?») Цель этих вопросов прояснить некоторые употребления слова «метафора» или, если выразиться более термин о логично, проанализировать соответствующий концепт. Список этих вопросов составлен не слишком аккуратно, к тому же некоторые из них очевидно пересекаются. Но все же они проливают свет на исследование, которое я собир а юсь предпринять. Начнем со списка бесспорных метафор. Несмотря на туманность этого терм и на, некоторые его употребления очевидны. Поэтому такой список составить во з можно. Мне кажется, что легче прийти к согласию в вопросе о частных случаях, чем об интерпретации понятия метафоры в целом. Будем надеяться, что следующие примеры не будут идти вразрез с нашей и н туицией: (I) The chairman plowed through the discussion 'Председательствующий с трудом пробивался через дискуссию' ( букв , ' прокладывал путь '). (II) A smoke screen of witnesses букв. 'Дымовая завеса свидетельств очевидцев'. ( III ) An argumentative melody 'Гармония доказательств' (букв. ' Мелодия доказательств ') (IV) Blotting-paper voices (Henry James) 'Тусклые, глухие голоса' (букв. 'Голоса, как промокательная бумага') (Генри Джеймс). (V) The poor are negroes of Europe (Chamfort) ' Бедняки — это негры Европы ' ( Шамфор ). (VI) Light is but the shadow of God (Sir Thomas Browne) 'Свет — это только тень Бога' (Томас Браун). (VII) Oh dear white children, casual as birds, Playing amid the ruined languages (Auden ) 'О милые чистые дети, похожие на залетных птиц, Играющие на руинах языков' (Оден). Мне кажется, что все эти примеры — бесспорные метафоры независимо от н а ших п о следующих суждений об этом понятии. Представляя собой чистые случаи метафоры, они, однако (за исключением, возможно, первого примера), не могут быть приняты в качестве «парадигматических». Если бы мы объясняли значение слова «метафора», например, р е бенку, мы бы привели более простые примеры, такие, как: The clouds are crying букв. ' Тучи плачут ' или The Branches are fighting with one another букв . 'Ветки сражаются друг с другом'. (Случайно ли, что мы ср а зу же сталкиваемся с примерами олицетворения?) Но этим списком я хотел н а помнить о сложностях, которые могут порождать даже относительно простые м е тафоры. Рассмотрим первый пример: The chairman plowed through the discussion 'Председательствующий с трудом пробивался через дискуссию'. Здесь сразу же бросается в глаза контраст между словом plowed 'пробивался, прокладывал путь' ( to plow , букв, 'пахать, бороздить, продираться...') и другими словами, которые его окружают. В подобных случаях мы обычно говорим, что слово plowed 'пробиваться, прокладывать путь' имеет метафорич е ское значение, а остальные слова употреблены буквально. Несмотря на то что мы привели предположение целиком как образец («чистый случай») метафоры, наше внимание сразу конце н трируется на одном-единственном слове, в котором и кроется причина метаф о ричности. То же самое можно сказать и о следующих четырех примерах в списке, где центром являются слова: smoke screen 'дымовая завеса', argumentative 'любящий спорить, приводящий аргументы', blotting - paper 'промокательная бумага' и negroes 'негры'. (В двух последних примерах ситуация сложней. Можно предположить, что в цитате из Томаса Брауна слово light 'свет' употреблено си м волически и означает нечто совершенно иное, чем в учебнике по оптике. Здесь метафорический смысл выражения the shadow of God 'тень Бога' создает более б о гатый смысл у субъекта предложения. Аналогичный эффект можно отметить и в о т рывке из Одена, — ср., например, значение слова white 'чистые, букв, белые' в первой стр о ке. Далее я не буду обращаться к таким сложным примерам.) Когда мы говорим о метафоре, мы приводим в качестве примера простые пре д ложения или словосочетания, в которых некоторые слова употреблены метафор и чески, а остальные — в своем обычном значении. Стремление породить предл о жение, целиком состоящее из слов-метафор, приводит к созданию пословиц, алл е горий или загадок. Наше предварительное представление о метафоре не пропу с тит даже такой избитый пример, как: In the night all cows are black букв. 'Ночью все коровы черные'. Примеры символизма (в том смысле, в каком замок Кафки — «символ») тоже требуют о т дельного рассмотрения. II Рассматривая предложение The chairman plowed through the discussion ( букв . 'Председатель собрания продирался через дискуссию') как пример метафоры, мы подраз у меваем, что в нем по крайней мере одно слово (в данном случае plowed 'продирался') и с пользуется метафорически, а из остальных слов по крайней мере одно используется в буквальном смысле. Мы будем называть слово plowed ф о к у сом ( focus ) метафоры, а его окр у жение — рамкой ( frame ). ( He прибегаем ли мы сейчас к метафорам, наслаивая их друг на друга? Имеет ли это значение?) Пон я тие, которое нам следует прояснить, — это «метафорическое использование» ф о куса метафоры. Было бы, в частности, интересно понять, каким образом одна рамка дает метафору, в то время как другая рамка для того же слова не пор о ждает никакой метафоры. Если предложение о действии председателя собрания перевести пословно на любой ин о странный язык, для которого это возможно, то мы, конечно, скажем, что полученные выражения содержат одну и ту же метафору. Итак, отнести пре д ложение к разряду метафорич е ских — значит сказать нечто о его значении, а не об орфографии, фонетике, интонации или грамматике 1 . (В рамках хорошо извес т ного различия между синтаксисом и семантикой м е тафора должна быть отнесена именно к области семантики и, конечно, не к области иссл е дований физического аспекта языка.) Положим , что кто - нибудь сказал I like to plow my memories regularly ( букв . 'Я люблю продираться через свои воспоминания'). Можно ли утверждать, что в да н ном случае говорящий использовал ту же самую метафору, что и в примере с председателем собрания? Ответ на этот вопрос будет зависеть от того, какую ст е пень сходства мы припишем двум сравниваемым рамкам (ибо «фокус» в обоих случаях один и тот же). Различия в рамках п о влекут за собой некоторые различия во взаимодействии ( interplay ) 2 между фокусом и ра м кой. Вопрос, являются ли эти различия достаточными, чтобы различать также и метафоры, решается по согл а шению. Метафора — слово в лучшем случае с неопределенным значен и ем, и не следует ограничивать его употребление более жесткими правилами, чем те, кот о рые существуют на практике. До сих пор я рассматривал метафору просто как предикат, который можно употребить по отношению к некоторым выражениям, и не обращал внимания на обстоятельства, при которых используются эти выражения, а также на мысли, действия, чувства говорящих в этих обстоятельствах. Для некоторых выражений это, безусловно, оправданно. Вполне оч е видно, что назвать человека a cesspool 'помойка' — значит использовать метафору, а для этого нам не надо знать, кто употребил это выражение, при каких обстоятельствах и с какими нам е рениями. Правилами нашего языка задано, что некоторые выражения должны восприн и маться как метафоры: говорящий не в силах здесь ничего изменить, так же как он не может установить, чтобы корову называли овцой. Но вместе с тем нам следует признать, что правила языка оставляют широкий простор для варьирования, и н дивидуальной иници а тивы и творчества. Существует бесчисленное множество контекстов (и практически к их числу принадлежат все интересные случаи), где значение метафорического выражения должно реконструироваться с учетом н а мерений говорящего (и других частностей), так как правила стандартного упо т ребления слишком широки для того, чтобы обеспечить нас необходимой инфо р мацией. Когда Черчилль в своей знаменитой фразе назвал Муссолини that utensil 'этот пустой горшок' (букв. 'посуда, утварь'), то интонация, словесное окружение, исторический фон — все способствовало правильному пониманию этой метаф о ры. (Но и тут трудно себе представить, чтобы выражение that utensil было испол ь зовано в приложении к человеку иначе, чем оскорбление. Здесь, как и везде, о б щие правила употребления огран и чивают свободу говорящего употреблять слова так, как ему захочется.) Этот пример, несмотря на свою простоту, достаточно я р ко показывает, что вычленение и интерпретация метафоры может нуждаться в о б ращении к особым обстоятельствам ее произнесения. Стоит подчеркнуть, что в общем не существует стандартных правил для опр е деления степени весомости ( weight ) или силы (эмфазы — emphasis ), которая должна быть приписана тому или иному употреблению выражения. Для того чт о бы понять, что имеет в виду г о ворящий, нам надо знать, насколько «серьезно» он относится к фокусу метафоры. (Довольствуется ли он приблизительным синон и мом или выбирает именно это слово, которое и является единственно возмо ж ным? Должны ли мы воспринимать это слово как само собой разумеющееся и о б ращать внимание только на его наиболее общие импликации — или же мы дол ж ны более подробно остановиться на его не столь очевидных ассоциациях?) В ж и вой речи большую помощь нам могут оказать эмфаза и интонация. Но в письме н ном или печатном тексте нет даже этих минимальных показателей. А ведь эта у с кользающая «сила» 3 имеет огромное практическое значение в толковании мет а форы. Рассмотрим пример из философии. Будет ли выражение «логическая форма» интерпр е тироваться как метафора, зависит от того, насколько говорящий осознает аналогию между аргументами и другими объектами (вазами, тучами, битвами, шутками), о которых говорят, что они имеют «форму». В еще большей степени это зависит от того, хочет ли говорящий, чтобы эта аналогия была активизирована в сознании слушателей, а также от того, наскол ь ко сильно его собственная мысль зависит от этой аналогии и питается ею. Нельзя ожидать, что «правила языка» окажутся здесь очень полезными. (Значит, существуют такие особенности мет а форы, которые относятся скорее к «прагматике», чем к «семантике», — именно они, возможно, и заслуживают особого внимания.) III Сейчас мы попробуем дать самое простое из возможных объяснений значения уже знакомого нам предложения The chairman plowed through the discussion и п о смотрим, к чему оно нас приведет. Объяснение значения (для тех, кто склоняется к буквальному прочтению предложения) может звучать примерно так: «Говор я щий хочет сказать что-то о председательствующем и его действиях во время ди с куссии. Вместо того чтобы сказать ясно и прямо, что председательствующий р е шительно и по существу реагировал на все возражения, отметая не относящиеся к делу вопросы, или еще что-нибудь в этом роде, говорящий использует слово plowed , которое, строго говоря, означает нечто иное. Понятливому слушателю н е сложно догадаться, что имел в виду говорящий» 4 . Согласно этой точке зрения, метафорическое выражение, назовем его М, является субститутом некоторого другого — буквального ( literal ) выражения, скажем , L , которое, будучи употре б лено вместо метафоры, выражало бы тот же самый смысл. Иными словами, зн а чение метафорического выражения М совпадает с буквальным значением выр а жения L . Согласно этой точке зрения, метафор и ческое использование выражения состоит в его употреблении в таком смысле, который отличен от его обычного или прямого смысла, и в таком контексте, который способствует в ы явлению этого непрямого или нестандартного смысла. (Основания этой точки зрения будут ра с смотрены ниже). Любую теорию, согласно которой метафорическое выражение всегда употре б ляется вместо некоторого эквивалентного ему буквального выражения, я буду считать проявлением субституционального взгляда на метафору ( a substitution view of metaphor ). (Мне бы х о телось закрепить это название также за подходом, согласно которому любое предложение, содержащее метафору, рассматривается как замещающее некоторый набор предложений с прямым значением.) Вплоть до настоящего времени субституциональная точка зрения в той или иной форме пр и нимается большинством авторов (обычно литературными критиками и авторами книг по риторике), которые имеют сказать что-нибудь о метафоре. Назовем нек о торых из них. Уэйтли определяет метафору как «слово, которое замещает другое слово в силу Сходства или Аналогии между тем, что они обозначают» [10, р. 280]. Шагнув сразу в настоящее время, читаем сходную по мысли статью в Оксфор д ском словаре: «Метафора: фигура речи, заключающаяся в том, что имя или дес к риптивное выражение переносится на некоторый объект, отличный от того объе к та, к которому, собственно, применимо это в ы ражение, но в чем-то аналогичный ему; результат этого — метафорическое выражение» 5 . Эта точка зрения настолько укоренилась, что сейчас автор, который отстаивает другой, более сложный ( s o phisticated ) взгляд на метафору, сползает тем не менее к ее старому опред е лению: «говорить одно, а иметь в виду другое» 6 . Согласно субституциональной концепции, фокус метафоры (то есть явно мет а форич е ское слово или выражение, вставленное в рамку прямых значений слов) служит для передачи смысла, который в принципе мог бы быть выражен буквал ь но. Автор использует М вместо L ; задача читателя — осуществить обратную з а мену: на основе буквального значения выражения М установить буквальное зн а чение выражения L . Понимание метафоры подобно дешифровке кода или разг а дыванию загадки. На вопрос, почему писатель должен заставлять своих читателей решать гол о воломки, можно получить ответы двух типов. Нам могут указать на то, что в яз ы ке может просто отсутствовать буквальный эквивалент, то есть L . Математики г о ворят о стороне ( leg , то есть букв, 'о ноге') треугольника, потому что не существ у ет сжатого буквального выражения для обозначения ограничивающей линии тр е угольника; мы говорим cherry lips букв. 'губы-вишни', потому что нет другого в ы ражения, которое было бы хотя бы наполовину столь же кратким и точным. М е тафора покрывает лакуны в словаре буквальных наименований (или по крайней мере удовлетворяет потребность в подходящем сокращенном названии). Рассмо т ренная с этой точки зрения, метафора является разновидностью катахрезы, под которой я понимаю использование слова в некотором новом смысле с целью з а полнить брешь в словаре. Катахреза — это вкладывание новых смыслов в старые слова 7 . Однако если ката х реза действительно вызывается потребностью, то вновь приобретенный смысл быстро ст а новится буквальным. Слово оранжевый ( orange букв, 'апельсиновый') как обозначение цв е та своим появлением обязано катахрезе, однако сейчас употребляется по отношению к цв е ту столь же «естественно» (и неметафорично), как и по отношению к апельсину. Соприкасающиеся кривые ( o s culating curves букв, 'целующиеся кривые') целовались недолго, и их контакт б ы стро обрел более прозаический математический смысл. Аналогично обстояло д е ло и во многих других случаях. Такова уж судьба катахрезы: оказываясь удачной, исч е зать. Есть, однако, множество метафор, в которых не могут проявиться достоинства, присущие катахрезе, поскольку уже существуют (или предполагается, что сущ е ствуют) краткие слова-эквиваленты с буквальным значением). Так, например, что касается изрядно надоевшего всем примера Richard is a lion 'Ричард — лев' 8 , кот о рый современные авторы обсуждают с утомительной настойчивостью, то прин и мается, что его буквальное значение совпадает с буквальным значением предл о жения Richard is brave 'Ричард храбрый 9 . В подобных случаях метафора не пре д назначена для обогащения сл о варя. Когда на помощь не может быть призвана катахреза, замены буквальных в ы ражений метафорическими объясняются стилистическими причинами. Высказ ы вается мнение, что м е тафорическое выражение (в его буквальном употреблении) зачастую относится к более конкретному объекту, нежели его буквальный экв и валент, и это доставляет читателю уд о вольствие (поворот мыслей от Ричарда к никак с ним не связанному льву). Или же читат е лю приятно решать головоломки, или он радуется умению автора наполовину скрыть, наполовину обнаружить и с тинный смысл, или же он находится в состоянии «приятного уди в ления» и т. д. Все эти «объяснения», как мне кажется, основываются на следующем при н ципе: если у тебя вызывает сомнение какая-нибудь особенность языка, приписывай ее с у ществование удовольствию, которое она доставляет читателю. Неоспоримое достоинство этого принципа заключается в том, что он проходит всегда, даже при отсутствии каких-либо свидетельств в его пользу 10 . Независимо от достоинств этих рассуждений о реакции читателя всех их ро д нит то, что они делают из метафоры украшение. За исключением катахрезы, пр и званной восполнить пробел в словаре буквальных наименований, цель метафоры — развлечение и забава. Ее употребление, согласно этой точке зрения, предста в ляет собой отклонение «от ясного и прямого способа выражения» [10 ] 11 . Итак, если философы стремятся к более важной цели, чем просто доставить удовольс т вие своим читателям, то метафоре нет места в философской литературе. IV Точка зрения, согласно которой значение метафорического выражения есть не что иное, как трансформация его буквального смысла, является частным случаем более общей теории «образного» языка. В этой теории принимается, что любая фигура речи, содержащая сема н тическое изменение (а не просто синтаксическое изменение, подобное инверсии), возникает вследствие трансформации буквальн о го значения. Автор выражает не тот смысл т, который он имеет в виду, а некот о рую функцию от него, f ( m ); в задачу читателя входит применить обратную фун к цию f в€’ 1 , чтобы достичь f в€’ 1 ( f ( m )), т. е. т или буквального значения в ы сказывания. Различные тропы задаются различными функциями. Так, в случае иронии а в тор говорит противоположное тому, что он имеет в виду; в случае гиперболы — пр е увел и чивает его значение и т. д. Естественно возникает вопрос о характере трансформирующей функции в сл у чае мет а форы. В качестве таковой обычно называют аналогию или сходство, то есть считают, что выражение М по значению аналогично своему буквальному э к виваленту L или сходно с ним. Если читатель понял суть подразумеваемой анал о гии или сходства (на основе словесного окружения или из более широкого ко н текста), то ему будет несложно проследовать путем, обратным тому, по которому шел автор, и достичь таким образом первоначального буквального значения (зн а чения выражения L ). Считать, что в основе метафоры лежит демонстрация сходства или аналогии — значит придерживаться теории, которую я буду называть сравнительной точкой зрения на метафору ( comparison view ). Когда Шопенгауэр называл геометрич е ское доказательство мышело в кой, он, согласно этой точке зрения, говорил, хотя и не эксплицитно, буквально следующее: «Геометрическое доказательство похоже на мышеловку; и в том, и в другом случае об е щанное вознаграждение не более чем обман: как только жертва позволила себя заманить, она тут же сталкивается с неприятной неожиданностью и т. д.». Это точка зрения на метафору как на элли п тическое или сжатое сравнение. Необходимо отметить, что, поскольку, согласно «сравнительной точке зрения», метафорическое утверждение может быть замен е но эквивалентным ему сравнением, она является разновидностью субституци о нальной ко н цепции метафоры. Уэйтли пишет: «Сравнение можно рассматривать как отличное от Метафоры только по форме: в случае Сравнения сходство утверждается, а в случае Метаф о ры — подразумевае т ся» 12 . А. Бейн говорит о том, что «метафора — это сравнение, имплицируемое самим использованием слова или выражения», и добавляет: «К о гда мы рассматриваем особенности метафоры — ее положительные и отрицател ь ные стороны, — мы ограничены рамками слова или в лучшем случае — словос о четания» [2, р. 159 ]. Точка зрения на метафору как на сжатое сравнение популя р на и в настоящее время. Основное различие между субституциональной концепцией (рассмотренной ранее) и ее разновидностью, которую я называю сравнительной точкой зрения, можно показать на в ы шеприведенном примере Richard is a lion . Согласно первой точке зрения, это предложение означает приблизительно то же, что и Richard is brave , согласно второй точке зрения — приблизительно то же самое, что Richard is like a lion ( in being brave ) 'Ричард (своей храбростью) похож на льва', причем стоящие в скобках слова только предполагаются, но эксплицитно не употребл я ются. И в первом, и во втором случае принимается, что метафорическое утве р ждение употреблено вместо некоторого буквального эквивалента. Но при сравн и тельной точке зрения требуется более детальная перефраза, поскольку утвержд е ние сделано как о Ричарде, так и о льве 13 . Главное возражение против сравнительной точки зрения заключается в том, что она страдает расплывчатостью, граничащей с бессодержательностью. Пре д полагается, что нас интересует, каким образом выражение (М), употребленное м е тафорично, может функци о нировать вместо некоторого буквального выражения ( L ), синонимичного ему. Ответ гласит: то, что обозначает М (в его буквальном употреблении), похоже на то, что обозначает L . Н а сколько все это информативно? Конечно, хочется думать о сходствах как об «объективно данном», чтобы на в о прос вида «Похоже ли А на В в отношении Р?» всегда можно было дать ясный и определенный ответ. Но если бы это было так, то к сравнениям можно было бы приложить правила столь же четкие, как те, на которых построена физика. Однако схо д ство всегда имеет степени, поэтому действительно «объективный» вопрос должен принять несколько иную форму: «Является ли А больше похожим на В, чем на С, по некоторой шк а ле признака Р?» Однако, чем точнее становятся наши вопросы, тем быстрее исчезает смысл и сила употребления метафорических у т верждений. Мы нуждаемся в метафорах как раз в таких случаях, когда не может быть и речи о какой-либо точности, тем более о точности научных утверждений. Целью метафоры не является замещение формального сравнения или любого др у гого буквального утверждения, у нее — свои собственные отличительные призн а ки и задачи. Когда мы говорим: « X есть М», мы часто тем самым постулируем сущ е ствование некоторой воображаемой связи между М и воображаемым L (или, скорее, нео п ределенной системой L 1 , L 2 , L 3 ...), хотя без метафоры нам было бы трудно найти какое-либо сходство между М и L . В ряде случаев было бы более правильно говорить, что метафора именно создает, а не выражает сходство 14 . V А сейчас я перейду к рассмотрению подходов, которые буду называть интера к ционистской точкой зрения на метафору ( interaction view ). На мой взгляд, она л и шена главных н е достатков субституциональной и сравнительной точек зрения и проникает в суть употре б ления метафор и границ самого этого понятия 15 . Начнем со следующего утверждения: «Когда мы используем метафору, у нас присутствуют две мысли о двух различных вещах, причем эти мысли взаимоде й ствуют между собой внутри одного-единственного слова или выражения, чье зн а чение как раз и есть результат этого взаимоде йствия» [см. наст. изд ., с. 46] 16 . П о нять, что здесь имеется в виду, нам пом о жет проведенный с этих позиций анализ одного из самых первых примеров, The poor are the negroes of Europe ' Бедняки — это негры Европы '. Согласно субституциональной точке зр е ния, здесь в неявном виде что-то говорится о бедняках Е в ропы. (Но что именно? Что они угнетенный класс, вечный вызов официально провозглашаемым идеалам, что бедность — н а следуемая и несмываемая черта?) Согласно сравнительной точке зрения, это в ы ражение содержит сравнение между бедняками и неграмотными. В противовес обеим этим точкам зрения, Ричард с бы сказал, что наши «мысли» о европейских бедняках и американских неграх «вза и модействуют» и «проникают друг в друга», чтобы в результате породить новый смысл. Если я не ошибаюсь, это означает, что в данном контексте фокусное слово «н е гры» приобретает новое значение, о котором нельзя сказать, ни что оно полн о стью совпадает со св о им буквальным значением, ни что оно равно буквальному значению любого другого слова, допустимого данным контекстом. Новый ко н текст («рамка» метафоры, в моей терминол о гии) вызывает расширение значения фокусного слова. Ричард с , похоже, имеет в виду, что для того, чтобы метафора работала, читатель постоянно должен сознавать расширение значения и обр а щаться к старому и новому значениям одновременно 17 . Но как происходит это расширение или изменение значения? С одной стороны, Ричард с говорит об «общих признаках» двух имен (бедные и негры) как об «осн о ве метафоры» ( наст. изд ., с. 59), в силу чего в своем метафорическом употребл е нии слово (или выраж е ние) должно обозначать или относиться только к выборке из характеристик, которые пр и сущи слову в его буквальном употреблении. Это, однако, представляется возвращением к прежней, более поверхностной точке зр е ния, которую Ричард с как раз и пытался обойти 18 . Когда Ричард с говорит, что ч и татель должен «связать» два предмета ( наст. изд ., с. 64), он находится на более верном пути. В этом соединении и кроется тайна метафоры. Говорить о «взаим о действии» двух мыслей, «бьющих в одну точку» (или об их «взаимном влиянии» и «со-действии»), — значит прибегать к метафоре, надеясь на правильное воспр и ятие ее опытным читателем. Я не вижу ничего плохого в использовании метафор в разговоре о м е тафоре. Наоборот, их надо использовать сразу несколько, чтобы предупредить однобокость понимания. Попробуем, например, поговорить о метафоре как о фильтре. Рассмотрим сл е дующее высказывание: Man is a wolf 'Человек — это волк'. Здесь можно выделить два субъекта: главный субъект ( principal subject ) — человек (или люди) — и всп о могательный субъект ( subsidiary subject ) — волк (или волки). Ясно, что если чит а тель вообще ничего не знает о волках, то истинный смысл предложения останется ему неизвестен. Впрочем, от читателя здесь требуется не так уж много: надо, чт о бы он знал стандартное словарное значение слова «волк» и был способен употр е бить это слово в его буквальном значении, — точнее, чт о бы читатель знал то, что дальше я буду называть системой общепринятых ассоциаций ( The system of ass o ciated commonplaces ). Представьте себе человека, который, не будучи специал и стом по волкам, говорит то, что он считает истинным об этих животных, — набор его утверждений и будет приближаться к системе общепринятых ассоциаций, св я занных со сл о вом «волк». Я полагаю, что у представителей одной и той культуры ответы на предложенный тест должны быть довольно близкими, и даже уникал ь ный знаток волков все-таки б у дет знать, «что думает о них простой человек». В отличие от научного знания система о б щепринятых ассоциаций может содержать полуправду и даже ошибочные сведения (например, часто распространено пре д ставление о ките как о рыбе), но для метафоры важна не истинность этих асс о циаций, а их быстрая активизируемость в сознании. (В силу этого метафора, де й ственная в рамках одной культуры, может оказаться абсурдной в др у гой). Там, где верят, что в волков вселяются души умерших людей, утверждение «Человек — это волк» будет интерпретироваться иначе, чем нами. По-другому это можно выразить следующим образом. Употребление слова «волк» в его буквальном значении следует синтаксическим и семантическим пр а вилам, нарушение которых ведет к абсурду или противоречию. Кроме того, я сч и таю, что буквальное употре б ление слова обычно создает у говорящего некоторый набор стандартных представлений ( beliefs ) о волках и эти представления в при н ципе разделяются всеми членами данной яз ы ковой общности. Отрицать какие-либо из этих представлений (например, утверждать, что волки не едят мяса или что их легко приручить) — значит говорить заведомые парадоксы и провоцир о вать со стороны слушающего просьбу объяснить сказанное. Когда человек прои з носит слово „волк ” , молчаливо предполагается, что он непременно имеет в виду свир е пое, плотоядное, вероломное и т. д. животное. Идея волка является частью общей системы идей и представлений, пусть не вполне четко очерченных, но все же достаточно определе н ных для того, чтобы позволить детальное перечисление. Следовательно, эффект (метафорического) использования слова «волк» прим е нительно к человеку состоит в актуализации соответствующей системы общепр и нятых ассоциаций. Если человек — волк, то он охотится на остальных живых с у ществ, свиреп, постоянно голоден, вовлечен в вечную борьбу и т. д. Все эти во з можные суждения должны быть мгн о венно порождены в сознании и тотчас же соединиться с имеющимся представлением о главном субъекте (о человеке), обр а зуя пусть даже необычное сочетание смыслов. Если м е тафора вообще приемлема, то все происходит именно так — по крайней мере в общих чертах. В рассматр и ваемом случае слушатель, чтобы построить нужную систему импликаций относ и тельно главного субъекта, будет руководствоваться системой импликаций о во л ках. Полученные импликации не будут совпадать с общепринятыми ассоциаци я ми, вызываемыми буквальными употреблениями слова «человек». Новые импл и кации детерминированы системой импликаций, актуальных для буквального употребления слова «волк». Те присущие чел о веку черты, о которых без всякой натяжки можно говорить на «волчьем языке», сразу окажутся важными, а другие отойдут на задний план. Метафора человека-волка устраняет одни детали и по д черкивает другие, организуя таким образом наш взгляд на челов е ка. Предположим, что я смотрю на ночное небо через закопченное стекло, на к о тором в некоторых местах прорисованы чистые линии. Тогда я буду видеть тол ь ко те звезды, которые лежат на этих линиях, а картину звездного неба можно б у дет рассматривать как организ о ванную системой этих линий. Нельзя ли считать метафору таким же стеклом, а систему общепринятых ассоциаций фокусного сл о ва — сетью прочерченных линий? Мы как бы «смотрим» на главный субъект «сквозь» метафорическое выражение — или, говоря друг и ми словами, главный субъект «проецируется» на область вспомогательного субъекта. (Согласно п о следней аналогии, система импликаций фокусного выражения может рассматр и ваться как определяющая «закон проекции».) Или возьмем другой пример. Предположим, что я задался целью описать вое н ное сраж е ние словами, взятыми из шахматной терминологии. Эти слова зададут систему имплик а ций, которая будет контролировать описание сражения. Выбор шахматного языка повлечет за собой упор на вполне определенные особенности сражения при игнорировании других особенностей. Организованное таким обр а зом описание оказалось бы разрушенным при изменении точки отсчета. Шахма т ная терминология выступает, таким образом, в виде фильтра, и она не только р е гулирует отбор, но и приписывает особую значимость тем аспектам сражения, к о торые при другом способе описания могли бы остаться незамеченными (подобно небесным телам, которые можно увидеть только в телескоп). Мы н е можем также не сказать о сдвигах, которые вследствие использования метафорических выражений происходят в нашем отношении к тем или иным об ъ ектам. Волк (конвенционально) считается животным, вызывающим страх и нен а висть, и назвать человека волком — значит подразумевать, что он тоже вызывает страх и н енависть (и, таким обр а зом, закрепить и усилить негативное отношение к волкам). Что касается шахматного языка, то его обычное использование, служ а щее целям описания соответствующей игры, полностью лишено эмотивности: описать сражение в терминах шахматной игры — значит о с таться бесстрастным ко всему тому, что могло бы затронуть сферу чувств. (Такого рода побочные я в ления не столь уж редки и в философии при использовании метафор.) «Интеракционистская точка зрения», будучи проведенной до конца, обязател ь но д олжна содержать указание на то, что некоторые признаки из «системы общ е принятых ассоциаций» сами испытывают метафоризацию при переходе от всп о могательного субъекта к главному. Но эти изменения вряд ли могут быть объя с нены в рамках имеющейся теории. Конечно, можно сказать, что основная мет а фора анализируется с помощью ряда подчине н ных метафор, но тогда объяснение возвращается в исходную точку или же ведет к дурной бесконечности. На это в свою очередь могут возразить, что не все изменения значения в «си с теме общепринятых ассоциаций» могут рассматриваться как метафорические сдвиги. Многие из них лучше рассматривать как простое расширение значения, поскольку они не основываются на связи между двумя системами концептов. Я не берусь объяснить, как происходит такое расширение или сдвиг значения, но не думаю, что ко всем случаям подошло бы одно и то же объяснение. (На ум сразу же приходит «аналогия», но более внимательное рассмотрение показывает, что одной аналогии недостаточно: изменения значения часто контекстно обусловл е ны, а иногда вообще не поддаются рациональному объяснению.) Я не склонен отрицать, что метафора может содержать подчиненные метаф о ры, но, как мне кажется, эти метафоры обычно не столь «эмфатичны», то есть их импликации не акцентируются. (Импликации метафоры подобны обертонам м у зыкального аккор да: прип и сывать этим импликациям слишком большую «силу» было бы столь же нелепо, как стараться заставить звучать обертоны так же гро м ко, как основные тоны.) Впрочем, главная и подчиненная метафоры обычно пр и надлежат одной и той же области дискурса и поэтому усиливают одну и ту же систему импликаций. И наоборот, если качественно новые метаф о ры возникают тогда, когда главная метафора не ясна до конца, то есть риск запутаться оконч а тельно («смешанные метафоры» вообще не одобряются). Таким образом, если изложенная в этом разделе точка зрения претендует на адекватность, она нуждается в коррекции. Обращение к «общепринятым ассоци а циям» будет удовлетворять только самым стандартным случаям, когда автор пр о сто опирается на объем общего знания (в том числе и ошибочного), имеющегося у него самого и у читателя. Но в стихах или в хорошей прозе писатель может пре ж де создать новую систему импликаций для буквальных значений ключевых выр а жений, которые затем он употребляет метафор и чески. (Например, автор, путем разъяснения того значения слова «контракт», которое он имеет в виду, может п о давить нежелательные импликации, присущие этому слову, чтобы потом споко й но приступить к изложению одобряемой им контрактной теории суверенит е та. Или хорошо знающий волков биолог может рассказать нам о них много интере с ного, и его описание человека как волка будет сильно отличаться от обычного и с пользования этого выражения.) В основе метафор могут лежать, как общеприн я тые ассоциации, так и созда н ные специально для конкретных случаев системы импликаций: им не обязательно быть уже готовым изделием, они могут быть со з даны по специальному заказу. Было бы упрощением считать, что система импликаций метафорического в ы ражения не испытывает воздействия со стороны метафорического утверждения. Предполагаемая сфера употребления детерминирует характер нужной системы (как если бы звезды могли задавать некоторые параметры стекла, через которое ведется наблюдение). Конечно, назвать челов е ка волком — значит увидеть его в особом свете, но не надо забывать и о том, что метафора позволяет посмотреть другими глазами и на волка и увидеть в нем что-то от человека. Такими измен е ниями взгляда мы обязаны исключительно метафоре. Я надеюсь, что «интеракционистская точка зрения» способна вместить подо б ные усло ж нения. VI Поскольку предыдущее изложение было посвящено преимущественно анализу и разбору примеров, то в этом разделе было бы уместно сформулировать и пре д ставить в виде резюме основные различия между «интеракционистской» точкой зрения, с одной стороны , и «су б ституциональной» и «сравнительной» точками зрения — с другой. «Интеракционистская» точка зрения, как она была изложена мной, сводится к следу ю щим семи требованиям: (1) Метафорическое суждение имеет два различных субъекта — главный и вспомог а тельный 19 . (2) Эти субъекты зачастую выгоднее рассматривать как «системы» ( systems of things ), чем как глобальные объекты ( things ). (3) Механизм метафоры заключается в том, что к главному субъекту прилаг а ется система «ассоциируемых импликаций», связанных со вспомогательным субъектом. (4) Эти импликации обычно есть не что иное, как общепринятые ассоциации, связанные в сознании говорящих со вспомогательным субъектом, но в некоторых случаях это могут быть и нестандартные импликации, установленные автором ad hoc . (5) Метафора в имплицитном виде включает в себя такие суждения о главном субъекте, которые обычно прилагаются к вспомогательному субъекту. Благодаря этому метафора отбирает, выделяет и организует одни, вполне определенные х а рактеристики главного суб ъ екта, и устраняет другие. (6) Это влечет за собой сдвиги в значении слов, принадлежащих к той же самой семье или системе, что и метафорическое выражение, и некоторые из этих сдв и гов, хотя и не все, могут быть метафорическими переносами. (Вторичные метаф о ры должны, однако, проч и тываться менее «эмфатично».) (7) Не существует, вообще говоря, никаких «предписаний» относительно об я зательности сдвигов значения — никакого общего правила, которое позволило бы объяснить, почему некоторые метафоры проходят, а другие нет. Простое сравнение показывает, что пункт (1) несовместим с простейшими формами «субституциональной» точки зрения, пункт (7) в самой своей формул и ровке расходится со «сравнительной» точкой зрения, а остальные пункты дают основание считать «сравнительную» концепцию неадекватной. Однако не стоит чрезмерно подчеркивать различия между этими тремя воззр е ниями. Если бы мы стали настаивать, что только примерам, удовлетворяющим всем семи перечисленным требованиям, дозволено считаться «истинными» мет а форами, мы должны были бы ограничить правильное употребление слова «мет а фора» очень узким кругом случаев. Полностью принять это определение — зн а чило бы свести рассмотрение только к исключительно интересным и сложным примерам 20 . Такое сужение обычного употребления слова «метафора» оставило бы нас без подходящего термина для описания более тривиальных примеров, а ведь для них «субституциональная» или «сравнительная» точки зрения зачастую выглядят более убедительно, чем «интеракционистская». Вопрос может быть р е шен путем классификации метафор на случаи субституции, сравнения и взаим о действия. Для философии имеет значение только последняя разновидность. Что касается метафор-субститутов и метафор-сравнений, то они вполне могут быть заменены буквальными переводами (исключая, возможно, случаи катахрезы) — конечно, с потерей некоторой доли обаяния остроты и живости, но без потери когнитивного содержания. А «метафоры взаимодействия» невосполнимы. Их м е ханизм требует, чтобы читатель использовал систему импликаций (или систему «общепринятых ассоциаций», или особую систему, созданную для данного ко н кретного случая) как средство для выбора, акцентирования и связывания в сист е му признаков, важных для некоторой другой сферы. Такое использование «всп о могательного субъекта» в целях более глубокого понимания характера «главного субъект໠— особая интеллектуальная операция (хотя и знакомая нам по опыту изучения чего бы то ни было), требующая одновременного наличия в сознании представлений об обоих субъектах, но не сводимая к простому их сравнению. Предположим, что мы захотели передать когнитивное содержание «метафоры взаимодействия» «простым языком». Мы, конечно, с успехом можем назвать н е которое количество релевантных связей между двумя субъектами (хотя в силу расширения значения, сопровождающего сдвиг в импликационной системе всп о могательного субъекта, нельзя ожидать слишком многого от буквальной парафр а зы). Но полученные неметафорические утверждения не обладают и половиной проясняющей и информирующей силы оригинала. Импликации, выделение и упорядочение которых с о гласно степени их приоритета и важности составляло приятную обязанность с а мого читателя, теперь все предъявлены ему открыто — и как бы имеют равный статус. Буквальная парафраза неизбежно говорит слишком много, причем с неправильной эмфазой. Я особенно хочу подчеркнуть, что в да н ном случае речь идет о потерях в когнитивном содержании. Недостатки буквал ь ной парафразы заключаются не в утомительном многословии, чрезмерной эк с плицитности и дефектах стиля, а в том, что она лишена того проникновения в суть вещей, которое свойственно последней. Впрочем, разъяснения оснований метафоры — которые, только не надо ра с сматривать как адекватный в когнитивном отношении субститут метафоры — м о гут быть чрезвычайно плодотворны и полезны. Ее Величеству Метафоре это м о жет повредить не больше, чем музыке — изучение ее гармонической и мелодич е ской структуры. Конечно, метафоры опасны — и, возможно, наиболее опасны в философии. Но запретить их использование — значит намеренно ограничить сп о собности нашего разума к поиску и открытию 21 . ПРИМЕЧАНИЯ 1 Метафорически может быть использована любая часть речи (хотя в случае союзов результаты неинтересны), а место фокуса метафоры не является синтаксически фиксированным. 2 Здесь я пользуюсь терминологией «интеракционистской точки зрения» на метафору, которая будет рассмотрена ниже. 3 Я хочу, чтобы здесь это слово прочитывалось с минимальной «силой», какая только возмо ж на. 4 Заметим, что этот тип парафразы обычно содержит намек на некоторую «провинность» авт о ра метафоры. Считается, что говорящий должен всегда стремиться к точному выражению своих мыслей, — а метафора лишена необходимой четкости и лишь вуалирует неясность и неопределе н ность мысли. 5 В статье «Фигура» читаем: «Фигура: любая из многих «форм» выражения, нарушающая пр а вила расположения или употребления слов и придающая повествованию красоту, разнообразие или силу. Примеры фигур: апосиопеза, гипербола, метафора и т. д.». Последовательное провед е ние этого определения привело бы к отказу от статуса метафорических за те м и переносными употреблениями слов, которые не служат красоте, разнообразию или силе. Разве разнообразие ( variety ) автоматически оправдывает любой перенос? Впрочем, определение, которое приводится в Оксфордском словаре, ничуть не лучше определения Уэйтли. Там, где Уэйтли говорит о «слове», которое выступает в роли субститута, Оксфордский словарь предпочитает говорить об «имени или дескриптивном выражении». Если здесь кроется попытка свести метафоры к существительным (и прилагательным?), то она бесплодна. Если нет, то что же тогда имеется в виду под «дескрипти в ным выражением»? И почему обращение Уэйтли к «сходству или аналогии» ограничивается в конце концов только сходством? 6 См. статью [3], где на с. 111 дается определение метафоры, о которой говорится как об ос о бом случае неточности (неряшливости — taming ). Статья заслуживает, чтобы ее прочитали полн о стью. 7 Оксфордский словарь английского языка определяет катахрезу бедующим образом: «Катахр е за: неправильное использование слов; употребление имени по отношению к объекту, который данное имя не обозначает; злоупотребление тропами или метафорой». Мне бы хотелось устранить содержащийся в этом определении уничижительный смысл. Нет никакого злоупотребления в том, чтобы старое слово послужило новым задачам. Катахреза — это просто яркое проявление тран с формации значения, явление, которое постоянно происходит в любом живом языке. 8 Трудно себе представить, чтобы сейчас кто-нибудь произносил эту фразу и вкладывал в нее какой-либо смысл. А ведь в отсутствии естественного контекста употребления любой анализ' в ы ражения может оказаться неубедительным, самоочевидным и в силу этого бесполезным. 8 Детальное обсуждение этого примера, дополненное диаграммами, можно найти у Густафа Стерна [9, р. 300 и сл. ]. Стерн стремится показать, что читателя ведет контекст в выборе из конн о таций слова «лев» признака храбрости, который подходит Ричарду-человеку. Я буду считать эту точку зрения разновидностью субституциональной теории. 10 Аристотель приписывает использование метафоры удовольствию узнавания; Цицерон гов о рит о радости от умения автора преодолеть обычное, изобрести живой способ представления предмета. Об этих и других традиционных взглядах см. [5]. 11 Так, Стерн о фигурах речи пишет, ч то «они выполняют экспрессивную и воздействующую функции речи и делают это лучше, чем обычные утверждения» [9, р. 296]. Метафора осуществляет «возвеличивание» ( Steigerung ) предмета, и факторы, ведущие к ее использованию, «лежат в обла с ти экспрессии и воздействия на адресата, но не затрагивают символическую и коммуникативную функции» (там же, с. 290). Таким образом, получается, что метафоры могут выражать чувства и вызывать чувства — но при этом обычно ничего ве сообщают. 12 См. [10]. Далее Уэйтли проводит различие между «Сходством в строгом смысле слова, то есть непосредственным сходством между самими рассматриваемыми объектами, например, мы говорим о table - land 'плоскогорье, плато' (букв, table 'стол' — land 'земля') или сравниваем большие волны с горами», и «Аналогией, которая есть сходство логическое, то есть перенос некоторых признаков на другие объекты (например, мы говорим о «свете разума», об «открытии» и сравнив а ем раненого и взятого в плен воина с выброшенным на берег судном)». 13 Сравнительная точка зрения, возможно, берет свое начало из следующего короткого опред е ления в «Поэтике» Аристотеля: « Метафора есть перенесение необычного имени или с рода на вид, или с вида на род, или с вида на вид, или по аналогии» [1, 1457 b ]. У меня нет возможности уделить то внимание аристотелевским рассуждениям, которого они заслуживают. Серьезные а р гументы в пользу взгляда, берущего начало у Аристотеля, можно найти в работе [4, особ. с. 67 и сл. ]. 14 Если бы была возможность остановиться на сравнительной точке зрения более подробно, то можно было бы сказать ещё очень многое. Так, было бы интересно рассмотреть случаи, когда формальному сравнению предпочитается метафора. Сравнение часто предваряет эксплицитное изложение оснований сходства, в то время как, от метафоры странно было бы ожидать, чтобы она объясняла самоё себя. (Ср. разницу между сравнением человеческого лица с волчьим путем пои с ка сходных черт и видением человеческого лица как лисьего ( vulpine 'лисий, коварный'). Однако бесспорно, что граница между некоторыми метафорами и сравнениями не является жесткой. 16 Лучшими здесь являются работы Р и чардса, особенно гл. 5 и 6 его книги «Философия рит о рики» [см. наст. изд., с. 44 — 67], Гл. 7 и 8 другой его книги [7] посвящены приблизительно тем же проблемам. В книге У. Б. Стэнфорда «Греческая метафора» содержится очень хорошее изложение того, что он называет «теорией интеграции» ( integration theory ) [8, особ. с. 101 и сл. ]. К сожал е нию, оба автора испытывают затруднения в прояснении природы позиций, которые они отстаив а ют. Гл. 18 книги У. Эмпсона «Структура сложных слов» [6] представляет собой весьма интересное обсуждение взглядов Ричардса на метафору. 16 Ричарде также говорит, что «в основе метафоры лежит заимствование и взаимодействие иде й и смена контекста» (наст. изд., с. 47). Метафора, указывает он, требует двух идей, «которые вза и модействуют в общем значении» (с. 60). 17 Возможно, это заставляет Ричардса утверждать, что «мнение о том, что результатом метаф о ры является отождествление предметов, почти всегда неверно и приносит вред» (наст. изд., с. 64). 18 Обычно Ричарде старается показать, что сходство между двумя именами является в лучшем случае частью базиса для взаимодействия значений в метафоре. 19 Это отмечается довольно часто, например: «Метафорическое выражение, когда оно употре б лено уместно, придает стилю достоинство, ибо предоставляет нам две мысли вместо одной» (С э мюэль Джонсон) [см. наст. сизд., с. 46]. Выбор названий для «субъектов» затруднителен. См. ниже «замечание о терминологии» (прим. 21). 20 Я испытываю сильное желание согласиться с утверждением Эмпсона, что «термин [метаф о ра] вообще-то должен соответствовать скорее тому, что сами говорящие ощущают как яркое, н е стандартное употребление слова, чем относиться к таким выражениям, как ножка стола » [6, р. 333]. Однако здесь мы рискуем полностью подиасть под власть определения и таким образом с у зить границы изучаемого явления. 21 (Замечания о терминологии.) Для метафор, которые удовлетворяют субституциональной или сравнительной точке зрения, нужно учитывать следующие факторы: (1) некоторое слово или в ы ражение Е, (2) встречающееся в некоторой словесной «рамке» F , так что (3) F ( E ) является ра с сматриваемым метафорическим утверждением; (4) значение т' (Е), которое Е имеет в F (Е), (5) тождественно буквальному значению т( Х ) некоторого синонима- X . Достаточный терминологич е ский лексикон здесь следующий: «метафорическое выражение» (для Е ), «метафорическое утве р ждение» (для F (Е)), «метафорическое значение» (для т') и «буквальное значение» (для т). Интеракционистская точка зрения нуждается в более сложной терминологии. Нам может пон а добиться обращение к (6) главному субъекту утверждения (Е), скажем, к Р, о котором, грубо гов о ря, и сделано утверждение; (7) к вспомогательному субъекту S , о котором было сделано утве р ждение F (Е), если прочитать его буквально; (8) к соответствующей системе импликаций I , св я занной с S , и к (9) результирующей системе импликаций I , связанной с S , и к (9) результирующей системе признаков А, утверждаемых о Р. Мы должны пойти на такое усложнение, если приним а ем, что значение выражения Е в его окружении F зависит от трансформации системы импликаций I в А вследствие использования языковых средств, обычно приложи-мых к S , применительно к Р. Ричарде предлагает использовать слова «содержание, смысл» ( tenor ) и «оболочка, образ» ( v e hicle ) для обозначения двух «мыслей», которые, согласно его взглядам, «действуют вместе» (для двух идей, которые «выде-лимы даже в самой простой метафоре», [см. наст . изд., с. 48]. Он н а стаивает, что «слово метафора употребляется по отношению к этой сдвоенной единице» (там же). Однако представление о двух идеях, взаимодействующих друг с другом, является усложняющей все фикцией. Область применения термина «оболочка» колеблется между метафорическим выр а жением (Е), вспомогательным субъектом ( S ) и системой импликаций ( I ). Менее понятно, что зн а чит у Ричардса термин «содержание»: иногда им обозначается главный субъект, иногда — импл и кации, связанные с этим субъектом (я не вводил для них специального символа), иногда, в прот и воположность собственным намерениям Ричардса, результирующее значение (его можно также назвать «новым значением») выражения Е в контексте F (Е). Возможность выработки единой терминологии представляется маловероятной, поскольку а в торы, занимающиеся метафорой, подчас весьма сильно расходятся друг с другом во взглядах. ЛИТЕРАТУРА [1] Аристотель. Об искусстве поэзии. М., 1957 (перевод В. Г. Аппельрота); ср. также: Арист о тель. Поэтика. — Соч. в 4-х тт., т. 4. М., 1984 (перевод М. Л. Гаспарова). [2] В ain A. English Composition and Rhetoric. London, 1887. [3] Barfield O . Poetic Diction and Legal Fiction. — In: "Essays Presented to Charles Williams". O x ford, 1947, p. 106 — 127. [4] Brown S. J. The World of Imagery. London, 1927. [5] Cope E. M. An Introduction to Aristotle's Rhetoric. London, 1867, Book III, Appendix B, Ch. 2 "On Metaphor". [6] Emps о n W. The Structure of Complex Words. London, 1951. [7| Ri с hards I. A. Interpretation in Teaching. London, 1938. [8] Stanf о rd W. B. Greek Metaphor. Oxford, 1936 . [9] St er n G. Meaning and Change of Meaning. — "Goteborgs Hogs kolas Arsskrift", vol. 38, 1932, part 1. [10] Whate1 у R. Elements of Rhetoric. London , 1846. ДОНАЛЬД ДЭВИДСОН ЧТО ОЗНАЧАЮТ МЕТАФОРЫ Метафора — это греза, сон языка ( dreamwork of language ). Толкование снов нуждается в сотрудничестве сновидца и истолкователя, даже если они сошлись в одном лице. Точно так же истолкование метафор несет на себе отпечаток и тво р ца, и интерпретатора. Понимание (как и создание) метафоры есть результат творческого усилия: оно столь же мало подчинено правилам. Указанное свойство не выделяет метафору из числа прочих употреблений яз ы ка: любая коммуникация — это взаимодействие мысли изреченной и мысли, и з влеченной из речи. Вопрос лишь в степени разрыва. Метафора его увеличивает тем, что пользуется в дополнение к обычным языковым механизмам несемант и ческими ресурсами. Для создания метафор не существует инструкций, нет спр а вочников для определения того, что она «означает» или «о чем сообщает» 1 . М е тафора опознается только благодаря присутствию в ней художественного начала. Она с необходимостью предполагает ту или иную степень артистизма. Не может быть метафор, лишенных артистизма, как не бывает шуток, лишенных юмора. Конечно, встречаются безвкусные метафоры, но и в них есть артистизм, даже е с ли его и не стоило обнаруживать или можно было лучше выразить. Настоящая статья посвящена анализу того, что означают метафоры, и ее о с новная мысль состоит в том, что метафоры означают только то (или не более т о го), что означают входящие в них слова, взятые в своем буквальном значении. Поскольку этот тезис идет вразрез с известными мне современными точками зр е ния, то многое из того, что я собираюсь сказать, будет нести в себе критический заряд. Но я думаю, что метафора при свободном от всех помех и заблуждений взгляде на нее становится не менее, а более интересным явлением. Я прежде всего собираюсь развеять ошибочное мнение, будто Donald Davidson. What Metaphors Mean. — In: "Critical Inquiry", 1978, № 5, p. 31 — 47. © by Donald Davidson , 1978 метафора наряду с буквальным смыслом или значением наделена еще и некот о рым другим смыслом или значением. Это заблуждение свойственно многим. Его можно встретить в работах литературно-критического направления, у таких авт о ров, как, например, Ричард с , Эмпсон и Уинтерс, в работах философов от Арист о теля до Макса Блэка, психологов — от Фрейда и его предшественников до Ски н нера и его продолжателей и, наконец, у лингвистов, начиная с Платона и вплоть до Уриэля Вейнрейха и Джорджа Лакоффа. Мысль о семантической двойственн о сти метафоры принимает разные формы — от относительно простой у Аристотеля до относительно сложной у М. Блэка. Ее разделяют и те, кто допускает буквал ь ную парафразу метафоры, и те, которые отрицают такую возможность. Некоторые авторы особо подчеркивают, что метафора в отличие от обычного словоупотре б ления дает прозрение, она проникает в суть вещей. Но и в этом случае метафора рассматривается как один из видов коммуникации, который, как и ее более пр о стые формы, передает истину и ложь о мире, хотя при этом и признается, что м е тафорическое сообщение необычно, и смысл его глубже скрыт или искусно з а вуалирован. Взгляд на метафору как на средство передачи идей, пусть даже необычных, кажется мне столь же неверным, как и лежащая в основе этого взгляда идея о том, что метафора имеет особое значение. Я согласен с той точкой зрения, что метаф о ру нельзя перефразировать, но думаю, что это происходит не потому, что метаф о ры добавляют что-нибудь совершенно новое к буквальному выражению, а пот о му, что просто нечего перефразировать. Парафраза, независимо от того, возможна она или нет, относится к тому, что сказано: мы просто стараемся передать это же самое другими словами. Но, если я прав, метафора не сообщает ничего, помимо своего буквального смысла (как и говорящий, использующий метафору, не имеет в виду ничего, выходящего за пределы ее буквального значения). Впрочем, этим не отрицается тот факт, что метафора содержит в себе изюминку и ее своеобразие может быть показано при помощи других слов. В прошлом те, кто отрицал, что у метафоры в дополнение к буквальному зн а чению имеется особое когнитивное содержание, часто всеми силами стремились показать, что метафора вносит в речь эмоции и путаницу и что она не пригодна для серьезного научного или философского разговора. Я не разделяю этой точки зрения. Метафора часто встречается не только в литературных произведениях, но и в науке, философии и юриспруденции, она эффективна в похвале и оскорбл е нии, мольбе и обещании, описании и предписании. Я в принципе согласен с Ма к сом Блэком, Паулем Хенле, Нельсоном Гудменом, Монро Бирдсли и другими в вопросе о функциях метафоры. Правда, мне кажется, что она в дополнение к п е речисленным выполняет еще и функции совершенно другого рода. Я не согласен с объяснением того, как метафора творит свои чудеса. Забегая вперед, скажу: я основываюсь на различении значения слов и их использования и думаю, что метафора целиком принадлежит сфере употребления. Метафора св я зана с образным использованием слов и предложений и всецело зависит от обы ч ного или буквального значения слов и, следовательно, состоящих из них предл о жений. Я покажу, что бесполезно объяснять, как функционируют слова, когда они со з дают метафорические и образные значения или как они выражают особую поэт и ческую или метафорическую истину. Эти идеи не объясняют метафоры — мет а фора сама объясняет их. Когда мы понимаем метафору, мы можем назвать то, что мы поняли, «метафорической истиной» ( metaphorical truth ) и в какой-то мере об ъ яснить, в чем состоит ее «метафорическое значение». Но просто приписать это значение метафоре было бы все равно что, заснув от таблетки снотворного, об ъ яснять потом свой сон ее снотворным эффектом. Буквальные значения и соотве т ствующие условия истинности могут быть приписаны словам и предложениям вне зависимости от каких-либо особых контекстов употребления. Вот почему о б ращение к ним действительно имеет объяснительную силу. Я собираюсь изложить свои негативные по существу взгляды на значение м е тафоры и, рассмотрев ряд ложных теорий, выдвинуть несколько позитивных у т верждений. Метафора заставляет нас обратить внимание на некоторое сходство — часто новое и неожиданное — между двумя и более предметами. Это банальное и в е р ное наблюдение влечет за собой выводы относительно значения метафор. Обр а тимся к обычному сходству или подобию. Две розы похожи, потому что они обе принадлежат к классу роз; два ребенка похожи потому, что оба они дети. Или, г о воря проще, розы по хожи потому, что каждая из них — роза, дети похожи пот о му, что каждый из них — ребенок. Предположим, что кто-то сказал Tolstoy was once an infant 'Толстой был когда-то ребенком'. В силу чего Толстой, когда он был ребенком, походил на других д е тей? Ответ напрашивается сам собой: в силу того, что у него были все признаки ребенка, или, короче, просто в силу того, что он был ребенком. Чтобы не повт о рять все время выражение «в силу того, что», можно избрать более простой путь и сказать, что ребенок Толстой разделял с другими детьми то свойство, что ко всем ним был приложим предикат «быть ребенком». Употребляя слово «ребенок», мы избегаем необходимости говорить прямо, В чем именно ребенок Толстой был п о хож на остальных детей. При помощи д ругих слов, означающих то же самое, можно было бы обойтись и без слова «ребенок». Результат был бы такой же. Обычное сходстве имеет место в пределах групп, объединенных обычными зн а че ниями слов. Такое сходство вполне естественно, ведь стандартные способы объединения объектов в группы прямо связаны с обычными значениями слов, и с пользуемых для обозначения этих объектов. Один знаменитый критик сказал, что Толстой был «большим ребенком-морализатором» (" Tolstoy was a great moralizing infant "). Очевидно, что здесь идет речь не о Толстом-ребенке, а о Толстом — взрослом писателе: здесь мы сталкив а емся с метафорой. Однако в каком смысле Толстой-писатель похож на ребенка? Здесь нам, возможно, надо подумать о классе объектов, который включал бы в себя всех (обычных) детей и, кроме того, взрослого Толстого, а затем задаться в о просом: какое особое, отличительное свойство присуще всем членам этого кла с са? Нас вдохновляет мысль, что при определенной настойчивости мы сможем вплотную приблизиться к определению этого свойства, — мы прекрасно спр а вимся с задачей, если нам удастся найти слова, которые означают в точности то же, что означает слово «ребенок» в его метафорическом употреблении. Во всем этом меня интересует не то, сумеем ли мы найти такие слова, а мнение, что к эт о му нужно стремиться, чтобы «схватить» метафорическое значение. Итак, я очень коротко обрисовал, каким образом концепт значения мог проникнуть в анализ м е тафоры. Предложенный мною ответ состоит в следующем: поскольку то, о чем мы думаем как о разнообразных сходствах, сопрягается в нашем сознании с тем, о чем мы думаем как о разнообразных значениях, то совершенно естественно ро ж дается мысль, что необычные или метафорические значения могут помочь объя с нить те сходства, которые выдвигает метафора. Суть идеи заключается в том, что в метафоре определенные слова принимают новое, или, как его иногда называют, «расширенное» значение. Например, когда мы читаем в Библии, что the Spirit of God moved upon the face of water 'букв.: Дух божий носился над лицом вод' (Быт. 1, 2), мы должны рассматривать слово face (букв.: 'лицо, л ик') как имеющее расширенное значение (я ограничиваюсь здесь рассмотрением только одной метафоры из приведенного примера). Это расшир е ние должно быть тем, что философы называют расширением слова ( extension of the word ), то есть относиться к классу сущностей, которые это слово называет. В данном примере слово face прилагается не только к лицам людей, но и к повер х ности воды. Это объяснение в любом случае не может считаться полным, ибо, если в отм е ченных контекстах слова face и infant действительно относятся соответственно к воде и к Толстому, тогда вода на самом деле имеет лицо, а Толстой-писатель в буквальном смысле слова ребенок, — вся соль метафоры при этом исчезает. Если считать, что слова в метафоре обладают прямой референцией к объекту, тогда стирается разница между метафорой и введением в лексикон нового слова: объя с нить таким образом метафору — значит уничтожить ее. Пока что как-то в стороне оставалось первичное, или буквальное, значение слова. Зависит или не зависит метафора от нового или расш и ренного значения — это еще вопрос, но то, что она зависит от буквального значения, — это несомне н но: адекватное представление концепта метафоры обязател ь но должно учитывать, что первичное или буквальное значение слов остается действенным и в их мет а форическом употреблении. Возможно, тогда мы сможем объяснить метафору как случай неоднозначности ( ambiguity ): в контексте метафоры определенные слова имеют и новое, и свое первичное значение; сила метафоры прямо зависит от нашей неуверенности, от наших колебаний между этими двумя значениями. Так, когда Мелвилл пишет, что Crist was a chronometer (букв.: 'Христос был хронометром'), то своим эффектом метафора обязана тому, что сначала мы берем слово chronometer 'хронометр' в его обычном значении, а потом от него переходим к необычному, или метафорич е скому, смыслу. Эту теорию трудно принять. Ибо многозначность слова, если она имеет место, обусловлена тем фактом, что в обычном контексте слово означает одно, а в мет а форическом — другое; но в метафорическом контексте отнюдь не обязательны колебания. Конечно, мы можем колебаться относительно выбора метафорической интерпретации из числа возможных, но мы всегда отличим метафору от немет а форы.' В любом случае эффект воздействия метафоры не заканчивается с прекр а щением колебаний в интерпретации метафорического пассажа. Следовательно, сила воздействия метафоры не может быть связана с такого рода неоднозначн о стью 2 . Может показаться, что другая разновидность многозначности подойдет нам больше. Иногда бывает так, что слово в одном и том же контексте имеет два зн а чения, причем мы должны одновременно учитывать их оба. Или, если мы счит а ем, что слово предполагает тождество значения, можно сказать: то, что на п о верхности выступает как одно слово, в действительности представляет собой два слова. Когда шекспировская Крессида приходит в греческий лагерь, ее встречают несколько фривольно, и Нестор говорит: Our general doth salute you with a kiss 'Тебя наш полководец встречает поцелуем'. Здесь слово general используется в двух смыслах: один раз — в приложении к полководцу ( general ) Агамемнону, второй раз — применительно ко всем и ни к кому конкретно ( in general ) — ведь Крессиду целуют все. На самом деле мы имеем здесь не одно, а конъюнкцию двух предложений: Наш полководец ( general ) Агамемнон встречает тебя поцелуем, и мы все ( in general ) встречаем тебя поцелуями*. * На этой же игре слов основана и следующая прямо за репликой Нестора реплика Улисса. Весь отрывок выглядит следующим образом (далее курсив наш. — М. Д.): Agamemnon. Most dearly wellcome to the Greeks, sweet lady. Nestor. Our general doth salute you with a kiss. Игра слов — часто встречающийся прием, но метафора далека от него. Мет а фора не нуждается в удвоении: какими значениями мы наделили слова, такие зн а чения и сохраняются при прочтении всего выражения. Предположение относительно аналогии с игрой слов можно модифицировать, приписав ключевому слову (или словам) в метафоре два различных значения — буквальное и образное — одновременно. Можно представить буквальное знач е ние как скрытое, как нечто, что мы ощущаем, что воздействует на нас, не проя в ляясь в контексте открыто, тогда как образное значение несет основную нагрузку. В этом случае должно существовать правило, которое связывало бы оба значения, ибо иначе такое объяснение сведется к теории неоднозначности ( ambiguity ). Это правило утверждает, что по крайней мере для многих типичных случаев слово, выступающее в своем метафорическом значении, прилагается ко всему тому, к чему оно прилагается в своем буквальном значении, плюс к чему-то еще 3 . На первый взгляд эта теория кажется излишне усложненной, но она удив и тельно напоминает предложенное Фреге объяснение поведения референтных те р мов в модальных предложениях и в предложениях, вводимых пропозиционал ь ными глаголами, такими, например, как глаголы мнения и желания. Согласно Фреге, каждый референтный терм имеет два (или более) значения, одно из кот о рых фиксирует его референцию в обычных контекстах, а другое — в контекстах, созданных модальными операторами и пропозициональными глаголами. Правило, которое соединяет эти два значения, может быть сформулировано следующим о б разом: значение слова в специальных контекстах делает референцию в этих ко н текстах идентичной со значением слова в обычных контекстах. Так вырисовывается целостная картина, в которой соединены теория Фреге и вытекающий из нее взгляд на метафору: слово, помимо обычной для него реф е ренции, имеет еще две особые сферы приложения: одну — для метафоры, другую — для модальных и подобных им контекстов. В обоих случаях первичное знач е ние по-прежнему функционирует благодаря правилу, которое связывает между собой различные значения. Возможная аналогия между метафорическим значением и Ullysses. Yet is the kindness buj particular Twere better she were kissed in general. (Shakespeare W. The History of Troilus and Cressida. N. Y ., etc ., 1977, p . 141.) [Агамемнон. Приветствую прекрасную Крессиду! Нестор. Тебя наш царь поцеловать желает. Улисс. Но он пока один тебя целует, А мы бы рады все поцеловать. ] (Шекспир У. Троил и Крессида. Перев. Т. Гнедич. — Шекспир У. Полн. собр. соч. в 8 тт., т. 5. М., 1959, с. 424.). — Прим. перев. фрегевскими замечаниями о косвенных контекстах влечет за собой немалые тру д ности. Допустим, вы развлекаете своего гостя с Сатурна тем, что учите его упо т реблять слово floor 'пол'. Вы делаете все, как надо: ходите со своим гостем по п о лу, показываете на пол пальцем, притопываете по нему ногой и при этом повт о ряете нужное слово. Вы принуждаете его проделывать различные эксперименты: он в порядке приобретения опыта похлопывает по полу своими щупальцами, а вы, где надо, его корректируете. Вы хотите, чтобы ваш гость уяснил не только, что именно эта конкретная поверхность и есть пол, но чтобы он научился его идент и фицировать в любой ситуации, когда он его увидит или к нему прикоснется. Де й ствия, которые вы предпринимаете, конечно, не говорят впрямую о том, что именно он должен знать, но если ваш гость проявит некоторые способности, он все прекрасно поймет и запомнит. Считать ли этот процесс знакомством с миром или знакомством с языком? Странный вопрос, поскольку усваивается отношение фрагмента языка к фрагме н ту мира. И все же легко провести различие между изучением значения слова и изучением употребления слова, когда его значение уже известно. Здесь сразу во з никает мысль, что в первом случае мы узнаем что-то о языке, а во втором случае — мы узнаем что-то о мире. Если ваш гость с Сатурна уже научился употреблять слово floor 'пол', вы можете попробовать сказать ему что-нибудь новое, например, что here is a floor 'вот здесь пол'. Если он усвоил этот словесный оборот, это зн а чит, что вы сообщили ему нечто о мире. А теперь уже ваш друг с Сатурна мчит вас через космическое пространство на свою родную планету, и вы, оглядываясь на теперь уже далекую Землю и пр и глашая его посмотреть, говорите: floor 'шар, диск' ' букв.: пол'. Возможно, ваш друг подумает, что это продолжение урока, и поймет, что слово floor 'пол' употребл я ется и по отношению к Земле, по крайней мере к тому, как она видна с Сатурна. А вы на самом деле считали, что значение слова floor 'пол' ему известно, и решили уподобиться Данте, который, находясь там же, где и вы, смотрел на необитаемую Землю как на the small round floor that makes us passionate 'маленький круглый диск ( букв.: 'пол'), который будит в нас столько чувств'*. Вашей целью была м е тафора, а не продолжение обучения. Какая будет разница, воспримет ваш друг это слово тем или другим способом? Согласно рассмотренной теории метафоры — практически никакой: в метафорическом контексте слово имеет новое значение, а употребление метафоры дает, таким образом, возможность узнать это значение. Мы должны согласиться, что в ряде случаев действительно фактически не играет роли, будем ли мы о слове, встретившемся в некотором контексте, * См.: Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай. Песнь XXII . — Прим. перев. думать как о метафоре или как об употребленном в ранее неизвестном, но все же буквальном смысле. У. Эмпсон в своей книге «Несколько вариантов пасторали» [7 ] цитирует следующие строки из стихотворения Дж. Донна : As our blood labours to beget/ Spirits, as like souls as it can,/... So must pure lover ' s souls descend ... 'Лишь кровь горячая рождает / В нас вечный дух для славных дел / ... Вот почему душе спуститься / [Порой приходится к телам]*. Эмпсон отмечает, что современный читатель без колебаний воспримет слово spirits 'дух' метафорически, как расш и рительное название чего-то духовного. Но для самого Донна это не было метаф о рой. В своих «Проповедях» он писал: «Дух — это небольшая, но активная часть крови, она представляет собой нечто среднее между душой и телом». Впрочем, не имеет большого значения, знаем мы это или нет. Эмпсон совершенно прав, когда говорит: «Любопытно, что изменение в этом слове [т. е. в том, как мы думаем, оно значит] совершенно не затрагивает восприятия самого стихотворения» [7, р. 133]. Возможно, в некоторых случаях эти изменения действительно трудно заметить, но если принять, что изменений нет совсем, то специфика метафоры во многом утрачивается. Эта специфика была выявлена мною через контраст между обуч е нием новому использованию уже знакомого слова и использованием слова, уже известного: в первом случае наше внимание направлено на язык, во втором — на то, что описывает язык. Метафоры, по моему глубокому убеждению, относятся ко второму случаю. В этом можно убедиться на примере стертых метафор. Когда-то очень давно реки и бутылки, вероятно, не имели, как они имеют сейчас, «ртов» ( mouth — 'устье, отверстие', букв.: 'рот'). Что касается современного употребл е ния, то не имеет значения, будем ли мы считать слово mouth 'рот' многозначным (ведь оно относится не только к живым организмам, но к рекам и к бутылкам) или же будем думать, что существует единое широкое поле приложения этого слова, охватывающего сразу все случаи. Важно, однако, что, когда слово mouth было м е тафорой, носители языка действительно замечали сходство между ртом и отве р стием бутылки. (Кстати, Гомер говорит об отверстых ранах как о «ртах».) А п о скольку в современном употреблении интересующее нас слово напрямую связано с бутылками, то никакого сходства замечать уже не надо. Не надо даже искать этого сходства, поскольку оно состоит просто в том, что в двух разных случаях употребляется одно и то же слово. И дело здесь вовсе не в новизне. В одном контексте метафорическое слово, употребляясь сотни и даже тысячи раз, все р авно остается метафорой, тогда как в другом контексте слово может быть воспринято как буквальное практически с первого раза. * Перевод Б. Томашевского. — Донн Джон. Стихотворения. Л., 1973, с. 55. — Прим . перев. Метафоре присуща следующая эстетическая особенность: она заставляет читателя каждый раз реагировать и испытывать чувство новизны, подобно тому, как мы, вновь и вновь слушая 94-ю симфонию Гайдна, испытываем восхищение при п о явлении обманчиво знакомых каденций. Если бы метафора, наподобие многозначного слова, имела два значения, то можно было бы ожидать, что нам удастся описать ее особое, метафорическое зн а чение, стоит лишь дождаться, когда метафора сотрется: образное значение живой метафоры должно навсегда отпечататься в буквальном значении мертвой. Н е смотря на то, что некоторые философы разделяют эту точку зрения, мне она пре д ставляется в корне неверной. Если рассудить, то выражение Не was burned up 'Он вспыхнул (был подожжен)' действительно многозначно (поскольку оно может быть истинным в одном смысле и ложным — в другом), но, хотя его идиомати ч ный вариант и является результатом метафоры, сейчас он означает только то, что человек рассердился. А ведь когда метафора была живой, мы легко могли бы представить себе и искры в глазах, и дым, идущий из ушей. Можно узнать о метафорах много интересного, если сопоставить их со сравн е ниями, ибо сравнения прямо говорят то, к чему метафоры'нас только подталкив а ют. Положим, Гонерилья сказала бы, имея в виду Лира: Old fools are like babies again 'Старики, выжившие из ума, вновь становятся как дети', — тогда бы она и с пользовала эти слова для указания на сходство между выжившими из ума стар и ками и детьми. На самом же деле она, как мы знаем, сказала: Old fools are babies again 'Выжившие из ума старики — снова дети', — только намекнув на то, о чем сравнение заявило бы в открытую. Продолжая размышлять в этом же ключе, можно прийти к следующей теории образного или особого значения метафоры: образное значение метафоры — это буквальное значение соответствующего сра в нения. Так, выражение Christ was a chronometer (букв.: 'Христос был хронометром') в своем образном значении синонимично выражению Christ was like a chronometer (букв.: 'Христос был как хронометр'), а метафорическое знач е ние, когда-то содержащееся в выражении Не was burned up 'Он вспыхнул (был п о дожжен)', проявляется в таких выражениях, как Не was like someone who was burned up (букв.: 'Он был как кто-то, кого подожгли' или, возможно, Не was like burned up букв.: 'Он был как подожженный'). Здесь, конечно, надо учесть сложность процесса подбора сравнений, которые бы в точности соответствовали той или иной метафоре. Вирджиния Вулф как-то сказала, что интеллектуал — это «обладатель чистопородного интеллекта, кот о рый оседлал свой мозг и мчится на нем, пересекая пространства, галопом, в нео т ступной погоне за идеей». Какое сравнение может соответствовать всему этому? Возможно, нечто вроде следующего: «интеллектуал — это человек, чей инте л лект подобен породистой лошади и кто обдумывает идею с упорством всадника, мчащегося галопом в погоне [невозможно сказать, за чем именно, пусть это б у дет] за чем-либо». Точку зрения, согласно которой особое значение метафоры идентично бу к вальному значению соответствующего сравнения ( simile ) (если это «соответс т вие» найдено), не следует путать с распространенным взглядом на метафору как на эллиптичное сравнение 4 . Эта теория не проводит различия между значением метафоры и значением соответствующего ей сравнения и не дает возможности говорить об образном, метафорическом или особом значении метафоры. Эта те о рия выигрывает в простоте, но простота делает ее неэффективной. Ибо, если мы будем считать буквальным значением метафоры буквальное значение соответс т вующего сравнения, то мы тем самым закроем доступ к тому, что мы раньше п о нимали под буквальным значением метафоры, а ведь мы согласились почти с с а мого начала, что именно это значение определяет эффективность метафоры, что бы потом ни привносилось в нее под видом небуквального, то есть образного, значения. Этим теориям метафоры — теории эллиптичного сравнения и ее более уто н ченному варианту, приравнивающему образное значение метафоры к буквальн о му значению сравнения, — присущ один общий большой недостаток. Они делают глубинное, неявное значение метафоры удивительно очевидным и доступным. В каждом конкретном случае скрытое значение метафоры может быть обнаружено путем указан и я на то, что является обычно самым тривиальным сравнением: «Это похоже на то» («Толстой похож на ребенка», «Земля похожа на диск»). Такое сравнение тривиально, поскольку все бесконечным числом способов уподобляе т ся всему. А между тем метафоры часто трудно интерпретировать и совсем нево з можно перефразировать. По этой же теории, интерпретация и парафраза сами идут в руки, даже весьма заскорузлые. Я думаю, что эти теории сравнения считаются приемлемыми только потому, что их путают с совершенно другой теорией. Рассмотрим следующее замечание Макса Блэка: «Когда Шопенгауэр называл геометрическое доказательство мыш е ловкой, он, согласно этой точке зрения, говорил, хотя и не эксплицитно, буквал ь но следующее: «Геометрическое доказательство похоже на мышеловку: и в том, и в другом случае обещанное вознаграждение — не более чем обман: как только жертва позволила себя заманить, она тут же сталкивается с неприятной неож и данностью и т. д.». Это точка зрения на метафору как на эллиптическое или сж а тое сравнение [4, р. 161). Здесь мне видятся два затруднения. Во-первых, если метафоры являются э л липтичными сравнениями, тогда они эксплицитно говорят то, что говорят сравн е ния, ибо эллипсис есть форма сокращения, а не парафразы или намека. Однако — ж это чрезвычайно важно — изложение Блэком того, что сообщает метафора, в ы ходит за рамки, которые задаются соответствующий сравнением. Сравнение пр о сто говорит, что геометрическая дедукция похожа на ловушку. Оно говорит о т нюдь не больше метафоры о том, какие именно черты сходства мы должны зам е тить. Блэк выделяет три общие черты, но перечисление, конечно, можно было бы продолжить. Но можем ли мы считать этот список, пусть проверенный и допо л ненный, идентичным буквальному значению сравнения? Конечно же, нет, п о скольку сравнение просто фиксирует сходство — и не более. Если предположить, что это перечисление з а дает образное значение сравнения, тогда из сопоставления метафоры со сравнением нельзя будет узнать ничего, кроме того, что они оба имеют одно и то же образное значение. Нельсон Гудмен так и говорит, что «ра з личие между сравнением и метафорой незначительно». Далее, рассматривая ко н кретные примеры, он замечает: «Употребляются ли в них слова is like 'похоже' или is 'есть' — не так важно. Главное, что и в том, и в другом случае утверждается сходство между картиной и человеком, вычленяется какая-то определенная общая черта...» [8, р. 77 — 78]. Гудмен анализирует различие между двумя способами выражения: можно ск а зать, что Картина грустная, а можно сказать, что она как грустный человек. Ве р но, что оба выражения приравнивают картину к человеку, но мне кажется ошибочным утверждение, что оба они «вычленяют» какую-то о б щую черту. Сравн е ние говорит, что существует сходство, и оставляет нам самим найти некоторую общую черту или черты; метафора эксплицитно не утверждает сходство, но если нам ясно, что это метафора, то перед нами стоит задача поиска общих черт (не обязательно тех же самых черт, какие предполагает соответс т вующее сравнение, — но это уже совсем другой вопрос). Сравнение заявляет о сходстве вслух, Ї и именно поэтому, я думаю, здесь труднее, чем для метафоры, предположить наличие какого-то второго значения. В случае сравнения мы отмечаем, что оно говорит буквально, — а именно, что две вещи похожи; затем мы рассматриваем их и думаем., какое сходство подойдет в данном контексте. Обнаружив его, мы могли бы потом сказать, что заметили это сходство благодаря автору сравнения. Но, поняв разницу между тем, что значат слова, и тем, чего достиг автор путем использования этих слов, мы невольно и с пытываем искушение объяснить это путем наделения самих слов вторым, или о б разным, значением. Концепт языкового значения должен объяснять, что может быть сделано с помощью слов. Однако предполагаемое образное значение сра в нения не объясняет ровным счетом ничего: оно не является характеристикой сл о ва, присущей ему изначально и независимо от контекста употребления, и не осн о вывается ни на какой лингвистической традиции, помимо той, которая имеет дело с обычным значением. То, что делают слова на основе своего буквального значения, должно быть для них возможно и в метафоре. Метафора направляет внимание на те же виды схо д ства, если не на те же самые черты, что и соответствующее сравнение. Но тогда все эти неожиданные параллели и тонкие аналогии, к которым подталкивают нас метафоры, должны зависеть не от чего иного, как от буквального значения слов. Метафора и сравнение — это только два вида приемов среди бесконечного множества средств, заставляющих нас сравнивать и сопоставлять, привлекающих наше внимание к тем или иным явлениям окружающего мира. Я процитирую н е сколько строф из стихотворения Т. С. Элиота «Гиппопотам»: Гиппопотам широкозадый На брюхе возлежит в болоте Тяжелой каменной громадой, Хотя он состоит из плоти. Живая плоть слаба и бренна, И нервы портят много крови; А Церковь Божия — нетленна: Скала лежит в ее основе. Чтобы хоть чем-то поживиться, Часами грузный гиппо бродит; А Церковь и не шевелится, Доходы сами к ней приходят. Не упадет 'потамьей туше С высокой пальмы гроздь бананов, А Церкви персики и груши Привозят из-за океанов. (...)* В этом стихотворении прямо не говорится, что церковь похожа на гиппопотама (как было бы в сравнении), и мы не должны тут же искать сходство (как было бы в метафоре), но не вызывает сомнения, что слова в этом стихотворении испол ь зуются для того, чтобы привлечь наше внимание к указанным двум сущностям. Однако здесь довольно трудно говорить о наличии образных значений, ибо к к а ким словам и выражениям можно было бы их отнести? Гиппопотам действител ь но лежит на брюхе в болоте; Церковь Божия, как говорится об этом в стихотвор е нии, never can fail 'нетленна' (букв.: 'никогда не может потерпеть неудачу'). В ст и хотворении, конечно, подразумевается многое, что выходит за рамки буквального значения слов. Но подтекст и намеки — это отнюдь не значение. Весь ход рассуждений вел нас пока к выводу, что те свойства метафоры, кот о рые могут быть объяснены в терминах значения, должны быть объяснены в те р минах буквального значения вхо- * Перевод А. Сергеева. — Элиот Т. С. Бесплодная земля. Избранные стихотворения и поэмы. М., «Прогресс», 1971, с. 37. — Прим. перев. дящих в метафору слов. Из этого вытекает следующее: предложения, в которых содержатся метафоры, истинны или ложны самым обычным, буквальным обр а зом, ибо если входящие в них слова не имеют особых значений, то и предложения не должны иметь особых условий истинности. Это вовсе не отрицает существов а ние метафорической истины, отрицается только ее существование в пределах предложения. Метафора на самом деле заставляет нас заметить то, что иначе мо г ло бы остаться незамеченным, и я думаю, что об этих мыслях, чувствах, о способе видения, вызванных метафорой, можно говорить, истинны они или нет. Если метафорические предложения истинны или ложны в самом обычном смысле, то становится ясно, что они обычно ложны. Наиболее очевидное сема н тическое различие между метафорой и сравнением заключается в том, что все сравнения истинны, а большинство метафор ложно. Земля на самом деле похожа на диск или шар, ассирийцы действительно спустились вниз, как волки в расщ е лину, потому что все подобно всему. Но сделайте эти предложения метафорами, и вы сразу получите ложь: земля похожа на диск или шар, но это не диск и не шар; писатель Толстой был похож на ребенка, но он не был ребенком. Обычно мы и с пользуем сравнение только тогда, когда знаем, что соответствующая метафора — ложь. Мы говорим, что S is like a pig ' S похож на свинью', потому что знаем, что он не свинья. Если мы употребили метафору, сказав, что он свинья, то это стало возможным не потому, что мы по-другому увидели мир, а просто потому, что нам захотелось выразить свою идею другим способом. Дело, конечно, не в какой-то абсолютной ложности, а в том, что оно должно быть воспринято как ложное. Заметим, что происходит, когда предложение, кот о рое мы используем как метафору, то есть как ложное, оказывается истинным, к о гда мы начинаем располагать новыми сведениями об отраженном в этом предл о жении факте или событии. Когда в Африке с воздуха были обнаружены место п а дения и обломки самолета Хемингуэя, нью-йоркская газета «Миррор» поместила материал под заголовком " Hemingway lost in Africa " 'Гибель (букв.: 'исчезновение, потеря') Хемингуэя в Африке', где слово lost 'потеря, исчезновение' было употре б лено в значении 'гибель'. Когда же выяснилось, что Хемингуэй остался жив, газ е та не изменила заголовок, справедливо полагая, что теперь его воспримут в бу к вальном смысле. Рассмотрим другой пример: женщина видит себя в прекрасном платье и восклицает: " What a dream of a dress !" 'Это сон, а не платье!' — а затем просыпается. Смысл этой метафоры в том, что платье — из разряда тех, которые могут только присниться, но метафора не говорит, что платье на самом деле сни т ся. Хенле приводит хороший пример из « Антония и Клеопатры » (II, 2): The barge she sat in, like a burnish'd throne Burn'd on the water. [Ее корабль престолом лучезарным Блистал на водах Кидна (букв.: 'как горящий трон').]* Здесь сравнение и метафора тесно переплетаются, но, если вообразить, что был реальный пожар, метафора исчезнет. Так же и эффект сравнения может быть уничтожен, если рассматривать сравнение чересчур буквально. В одной из своих статей журналист Вуди Аллен писал: «Происходивший в течение последних н е скольких недель судебный процесс весьма смахивал на цирк, хотя было бы н е сколько сложно затащить слонов в здание суда» (газ. «Нью-Йоркер» от 21 ноября 1977 г.). Обычно только тогда, когда предложение воспринято нами как ложное, мы придаем ему статус метафоры и начинаем поиски глубинных импликаций. Во з можно, именно поэтому ложность большинства метафорических выражений оч е видна, а все сравнения — тривиально истинны. Абсурдность или противоречие в метафорическом предложении страхует нас от его буквального восприятия и з а ставляет понять его как метафору. Явная ложность метафоры Ї это норма, но иногда в дело вступает и очевидная истинность. Взятое в своем буквальном значении такое выражение, как Business is business 'Работа есть работа', слишком очевидно, чтобы думать, что его произне с ли для сообщения какой-то информации. Рассмотрим поэтому другой пример. Тед Коэн говорит в этой же связи, что no man is an island 'ни один человек не является островом' [6, р. 671]. Суть дела все та же: обычный смысл этого предложения до с таточно странный, чтобы мы прошли мимо него. А сейчас я собираюсь поднять в некотором смысле платоновский вопрос: сра в нение метафоры с сознательной ложью. Это сравнение вполне уместно, потому что ложь, подобно метафоре, касается не значения слов, а их употребления. Ин о гда говорят, что лгать — значит говорить то, что ложно, но это не так. Ложь тр е бует не того, чтобы содержание вашего сообщения было ложным, а того, чтобы вы думали, что оно ложно. А поскольку мы обычно верим истинным предложен и ям и не верим ложным, то большинство сообщений, в которых говорящий ставит перед собой цель обмануть окружающих, является ложным, но в каждом конкре т ном случае — это еще вопрос. Аналогия между метафорой и говорением лжи подкрепляется тем, что одно и то же предложение с неизменным значением м о жет быть использовано в обоих случаях. Так, женщина, которая верит в ведьм, но не считает, что ее соседка — ведьма, могла бы сказать: «Она ведьма», использ о вав это выражение метафорически; эта же самая женщина, по-прежнему дума ю щая то же самое о ведьмах и о своей соседке, но стремясь обмануть, могла бы употребить те же самые слова для достижения другого результата. Поскольку зна- * Перевод М. Донского. — Шекспир У. Полн. собр. соч. в 8 тт., т. 7, М., 1960, с. 138. — Прим. перев. чение предложения в обоих случаях одно и то же, порой бывает трудно устан о вить, какое намерение лежало в основе произнесения высказывания. Так, человек, который сообщил ложную информацию о том, что Lattimore ' s communist 'Латтимор — коммунист', всегда может уйти от ответа, сославшись на то, что это метафора. Разница между ложью и метафорой состоит не в различии использованных слов или их значений (в строгом понимании термина «значение»), а в том, как эти слова употреблены. Использование предложения для сообщения заведомо ло ж ных сведений и использование его в метафорическом смысле — это, конечно, с о вершенно различные употребления, — столь различные, что они не имеют общих точек соприкосновения друг с другом, как, скажем, ложь и произнесение реплик в спектакле. Говоря неправду, человек должен представить дело так, как будто он верит в то, во что на самом деле не верит; актер на сцене не делает ложных у т верждений, а вот с верой дела у него обстоят аналогично. К метафоре это разл и чие отношения не имеет. Она может быть оскорблением, а может быть и утве р ждением — если сказать человеку You are a pig 'Ты свинья'. Но когда Одиссей (вообразим себе это) обратился с подобными же словами к своим спутникам, пр е вращенным во дворце Цирцеи в свиней, это не было ни метафорой, ни утвержд е нием. Произнесенные слова были использованы в буквальном смысле. Ни одна теория метафорического значения или метафорической истины не в состоянии объяснить, как функционирует метафора. Язык метафор не отличается от языка предложений самого простого вида — в этом мы убедились на примере сравнений. Что действительно отличает метафору — так это не значение, а упо т ребление, и в этом метафора подобна речевым действиям: утверждению, намеку, лжи, обещанию, выражению недовольства и т. д. Специальное использование языка в метафоре не состоит — и не может состоять — в том, чтобы «сказать что-то» особое, в той или иной степени завуалированно. Ибо метафора говорит только то, что лежит на ее поверхности, — обычно явную неправду или абсурдную ист и ну. И эти очевидные истины и неправда не нуждаются в парафразе — они уже д а ны в буквальном значении слов. Но как же нам тогда быть со всеми бесконечн ы ми попытками ученых разработать методы и приемы выявления скрытого соде р жания метафор? Психологи Роберт Вербрюгге и Нэнси МакКэррелл говорят нам, что «многие метафоры привлекают внимание к системам сходств ( common sy s tems of relationsships ) и переходов ( common transformations ), для которых иде н тичность сравниваемых членов является вторичной. Рассмотрим, например, пре д ложения: A car is like an animal 'Автомобиль похож на животное' и Tree trunks are straws for thirsty leazes and branches 'Стволы деревьев — это соломинки для том и мых жаждой листьев и ветвей'. Первое предложение ориентирует внимание на систему сходств, имеющих отношение к таким параметрам, как п о требление и расход энергии, дыхание, движение, воспринимающие (чувствител ь ные) системы. Во втором предложении сходство представляет собой менее свободный тип пер е хода и касается всасывания жидкости, осуществляемого через вертикально расп о ложенное цилиндрическое пространство, и доставки ее к месту назначения» [11, р. 499]. Вербрюгге и Мак-Кэррелл не считают, что существует резкая граница м е жду буквальным и метафорическим использованием слов; они придерживаются мнения, что многие слова имеют «неопределенное» ( fuzzy ) значение, которое м о жет стать фиксированным благодаря контексту. Однако эта н е определенность, как бы ни была она проиллюстрирована и объяснена, не может стереть разницу между тем, что буквально означает предложение (в данном ко н тексте), и тем, к чему оно (и его фиксированное контекстом буквальное значение) «привлекает наше внимание». Цитата, которую я привел, не несет в себе идеи т а кого различия: она говорит, что то, к чему приведенные в качестве примера предложения пр и влекают наше внимание, — это факты, которые можно выра зить при помощи п а рафраз. Вербрюгге и МакКэррелл хотят отстоять точку зрения, что правильная парафраза подчеркивает скорее «систему сходств», чем просто схо д ство между объект ами. Согласно «интеракционистско й» точке зрения М. Блэка, метафора заставляет нас приложить «систему общепринятых ассоциаций» ( a system of commonplaces ), с вязанную с данным метафорически словом, к субъекту метафоры: в выражении Man is a wolf Человек — это волк' мы прилагаем общепринятые признаки (стере о тип) волка к человеку. Блэк говорит, что «метафора в имплицитном виде включ а ет в себя такие суждения о главном субъекте, которые обычно прилагаются к вспомогательному субъекту. Благодаря этому метафора отбирает, выделяет и о р ганизует одни, вполне определенные характеристики главного субъекта и устр а няет другие» [4, с. 167 ]. Согласно Блэку, парафразы практически всегда неудачны не потому, что у метафоры отсутствует особое когнитивное содержание, а пот о му, что «полученные неметафорические утверждения не обладают и половиной проясняющей и информирующей силы оригинала». Далее Блэк пишет: «Я ос о бенно хочу подчеркнуть, что в данном случае речь идет о потерях в когнитивном содержании. Недостатки буквальной парафразы заключаются не в ее утомител ь ном многословии, чрезмерной эксплицитности и дефектах стиля, а в том, что она лишена того проникновения в суть вещей, которое свойственно последней» [4, с. 169]. Правильно ли это? Если метафора имеет особое когнитивное содержание, то почему так трудно, а порой и невозможно выявить его? Если, как утверждает Барфилд, в метафоре «говорится одно, а имеется в виду другое», то почему, когда мы эксплицитно формулируем то, что подразумевается, это производит гораздо более слабый эффект? «Перефразуйте метафору, — говорит Бар филд, — и вся ее неопределенность и неточность исчезает, а с ней — и половина поэзии» [3, р. 55]. Почему Блэк считает, что «буквальная парафраза неизбежно говорит слишком много — причем с неправильной расстановкой акцентов»? Почему неизбежно? Разве мы не можем при достаточной проницательности соблюсти нужную меру? И опять же, как так происходит, что сравнение может обойтись без особого промежуточного ( intermediate ) значения? Большинство ученых не считают, что в сравнении говорится одно, а подразумевается другое; не высказывают они и предположений, что сравнение означает что-либо иное, помимо того, что лежит на поверхности. Сравнение, как и метафора, может заставить глубоко задуматься, почему же тогда не слышно заявлений об «особом когнитивном содержании» сравнения? Вспомним элиотовского гиппопотама: там не было ни метафоры, ни сравнения, однако достигнутый эффект аналогичен тому, который достигается при помощи сравнений и метафор. Разве кому-нибудь придет в голову мысль, что в стихотворении Элиота слова имеют особое значение? И наконец, если слова в метафоре имеют скрытое значение, как может оно столь сильно отличаться от того значения, которое приобретают слова, когда м е тафора стирается, то есть становится частью языка? Почему выражение Не was burned up 'Он вспыхнул (был подожжен)' не означает в точности то же самое, что когда-то означала живая метафора? Сейчас это выражение означает только то, что человек был очень рассержен, — и не стоит никакого труда сделать это экспл и цитным. Значит, в обычном взгляде на метафору есть натяжка. С одной стороны, в нем есть стремление думать, что метафора служит чему-то такому, что невозможно для обычных высказываний, с другой стороны — стремление объяснить метафору в терминах когнитивного содержания, которое составляет цель и смысл тех же самых обычных высказываний. Пока мы остаемся в рамках этой теории, нам все время будет казаться, что эта цель достижима или по крайней мере возможно весьма близкое приближение к ней. Существует простой выход из этого тупика: мы должны отказаться от мысли, что метафора несет какое-то содержание или имеет какое-то значение, кроме, к о нечно, буквального. Все теории, рассмотрением которых мы занимались, непр а вильно понимают свою цель. Они выдают за метод расшифровки скрытого с о держания метафоры то воздействие, которое она оказывает на нас. Их ошибка с о стоит в том, чтобы делать упор на содержании мыслей, которые вызывает мет а фора, и вкладывать это содержание в саму метафору. Бесспорно, метафоры часто помогают нам заметить те свойства вещей и предметов, которые мы раньше не замечали; конечно, они раскрывают перед нами поразительные аналогии и схо д ства; они на самом деле, как указывает М. Блэк, представляют собой нечто вроде линзы или решетки, через которые мы рассматриваем объекты. Но суть заключ а ется не в этом, а в том, как связана метафора с тем, что она заставляет нас ув и деть. Мне совершенно справедливо могут указать на привлекательность мысли о том, что метафора порождает или подразумевает определенный взгляд на пре д мет, а не выражает его открыто. Так оно и есть. Аристотель, например, говорит, что метафора помогает «подмечать сходство» ( 1459 а). Блэк, следуя за Ричард сом, отмечает, что метафора «вызывает» определенную реакцию: слушатель, воспр и няв метафору, строит некоторую систему импликаций [4, с. 164]. Сущность этого взгляда очень точно выражена в словах Гераклита о Дельфийском оракуле: «Он и не говорит, и не скрывает, он подает знаки» 5 . Я не имею ничего против самих этих описаний эффекта, производимого мет а форой, я только против связанных с ними взглядов на то, как метафора произв о дит этот эффект. Я отрицаю, что метафора оказывает воздействие благодаря св о ему особому значению, особому когнитивному содержанию. Я, в отличие от Р и чардса, не считаю, что эффект метафоры зависит от ее значения, которое является результатом взаимодействия двух идей. Я не согласен с Оуэном Барфилдом , к о торый считает, что в метафоре «говорится одно, а подразумевается другое», не могу согласиться и с М. Блэком в том, что свойственное метафоре «проникнов е ние в суть вещей» (" insight ") достигается благодаря особенностям ее значения, которые позволяют метафоре утверждать или имплицировать сложное содерж а ние. Механизм метафоры не таков. Полагать, что метафора достигнет своей цели только путем передачи закодированного сообщения, — это все равно что думать, что поднаторевший интерпретатор может передать прозой смысл шутки или фа н тазии. Шутка, фантазия, метафора могут, подобно изображению или удару по г о лове, помочь оценить некоторый факт, но они замещают собой этот факт и даже не передают его содержания. Если это так, то мы перефразируем метафору не для того, чтобы выразить ее значение, ведь оно и так лежит на поверхности; мы, скорее, стремимся выявить то, на что метафора обращает наше внимание. Конечно, можно, соглашаясь с этим, полагать, что речь идет всего лишь об ограничении на использование слова «значение». Но это неверно. Основное заблуждение во взглядах на метафору ле г че всего поставить под удар, когда оно принимает форму теории метафорического значения. Но дело в том, что за этой теорией стоит тезис, который может быть сформулирован в независимых терминах. Он сводится к утверждению, что мет а фора несет в себе некоторое когнитивное содержание, которое автор хочет пер е дать, а получатель должен уловить, и только тогда он поймет сообщение. Это п о ложение ложно независимо от того, будем ли мы называть подразумеваемое ко г нитивное соде р жание значением или нет. Оно вызывает сомнение уже одним тем, что трудно точно установить содержание даже простейших метафор. Я думаю, что это пр о исходит потому, что нам представляется, будто существует некоторое содержание, которое нужно «схватить», в то время как речь идет о том, к чему метафора привлекает наше внимание. Если бы то, что метафора заставляет нас заметить, было бы конечным по числу и пропозициональным по природе, это не вызывало бы трудностей — мы бы просто проецировали содержание, которое м е тафора привнесла в наш мозг, на саму метафору. Но на самом деле то, что пре д ставляет нашему вниманию метафора, не ограничено и не пропозиционально. К о гда мы задаемся целью сказать, что «означает» метафора, то вскоре понимаем, что перечислению не может быть конца 6 . Если кто-то водит пальцем по береговой линии на карте или любуется красотой и искусностью линии в рисунках Пикассо, то к чему именно привлечено его внимание? Можно было бы назвать бесконечное множество моментов, ибо идея полноты и исчерпанно сти к такому перечислению непри ложима. Сколько же фактов или пропозиций передается фотографией или картиной: ни одного, бесконечное множество или один большой факт, который не поддается выражению? Это плохой вопрос. Картина не нуждается ни в тысяче слов, ни в любом другом их количестве. Между картиной и словами невозможен эквивалентный обмен. Дело, впрочем, не только в том, что невозможно дать исчерпывающее опис а ние того, что благодаря метафоре мы увидели в новом свете. Трудность здесь б о лее фундаментальна. То, что мы замечаем или видим, не является, вообще говоря, пропозициональным. Конечно, оно может стать таким, и тогда оно может быть выражено самыми обычными словами. Но если я покажу вам рисунок Витге н штейна, на котором изображен утко-кролик и скажу: «Это утка», тогда вы с о б легчением увидите в нем утку; скажи я: «Это кролик», вы увидите кролика*. Но никакой пропозицией невозможно выразить то, что же именно я помог вам ув и деть. Кто-то скажет, что в результате этого вы пришли к пониманию, что рисунок можно интерпретировать двояко: как изображение либо утки, либо кролика. Но это можно было узнать, вообще не видя рисунка, то есть не видя ни изображения утки, ни изображения кролика. «Видеть как» не равно «видеть что». Метафора, делая некоторое буквальное утверждение, за- * Во II части «Философских исследований» [12, р. 193] Л. Витгенштейн рассуждает о том, что процесс видения с необходимостью включает в себя ментальную, интерпретаторскую деятел ь ность ( seeing as ). В качестве одного из примеров, иллюстрирующих это положение, он приводит рисунок, взятый им из книги Ястроу ( Jast ro w . Facts and Fable in Psychology ). Рисунок представляет собой изображение, в котором можно попеременно видеть то утку, то кролика ( a duck - rabbit ). — Прим. перев. ставляет нас увидеть один объект как бы в свете другого, что и влечет за собой прозрение. Поскольку в большинстве случаев оно несводимо (или не в полной мере сводимо) к познанию некоторой истины или факта, то наши попытки бу к вально описать содержание метафоры просто обречены на провал. И теоретик, который старается объяснить метафору путем обращения к ее скрытому содержанию, и критик, который стремится эксплицитно выразить это содержание, — оба стоят на ложном пути, ибо выполнить такие задачи невозмо ж но. Дело не в том, что объяснения и интерпретации метафоры вообще недопуст и мы. Иногда, сталкиваясь с метафорой, мы испытываем затруднения: нам сразу не увидеть в метафоре то, что легко схватывает более восприимчивый и образова н ный читатель. Законная функция так называемой парафразы могла бы состоять в том, чтобы помочь неопытному или ленивому читателю приобщиться к тому сп о собу видения, который имеет изощренный критик. Можно сказать, что критик слегка конкурирует с автором метафоры. Критик старается сделать свою версию более прозрачной для понимания, но в то же время стремится воспроизвести в других людя х , хотя бы отчасти, то впечатление, которое на него произвел ориг и нал. Стремясь выполнить эту задачу, критик одновременно (и, возможно, лучш и ми из имеющихся у него средств), привлекает наше внимание к красоте, точности и скрытой силе метафоры, как таковой. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Я думаю, что Макс Блэк не прав, когда говорит: «Правилами вашего языка задано, что нек о торые выражения должны восприниматься как метафоры». Он признает, однако, что то, что «о з начает» метафора, зависит и от дополнительных факторов: намерения говорящего, тона голоса, словесного окружения и т. д. [4, с. 157]. 2 Нельсон Гудмен говорит, что метафора и многозначность отличаются главным образом тем, что «различные употребления многозначного слова являются сосуществующими и независимыми друг от друга», в то время как в метафоре «слово, расширение которого закреплено обычаем, под воздействием этого обычая прилагается к чему-либо еще». Гудмен указывает, что когда ощущение производности «двух употреблений» в метафоре исчезает, то метафорическое слово переходит в разряд многозначных [8, р. 71]. На самом же деле достаточно часто одно употребление мног о значного слова возникает из другого (если пользоваться терминологией Гудмена), и они, таким образом, никак не могут быть равноправно сосуществующими. Основная ошибка многих авторов, включая Гудмена, состоит в том, что они считают, будто в метафорическом слове сосуществуют два «употребления», и в этом оно сходно с многозначными словами. 3 Эта теория принадлежит главным образом П. Хенле [9]. 4 Дж. Миддлтон Марри говорит о метафоре как о «сжатом сравнении» [10, р. 3]. Макс Блэк указывает на то, что сходная точка зрения встречается у Александра Бейна [2]. 5 Поскольку отрицание метафоры, похоже, всегда является потенциальной метафорой, то среди потенциальных метафор столько же банальных, сколько абсурдных — среди имеющихся. 6 Стэнли Кавелл отмечает тот факт, что большинство попыток перефразировать метафору з а канчивается словами «и так далее», ссылаясь при этом на замечание Эмпсона о том, что метафоры «полны смысла» [5, р. 79]. Однако моя и Кавелла точки зрения на бесконечность парафразы ра з личны. Кавелл считает, что отмеченное свойство отличает метафору от («возможно, не всякого») буквального текста. Я же придерживаюсь мнения, что бесконечный характер парафразы объясн я ется тем, что она стремится выразить то, к чему привлекает ваше внимание метафора, а этому нельзя поставшь предел. Я бы утверждал это же самое по отношению к любому употреблению языка. ЛИТЕРАТУРА [ 1 ] Аристотель. Об искусстве поэзии. М., 1957 (перевод В. Г. Аппельрота); ср. также Арист о тель. Поэтика. — Соч. в 4-тт., т. 4. М., 1984 (перевод М. Л. Гаспарова). [2] В ain A. English Composition and Rhetoric. London, Longmans, 1887. [3] Bar fie1d O . Poetic Diction and Legal Fiction. — In: "The Importance of Language", ed. by M. Black, Englewood Cliffs, New Jersey, Prentice-Hall, 1962. [ 4] В1ас k M . Metaphor . — См. наст. сборник, с. 153 — 172. [5J С ave11 S. Must We Mean What We Say? New York, Scribner'a, 1969. [6] Со hen T. Figurative Speech and Figurative Acts. — "The Journal of Philosophy", 1975, vol. 72. [7] Emps о n W. Some Versions of Pastoral. London, Chatto and Windus, 1935. [8] G оо dman N. Languages of Art. Indianapolis, Bobbs-Merrill, 1968. [9] Hen1e P. Metaphor. — In: "Language, Thought and Culture", ed. by P. Henle. Ann Arbor, Univ. of Michigan Press, 1958. [10] Murry J. M. Countries of the Mind. 2-nd series. Oxford, Oxford Univ. Press, 1931. [11 ] Verbrugge R. R. and McCarrell N. S. Metaphoric Comprehension: Studies in Reminding and R e sembling. — "Cognitive Psychology", 1977, vol. 9. [12] Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford, Basil Blackwell, 1953. НЕЛЬСОН ГУДМЕН МЕТАФОРА — РАБОТА ПО СОВМЕСТИТЕЛЬСТВУ I Симпозиум, на котором мы присутствуем, — свидетельство растущего осозн а ния того, что метафора важное и одновременно странное явление (важность его представляется странной, а странность — важной) и ее место в общей теории языка и познания заслуживает изучения. Метафорическое употребление языка во м ногом отличается от буквального ( literal )*, но при этом оно не становится ни менее понятным, ни более темным, ни менее практичным, ни более независимым от истинности и ложности. Метафора далека от того, чтобы быть простым средством украшения; она активно участвует в развитии знания, замещая устаревшие «естественные» категории новыми, п о зволяющими увидеть проблему в ином свете, предоставляя нам новые факты и новые миры. Странная, с нашей точки зрения, особенность метафоры заключается в том, что метафорическая истинность сосуществует с буквальной ложностью 1 : понятое буквально, предложение может быть ложным; воспринятое метафорич е ски, оно может оказаться истинным, например: Шарнир прыгает ( The joint is jumping ) или Озеро — сапфир ( The lake is a sapphire ). Эта особенность метафоры перестает казаться странной, как только мы осозн а ем, что резкое отличие метафорического использования слова от его использов а ния в прямом значении абсолютно естественно. Слово сапфир в прямом значении используется для выделения класса предметов, включающего определенные др а гоценные камни, но не озера; в метафорическом значении (как в приведенном выше примере) это слово выделяет класс предметов, включающий озеро, но не драгоценные камни. Поэтому предложение Озеро — сапфир ложно, если оно п о нимается буквально, и истинно, если понимается метафорически. В то же Nelson Goodman. Metaphor as moonlighting. — In: "On Metaphor", ed. by S. Sacks, The University of Chicago Press, 1978, p. 175 — 180. © by author and The University of Chicago Press, 1978 * Слово literal переводится либо как буквальный, либ о как прямой ( напр., прямое значение) в зависимости от контекста. — Прим. перев. время предложение Грязный пруд — сапфир ложно и в буквальном, и в метаф о рическом употреблении. Истинность и ложность метафорических предложений так же различаются и противопоставляются друг другу, как истинность и ло ж ность предложений, понимаемых буквально. И предложение Озеро — сапфир и с тинно в своем метафорическом применении, если, и только если, истинно пре д ложение Выражаясь метафорически, озеро — сапфир. Очевидно, метафора и неоднозначность сродни друг другу в том, что неодн о значные слова, так же как слова в метафорическом значении, могут иметь два или более применений. Но метафора отличается от неоднозначности тем, что метаф о рическому использованию слова обязательно предшествует его использование в прямом значении, оказывающее влияние на метафорическое. Очень часто у слова бывает несколько метафорических и несколько буквальных применений. В ир о ническом метафорическом использовании предложение Грязный пруд — сапфир истинно, в то время как предложение Озеро — сапфир ложно. Два метафорич е ских значения слова получены разными путями от использования слова сапфир в прямом значении, то есть по отношению к драгоценным камням. II Против такой простой интерпретации возражает Дональд Дэвидсон*. Он отр и цает, что слово может иметь метафорическое применение, отличное от буквал ь ного, и пренебрежительно отвергает понятия метафорической истинности и ло ж ности. Дэвидсон считает, что предложение может быть истинным или ложным только в том случае, если оно понимается буквально; метафорически интерпрет и ровать предложение, ложное в своем буквальном применении, не значит инте р претировать его как сообщающее нечто такое, что может расцениваться как и с тинное, а значит, просто выявить некоторые импликации ( suggestions ) данного ложного предложения, навести на сравнения или вызвать определенные мысли и эмоции. Что можно сказать о такой позиции? Общепризнанная сложность, более того, невозможность найти буквальные п а рафразы для большей части метафор используется Дэвидсоном как доказательс т во отсутствия самого объекта, подлежащего перефразированию; иными словами, метафорическое предложение не сообщает ничего сверх его буквального смысла; скорее, предложение просто функционирует по-другому, вызывая к жизни сра в нения и стимулируя воображение. Но и перефразирование многих предложений, понимаемых буквально, оказывается невероятно сложным, и мы, безусловно, м о жем поставить * См. статью Д. Дэвидсона «Что означают метафоры» в наст. книге. — Прим. ред. вопрос о том, возможна ли вообще точная передача предложения другими слов а ми данного языка или перевод его на другой язык. И все же давайте согласимся с утверждением, что передать метафору словами, используемыми буквально, ос о бенно трудно. Это несложно объяснить тем, что результатом — и, обычно, целью — метафорического использования слова является очерчивание новых границ значения, которые пересекают привычные, либо выделение новых значимых по д классов или родов предметов, для обозначения которых мы не располагаем пр о стыми и привычными дескрипциями. Кстати, здесь стоит сказать, что метафор и ческое использование слова может быть абсолютно ясным для понимания. Так же как неспособность дать определение, что такое «парта» ( desk ), вполне совместима со знанием того, какие предметы являются партами, неспособность перефразир о вать метафору вполне сочетается со знанием того, для обозначения каких предм е тов она используется. И, как мне уже приходилось говорить [6], наверное, легче решить, является ли человек Дон Кихотом или Дон Жуаном в метафорическом смысле, чем определить, является ли он шизофреником или параноиком в бу к вальном смысле этих слов. Второй пункт своих возра жений против теории истинности/ ложно сти метаф о ры Дэвидсон строит на примере анализа слова burned u p 'вспыхнувший, воспламенившийся', которое, будучи первоначально метафорой, впоследствии из-за частого употребления теряет метафоричность. Дэвидсон рассуждает примерно так: слово burned up не меняет сферы своего применения, когда его метафори ч ность стирается; теряется лишь его способность вызывать образные представл е ния, и это доказывает, что суть метафоры — в ее функции, а не в применении. Я согласен с тем, что, когда метафора стирается, она уже не побуждает к сравнению — к сравнению, я сказал бы, двух различных применений слова. Но рассуждения Дэвидсона, как мне кажется, не согласуются с сформулированным им самим п о ложением об отсутствии различий между буквальным и метафорическим испол ь зованием слова. Ибо если слово burned up начинает употребляться буквально для характеристики разгневанных людей, то есть использоваться, так же как и ран ь ше, метафорически, то такое его употребление должно отличаться от другого, б у квального (исходного) использования по отношению к предметам, охваченным пламенем. Когда слово burned up прекращает существование в качестве метаф о ры, оно становится неоднозначным; при этом ни одно из его буквальных употре б лений никак не предполагает другого и не влияет на него; в то же время ни одно из этих употреблений не является новым. Между прочим, если слово burned up при длительном метафорическом испол ь зовании теряет свою образность и, как утверждает Дэвидсон, по объему эксте н сионала становится равным слову angry 'рассерженный', мы имеем полное право задать вопрос, почему же тогда трудно передать метафору burned up словом angry ? Я думаю, что сила этой метафоры заключалась именно в том, что это слово не было полной параллелью слову angry ; что такие слова, как burned up и to come to a boil 'вскипеть', не могут использоваться метафорически в одной и той же с и туации; что в течение некоторого времени после того, как метафорическое знач е ние обе с цвечивается, второе, буквальное использование слова burned up все же несколько расходится с буквальным использованием слова angry . Безусловно, у всех слов такие различия в процессе повседневного частого употребления пост е пенно ст и раются. Развивая свои идеи дальше, Дэвидсон цитирует стихотворение Т. С. Элиота «Гиппопотам»* с целью продемонстрировать, что неметафорический текст и м плицирует сравнения подобно тексту метафорическому. Представляется, что в этом можно убедиться и на более простых примерах. Неметафорические предл о жения Compare the True Church with the hippopotamus 'Сравните Истинную Це р ковь с гиппопотамом' и The True Church has important features in common with hi p popotamus 'У Истинной Церкви есть важные особенности, общие с гиппопотамом' так же явно стимулируют воображение, как и метафорическое предложение The True Church is a hippopotamus 'Истинная Церковь — гиппопотам'. В целом, мет а форические и неметафорические предложения могут в равной степени использ о ваться, чтобы стимулировать игру воображения, выразить угрозу, увлечь, потр я сти, ввести в заблуждение, задать вопрос, сообщить что-то, убедить в чем-то и т. д. Значит, попросту говоря, ни одна из этих функций не является специфической для метафоры, и метафора не может быть определена в терминах этих функций. Поэтому рассуждения Дэвидсона опровергают его собственное утверждение. По-моему, метафора предполагает отторжение слова или, скорее, фигуры речи от первоначального буквального использования и новое применение этого слова для образования нового класса в той или иной предметной области. Мне кажется, что отрицание Дэвидсоном того, что использование слова в его метафорическом значении может отличаться от его использования в прямом значении и что пре д ложение, ложное в буквальном применении, может быть истинным в применении метафорическом, есть одно из самых глубоких заблуждений в теории метафоры. III Как часто подчеркивал Тед Коэн [1, р. 358 — 359] и как я продемонстрировал в «языках искусства» 2 на примере картины, которая может быть названа голубой и буквально, и метафори- * См. с. 184 наст. книга. — Прим. ред. чески*, метафорическая истинность не всегда является ложью при буквальном прочтении предложения . В чем же тогда, спрашивает Дэвидсон, заключается м е тафорический характер истинного в своем буквальном понимании высказывания Ни один человек не является островом ( No man is an island )? Совершенно очеви д но, что метафорическое прочтение этого предложения отличается от буквального: выражение, которое в своем буквальном значении используется для классифик а ции географических объектов, при метафорическом прочтении выделяет класс живых существ, — и в результате ни один человек не включается в этот класс. Высказывание Ни один человек не является островом метафорично, поскольку оно предполагает продолжение: ...скорее, каждый человек есть часть материка (... rather , every man is part of a mainland ). Предложение Озеро — не рубин ( No lake is a ruby ) точно так же метафорично, как высказывание Это озеро — сапфир, п о скольку в обоих случаях выражения, использующиеся для обозначения классов драгоценных камней, применяются по отношению к водным поверхностям. Более того, как показывает пример картины — голубой и в прямом, и в мет а форическом смысле, — экстенсионал слова в буквальном значении и экстенси о нал метафорического применения слова не обязательно строго разграничены: ра з личаясь, они могут иметь и общую часть. Хотя картина может быть названа гол у бой и в прямом, и в метафорическом смысле, о многих предметах — можно ск а зать, что они голубые либо только буквально, либо только метафорически, но не одновременно. Ну а что, если бы все предметы, голубые буквально, были бы голубыми и в м е тафорическом смысле, то есть печальными? Все равно при тождестве экстенси о налов различие между прямым и метафорическим употреблением не требовало бы для своего объяснения обращения к неэкстенсиональным «значениям» или «смыслам». Различия в значениях двух слов, экстенсионалы которых тождестве н ны, связаны с их вторичными экстенсионалами, то есть экстенсионалами пара л лельных сложных образований. Например, хотя все единороги — и только они — кентавры совсем не все (или даже не многие) изображения или описания единор о гов, и не только они, представляют собой изображения или описания кентавров; и хотя все непернатые двуногие способны смеяться, совсем не все и не только из о бражения непернатых двуногих являются изображениями смеющихся существ. Точно так же, когда экстенсионалы буквального и связанного с ним метафорич е ского значения слова совпадают, между вторичными экстенсионалами этих слов существуют значительные различия: дескрипции голубых предметов (голубых в буквальном смысле) не являются обязательно дескрипциями голубых (в * Слово blue 'голубой' в английском языке может также иметь значение 'грустный'. — Прим. пер ев. метафорическом смысле) предметов, и только их 3 . Обычно, как я уже писал, бу к вальный смысл слова классифицирует объекты, а метафора осуществляет их н о вую классификацию. Но в тех случаях, когда слово с нулевым экстенсионалом (как, например, слово единорог) используется метафорически, новый класс пре д метов не может быть сопоставлен с исходным. Здесь снова вступает в игру вт о ричный экстенсионал. Классификация объектов, осуществляемая метафорой, о т ражает, скорее, сортировку, осуществляемую таким сложным образованием, как «описание (или изображение) единорога при буквальном понимании этого слова ( literally - unicorn description or picture )». Другой любопытный пример такого рода я приводил в своей недавно опубл и кованной работе на другую тему [1]. Я предположил, что мессер Агилульф, герой романа Итало Кальвино «Несуществующий рыцарь», помимо всего прочего, есть метафорическое обозначение реального мира: так же как мифический рыцарь с у ществовал только в том или другом типе доспехов и как форма этих доспехов, химерический единый мир существует только в виде той или другой версии. Но каким образом слово, лишенное экстенсионала в своем буквальном смысле, м о жет иметь еще и другое, метафорическое применение также и нулевым эксте н сионалом? Ответ состоит в том, что есть много пустых имен, то есть имен с нул е вым экстенсионалом, и что сложный терм «дескрипция мессера Агилульфа», вз я тый в буквальном смысле, выделяет некоторый подкласс пустых имен. Это отр а жается в отделении дескрипций единого реального мира ( one - real - world ) от др у гих имен с нулевым экстенсионалом тогда, когда мы понимаем имя «мессер Аг и лульф» как метафорическое обозначение несуществующего реального мира. IV Рассмотренные нами особые случаи использования слов не должны создавать впечатления, что метафора — это роскошь, которую может позволить себе лит е ратура, что это редкое эзотерическое или чисто декоративное средство. Присп о сабливая старые слова к выполнению новых функций, мы получаем огромную экономию лексических средств языка и используем свои устоявшиеся привычки в процессе создания новых переносных значений. Метафора пронизывает почти всю речь; даже в текстах, далеких от художественных, очень трудно отыскать фрагменты, которые понимались бы только буквально и не содержали бы свежих или уже стертых метафор. Рассматривая многообразие применения слов и других символов, равно как и состоящих из них словосочетаний, мы приходим к поним а нию того, как соотносятся друг с другом и с буквальным текстом различные ф и гуры речи и как, благодаря метафоре, символы могут использоваться экономно, практично и тво рчески 4 . Метафорическое употребление — это работа слов по совместительству. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Выражение «метафорическая истинность» означает не то, что истинность предложения мет а форична, а то, что предложение, понимаемое метафорически, истинно. Подобным же образом должен пониматься целый ряд сходных выражений. Кроме того, я стремился избегать нечеткого термина «значение», и для читателей, незнакомых с философской терминологией, я обычно упо т реблял термин «применение» (" application "), а не «объем понятия» (" extension ") для обозначения списков референтов слова. Во многих случаях я старался избежать многозначного термина «упо т ребление» (" use "), используя в зависимости от ситуации термины «применение» или «функция». 2 См. мою работу [2, р. 83]; в ряде мест данной книги я уделял этой проблеме недостаточно внимания. Интересный анализ этой и связанных с нею тем проводится в работе [7]. 3 О понятии вторичного экстенсионала и о параллельных сложных образованиях см. мои раб о ты [3 ] ; [4]. И. Шеффлер обратил мое внимание на то, что модификаторы «буквально» и «метаф о рически» в моем построении заложены уже в исходных словах. Иначе был бы необходим пром е жуточный шаг. Кстати, если бы «голубой буквально» и «голубой метафорически» имели тождес т венный экстенсионал, могло бы возникнуть следующее различие: классификация изображений по вызываемым различными цветами чувствам все же могла бы отличаться от собственно цветового спектра на других его участках. 4 О метафорических и других путях образования новых миров см. мою рабо ту [5 ]. ЛИТЕРАТУРА [1] Со h еа Т . Notes on Metaphor. — "Journal of Aesthetics and Art Criticism", 34, 1976. [2] G оо dman N. Language of art. Indianapolis, 1976. [3], [4] G оо dman N. On likeness of meaning; Some differences about meaning. — In: "Problems and Projects". Indianapolis, 1976, pp. 221 — 238; 204-206. [5] Goodman N. Ways of Worldmaking. Indianapolis, 1978. [6] Goodman N. Stories upon Stories: or Reality in Tiers. — Доклад на конференции на тему « Уровни реальности » ("Levels of Reality" ), состоявшейся в сентябре 1978 г . во Флоренции ( Италия ). [7] S с heff1 er . Beyond the Letter. London, 1979. МОНРО БИРДСЛИ МЕТАФОРИЧЕСКОЕ СПЛЕТЕНИЕ Из всех связанных с метафорой вопросов, которые интересуют специалиста по теории литературы или по философской эстетике, первым и фундаментальным, несомненно, является вопрос о том, что такое метафора. Дать адекватное опис а ние метафоры как языкового явления и на этой основе как явления поэтического — значит сказать, каковы особенности метафорических выражений, чем они о т личаются от буквальных, как мы их распознаем, как определяем и что они озн а чают. Подразделить этот основной вопрос на отдельные темы нелегко. Существует несколько подходов к описанию метафоры, часть которых восходит к временам античности, но все они столь хорошо известны и столь заметно перекликаются в работах разных авторов, что создается впечатление об их примерной взаимной эквивалентности. Однако, по моему мнению, между ними имеется существенное различие, и одна из задач, которые я ставлю перед собой в настоящей статье, с о стоит в том, чтобы разграничить разные подходы более четко, чем это делалось ранее. Я хочу выделить два подхода к анализу метафоры, один из которых можно назвать «подходом со стороны объекта», а второй — «подходом со стороны яз ы ка». В соответствии с одним из этих подходов, рассматриваемым достаточно шир о ко, модификатор метафоры (под которым я понимаю, например, слово spiteful в словосочетании the spiteful sun 'злобное солнце'), входя в состав метафоры, сохр а няет свою стандартную семантическую роль, а потому и в таком контексте пр о должает обозначать в точности то же самое, что и при буквальном употреблении. Из этого следует, что метафора — это скрытое сравнение, неявное указание на сходство, и рассматриваемое выражение означает, что солнце подобно злобному человеку. Тем самым оно относится к двум объектам — к солнцу и к человеку. По словам Джонсона, метафора «задает вместо одной Monroe С. Beardsley . The Metaphorical Twist. — "Philosophy and Phenomonological Research", vol. 22, 1962, № 3, p. 293 — 307. идеи сразу две». Джон К. Рэнсом трактует метафоры как «импортеров», которые вводят «в ситуацию незнакомые объекты» 1 , — как мне представляется, автор имеет в виду воображаемый импорт экзотических яств типа трюфелей или засах а ренных пчел. По его мнению, метафора вводит в контекст чуждый ему и не н а званный объект (восхищая нас его очарованием и новизной, как мог бы выразит ь ся теоретик XVIII века), благодаря чему возникает та «фрагментарная текстура иррелевантности», которую Рэнсом считает столь важной для поэзии. Назовем эту теорию метафоры теорией сравнения объектов. Конкурирующая теория, теория словесных оппозиций, не усматривает в метафоре «импортиру е мой» части или сравнения, а считает ее особым языковым приемом, своего рода языковой игрой, использующей два уровня значения в самом модификаторе. К о гда предикат метафорически связан с субъектом, он теряет свой обычный эксте н сионал, поскольку присваивает себе новый интенсивная — быть может, такой , который более не встречается н и в одном контексте. И это сплетение значений обусловлено своего р ода притяжением (или оппозицией), присущим метафоре как таковой. В дальнейшем я приведу свои возражения против теории сравнения объектов, касающиеся как ее традиционной версии, так и предложенного недавно модиф и цированного варианта. Затем я более подробно раскрою теорию языковых опп о зиций и приведу аргументы в ее защиту от возможных возражений. I Сначала предположим, что для нас не важно, подходить ли к метафоре со ст о роны объекта или со стороны слова (подчеркну, что это лишь временное предп о ложение). Так, предположим, что слово briar 'вереск' [из его корня изготовляют курительные трубки] употреблено метафорически в некотором контексте, напр и мер, в следующем: frigid purgatorial fires of which the flames is roses , and the smoke is briars 2 букв.: 'холодный огонь чистилища, где пламя — розы, а дым — вереск'. Объяснение этого словоупотребления можно начать либо на языке-объекте (сообщив о качествах вереска), либо на метаязык е (сообщив о коннотациях слова briars ). Можно сказать либо то, что «вереск обладает способностью цепляться, з а медлять продвижение; используется для изготовления трубок» и т. п., либо то, что «слово briars имеет коннотации с такими качествами, как "цепляющийся", "заме д ляющий движение", "используется для изготовления трубок"» и т.п. Однако, хотя два подобных способа объяснения и пересекаются (поскольку коннотации слова частично производны от общих сведений о соответствующих объектах), но по л ностью они не совпадают. Дело в том, что коннотации основываются не только на действительных кач е ствах объектов, но и на таких их качествах, которые обычно предполагаются, д а же если эти предположения и не соответствуют действительности. К этому и св о дится мое первое возражение против теории сравнения объектов: последовател ь ное применение этой теории будет давать неправильные или неполные объясн е ния метафор в тех случаях, когда модификатор имеет коннот а ции, применимые к данному контексту, но не отражающие качества объекта в общем случае. Напр и мер, некоторые важные пограничные значения слова briars в поэме Элиота, нес о мненно, проистекают из ассоциаций с терновым венцом Хр и ста. Независимо от того, насколько соответствует действительности предание о терновом венце, само существование этого предания достаточно для того, чтобы придать слову briars в данном контексте значение 'тернии'. Если же при объясн е нии рассматриваемой строфы ограничиться только точными знаниями о вереске, то получаемое объя с нение будет неполным. Мое второе возражение против теории сравнения объектов состоит в том, что если мы поставим перед собой задачу снабжать объект сравнения указанием на субъект метафоры, который, в терминологии Айвора А. Ричардса, является ее «оболочкой» ( vehicle ), то мы тем самым привносим в толкование неконтролиру е мый поток воображения, который воздвигает существенные преграды между ч и тателем и текстом. Рассмотрим еще один из анализируемых Рэнсомом примеров — строки из «Юлия Цезаря» Шекспира о мече Брута в речи Антония (акт III , сц. 2, ст. 178) Mark how the blood of Caesar follow'd it, As rushing out of doors, to be resolv'd If Brutus so unkindly knock'd or no. [Заметь, как кровь Цезаря последовала за ним, Как бы вырываясь из дверей, чтобы узнать, Брут ли ударил (постучался) так жестоко, или нет.]* Рэнсом говорит о «сдвиге» от содержания ( tenor ), то есть от крови к «пажу», открывающему дверь, причем паж есть «оболочка» метафоры 3 . Но в этих строках паж, как легко видеть, не упоминается, равно как и грубо разбуженный домопр а витель или готовый к бою фермер, поднятый по призыву Полем Ривером. Откуда же взялся этот паж? Рассуждения, использующие термины типа «оболочки» и «содержания» вкупе с исходным предложением о том, что метафора — это н е пременно сравнение, заставляют исследователя придумывать эту «оболочку» в том случае, когда он не может ее обнаружить; тогда и возникает паж. Однако в ы ражение as rushing out of doors 'как бы вырываясь из дверей' не является полн о стью синонимичным выражению as page rushing * Ср. перевод М. Зенкевича: ... вслед за ним [кинжалом] кровь Цезаря метнулась, Как будто из дверей, чтоб убедиться — Не Брут ли так жестоко постучался. — Прим. перев. out of doors , коль скоро речь идет о крови Цезаря. Исследователь должен сосред о точить свое внимание на первом значении, а не на тех «импортируемых» втори ч ных значениях, которые существуют только в его фантазии. Приводя характе р ную метафору Сэмуэля Джонсона: «из всех форм существования Время наиболее губительно для воображения», Уильям К. Уимсатт-мл. замечает, что «не следует представлять себе Время как дворецкого, в угоду хозяину жертвующего Вообр а жением» 4 . Третье из моих возражений против теории сравнения объектов состоит в том, что она приводит к неубедительной доктрине «приемлемо сти ». Если метафора — это сравнение, то оказывается возможным задаваться вопросом о том, является ли она «подходящей» или же, напротив, «неестественной». Это прослеживается в четвертой причине выспренности стиля в «Риторике» Аристотеля, а именно, в его возражении на слова Горгия о делах «бледных» и «кровавых» (1406 b ) 5 . Если взять слова Макбета («Макбет», акт II , сц. 3): ... their daggers Unmannerly breech ' d with gore [букв. ...их кинжалы дерзко одеты брюками из запекшейся крови]*, в которых кровавые кинжалы сравниваются с ногами в брюках, и задуматься о приемлемости этого сравнения, то нам, вероятно, придется согласиться с крит и ком XIX в., которого цитирует К. Брукс 6 , в том, что Шекспир «отвращает нас н а тянутостью сравнений». Однако корректный вопрос сводится к тому, что означ а ют эти слова, — какие качества они приписывают кинжалам посредством марг и нальных значений метафорического определения. Вопрос состоит не в том, явл я ется ли приведенный способ описания кинжалов оптимальным, а в том, что мы узнаем из приведенного отрывка об этих кинжалах, об их роли в сюжете — или о говорящем, который охарактеризовал их подобным образом. Обобщим сказанное. Предположим, что поэт говорит My sweetheart is my Schopenhauer 'Моя возлюбленная — это мой Шопенгауэр'. В рамках теории сра в нения объектов мы должны задаться вопросом о том, что общего между возлю б ленной поэта и Шопенгауэром. Однако, как можем мы ответить на такой вопрос, не зная ничего об этой женщине, если сама метафора не содержит указаний на к а кие-либо ее качества? Корректный вопрос состоит в том, какие из возможных значений имени 'Шопенгауэр' применимы к возлюбленной поэта и не вступают в то же время в противоречие с контекстом. * Ср. в переводе Ю. Корнеева: «...на их кинжалах Алел наряд из высыхавшей крови». — Прим. перев. II Мои общие возражения против теории сравнения объектов, как мне кажется, в равной мере применимы к очень интересному варианту этой теории, предложе н ному П. Хенле — теории иконической сигнификации 7 . Хенле, как представляется, предпринимает попытку объединить те две теории, которые были названы выше. Он разрабатывает вариант теории словесных оппозиций, однако описывает его в терминах, связанных с реакцией читателя — его «удивлением» перед явлением «столкновения значений» 8 . Мне кажется более предпочтительным выдвижение теории, которая касается не эффекта, вызываемого метафорой, а языковой стру к туры, производящей такой эффект, то есть касается «столкновения значений» с а мого по себе. Об этом Хенле говорит мало, он не объясняет, как данная теория соотносится с его другой, главной, теорией; не объясняет он и того, в чем причина «удивления» и «столкновения значений», если его главная теория правильна. Хенле утверждает, что «в метафоре содержится иконический элемент», и пре д лагает анализировать метафорические определения с помощью понятия иконич е ского знака. Разбирая пример из Китса hateful thoughs enwrap my soul in gloom букв, 'злобные мысли окутывают мою душу мрачностью', он говорит о существ о вании двух отношений; во-первых, слово enwrap 'окутывать' обозначает опред е ленное действие 'окутывание покровом' ( envelopment in a cloak ). Во-втор ых, это действие становится ико ническим знаком мрачности 9 . «В метафоре некоторые термы символизируют иконизирующее, тогда как другие — иконизируе мое» 10 . Можно спросить для начала, каким образом в это объяснение попал покров ( cloak ). Как представляется, иконическая теория импортирует некий посторонний объект (типа пажа у Рэнсома), и поэтому она столь же уязвима, как и другие те о рии «импорта». Хенле даже склоняется к доктрине «приемлемости», которая, по моему мнению, является камнем преткновения для теорий сравнения объектов. Так, он пишет: «было бы неудачным говорить о злобных мыслях, заманивающих ( entrapping ) душу в мрачность», поскольку «все ловушки ( traps ) снабжены остр ы ми зубцами и не сочетаются с мрачностью» 11 . Возможно, мне не следовало бы так акцентировать это замечание, однако я должен сказать, что его обобщение прив о дит к совершенно удивительному принципу. По моему мнению, вопрос о том, я в ляется ли окутывание лучшим иконическим знаком для мрачности, чем ловушка, относится к таким, на которые нельзя ответить, — к счастью, отвечать на них и не следует. Если бы лирический герой поэмы был заманен в ловушку мрачности, а не окутан мрачностью, то он просто был бы несколько иначе охарактеризован, его чувства были бы несколько другими, однако говорить о том, лучше или хуже б ы ла бы в этом случае поэма, не приходится, п о скольку это зависит от целого ряда других факторов. Хенле цитирует один из примеров Аристотеля, относящийся к способам инве р тирования «пропорциональной аналогии»; разные результаты получаются, если сказать, что щит является фиалом Ареса, или же, что «фиал есть щит Диониса» 12 . «Подобная инверсия возможна, несомненно, только вследствие иконического х а рактера метафоры», — пишет Хенле 13 . Возможно, это следует непосредственно из самой теории сравнения объектов, поскольку, если А можно сравнить с В, то п о чему не сравнить В с А? Ведь утверждение подобия эквивалентно своему конве р сиву. Однако, если такое следствие действительно имеет место, то оно наносит по теории сокрушительный удар. Хенле осознает здесь наличие некоторых трудн о стей и п отому отмечает, что хотя метафора всегда обратима, но иногда подобное обращение «меняет характер восприятия». Позволю себе не согласиться с после д ним утверждением: разница между высказываниями this man is a lion 'этот человек — лев' и this lion is a man 'этот лев — человек' 14 состоит в том, что разные метаф о рические модификаторы определяют разные субъекты. В теории языковых опп о зиций ниоткуда не следует, что если А — метафорическое В, то  — метафорич е ское А. В этом и состоит различие между метафорой и аристотелевой пропорци о нальной аналогией, или рациональным сравнением — даже если сам Аристотель и не считал это различие столь уж существенным. Несомненно, что здесь следс т вие теории словесных оппозиций является справедливым, в то время как иконич е ская теория, коль скоро из нее следует, что, называя людей львами, а львов — людьми, мы в обоих случаях определяем одни и те же свойства, обнаруживает свою несостоятельность. Теория иконической сигнификации, как мне кажется, заслужила и еще один справедливый упрек. То, что теория метафоры может анализировать метафору тем же способом, что и оксюморон, можно было бы считать достоинством этой теории. Это делает теорию более экономной, а также отражает очевидное глуби н ное сходство между метафорой и оксюмороном. Однако анализ оксюморона как представления оказывается непосильным для иконической теории. При толков а нии примеров типа mute cry 'немой крик' мы должны были бы сказать, что немой человек становится иконическим знаком чего-то, что не является немым: беззв у чие становится знаком звука, — трактовка не слишком убедительная. Было бы правильнее считать, что в случае оксюморона мы имеем дело с архетипом, наиб о лее явной и концентрированной формой словесной оппозиции. III Если отвлечься от объектов, к которым отсылает метафора, и рассматривать сами значения слов, то следует искать, так сказать, метафоричность метафоры в своего рода конфликте, который отсутствует при буквальном использовании слов. Одно из направлений исследования этого конфликта я, как мне кажется, сразу же могу отвергнуть как тупиковое. Речь идет о таком направлении, при котором сравниваются смысл выражения и та идея, к о торую имел в виду говорящий (или пишущий). Тогда метафорически А назвать  — это значит сказать, что А — это В, не имея этого в виду (то есть метафора здесь — это форма иронии 15 ). Здесь производится неявная апелляция к намерению г о ворящего, и соответствующая теория страдает всеми недостатками, проистека ю щими из использования понятия намерения. Неверно, что мы приходим к выводу о метафорическом использов а нии слова в стихотворении потому, что мы знаем, о чем думал поэт; скорее н а оборот, мы узнаем, о чем он думал, поскольку видим, что слово употреблено м е тафорически. Ключ к пониманию поэзии должен быть сокрыт в самой поэзии, в противном случае мы почти никогда ничего не могли бы в ней понять. Взгляды такого рода прослеживаются и в блестящем очерке метафоры в неда в ней книге Изабель Хангерленд 16 . По ее словам, в метафоре «должно присутств о вать некое устанавливаемое отклонение от обычного употребления или его нар у шение, иначе говоря, это нарушение должно быть намеренным». По объяснению Хангерленд, второе из предложений было написано ею только по небрежности; я привожу эту цитату, чтобы подчеркнуть, что два данных предложения очевидным образом далеки от синонимичности, поскольку вполне возможны случайные или ненамеренные метафоры 17 . Оппозиция, которая сообщает выражению метафоричность, содержится в с а мой его семантической структуре. Хотя я уже описал некоторые черты теории словесных оппозиций в другом месте 18 , я все же кратко повторю их сейчас. С о гласно предлагаемой концепции, возможность метафорического поведения яз ы ковой единицы, то есть возможность осуществлять в живой речи определенного рода языковую игру, зависит от ощущаемого различия между двумя наборами свойств интенсионала, или сигнификата, слова: первый включает те свойства, к о торые (по меньшей мере, в некоторых контекстах) составляют необходимые усл о вия для правильного употребления данного слова в данном значении (это опред е ляющие свойства, или свойства десигната, то есть центральное значение слова в контексте определенного рода); второй же включает те свойства, которые пр и надлежат маргинальному значению слова, или его коннотации (если использовать этот термин в том значении, которое принято в литературоведении), то есть те свойства, которые говорящий может (в соответствующем контексте) приписать объекту, используя данное слово, причем говорящий не обязан следовать правилу, согласно которому он не может применять данно е слово к определенному объе к ту , если этот объект не обладает этим свойством. Я писал и о том, что когда слово комбинируется с другим таким образом, что м е жду центральными значениями этого и других слов возникает логическая оппоз и ция, то происходит сдвиг от центрального значения рассматриваемого слова к его маргинальному значению, и этот сдвиг показывает, что слово употреблено мет а форически. Это единственный способ, которым можно трактовать данное явл е ние, не впадая в абсурд. Термин «логическая оппозиция» здесь включает как пр я мую несовместимость семантических свойств, так и менее прямую несовмест и мость между пресуппозициями слова; ср. пример spiteful sun , где наше предста в ление о солнце исключает его сознательное поведение, предполагаемое при зло б ности. Именно логическая оппозиция позволяет модификатору создавать метаф о рическое сплетение. Следовательно, принадлежность к метафоре определяется наличием двух с о ставляющих: семантического различия между двумя уровнями значения и логич е ской оппозиции на одном из уровней. Тем самым при использовании слова spit e ful в метафорическом контексте не встает вопроса о том, что обычно оно обозн а чает злобных людей, упоминание о которых, в свою очередь, должно быть введ е но в интерпретацию для проведения сравнения; в данном контексте функцион и рование слова spiteful связано только с его коннотативными характеристиками. Таков общий вид простой теории словесных оппозиций, которую я отстаиваю и которая, как представляется, отражает суть метафоры. Иными словами, я сч и таю явление, описываемое этой теорией, то есть сдвиг от десигнации к коннот а ции, действительно существующим. Однако в то же время я опасаюсь, что пре д ложенное описание не является достаточным. По крайней мере в некоторых м е тафорах происходят еще некоторые очень важные процессы 19 . Для пояснения мне придется задать (или сформулировать более четко, чем до сих пор) два против о поставления. Коннотации слова, обозначающие объекты определенного рода, черпаются из общего множества акцидентальных свойств, присущих объектам или приписа н ных им. Назовем это множество акцидентальных свойств потенциальным диап а зоном коннотаций слова. Однако в некоторый момент истории существования слова активизируются, возможно, не все эти свойства. Так, размышляя о множ е стве свойств, присущих деревьям (хотя, вероятно, и не всем), можно выделить т а кие, как облиственность, тенистость, ветвистость, высота, стройность, наличие коры, способность гнуться при ветре, сила и т. п. Некоторые из этих свойств, н а пример, облиственность, тенистость, высота, очевидным образом относятся к признанным коннотациям слова tree 'дерево' и участвуют во многих известных метафорах. Их мож но назвать основными коннотация ми. Другие свойства, во з можно, такие, как гибкость или наличие коры, как представляется, к главным коннотациям не относятся, хотя они и могут быть достаточно характерными для деревьев, чтобы вх о дить в потенциальный диапазон коннотаций. Они могут, так сказать, затаившись, скрываться в природе вещей, ожидая актуализации, при к о торой они будут «з а хвачены» словом tree как часть его значения в каком-нибудь будущем контексте. Итак, мое первое противопоставление касается двух множеств акцидентальных свойств; это противопоставление не является четким, то есть его нельзя всегда с уверенностью провести однозначно, но все же оно о тражает нечто объективно существующее. Мое второе противопоставление связано с разграничением двух типов метафоры и основывается на сходных предположениях. Допустим, мы хотим разделить метафоры на два класса. Будем относить к классу I метафоры типа smiling sun 'улыбающееся солнце' или the moon peeping from behind the cloud 'луна, выглядывающая из-за облака'. Отметим, что обе эти метафоры живые, но в каком-то отношении они отличаются от тех метафор, кот о рые можно отнести к классу II : the spiteful sun , unruly sun 'непокорное солнце', i n constant moon 'непостоянная луна'. Мы замечаем, что метафоры класса II как-то интереснее, чем метафоры класса I , хотя это, конечно же, не означает, что они предпочтительнее в любом поэтическом контексте. В чем же все-таки состоит различие? Обратившись к простой теории словесных оппозиций, можно заметить разл и чие, связанное со способами толкования метафор. Метафоры класса II требуют более сложного толкования, чем метафоры класса I . Они, как представляется, больше говорят об объекте. Тем самым они более точны, и, рассматриваясь как описания, обладают большей различительной силой. Сказать о солнце «улыба ю щееся» — значит ввести достаточно широкое противопоставление солнцу, кот о рое вовсе не способно улыбаться, или солнцу гневному, воителю пустынь. Но сказать о солнце, что оно «непокорное» вЂ” значит иметь в виду более глубокое различие между этим и другими свойствами, воспринимаемыми столь же опред е ленно, такими, как послушание, точность, уважение к чужим желаниям. Заметим, что теория словесных оппозиций, даже в своей простой форме, допускает разную степень сложности и, вероятно, она сможет хотя бы частично объяснять различие между двумя классами метафор. Однако, кажется, ее возможности шире. Здесь мы подходим к очень сложному вопросу. При поверхностном рассмотр е нии кажется очевидным, что метафоры класса I избиты и банальны, а метафоры класса II свежи и новы. Если это наблюдение и не лишено правильности, то в нем все же скрыта подспудная опасность. Прежде всего, как мне кажется, не следует считать, что все дело в простом повторении. Быть может, smiling sun встречается в поэзии чаще, чем inconstant moon , но даже если бы нам пришлось снова и снова повторять это словосочетание из «Ромео и Джульетты», так что в конце концов мы уже не понимали бы, что оно значит, оно не стало бы от этого более избитым. Как бы то ни было, если из-за частых повторений и возникает избитость, то наше подразделение связано не с этим. В то же время, хотя и не в первую очередь, пр и рода той или иной метафоры не может быть полностью независимой от времени ее появления в английской литературе. Ее реальное или возможное значение в о п ределенный период до некоторой степени опирается на другие контексты, в кот о рых употребляется то или иное слово, а также на аналогичные или параллельные выражения, имеющиеся в языке. IV Предположим, что когда метафора th ' inconstant moon была впервые сконстру и рована в английском языке, то это был первый случай метафорического использ о вания слова inconstant , или, по крайней мере, первый случай, когда это определ е ние применялось к неодушевленному предмету. (Это, конечно, не исключает того, что первоначально оно применялось только к неодушевленным предметам, н а пример, относилось к их вращательным движениям; если в какой-то момент оно стало использоваться для описания психики или поведения, то именно тогда оно и стало употребляться метафорически.) В этот момент слово inconstant не имеет коннотаций. Следовательно, встретив словосочетание inconstant moon , мы вполне можем искать для него словесную оппозицию, однако когда мы перейдем к пои с кам релевантных коннотаций, мы обречены на неудачу. Как же тогда мы должны объяснять это словосочетание? Речевой контекст указывает, что оно осмысленно и эта осмысленность должна быть как-то интерпретирована. И тогда мы начинаем выискивать акцидентальные или возможные свойства, характерные для непост о янных людей, и последовательно приписывать те, которые нам удалось припо м нить, луне. Эти свойства тотчас же войдут в значение слова inconstant , хотя лишь минутой ранее они относились только к соответствующим людям. Итак, можно сказать, что метафора трансформирует свойство (действительное или привнесе н ное) в смысл. И если, руководствуясь подобным принципом, другие поэты нашли бы иные метафорические применения для слова inconstant , в которых использ у ются те же самые свойства и образуются сходные или пересекающиеся смыслы, то эти смыслы могли бы быть так тесно связанными со словом, что образовали бы его коннотации. В этом сл учае метафоры не только актуали зовали бы потенц и альную коннотацию, но и утвердили бы ее в качестве основной. Именно в этом вопросе теория сравнения объектов вносит в конце концов свой положительный вклад, так как совершенно правильно предполагает, что иногда при объяснении метафор мы должны рассматривать свойства объектов, обозн а чаемых модификатором. Однако рефере н ция к этим объектам производится не для сравнения: она позволяет придать некоторым из релевантных свойств объе к тов новый статус элементов языкового зн а чения. Предположим, что в некоторый момент истории английского языка уже сущ е ствовали такие метафоры как smiling sky 'улыбающееся небо', smiling sea 'улыбающееся море' и smiling garden 'улыбающийся сад'. Естественно, во всех этих контекстах модиф икатор не может означать в точно сти одно и то же, однако некоторый общий смысл все же возникает. А теперь предположим, что этот о б щий смысл уже закреплен как коннотация слова smiling . Что же происходит, к о гда поэт впервые употребляет выражение smiling sun ? Логическая оппозиция оч е видна, поэтому мы обращаемся к основным коннотациям слова smiling и прим е няем их к слову sun (что соответствует простой теории словесных оппозиций). Однако дальше нам двигаться некуда — наверное, потому, что не можем, или же потому, что ничто нас к этому не принуждает. Как бы то ни было, мы видим, что перед нами метафора, мы можем правильно ее осмыслить, но не можем считать, что ее значение креативно, в отличие от метафоры класса II . Она просто заимс т вует свой смысл, опираясь на то, что уже установлено и доступно. Модернизированная теория словесных оппозиций может быть удачно прои л люстрирована на примере очень интересной метафоры, позаимствованной мной у Хенле. В одной из своих богословских работ Иеремия Тейлор пишет, что «цел о мудренные браки почтенны и угодны Богу», что вдовство может быть «любезным и милым, когда оно украшено скорбью и чистотой», однако «непорочность — это жизнь ангелов, эмаль души» (" virginity is a life of angels , the enamel of the soul " ) 20 . Это не первое метафорическое использование слова enamel 'эмаль'; из словаря « New English Dictionary » мы узнаем, что Донн в 1631 г. употребил словосочет а ние enameled with that beautiful Doctrine of good Workes 'украшенный этой пр е красной доктриной добрых дел', а Эвелин в 1670 г. использовал выражение enamel their characters 'усовершенствуют свои характеры'. Более того, сам Тейлор в п о священии к своей книге проповедей (" Sermons ") говорит «о тех истинах, которые есть эмаль и красота наших церквей ( those truths which are enamel and beauty of our churches )». Быть может, такие употребления уже утвердили некоторые свойства эмали как основные коннотации слова enamel ; быть может, это и не так. Надо быть уверенным в этом, чтобы с точностью отнести тейлоровскую метафору the enamel of the sole в контексте его книги " Of Holy Living " к классу И. Однако отн о сительно нашего времени мы можем вынести более определенное суждение. Эмаль тверда, устойчива к удару и механическому воздействию, требует для св о его изготовления усилий и мастерства и предназначена для украш е ния. Думаю, что не все эти свойства можно отнести к признанным коннотациям слова enamel . И все же говорить о непорочности как об эмали души — значит у т верждать (на что и указывает Хенле), что она защищает душу и еще более укр а шает то, что и без того тщательно сработано. Итак, эта метафора не просто вводит в состав зн а чения скрытые коннотации: она включает в него и такие свойства, к о торые до той поры не подразумевались. Как мне представляется, следовало бы выделить по меньшей мере три стадии в рассматриваемых метаморфозах значений, несмотря на то что отделить четко о д ну с