Грушина А. Ф. — Друг друга тяготы носите. Жизнь и пастырский подвиг сщмч. Сергия Мечёва. Жизнеописание. Воспоминания. Книга 1..


Оглавление

13 TOC \o "1-3" \h \z \u 1413 LINK \l "_Toc419658752" 14ОТ РЕДАКЦИИ 13 PAGEREF _Toc419658752 \h 1451515
13 LINK \l "_Toc419658753" 14«СЛУЖЕНИЕ ЕДИНОГО ЕДИНОМУ» 13 PAGEREF _Toc419658753 \h 1471515
13 LINK \l "_Toc419658754" 14Жизнь и пастырский подвиг священномученика Сергия Мечёва 13 PAGEREF _Toc419658754 \h 1471515
13 LINK \l "_Toc419658755" 14«СЫН МОЙ БУДЕТ ВЫШЕ МЕНЯ» 13 PAGEREF _Toc419658755 \h 1471515
13 LINK \l "_Toc419658756" 14Жизнь, пастырское служение и духовное наследие священномученика Сергия Мечёва (18921942) 13 PAGEREF _Toc419658756 \h 1471515
13 LINK \l "_Toc419658757" 14СВЯТОЙ И ВРЕМЯ 13 PAGEREF _Toc419658757 \h 14601515
13 LINK \l "_Toc419658758" 14ПРЕБЫВАВШИЕ ЕДИНЫМ СЕРДЦЕМ 13 PAGEREF _Toc419658758 \h 14761515
13 LINK \l "_Toc419658759" 14Протоиерей Константин Ровинский (1862-1942, по другим источникам 1943) 13 PAGEREF _Toc419658759 \h 14761515
13 LINK \l "_Toc419658760" 14Иерей Лазарь (Семенович) Судаков (?1923) 13 PAGEREF _Toc419658760 \h 14771515
13 LINK \l "_Toc419658761" 14Священномученик иерей Петр Петриков (19031937) 13 PAGEREF _Toc419658761 \h 14771515
13 LINK \l "_Toc419658762" 14Иеромонах Андрей (Эльбсон; 1896-1937) 13 PAGEREF _Toc419658762 \h 14791515
13 LINK \l "_Toc419658763" 14Архимандрит Борис (Холчев; 1895-1971) 13 PAGEREF _Toc419658763 \h 14791515
13 LINK \l "_Toc419658764" 14Епископ Стефан (Никитин; 1895-1963) 13 PAGEREF _Toc419658764 \h 14841515
13 LINK \l "_Toc419658765" 14Иерей Сергий Дурылин (1886-1954) 13 PAGEREF _Toc419658765 \h 14871515
13 LINK \l "_Toc419658766" 14Священномученик Владимир Амбарцумов (1892-1937) 13 PAGEREF _Toc419658766 \h 14901515
13 LINK \l "_Toc419658767" 14Иерей Михаил Шик (1887-1937) 13 PAGEREF _Toc419658767 \h 14921515
13 LINK \l "_Toc419658768" 14Протоиерей Сергий Смирнов (1873-1945) 13 PAGEREF _Toc419658768 \h 14931515
13 LINK \l "_Toc419658769" 14Иеромонах Савва (Борисов; 1865-1937) 13 PAGEREF _Toc419658769 \h 14931515
13 LINK \l "_Toc419658770" 14Иеромонах Савва (Чиркин; 1881?) 13 PAGEREF _Toc419658770 \h 14941515
13 LINK \l "_Toc419658771" 14Иеромонах Александр (Ильин; 1880-1942) 13 PAGEREF _Toc419658771 \h 14941515
13 LINK \l "_Toc419658772" 14Протоиерей Петр Константинов 13 PAGEREF _Toc419658772 \h 14951515
13 LINK \l "_Toc419658773" 14Иерей Роман Ольдекоп (1902-1971) 13 PAGEREF _Toc419658773 \h 14971515
13 LINK \l "_Toc419658774" 14Протоиерей Валерий Поведский (1901-1973) 13 PAGEREF _Toc419658774 \h 14991515
13 LINK \l "_Toc419658775" 14Иерей Константин Апушкин (1898, по другим источникам, 1899-1965) 13 PAGEREF _Toc419658775 \h 141011515
13 LINK \l "_Toc419658776" 14Иерей Борис Васильев (1899-1976) 13 PAGEREF _Toc419658776 \h 141031515
13 LINK \l "_Toc419658777" 14Протоиерей Феодор Семененко (19021975) 13 PAGEREF _Toc419658777 \h 141051515
13 LINK \l "_Toc419658778" 14Священник Николай Пульхритудов (1898-1969) 13 PAGEREF _Toc419658778 \h 141071515
13 LINK \l "_Toc419658779" 14Протоиерей Георгий Ивакин-Тревогин (1903-1980) 13 PAGEREF _Toc419658779 \h 141081515
13 LINK \l "_Toc419658780" 14Профессор-протоиерей Петр Гнедич (1906-1963) 13 PAGEREF _Toc419658780 \h 141101515
13 LINK \l "_Toc419658781" 14Протоиерей Василий Евдокимов (1903-1990) 13 PAGEREF _Toc419658781 \h 141131515
13 LINK \l "_Toc419658782" 14Священник Сергий Мансуров (18901929) 13 PAGEREF _Toc419658782 \h 141151515
13 LINK \l "_Toc419658783" 14Священник Владимир Щербаков (1900?) 13 PAGEREF _Toc419658783 \h 141161515
13 LINK \l "_Toc419658784" 14Монахиня Иулиания (Соколова Мария Николаевна; 1899-1981) 13 PAGEREF _Toc419658784 \h 141171515
13 LINK \l "_Toc419658785" 14Добровольский Александр Александрович (1886-1964) 13 PAGEREF _Toc419658785 \h 141211515
13 LINK \l "_Toc419658786" 14Романова Анна Васильевна (18731968) 13 PAGEREF _Toc419658786 \h 141221515
13 LINK \l "_Toc419658787" 14Расторгуев Сергей Дмитриевич (1902-1938) 13 PAGEREF _Toc419658787 \h 141231515
13 LINK \l "_Toc419658788" 14Павлович Надежда Александровна (1895-1980) 13 PAGEREF _Toc419658788 \h 141241515
13 LINK \l "_Toc419658789" 14Фортунатов Игорь Константинович (19081987) 13 PAGEREF _Toc419658789 \h 141261515
13 LINK \l "_Toc419658790" 14Драгунов Сергей Саввич (1899-1994) 13 PAGEREF _Toc419658790 \h 141271515
13 LINK \l "_Toc419658791" 14Пестов Николай Евграфович (1892-1982) 13 PAGEREF _Toc419658791 \h 141291515
13 LINK \l "_Toc419658792" 14Мелихов Дмитрий Евгеньевич (1899-1979) 13 PAGEREF _Toc419658792 \h 141311515
13 LINK \l "_Toc419658793" 14Чертковы 13 PAGEREF _Toc419658793 \h 141331515
13 LINK \l "_Toc419658794" 14Зайцева Неонила Еразмовна (урожденная Малиновская; 18981980) 13 PAGEREF _Toc419658794 \h 141411515
13 LINK \l "_Toc419658795" 14Иофф Николай Абрамович (1898-1960) 13 PAGEREF _Toc419658795 \h 141431515
13 LINK \l "_Toc419658796" 14Кузнецов Сергей Иванович (19001987) 13 PAGEREF _Toc419658796 \h 141431515
13 LINK \l "_Toc419658797" 14СЕМЬЯ ОТЦА СЕРГИЯ 13 PAGEREF _Toc419658797 \h 141441515
13 LINK \l "_Toc419658798" 14Евфросиния Николаевна Мечёва (урожденная Шафоростова; 18901959) 13 PAGEREF _Toc419658798 \h 141451515
13 LINK \l "_Toc419658799" 14Ирина Сергеевна Мечёва (1920-2006) 13 PAGEREF _Toc419658799 \h 141511515
13 LINK \l "_Toc419658800" 14Алексей Сергеевич Мечёв (1921-1988) 13 PAGEREF _Toc419658800 \h 141541515
13 LINK \l "_Toc419658801" 14Елизавета Сергеевна Мечёва (19231996) 13 PAGEREF _Toc419658801 \h 141581515
13 LINK \l "_Toc419658802" 14Анна Сергеевна Мечёва (в замужестве Крупянская; 1925-2004) 13 PAGEREF _Toc419658802 \h 141581515
13 LINK \l "_Toc419658803" 14ФОТОАЛЬБОМ «ЛИЦА МАРОСЕЙКИ» 13 PAGEREF _Toc419658803 \h 141611515
13 LINK \l "_Toc419658804" 14ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОТЦЕ СЕРГИИ 13 PAGEREF _Toc419658804 \h 141731515
13 LINK \l "_Toc419658805" 14Е. В. Апушкина 13 PAGEREF _Toc419658805 \h 141731515
13 LINK \l "_Toc419658806" 14Т. И. Куприянова 13 PAGEREF _Toc419658806 \h 141931515
13 LINK \l "_Toc419658807" 14Протоиерей Владимир Отт 13 PAGEREF _Toc419658807 \h 142031515
13 LINK \l "_Toc419658808" 14М. М. Келлер 13 PAGEREF _Toc419658808 \h 142121515
13 LINK \l "_Toc419658809" 14А.Н. Черткова 13 PAGEREF _Toc419658809 \h 142171515
13 LINK \l "_Toc419658810" 14С. А. Энгельгардт 13 PAGEREF _Toc419658810 \h 142221515
13 LINK \l "_Toc419658811" 14Л. А. Дилигенская 13 PAGEREF _Toc419658811 \h 142291515
13 LINK \l "_Toc419658812" 143. Д. Прянишникова 13 PAGEREF _Toc419658812 \h 142311515
13 LINK \l "_Toc419658813" 14В.Д. Прянишникова 13 PAGEREF _Toc419658813 \h 142351515
13 LINK \l "_Toc419658814" 14Е. 0. Костецкая 13 PAGEREF _Toc419658814 \h 142391515
13 LINK \l "_Toc419658815" 14М. В. Дриневич 13 PAGEREF _Toc419658815 \h 142751515
13 LINK \l "_Toc419658816" 14Е. А. Булгакова 13 PAGEREF _Toc419658816 \h 142761515
13 LINK \l "_Toc419658817" 14ВОСПОМИНАНИЯ О МАРОСЕЙКЕ И МАРОСЕЙЦАХ 13 PAGEREF _Toc419658817 \h 142911515
13 LINK \l "_Toc419658818" 14П. Б. Юргенсон 13 PAGEREF _Toc419658818 \h 142921515
13 LINK \l "_Toc419658819" 14И. Н. Черткова 13 PAGEREF _Toc419658819 \h 142971515
13 LINK \l "_Toc419658820" 14Е. С. Мечёва 13 PAGEREF _Toc419658820 \h 143021515
13 LINK \l "_Toc419658821" 14Т. И. Куприянова 13 PAGEREF _Toc419658821 \h 143111515
13 LINK \l "_Toc419658822" 14Е. О. Костецкая 13 PAGEREF _Toc419658822 \h 143701515
13 LINK \l "_Toc419658823" 14Приложения 13 PAGEREF _Toc419658823 \h 144061515
13 LINK \l "_Toc419658824" 14Из дневника Е. В. Гениевой 13 PAGEREF _Toc419658824 \h 144061515
13 LINK \l "_Toc419658825" 14Из писем отца Сергия 13 PAGEREF _Toc419658825 \h 144201515
15






























ОТ РЕДАКЦИИ

В нынешнем году исполняется 120 лет со дня рождения и 70 лет со дня мученической кончины выдающегося пастыря и проповедника, священномученика Сергия Мечёва (1892-1942). Формально именно к этой дате подготовлено настоящее издание, наиболее полно на сегодняшний день собравшее как богословско-пастырское наследие самого отца Сергия, так и воспоминания о нем его духовных чад и домочадцев. На самом же деле юбилейная дата лишь повод самым серьезным образом обратиться к личности «одного из видных церковных авторитетов», как безошибочно охарактеризовали своего подследственного представители карательных органов в тяжкий период (да что там «период» эпоху!) гонений на Русскую Церковь в прошлом столетии.
Сын настоятеля московского храма Святителя Николая в Пленниках на Маросейке, старца в миру, святого праведного Алексия Мечёва, Сергей Алексеевич принял священный сан в годы Гражданской войны, общественного неустройства и разрухи, когда и в без того не пустовавшую Николо- Клённиковскую церковь устремились за помощью и советом сотни растерявшихся людей. Они искали Дома Отчего и нашли его на Маросейке, где по благословению Патриарха Тихона была создана община, трудами отца Алексия, а после него отца Сергия превратившаяся в покаяльно-богослужебную маросейскую семью. Отец Сергий неоднократно повторял, что подвиг пастырства превосходит подвиг мученичества. Показать хотя бы в некоем приближении уникальный пастырский подвиг священномученика Сергия и есть цель предпринятого нами издания.
Многое из того, что публикуется в этих двух книгах (жизнеописание отца Сергия, его переписка с отцом, духовными чадами, отдельные воспоминания о нем), уже было напечатано в разные годы в различных изданиях (см. «Библиографию»), однако мы попытались не просто систематизировать эти материалы, дополнить их, но и дать необходимые комментарии, устранить имевшиеся лакуны, раскрыть инициалы упоминаемых в текстах лиц. Часть проповедей, писем (например, к Л. А. Воскресенской) и воспоминаний увидели свет
впервые их удалось обнаружить в частных, храмовых и государственных архивах, основательно забытых газетах и журналах и т. д. Неоценимую помощь в подготовке издания нам оказали протоиерей Борис и Е. В. Левшенко, диакон Дмитрий Пономаренко, А. Е. и Н. Е. Алдошины, А. А. Белай, Н. Ю. Бутина, И. И. Ковалева, С. И. Кожевникова, Л. Е. Коростелева, Т. А. Макарова, Е. М. и И. С. Мечёвы, П. Г. Проценко, А. Д. Туаева и другие, помогавшие в поиске и атрибуции фотографий, проверке фактов, уточнении библиографии. Приносим им всем сердечную благодарность.
Особо здесь следует сказать о почившем в 2009 году протоиерее Александре Куликове, настоятеле храма Святителя Николая в Клённиках со дня возвращения его Русской Православной Церкви в 1990 году. Его трудами был не просто восстановлен храм отец Александр неустанно радел о том, чтобы любая деталь, передающая дух прежней Маросейки, была зафиксирована. Собирание свидетельств о маросейской общине он ставил в один ряд с поднятием колоколов и росписью приделов. Таким образом появился раздел «Пребывавшие единым сердцем» довольно редкая в наше время попытка показать жизнь маросейского прихода через дела и судьбы его прихожан.
Публикующиеся проповеди также потребовали существенного внимания редакции. Дело в том, что изначально записывались они на слух, некоторые по памяти, и только часть машинописных распечаток была просмотрена самим отцом Сергием. Следовательно, необходимы были выверка библейских, богослужебных и святоотеческих цитат по первоисточникам, устранение тех или иных смысловых неточностей.
Безусловно, настоящее издание не может претендовать на исчерпывающую полноту сведений о священномученике Сергии Мечёве и его покаяльно- богослужебной семье. Многое, к сожалению, утеряно безвозвратно, что-то все еще хранится у наследников маросейских прихожан. Даже на стадии верстки в книгу включались вновь обнаруженные письма, уточнялись даты жизни членов маросейской общины.
Нет сомнений, что работа эта будет продолжаться, в том числе и при участии наших читателей. В свое время, в 1929 году, отец Сергий, подписывая том «Добротолюбия» в дар своей духовной дочери Т. И. Куприяновой, написал на нем слова преподобного Феодора Студита: «Настоящее время таково, что заставляет нас заботиться друг о друге, по равночестности души и вере нашей, ибо как бы одну Церковь или Собор собрал Бог всех защищающих истину и исповедающих ее». Это настоящий завет Маросейки, завет пастырского подвига священномученика Сергия, завет членов его покаяльно-богослужебной семьи. Как исполнили этот завет отец Сергий и его чада во Христе, и рассказывает настоящее издание.


«СЛУЖЕНИЕ ЕДИНОГО ЕДИНОМУ»
Жизнь и пастырский подвиг священномученика Сергия Мечёва

«СЫН МОЙ БУДЕТ ВЫШЕ МЕНЯ»

Жизнь, пастырское служение и духовное наследие священномученика Сергия Мечёва (18921942)


В предисловии к сборнику духовных бесед и писем священномученика Сергия Мечёва, изданному в 2001 году московским храмом Святителя Николая в Клённиках на Маросейке, настоятель протоиерей Александр Куликов писал: «Сегодня <...> когда многие от неведения истины и безверия обращаются ко Христу и Церкви Его, вдохновенные слова отца Сергия, несомненно, принесут большую пользу. Хочется верить, что они будут восприняты каждым, кто ищет не поверхностного, не формального, а истинного пути ко Христу». Последнее, конечно, относится не только к словам, но и ко всей жизни замечательного пастыря XX столетия, проповедника, мученика за веру, исповедника российского протоиерея Сергия Мечёва, о котором его отец, известный старец в миру, святой праведный Алексий Мечёв сказал: «Сын мой будет выше меня».
Подготовка к написанию Жития священномученика Сергия началась еще тогда, когда живы были некоторые из прихожан ма- росейского храма, близко знавшие его, входившие в руководимую им «покаяльно-богослужебную семью». Милостью Божией здравствовали его дочери. Неоценимый вклад в сохранение памяти своего отца внесла Ирина Сергеевна Мечёва. Именно она оказалась хранительницей архива протоиерея Сергия (насколько это было возможно в годы обысков, арестов и т. д.): скрупулезно собирала его проповеди, воспоминания о нем духовных чад, которые сопровождала столь ценными ныне для нас комментариями. Частично воспоминания эти публиковались в различных изданиях, включая зарубежные, но наиболее полно они представлены в этой книге. И. С. Мечёвой было составлено и краткое жизнеописание отца Сергия, на которое мы также опирались при подготовке этого материала, призванного познакомить читателя с личностью и деяниями верного сына Русской Православной Церкви священномученика Сергия Мечёва.



Сергей Алексеевич Мечёв родился в Москве 17 (30) сентября 1892 года в семье известного московского священника Алексия Мечёва, настоятеля храма Святителя Николая в Клённиках впоследствии известного духовника и старца, причисленного к лику святых в 2000 году. Отец Алексий создал при своем храме уникальное объединение верующих маросейскую общину, которую возглавил после его кончины отец Сергий. Общину, не распавшуюся в тяжкие времена гонений на Церковь и в 1990 году начавшую вновь возрождать свой храм...
Дедом Сергея по отцовской линии был регент Чудовского митрополичьего хора в Кремле Алексей Иванович Мечёв, по материнской псаломщик церкви на Дорогомиловском кладбище Петр Молчанов. Словом, семья имела крепкие православные традиции, и мальчик рос в благодатной атмосфере церковной жизни, глубокой веры и любви к Богу. Кроме Сергея в семье было еще двое детей (младший брат Алеша умер во младенчестве) сестры Александра (1888 г. рожд.) и Анна (1890 г. рожд). В 1896 году родилась младшая сестра Ольга, с которой Сергей был особенно дружен в годы детства и юности.
Материальная сторона жизни Мечёвых была весьма тяжелой, как, впрочем, в те времена и вообще духовенства малых приходов Москвы, едва сводили концы с концами. В комнатах ветхого церковного дома сыро и сумрачно. Во время дождей потоки воды с Покровки и Маросейки заливали подвал, а во дворе образовывались такие лужи, что по ним, как вспоминал впоследствии отец Сергий, дети плавали на досках. Дом был ветхим настолько, что назначенная градоначальником в 1907 году комиссия для обследования зданий в этом районе Москвы признала его непригодным и даже опасным для жизни и обязала отца Алексия немедленно выехать. Сняли «вольную», как тогда говорили, квартиру, но оплачивать ее было нечем. Отец Алексий обратился в Московскую духовную консисторию с ходатайством о ссуде на строительство нового церковного дома. Прошение его консистория оставила без удовлетворения, но своим указом № 11998 от 27 сентября предписала привести дом причта в надлежащий вид. Что и было исполнено: стараниями старосты под дом подвели каменный фундамент, облицевали его кирпичом. Мечёвы вернулись назад, но тут началась настоящая детективная история: околоточный надзиратель составил на старосту протокол «за произведенный ремонт деревянного дома в каменном квартале». К ответственности привлекли и старосту, и отца Алексия. Судебная тяжба растянулась на годы. Так, в августе 1910 года по предложению прокурора Московского окружного суда началось следствие по обвинению «священника <...> Алексея Алексеевича Мечёва <...> в самовольной перестройке церковного дома». В своем объяснении отец Алексий писал: «Прожив 15 лет в полуразвалившемся здании среди неописуемой сырости, холода и болезней, я лишился горячо любимой жены и отца, вырастил полубольных детей и почти разрушил собственное здоровье. <...> Мне неизвестно, каким образом меня, священнослужителя, может судить светский уголовный суд вопреки 149 и 150 ст. Уст. [ава] духовных консисторий и за что именно? Ни один пункт 149 ст. <...> не относится ко мне. Вся моя вина заключается только в том, что мне нечем было больше платить за вольную квартиру и я в производившейся церковным старостой постройке для моего будущего жилья принимал некоторое участие. <...> Я преступник только пред высшим Судией, и никакой земной суд не может меня обязать ломать то, чего я не создал и что принадлежит Церкви. <... > Как священник глубоко верующий в Промысел Божий скажу: видно, так Богу угодно, чтобы о моих многолетних страданиях кроме нашего духовного ведомства узнало все общество и мое тяжелое положение стало гласным. Пусть судят. <...> За все слава Богу!» Мы не можем сегодня с точностью сказать, чем закончилась эта тяжба, но жилищные условия Мечёвых изменились только в 1913 году, когда на средства книгоиздателя И. Д. Сытина и по проекту архитектора А. Э. Эрихсона во дворе храма началось возведение нового церковного дома. Главное же, что внешние обстоятельства жизни семьи вполне компенсировались атмосферой взаимопонимания и заботы друг о друге.



Кстати, из детства отец Сергий сохранил еще одно очень яркое воспоминание, которое мы приводим здесь, так как оно весьма определенно показывает характер будущего исповедника. В июне 1900 года отец Алексий с семьей и его брат Тихон Алексеевич Мечёв со своими воспитанниками совершили паломничество в обитель преподобного Тихона Калужского. На четвертый день весьма утомительного путешествия Сережа заболел. Всю ночь с высокой температурой он метался в бреду: «Тетя Настя, не бери меня!..» «Тетя Настя» это его няня, умершая год назад. Утром мальчика положили на повозку, и спустя несколько часов богомольцы под звучные удары колоколов (в обители престольный праздник) вошли в ворота. В соборе Сережу положили на скамью, а после обедни на молебне он, хотя и с трудом, но уже стоял. После осмотра монастыря отправились на святой источник. «По дороге, пишет автор рассказа, меня мучил вопрос, будет ли купаться Сережа. <... > Вода ледяная, а у малютки еще и сейчас жар». Однако «он быстро разделся, перекрестился, без поддержки быстро вошел в воду и окунулся три раза.
Что? Как? спрашиваю.
Брр! Холодно, отвечает Сережа и снова окунается».
На следующий день веселым и бодрым он бегал с дядей Тихоном в поисках ямщика для отъезда на станцию.
Спустя два года после описанных событий семью Мечёвых ожидало большое испытание: 29 августа 1902 года, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, скончалась матушка Анна Петровна. Сережа был очень привязан к матери. Он только что поступил в первый класс 3-й Московской мужской гимназии на Большой Лубянке. Позднее он не раз говорил, как одиноко ему было тогда



в гимназических стенах никто из учителей и товарищей не отозвался на его горе...
Отец Алексий всегда относился к сыну с особенной нежностью с детских лет он видел в нем своего преемника. Мальчиком Сергей прислуживал в алтаре. Обладая хорошим голосом и будучи чрезвычайно музыкальным, позднее пел на клиросе. Но самое важное, он был участником горячей молитвы Батюшки и через



нее воспринимал силу и благодатный характер православного богослужения. Особенно сильное впечатление на него производило пасхальное богослужение отца Алексия, о чем впоследствии отец Сергий не раз говорил своим прихожанам в беседах и проповедях... Однако учиться Сергея отдали не в семинарию, а в светское учебное заведение. В этом проявились общие принципы духовного руководства, которым следовал отец Алексий в своей пастырской деятельности и в отношении к собственным детям: выбор человека должен быть свободным...
Наделенный блестящими способностями, Сергей Мечёв окончил гимназию в 1910 году с серебряной медалью (позднее говорил жене, что, если бы не ленился, мог получить и золотую) и поступил в Московский университет, который окончил в 1917-м. Как видим, студенческие годы Сергея Алексеевича растянулись на целых семь лет. Сначала он обучался на медицинском факультете, но занятия в анатомическом театре оказались невыносимыми для его впечатлительной натуры, и он перешел на историко-филологическое отделение. Впрочем, интерес Сергея к врачеванию и медицинское обучение весьма пригодились ему в дальнейшем. А пока он студент-филолог, изучает древнерусскую литературу под руководством академика М. Н. Сперанского, называвшего Сергея Ме- чёва одним из лучших своих учеников, слушает лекции профессора Духовной академии С. И. Смирнова, читавшего и в университете, штудирует его книги «Духовный отец в древневосточной Церкви» и «Древнерусский духовник» (эти труды оказали на будущего пастыря, по его собственному признанию, большое влияние, а сам термин «покаяльная семья» был взят им из «Древнерусского духовника»),
В период летних каникул 1913 года Сергей Алексеевич на деньги, вырученные от продажи велосипеда, который ему подарили старшая сестра и Батюшка, посещает Швейцарию и Италию. В одном из писем к отцу он признается: «Совершенно не думал, что в состоянии до такой степени полюбить Рим. <... > Рим имеет какую-то прелесть, ему одному только принадлежащую, и совершенно правы те писатели, которые признают особое чувство чувство Рима». Он объехал практически всю Италию: Флоренция, Пиза, Генуя, Милан... В путевом дневнике торопливые заметки о том, какие монастыри и музеи посетил, что произвело наибольшее впечатление: «Бывший монастырь Святого Марка во Флоренции. В верхнем этаже, ведущем в кельи, Беато Анджелико написал замечательное изображение Благовещения...
Когда Беато Анджелико пишет грешных и демонов, он оказывается вполне несостоятельным. Дьяволы его способны скорее смешить, чем пугать. Также в сценах из страстей Спасителя палачи у него скорее сладки и нежны, чем ужасны...
Фра Джованни Беато Анджелико возращал цветы своего дивного искусства, собрав их в раю, и цветут они на горах Умбрии и Тосканы, на берегах Арно и Тибра, а лучшие из них украсили холм Фьезоле. Среди времени полного падения, языческих увлечений, страстной политики, времени смуты и нечестий, его небесная душа заключалась в идеальном божественном мире, беседуя только со святыми и героями; с ними он молится и плачет и тем избавляется от грубости мирской и людей...» И далее: «Талантливый художник никогда не был автоматом; автоматами могли быть только бездарности и, слава Богу, что эти бездарности вполне подчинялись подлиннику, ибо только этим и рабским подражанием они и спасли иконопись от ее падения».
Сравнивая религиозную живопись эпохи Возрождения с древнерусской иконой, Сергей Алексеевич приходит к выводу, что послед-



няя далеко превосходит западную в своей духовной глубине: «Какова бы ни была школа, к которой принадлежит Троица [Рублева], она сама является произведением исключительно прекрасным. <...> Тонкая и таинственная одухотворенность почила на ней. Нельзя назвать иначе как безупречной ее простую и гармоническую композицию, живущую в ритме едва чувствуемого и потому как-то особенно прекрасного движения поворота среднего ангела, повторенного изгибом дерева и формой горы. Античный очерк ангельских ликов был для русского художника видением чисто идеальной неземной красоты и мечтой его о стране Священного Предания». Таким об-




разом, знакомясь с классическими образцами западноевропейского искусства, Сергей Алексеевич заново открывает для себя мир русской иконы и становится ее серьезным знатоком и ценителем.
В 1914 году началась Первая мировая война. Как единственный сын в семье, Сергей Алексеевич не подлежал призыву в действующую армию, но он прерывает учебу в университете и добровольцем уходит на фронт. Службу нес в прифронтовой зоне во 2-м подвижном лазарете Красного Креста Московского купеческого и биржевого общества, совмещая обязанности санитара и брата милосердия. Здесь он познакомился со своей будущей женой, сестрой милосердия, а до войны слушательницей Высших женских курсов Евфросинией Николаевной Шафоростовой (1891-1959), происходившей из благочестивой купеческой семьи. Евфросиния Николаевна рассказывала, что впервые она встретила будущего мужа в Польше, близ границы с Германией. Она только что вернулась из Москвы, где была в отпуске, и привезла сослуживцам около двадцати посылок. Одна из сестер сообщила: «Тут без вас к нам приехали трое новеньких три брата милосердия. Один из них просто умирающий немец». («Умирающими немцами» сестры называли тяжелораненых, оставленных противником в местечке Праснош и имевших ужасный вид.) Этим «умирающим немцем», так он был худ и бледен, и оказался Сергей Алексеевич. Усталая с дороги, Евфросиния Николаевна легла спать в прихожей, а ночью немецкий цеппелин сбросил бомбу рядом с домом, где жил медперсонал. Начался переполох, во время которого Евфросиния Николаевна и увидела своего будущего супруга. Отец Сергий на фронте держался замкнуто, обособленно, но они подружились, и дружба эта продолжилась затем в Москве.
По возвращении с фронта Сергей Мечёв возобновил учебу в университете. Одновременно он участвовал в работе студенческого богословского кружка имени святителя Иоанна Златоуста при Златоустинском монастыре, организованного по инициативе епископа Арсения (Жадановского). Углубленно занимаясь историей древнерусской литературы и Русской Православной Церкви, он самостоятельно изучал и творения отцов Церкви. Глубина постижения им святоотеческой мысли в полной мере проявилась на заседаниях упомянутого кружка, где Сергей, как вспоминали другие участники, заметно выделялся своей эрудицией и прочно устоявшимися богословскими взглядами. Их он изложил в статье, опубликованной в журнале «Возрождение», немногие представители студенческой молодежи того времени становились авторами печатных работ такого рода.
В небольшой по объему статье, почти заметке «Внутренняя клеть (из забытых заветов Православия)» Сергей Алексеевич Мечёв исчерпывающе (и в этом отношении заметка стоит многих трактатов) анализирует природу духовного кризиса, поразившего русскую интеллигенцию на рубеже ХIХ-ХХ столетий. Главная причина этого кризиса «полнейший отрыв от прошлого церковного опыта, полнейшее пренебрежение заветами православия». «На протяжении целого столетия интеллигенция жила исключительно мечтами об общественном благоустройстве, но в то же время не проявляла в своей жизни личного подвига». Иными словами, стремилась благоустроить мир вокруг себя без понимания необходимости устроения прежде всего своей духовной жизни. Одна из характернейших примет создавшегося в итоге положения: «Нигде <... > не сказался столь ощутительно <... > разрыв между „отцами и детьми", как в нашей русской интеллигенции», разрыв, знаменующий крушение вообще всех жизненных устоев. Это, утверждает автор, «обратная сторона сознательного холодного равнодушия интеллигенции к прошлому церковному опыту, мучительного разрыва ее с церковным сознанием в умонастроении и с церковной жизнью в поведении». Отсюда следует единственный вывод, открывающий единственный выход из тупика, куда завела интеллигенцию «религиозная немочь», вспомнить и исполнить завет преподобного Исаака Сирина: «Умирись сам с собою и умирятся с тобою небо и земля». Изменись сам и изменится мир вокруг тебя. Сергей Алексеевич решительно опровергает установившуюся в интеллигентской среде «религиозно немощную» точку зрения, что у людей духовного опыта, у святых подвижников бесполезно учиться «общественному строительству» ведь они по-



рвали всякую внешнюю связь с обществом. На самом деле такие подвижники, как, например, преподобные Сергий Радонежский или Серафим Саровский, внешне уйдя от мира, обрели с ним тем более глубокую внутреннюю связь, ниспосланной им за их подвиги благодатью оказавшись «руководителями, духовными воспитателями и возродителями общества». Таким образом, «подвижник- пустынник становился общественным деятелем в высшем и лучшем смысле этого слова». Ибо подлинная «общественность» есть та, которая «произрастает от выявления коренной основы человеческого духа, иначе сказать образа Божия в человеке».
В 1917 году по окончании университета Сергей Алексеевич Мечёв был призван в армию, служил вольноопределяющимся в Москве, в дивизионе тяжелой артиллерии, но уже в следующем году демобилизовался по состоянию здоровья. Его приняли на работу педагогом-инструктором по дошкольному образованию в Наркомпрос. Через много лет старшая дочь отца Сергия Ирина Сергеевна, работавшая врачом в Московском институте туберкулеза, познакомилась здесь с педагогом детского отделения Елизаветой Владимировной Шлегер, которая в свое время была коллегой Сергея Алексеевича по Наркомпросу. Е. В. Шлегер свидетельствовала, что он пользовался в коллективе всеобщим уважением как личность незаурядная. Будущий пастырь не только успешно решал возникавшие педагогические проблемы, относившиеся к сфере влияния Наркомпроса, но имел огромное нравственное влияние на сослуживцев: предотвращал нестроения, сердечно откликался на чужие беды и трудности, помогая делом и советом. Не случайно многие из его сотрудниц, даже не будучи религиозными, приходили позднее к нему крестить своих детей.
В 1918 году С. А. Мечёв женился на Е. Н. Шафоростовой. В день памяти преподобного Димитрия Прилуцкого, (24) февраля 1918 года, их обвенчал отец Алексий, за несколько лет до того предсказавший этот брак и всегда очень жалевший и любивший свою невестку. Как она вспоминала, Батюшка желал их брака, потому что хотел, чтобы «Сережа стал священником». По скромности своей она называла лишь эту причину, но отец Алексий прежде всего ценил в своей невестке тонкий ум, чистое сердце, бесконечную преданность мужу и Церкви, что в годину тяжелейших испытаний проявилось в полной мере...
Однако сам Сергей Алексеевич, несмотря на горячую любовь к богослужению, не спешил принимать священнический сан, хотя еще во время службы в армии активно участвовал в церковной жизни. В 1917 году был избран членом Комиссии Русской Православной Церкви по сношению с гражданской властью. Выборы
проходили в храме Христа Спасителя. В списках выборных, публиковавшихся в газетах, он числится как «солдат Мечёв».

* * *

Об успехах Сергея Мечёва в науках мы уже говорили. И впрямь, он отличался недюжинными способностями, острым и проницательным интеллектом, тонким чувством прекрасного. Казалось, его ждала яркая карьера в сфере гуманитарных дисциплин, одной из которых в подобных случаях нередко становилось и богословие: основательно подготовленных, с позволения сказать, «светских богословов» тогда (как, впрочем, и сейчас) хватало, о религиозных предметах красиво и умно рассуждали многие. Словом, ни о чем еще жизнеполагающем не говорило участие целомудренного, серьезного, получившего глубокое религиозное воспитание Сергея Мечёва в работе Делегации Высшего Церковного Управления (ВЦУ) для защиты перед правительством имущественных и иных прав Православной Церкви (1918), а также его присутствие на Всероссийском Поместном Соборе 1917-1918 годов, где произошло знакомство с Патриархом Тихоном, неоднократно принимавшим Сергея как члена Комиссии (так еще именовали Делегацию. А. Г.) и ласково называвшим его Сережей. Такие просвещенные, благонамеренные, исполненные высоких душевных достоинств люди, искренне и горячо стремившиеся внести посильный вклад в «общее дело», в начале XX века в России встречались часто. Многие пользовались расположением иерархов как истовые работники на церковно-общественной ниве. Сергей Мечёв принадлежал к числу подобных людей, но, как оказалось, был призван к другому. Его университетская образованность и таланты стали лишь подспорьем в том главном, что ему предстояло: его жизнь явила собой подвиг исповедничества и пастырского служения вплоть до мученической кончины...

* * *

Батюшка Алексий Мечёв, как уже говорилось, желал видеть сына священником, продолжателем своего дела, но, положившись на волю Божию, не мешал Сергею получать чисто светское образование. Духовно же тот воспитывался в семье и в храме. И тут мало того, что мальчиком Сергей помогал Батюшке в алтаре, а позже пел на клиросе, мало того, что он от младых ногтей оказался во-



влечен в богослужебную жизнь, сам характер богослужения, совершаемого отцом Алексием, поражал его и завораживал. Оно было, как вспоминал впоследствии священник Сергий Мечёв, «вообще особенное, не укладывающееся в обычные формы чтения и пения», а на Пасху «становилось исключительным. Оно, при всей своей простоте, достигало такой высоты и выразительности, что зажигало, наполняло, потрясало до предела».
Между тем священнический дар и незаурядный! у юноши явно был. Это знал старец Алексий, ожидавший от сына продуманного, осознанного выбора. Это видел святитель Тихон, ласково, но настойчиво уговаривавший Сергея такой выбор сделать. Это ощущал и сам Сергей, но медлил, не считая себя готовым к подобному шагу. Конец колебаниям положила поездка осенью 1918 года в Оптину пустынь, где старец Анатолий (Потапов), с первого взгляда вызвавший у Сергея чувство особой близости и полного доверия, наставил и укрепил его в решимости избрать священническую стезю. Однако о принятом решении семье он так ничего и не сказал.
В начале 1919 года матушка Евфросиния родила первенца девочку Марину, которая вскоре умерла. У Евфросинии Николаевны начался послеродовый сепсис. Тяжело больная, она лежала в доме у своей матери. Однажды, придя ее навестить, Сергей Алексеевич сообщил о своем решении принять священство. 30 марта 1919 года, в Лазареву субботу, он был рукоположен во диаконы, а в Великий четверток 4 (17) апреля епископом Феодором (Поздеевским), настоятелем Данилова монастыря, во иереи. Первым таинством, совершенным в тот же день иереем Сергием Мечёвым, стало елеосвящение, на котором он заменил отца, сильно утомившегося после пешего (из-за тогдашних неурядиц с транспортом) возвращения вместе с семьей из монастыря в свой Никольский храм на Маросейке. В храм, где отныне служил и его сын иерей Сергий.
Приняв сан, отец Сергий обязан был сообщить об этом по месту работы. Руководству Наркомпроса он доложил: «С вашей точки зрения я совершил очень плохой поступок». «К Колчаку перешли?» «Нет, хуже: я стал священником». Оставить его на должности могла только Коллегия дошкольного отдела. Примечательно, что только один голос был против отца Сергия, но этот голос оказался решающим, потому что принадлежал политкомиссару. Отцу Сергию пришлось покинуть Наркомпрос, и он поступил секретарем в Московский медицинский журнал, где проработал совсем недолго: двойная нагрузка плохо сказывалась на и без того



слабом здоровье. Трудившийся здесь врач Елистратов, осмотрев отца Сергия, посоветовал ему отдохнуть. Так закончилась деятельность отца Сергия на светском поприще.

***

С 1919 по 1929 год отец Сергий Мечёв прослужил в храме Святителя Николая в Клённиках на Маросейке. Сразу после рукоположения ему, как полагалось, надо было отслужить сорок обеден. Прошло несколько дней, и в связи с началом Гражданской войны его вновь призвали в армию (по слабости здоровья в нестроевую часть). Случалось ему ночами стоять на посту у Ильинских ворот, напротив своего храма, но несмотря на бессонную ночь новопосвященный иерей героически выполнял свой «сорокоуст»: прямо с поста, переодевшись, шел служить обедню и лишь потом ложился отдыхать. Однажды к нему по какому-то делу пришли два солдата из его части. Отец Сергий лежал в постели, рядом стояла винтовка, а над кроватью висел священнический крест. Солдаты молча повернулись и ушли. Вскоре после окончания «сорокоуста» иерея
Сергия демобилизовали, и он полностью отдался своему пастырскому служению.
То было время смуты, голода, лишений. Из воспоминаний А. А. Добровольского (1886-1964), прихожанина Маросейки и духовного сына отца Алексия Мечёва: «Москва, умирающая от голода и тифа. <...> Черные улицы, расстроенная толпа. Храм еле освещенный, нетопленый и отсыревший. Всенощная скорбящих, всенощная плачущих, стекшихся сюда от скорби жизни невыносимой...»
«Разве могут забыть некоторые из вас, которые вместе со мной в 1919 году ощутили здесь <...> возрождение от мертвой спячки души, когда здесь, в нетопленом храме, мы молились по двенадцать часов в сутки, а после проводили время в “агапах” то есть духовных беседах, когда вы так чувствовали Бога, правду жизни в Боге?» (из проповеди отца Сергия, сказанной 6 мая 1927 года). По словам того же А. А. Добровольского, «это было время народных академий, лекций в храмах», ибо многие люди, в том числе значительная часть интеллигенции, загнанные революционной смутой в жизненный тупик и не видя из него выхода, устремились на путь духовных исканий.
В 1919 году жизнь церкви Николо-Клённики ознаменовалась важным событием: Патриарх Тихон благословил создание маросей- ского братства (общины) чисто духовного, не имевшего нужды в официальной регистрации объединения верующих вокруг старца Алексия Мечёва. Во время настоятельства отца Сергия объединение продолжало существовать как «покаяльно-богослужебная семья». И сегодня история маросейской общины представляется одной из значительнейших страниц в летописи православной Москвы XX века.
Вернемся, однако, в те «незабываемые годы» годы недолгого оживления церковноприходской жизни, приметой которых как раз и стали «лекции (беседы) в храмах». На Маросейке, кроме отца Алексия, их проводили молодые священники Сергий Мечёв и Сергий Дурылин. Собирались также на квартирах у знакомых. Именно тогда отец Сергий обнаружил талант замечательного проповедника, толкователя Евангелия и особенно святых отцов.
Для многих святоотеческое учение в систематизированном изложении отца Сергия оказывалось подлинным откровением. У иных слушателей после его бесед словно впервые отверзались очи. Так случилось с группой студентов филологического факультета, не нашедших духовной пищи в философии и надеявшихся обрести ее в святоотеческом наследии, о котором до того ведали




лишь понаслышке. Обратились к отцу Алексию (кто-то из студентов знал его и, видимо, имел возможность в определенной мере ощутить «дух Маросейки»), Старец указал на отца Сергия. Дальше рассказывают участники этого студенческого кружка (впоследствии почти все они стали духовными детьми отца Сергия):
«Первая беседа была раскрытием церковного понимания слова “мир”. <...> Затем были беседы о Церкви как Теле Христовом, о молитве, о страхе Божием, о совести, о рассудительности, о послушании и выборе духовного отца. Казалось, вся жизнь для нас озарилась новым светом».
«На беседах я почувствовала наконец источник воды живой. Мне стали открываться сокровища церковной мудрости, учение [Церкви] о смысле жизни человека, об устроении его души, о путях спасения. Слушая отца Сергия, душа звучала цельным чувством, утверждая: “да, да, да!”»
Благодатная личность старца Алексия и яркий проповеднический дар отца Сергия привлекали на Маросейку все больше народа. В праздничные дни в храме буквально яблоку негде было упасть.
Батюшка горячо любил сына, но полному взаимопониманию на первых порах препятствовали недостаточная опытность,
молодая нетерпеливость и в какой-то степени ревность отца Сергия, иной раз стремившегося то или иное в храме устроить по-своему, получить больший простор для проявления самостоятельности. Ему казалось, что Батюшка слишком мягок, что он недостаточно строго соблюдает устав, причащает прихожан без должной подготовки. Например, приходили люди прямо к обедне, не отстояв накануне всенощной, опаздывали на службу, а Батюшка допускал их к причастию. Отец Сергий рассказывал, как ему хотелось хоть раз отслужить без Батюшки и сделать все так, как он считал правильным. Наконец, такой случай представился. Батюшке нездоровилось, и отцу Сергию пришлось служить одному. «Ну, думаю, говорил отец Сергий, теперь-то уж я не допущу никаких непорядков! Начинаю исповедь. Подходит девушка. Спрашиваю: „Вы у всенощной были?” “Нет, батюшка, у меня работа вечерняя, я не имею возможности бывать у всенощной”. Что же делать, пришлось ее допустить до исповеди и причастия. Следующая идет старушка. „Ты у всенощной была?” “Нет, батюшка, не могла”. „Как же ты не могла? Ведь ты не работаешь, всегда дома. Не могу я тебя исповедовать”. „Да как же так, батюшка? Я и к обедне-то из дома еле вырвалась! Ведь мне приходится с детьми сидеть. И так меня еле отпустили, а ты говоришь, без всенощной причащать не будешь”. Пришлось и ее исповедать. Только она отошла, вдруг какой-то посторонний мужчина без спросу идет в алтарь. Тут уж я не стерпел: досталось ему от меня, и он из церкви ушел. Только он ушел, бежит Александра Ивановна: „Отец Сергий, не приходил ли сейчас мой муж? Его Батюшка хотел видеть. Я едва уговорила его пойти, да не смогла сама проводить”. Этого-то мужа, привести которого к Батюшке стоило Александре Ивановне многих хлопот, а Батюшке, может быть, многих молитв, я, можно сказать, прогнал. Долго потом нельзя было его уговорить пойти снова к Батюшке». Это был первый урок, показавший отцу Сергию, как прав был Батюшка со своими «непорядками». Старец Алексий все недочеты или ошибки прихожан покрывал своей неиссякаемой согревающей и назидающей любовью. Горячность сына временами повергала его в скорбь, но это были сиюминутные преходящие недоумения. Старцу было открыто будущее, а потому единственно важными становятся его слова об отце Сергии: «Сын мой будет выше меня». Что означало это «выше»? Каким образом здесь вообще оказалось возможным сравнение? Только одним: старец прозревал и пастырский подвиг, и мученическую смерть «Сережи».

* * *

М. Н. Соколова (монахиня Иулиания) в составленном ею жизнеописании отца Алексия Мечёва сообщает, что в годы Гражданской войны в небольшом городке Верее под Можайском «был куплен


домик, недалеко от церкви Святого пророка Илии; в этом доме жила старшая дочь Батюшки со своей маленькой дочкой. Здесь Батюшка проводил свой летний отдых. <...> В храме Святого Илии пророка он часто служил; здесь он отдыхал от народа, здесь никто не отрывал его от молитвы». С Вереей многое было связано у маросейской общины: сюда на лето выезжали семьями, снимали в соседних переулках дома, в которых поселялись с детьми других прихожан, не имевших возможности покинуть шумную столицу.



И в те годы и позднее в Ильинском храме служили практически все николо-клённиковские священники (доподлинно известно, к примеру, что отец Борис Холчев после посвящения в сан положенные сорок литургий отслужил именно здесь). В 1923 году за два месяца до отъезда Батюшки в Верею в Москве побывал настоятель Ильинского храма отец Петр Пушкинский15. «Когда же вы, отец Алексий, отдыхать к нам приедете?» спросил он и услышал в ответ: «Я умирать к вам приеду». Так и случилось: 9 (22) июня 1923 года в Верее протоиерей Алексий Мечёв отошел ко Господу. Всевозможные хлопоты не позволили привезти тело старца в Москву ранее 14 (27) июня, а на следующий день в храме Святителя Николая в Клённиках на отпевание дорогого Батюшки вышли около 80 человек духовенства. «Двор был весь запружен народом. Перед выносом гроба толпа на улице заморозила движение город-



ского транспорта». Для встречи усопшего на Лазаревское кладбище приехал Святейший Патриарх Тихон, только что вышедший на свободу после ареста. «Едва внесли гроб в ворота, тысячная толпа забросала и его [Патриарха Тихона], и гроб почившего живыми цветами. Первосвятитель Русской Церкви отслужил литию; когда опущен был гроб в могилу <...> он первый бросил на него землю и начал благословлять народ».
Полную панихиду отслужил сын Батюшки отец Сергий.
При всей невосполнимости утраты вопроса о преемнике почившего старца не возникало: конечно его сын, ибо к тому времени отец Сергий окончательно сроднился с маросейской общиной, а община с ним. Вопрос этот мучительный, судьбоносный существовал, пожалуй, лишь для одного отца Сергия. Огромное наследие Батюшки представлялось ему неподъемным.
Такой груз отец Алексий мог нести только потому, что ценой беспримерного молитвенного подвига стяжал силу, превосходящую человеческую, удостоился высшего дара истинно христианской любви и прозорливости. Отцу же Сергию, при всех его талантах и горячей вере, ноша эта была пока просто не под силу. Круг его духовных чад составляли представители самых разных слоев общества, но преимущественно, как мы видели, гуманитарная интеллигенция требовательная, мятущаяся... Стать преемником отца Алексия значило взять на свое попечение, духовно усыновить огромное число самых разных людей, привыкших к тому, что Батюшка видит их души насквозь, безошибочно читает в их сердцах и знает, что каждому потребно в любой момент его жизни. Мог ли дать то же самое отец Сергий? Мог ли он заменить старца, которого признавали равным себе великие Оптинские подвижники? Мог ли он справиться с такой нагрузкой и физически он, с детства не отличавшийся крепким здоровьем, а к тому времени больной туберкулезом? С другой стороны, что стало бы с Маросейкой, откажись он от этого явно непосильного бремени?
Вот перед каким выбором стоял отец Сергий, горячо молясь и уповая лишь на Спасителя, чтобы указал ему верное решение, а 24 июля 1923 года его арестовали. Ордер на арест и обыск подписал сам заместитель председателя ГПУ Г. Ягода. Обвинение антисоветская деятельность. На допросе отец Сергий утверждал: «Никакой агитации против советской] власти явно и тайно я не вел и ни в каких политических группировках и союзах не состоял и не состою. <... > Что касается моих проповедей с амвона, то они носили чисто религиозный характер и никогда не затрагивали советскую] власть». То же самое через месяц повторила и матушка отца Сергия Евфросиния Николаевна: «Муж мой не только всегда признавал советскую власть, но до издания запрещения служителям культов быть на советской службе, работал с 1918 года по 1922 год в Нарком- просе и Мосздравотделе. <...> По требованию своей религиозной совести [он] не может признать так называемое ВЦУ, нарушающее древние правила Церкви, заключающее в своем составе женатых епископов и заставляющее насильно признавать их.
Муж мой страдает с 1920 года туберкулезом легких, что видно из прилагаемых медицинских свидетельств <...> Поэтому я вынуждена просить освободить моего мужа <...> под поручительство профессора Московского] мед[ицинского] института Петра Александровича Павлова, заведующего губ[ернской] приходно-расходной кассой Мосфинотдела Михаила Александровича Аквилянова и члена коллегии центрального статистического управления, заведующего редакционно-издательским отделом Владимира Ивановича Массальского». К протоколу допроса



матушки приложено свидетельство о болезни отца Сергия, подписанное доктором Величко 28 июля 1923 года.
Между тем, находясь в камере № 60 Бутырской тюрьмы, отец Сергий пытался понять, не является ли его арест знаком свыше на отказ от Батюшкиного прихода. Далее, по маросейскому преданию, произошло следующее. В ночь на сороковой день после смерти старца Алексия отец Сергий в тюремных стенах явственно ощутил незримое присутствие и родительскую ласку Батюшки. Если освободят сегодня, подумал он, значит, ему посылается благословение принять Маросейку. Но прекращение дела последовало позже. Освободившись 2 (15) сентября 1923 года, из тюрьмы отец Сергий поехал на могилу Батюшки на Лазаревское кладбище, а уже оттуда в полной уверенности (радостной и скорбной одновременно), что унаследовать Маросейку ему не суждено, домой. Вот здесь ему и напомнили, какой сегодня день: 2 сентября 1796 года были обретены нетленные мощи преподобного Феодосия, Тотемского чудотворца, особо чтимого отцом и сыном Мечёвыми, а еще это день рождения покойной матери отца Сергия Анны Петровны. То есть освобождение случилось все-таки в «Батюшкин день», и Маросейку отец Сергий должен принять!
И он ее принял к великой радости и облегчению паствы, во время заключения отца Сергия чувствовавшей себя дважды осиротевшей. Радовался и отец Сергий, с этого времени всю душу свою положивший на служение общине. Поначалу, как он и опасался, выпавшие ему труды явно превосходили его возможности. Он служил, проповедовал, беседовал с духовными детьми, стараясь отзываться на нужды каждого. Он истово трудился на пастырской ниве, едва находя а порой и вовсе не находя время для минимального отдыха, для собственной семьи: ведь отцу Сергию, напомним, пришлось заменить не просто священника, а признанного старца, благодатию Божией совершавшего дела выше сил человеческих. Подобных дел ждали теперь (полагая, что только так Маросейка останется Маросейкой) и от него, все яснее осознававшего, что ему этот «груз» не поднять. И сегодня нас до глубины души потрясают исполненные боли и скорби слова изнемогшего отца Сергия, сказанные в какой-то момент одной из сестер: «И вас не спасу, и сам с вами погибну». Что было делать? С одной стороны, честность предписывала уйти как «несправившемуся». С другой отец Сергий сознавал, что принял сан, а впоследствии и общину не столько собственным волеизъявлением, сколько по благословению и по молитвам Батюшки Алексия. Что же, этим пренебречь? И как тогда жить? Ответа не находилось, и в конце концов он отправился за помощью к оптинскому старцу Нектарию, проживавшему тогда уже не в Оптиной, а в селе Холмищи, в тридцати километрах от станции Думиничи.

* * *

Связь Маросейки и Оптиной пустыни тема отдельной даже не статьи, а книги. Здесь же достаточно повторить уже сказанное: приезжавших в Оптину москвичей старцы Анатолий (Потапов) и Нектарий (Тихонов) посылали на Маросейку со словами: «Зачем вы ездите к нам? У вас есть старец Алексий». Отец Алексий был по духу настоящим оптинским старцем, только жившим в миру, а не в монастыре. Оптинских подвижников чтили все его духовные дети; эту глубокую любовь и благоговение унаследовал и отец Сергий. Мы помним: именно поездка к старцу Анатолию оказалась решающей для него в выборе жизненного пути. В 1922 году
окончился земной путь отца Анатолия, через год Оптину пустынь закрыли, последнего старца Нектария выслали в Холмищи. К нему и обратился отец Сергий. Их духовная связь со временем крепла и углублялась. Вскоре старец Нектарий произнесет о нем все те же поразительные слова, единомысленные со сказанным батюшкой Алексием: «Он будет выше отца!» А в 1928 году именно отцу Сергию Мечёву вместе с другими священниками доведется отпевать и хоронить последнего Оптинского старца...

***

Итак, отец Сергий отправился в Холмищи, а вернувшись оттуда, собрал общину и с предельной откровенностью поведал о своих метаниях и о результатах поездки к старцу. Одна из маросейских сестер вспоминала:
«В напряженной тишине отец Сергий начал свою „исповедь” (иначе и не назовешь). Говорил о том, что, приняв от отца живое наследство, он считал его своим жизненным делом, но с каждым годом стал ощущать, как жизнь засоряется душевным мусором и силы уходят, казалось, совсем не на то. У него не остается времени даже на встречи с людьми, которые его ждут, хотят с ним встретиться, а он улаживает капризы, мирит поссорившихся из-за пустяка ив результате все недовольны, все жалуются, что он недостаточно уделяет внимания пастве. <...> У него сложилось мнение, что вернее всего отказаться от духовного руководства и уйти. „И я поехал в Холмищи за благословением на этот шаг. А случилось то, чего никогда не случалось: я не мог доехать не было переправы, не было лошадей. Впервые я вернулся, не добравшись до Холмищ. За этот день, который пробыл в одиночестве, ощутил совершенно ясно, что не имею права бросать порученное мне дело. Пусть напрасно расходуются силы, пусть раньше времени истратится здоровье и окончится жизнь, со своего поста не смею уходить. Как бы тяжело мне ни было, каким бы трудным, а подчас и бессмысленным ни казался мне труд, буду продолжать его до конца, пока не прекратится он по воле Божией...”»
Спустя какое-то время в Холмищи поехала одна из духовных дочерей отца Сергия, которую он попросил рассказать старцу о своей неудавшейся попытке повидаться с ним и обо всех вызвавших эту попытку обстоятельствах. «И хорошо сделал, что не доехал, передают ответ старца Нектария, я бы все равно не благословил его на оставление паствы».
Так начинался тот самый «труд» отца Сергия, «прекратившийся по воле Божией» с его мученической кончиной, но снача-



ла увенчавшийся превращением маросейской общины в «единое стадо» под водительством обретавшего все больший опыт пастыря, в «покаяльно-богослужебную семью» образ жизни русских православных людей, который отец Сергий смог перенести из допетровской Руси в «железный» XX век.

* * *

Наследство, оставленное старцем Алексием сыну, тот в одной из своих проповедей характеризовал следующим образом:
«Отец Алексий часто говорил, что его задача устроить „мирской монастырь”... Вовсе не для одних только иноков открыт путь спасения, он должен быть открыт для всех христиан. Надо в миру жить „премирно”, пользуясь им, по слову апостола, как бы не пользуясь. Тем своим духовным детям, которые просили благословения на поступление в монастырь, Батюшка часто говорил: „Погоди, у нас свой монастырь будет”, имея в виду не монастырские стены, а паству-семью, находящуюся под единым духовным руководством и связанную узами любви. В ней каждый человек живет как обычный мирянин и член общества, но в душе работает Богу... Батюшка отец Алексей понял, что надо дать верующим богослужение настоящее, подлинное, не имитацию, не суррогат, а богослужение вечное... И на этом фундаменте Батюшка начал приобщать к вечности духовных детей. Берется не практика приходского храма или даже монастыря, но совершается богослужение по тем книгам, по которым оно должно совершаться, и совершается изо дня в день утром и вечером при изумлении одних,



смущении других и, быть может, насмешках третьих... Будничное ежедневное богослужение совершается не потому, что каждый человек должен приходить каждый день, но чтобы каждый знал в это время совершается богослужение в том храме, где он обычно молится, и, когда ему будет возможно, он сможет всегда туда прийти... Батюшкина задача заключалась в том, чтобы каждый в меру своих сил, своего семейного положения приобщался к той великой школе, которая заложена в богослужении... А затем начинается подлинная духовная жизнь, которой, казалось, не может быть в миру. Батюшка работал над духовными детьми как духовник и старец, он начал ту работу духовного устроения, к которому и раньше стремились многие русские люди и которое они получали только в монастыре... Мы можем сказать прямо: мы ощущаем духовную почву под ногами, и ее дал нам Батюшка он... открыл для нас то, что было дотоле закрыто, спрятано в монастыре».
Это воистину так. Недаром святого праведного Алексия Мечёва называли и называют старцем в миру. И отец Сергий ничего из наследия старца не утратил. Однако определение «монастырь в миру», думается, не в последнюю очередь из-за возможности его неадекватных толкований, отец Сергий применять не стал, а взамен взял из церковной практики Московской Руси гораздо более простое и однозначное «покаяльная семья», ведь Маросейка, куда люди стекались со всей Москвы и даже из других городов, давно уже не являлась приходом в обычном смысле, а фактически и была «покаяльной семьей», какие существовали в допетровские времена: люди не «закреплялись территориально» за тем или иным храмом, а каждый сам избирал себе церковь по сердцу для молитвы и исповеди. Правда, отец Сергий, исходя из утвердившихся особенностей богослужения на Маросейке, внес следующее уточнение: «Мы не только покаяльная, но и богослужебная семья».
И община жила и возрастала молитвами старца Алексия под благодатным руководством отца Сергия, чем дальше, тем больше становившегося в силу ниспосланных ему свыше многочисленных талантов и даров духовных одним из выдающихся проповедников и пастырей своего времени. К счастью, сохранились проповеди, письма отца Сергия и довольно много воспоминаний о нем самом. (Ведь, в сущности, как недавно все это было! Мы, нынешние, можем считать себя его современниками.) Эти свидетельства бесконечно превосходят любое «авторское» описание.
«День за днем он (отец Сергий. А. Г.) вел нас по церковному богослужебному кругу. И не только в проповедях и беседах раскрывалась перед нами тайна богослужения, но прежде всего в самом служении, в его отношении к таинствам и церковным песнопениям, ко всему церковному строю. Он делал и нас соучастниками этой жизни... Он глубоко понимал и любил богослужение, знал и чувствовал символику каждого обряда, каждого штриха он жил богослужением... Каждое слово, сказанное или спетое отцом Сергием, было действенно, пронизано чувством близости Божией и непреклонной верой в то, что оно будет услышано... Когда отец Сергий служил, то, входя в храм, находясь в самом низу лестницы... мы ощущали служит он».
«Служба, совершаемая отцом Сергием, была исключительной. Голос его пел, и в этом пении изливалась его душа перед Богом. Хор следовал за ним в воодушевленной молитве. Души молящихся присоединялись к хору, и общая молитва восходила к небу, как светлый столп».
«В... исповеди у отца Сергия я почувствовала величие и силу этого Таинства, потому что он совершал его с великим благоговением он подлинно тайнодействовал. Он чувствовал присутствие Божие, и это чувство передавалось исповедующемуся. Так он совершал все Таинства. Я вспоминаю случай, когда отец Сергий совершал Крещение в присутствии моей сестры, которая давно отошла от Церкви. На нее это произвело такое сильное впечатление, что благодать Божия коснулась ее, [она] стала посещать наш храм и вернулась в Церковь».
Во многих воспоминаниях подчеркивается, что отец Сергий руководил «покаяльно-богослужебной семьей» именно как семьей, входя во все мелочи жизни членов общины, занимаясь даже их досугом, руководя их образованием и давая направление творческим устремлениям (кружки иконописи, вышивания).
«Отец Сергий родил меня духовно, нянчил как младенца и растил ему я всем обязана», подобные высказывания далеко не редки.
О подвиге пастырства отец Сергий говорил, что он «почитается в Церкви выше подвига мученичества... Подвиг пастырства так труден, что многие из пастырей, по слову Иоанна Златоуста, не спасут свою душу». Следовательно, «на духовных детях лежит обязанность входить в труд их пастырей... И каждый из духовных детей должен чувствовать ответственность, помогая духовному отцу совершать общее дело спасения».
Так оно и происходило. В жизнеописании отца Сергия Мечёва говорится: «Еще при Батюшке (старце Алексии. А. Г.) существовали маленькие духовные семьи или группы, участники которых были особенно тесно спаяны друг с другом, чаще встречались, иногда каждую неделю, вместе читали что-либо духовное и молились. При отце Сергии это получило еще большее развитие. Разрослась община, и таких семей стало больше, и во главе каждой был кто-нибудь из более знающих, опытных или старших по возрасту, кто был в какой-то мере помощником духовного отца <... > и мог оказать первую духовную помощь своим сестрам, утешить, ободрить, может быть иногда и что-то посоветовать, поддержать





в трудную минуту, направить к отцу. Это было большим подспорьем для отца Сергия при его огромной нагрузке. А когда отец Сергий был взят, а года через три совсем закрыли храм, эти семьи оказались большой духовной поддержкой для своих членов и помогли им не потеряться».
«В храме не было штатного псаломщика или пономаря, не было и наемного хора, возглавляемого платным регентом. За богослужением читали и пели братья и сестры общины. Управляли двумя хорами девушки-регенты из тех же певчих. В алтаре прислуживали духовные дети отца Сергия».
Вот почему не просто «покаяльная», но «покаяльно-бого- служебная семья»...
«Христианствоне учение, а жизнь», любил повторять отец Сергий. Именно по такому принципу еще со времен Батюшки Алексия жила община, и это «дух Маросейки» сразу ощущалось всяким, переступавшим порог храма Святителя Николая в Клённиках.

***

В 1929 году Маросейка торжественно отметила десятилетие священства отца Сергия. В Москве эта община оставалась одним из немногих благодатных островков, уцелевших в обстановке все более ужесточавшегося гонения на веру и нестроений внутри Церкви, в связи с чем отец Сергий говорил пастве, которую вот-вот должен был оставить навсегда: «Мы должны теснее сплотиться друг с другом, по-настоящему любить друг друга... носить тяготы друг друга... Сейчас, в эти страшные дни, нельзя носиться только с собой, со своими горестями и радостями... Каждому предстоит в меру его сил чаша испытаний. Возможно, скоро нельзя будет собираться здесь, в храме, для общей молитвы чем тогда останется жить? Много будет легче, если сохранится... любовное единение друг с другом... В эти труднейшие дни, в которые мы живем, в дни гонений, поношения, насмешек, клеветы, в дни лишения часто самого необходимого мы должны перед Гробом Господа дать обещание установить свой личный завет с Господом». Что касается «личного завета с Господом» самого отца Сергия, он, безусловно, был заключен нерасторжимо, что подтвердили последующие события и что еще в 1928 году прозрел старец Нектарий, незадолго до своей кончины сказавший отцу Сергию (имея в виду и твердость его церковной позиции, и его грядущий подвиг мученичества): «О вас не беспокоюсь».



Говоря о церковной позиции настоятеля Николо-Клённиковского храма в период после 1927 года, можно констатировать, что в значительной мере она определялась его принципиальным несогласием с действиями Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) по управлению Русской Церковью. Однако, чтобы более или менее адекватно понять сегодня глубину пастырского подвига отца Сергия Мечёва, всю тяжесть выпавших на его долю жизненных испытаний, необходимо хотя бы в общих чертах представлять, сколь сложна была в те годы внутри- церковная обстановка.
Возникшие во второй половине 1920-х годов церковные нестроения стали прямым результатом богоборческого плана новой власти, одним из центральных направлений программы которой изначально был раскол Церкви с целью последующего уничтожения ее по частям. Энергия, хитрость, изобретательность, употреблявшиеся при этом, буквально поражают. Тем не менее ни многократные кампании ГПУ по дискредитации перед церковным народом Патриарха Тихона и «тихоновского» церковного руководства, ни спровоцированный «советами» обновленческий раскол, с которым начиная с 1922 года вынуждены были вести борьбу православные, ни «григорианский» раскол 1926 года так и не смогли принести властям чаемого результата.
Видя это и продолжая использовать для достижения цели свой обычный инструмент аресты и содержание под стражей ни в чем не повинных архиереев (и в частности, бескомпромиссного Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Петра (Полянского)), большевики решили отыскать достаточно авторитетного в народе иерарха-«тихоновца», которого (посулами ли, запугиванием или обманом) удалось бы склонить к отказу от обычного для Патриаршей Церкви принципа аполитичности в общении с государством и заставить его проводить угодную им церковную политику. После нескольких неудачных попыток с рядом кандидатур предложение властей принял предварительно арестованный ими митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский). В тюрьме под давлением он, славившийся как искусный дипломат, решил встать на путь компромисса, видимо надеясь в будущем «переиграть» ОГПУ. Получив свободу, митрополит принял управление Церковью и 18 мая 1927 года лично, без согласования с Местоблюстителем Патриаршего престола владыкой Петром и без избрания архиереями его членов, учредил коллегиальный орган высшего церковного управления Временный Патриарший Синод. Затем 29 июля 1927 года, также по требованию властей, издал так называемую Декларацию, в которой верующие призывались к активному выражению лояльности по отношению к Советской власти, а все несогласные с ее политическими требованиями фактически приравнивались к контрреволюционерам. Такое изменение церковно-политического курса мотивировалось намерением добиться смягчения государственной политики в отношении Церкви и, в частности, официального признания государством церковных структур.
Далее, 21 октября 1927 года указом новообразованного Синода во главе с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя наряду с поминовением имени митрополита Петра было введено обязательное возношение за богослужениями имени митрополита Сергия (Страгородского), а кроме того было предписано богослужебное поминовение властей с одновременным упразднением в храмах молений о ссыльном духовенстве. Такие действия нового Заместителя Патриаршего Местоблюстителя уже к концу 1927 года вызвали широкое движение «непоминающих»: значительное количество епископов и священников, причем весьма авторитетных в народе, отказались подчиняться распоряжениям митрополита Сергия, посчитав, что он превысил свои полномочия по управлению Церковью. Имя митрополита Сергия за богослужениями не возносили, поминали по-прежнему митрополита Петра Крутицкого.



Жизнеописание священномученика Сергия Мечёва кратко сообщает, что требования указа о поминовении 21 октября 1927 года клённиковский настоятель «выполнить <... > отказался и уклонился от молитвенного общения с митрополитом Сергием и его последователями. <...> Говорил, что не мог [бы] сохранить мира совести, если бы пришлось служить вместе с „сергианами". <...> Не принимал отец Сергий и церковной молитвы за неверующих, особенно за воинствующих безбожников, считая, что дело обращения к Богу каждого человека есть дело его свободной воли и что нельзя молиться за тех, кто этого не хочет, в особенности за литургией, которая есть богослужение только верных».
На деле решение отца Сергия Мечёва об отходе от митрополита Сергия было невыразимо трудным, в буквальном смысле слова мучительным, и сложилось отнюдь не единовременно, а постепенно, после длительного и зрелого размышления, в процессе тяжелейших сомнений и терзаний.
Реалии того времени были таковы: всех несогласных с июльской Декларацией митрополита Сергия ГПУ рассматривало как контрреволюционеров. Открывающиеся сегодня следственные дела прямо свидетельствуют об этом. Так, в числе задаваемых «церковникам» вопросов практически обязательным становился вопрос об отношении подследственных к Декларации митрополита Сергия. (Причем следователей мало интересовало, что в основе несогласия большинства «непоминающих» с действиями митрополита Сергия лежали причины вовсе не политические, а прежде всего нравственные и церковно-канонические.) «Непоминающих» (то есть не возносивших за литургией имени митрополита Сергия и не молившихся в храме о богоборческих властях) сам по себе факт их «непоминовенчества» в глазах соввластей автоматически ставил в разряд «нелояльных», «настроенных антисоветски».
Получалось, что выбор совести отца Сергия, выбор пути оппозиционного к митрополиту Сергию, неизбежно создавал серьезную угрозу не только для самого маросейского настоятеля, но и для его паствы. Отец Сергий прекрасно понимал это, и осознание такого положения вещей еще более усугубляло трудность его священнического выбора. Конечно, на позицию отца Сергия оказал влияние взгляд его духовника преподобного Нектария Оптинского: старец митрополита Сергия не поминал. Кроме того, как и многие другие российские пастыри, клённиковский настоятель сообразовался с мнением архиереев, пользовавшихся общецерковным уважением. Так, в конце 1927 начале 1928 года у него состоялась встреча с не поминавшим Заместителя Патриаршего Местоблюстителя священномучеником архиепископом Серафимом (Самойловичем).
Маросейские прихожане вместе со своим духовником пристально следили за развернувшейся тогда в Церкви полемикой об этом сегодня свидетельствуют следственные дела «мечёвцев»- мирян. Изъятые у многих из них при обысках 1920-1930-х годов документы это братские увещевательные письма «непоминающих» епископов к митрополиту Сергию, воззвания «непоминающих» к духовенству и простым верующим с анализом сложившейся церковной ситуации. Одна из духовных дочерей отца Сергия Елена Владимировна Апушкина писала о тех временах так: «Отец Сергий делился с „покаяльной семьей” взглядами на церковные события, потому что они были для него вопросом совести, жизни его души. Он старался, чтобы мы его поняли, но никого не принуждал следовать ему. „Если вы не разделяете моего пути, идите своим, но



я не могу идти по другому”. Отец Сергий никогда не „отделялся”, не осуждал „инакомыслящих”, но душа его не принимала того, что казалось ему противоречащим его взглядам на существо Церкви, он ссылался на свою „немощную совесть”. А как он болел и мучился этими вопросами, знали только близкие люди. Для него даже в мелочах неприемлем был компромисс душа его не переносила и тени неискренности, он не мог быть другим. Многие хорошие, можно сказать, святые люди шли другим путем, многие осуждали отца Сергия, многие считали его бунтарем. Но это не так. Это был протест не гордости, но чуткой совести, протест души, бесконечно преданной Христу и Его Церкви, горевшей любовью к Ним».
Трудность выбора значительно усугублялась еще и тем, что сами «непоминающие», отнюдь не составлявшие какой-то общей организации, по-разному смотрели на то, как надлежит реагировать на требования и прещения, исходившие от митрополита Сергия и его Синода. Самые радикально настроенные прямо считали «сергиан» предателями Церкви, а таинства, совершаемые ими, безблагодатными. Умеренные до последней возможности не шли на полное отделение, стремясь сохранить хотя бы самую тонкую ниточку общения. Отец Сергий Мечёв с единомышленниками скорее были склонны придерживаться пути срединного, нежели идти



с митрополитом Сергием на открытую и резкую конфронтацию. И за это подвергались порицанию со стороны более радикально настроенных оппозиционеров, обвинявших их в «лукавстве», «неискренности» и «двойственности в отношении м [итрополита] Сергия, котор [ого] частью признают, частью не признают, одни его распоряжения исполняют, другие не исполняют и т. п.». Каким непростым, буквально мучительным являлся поиск истины в тот момент, как трудно было по совести определить свою церковную позицию, показывает тот факт, что в течение недолгого времени (пока взгляд клённиковского настоятеля не успел еще оформиться) на солее, то есть вне алтаря Маросейского храма, митрополита Сергия поминали, в алтаре нет. Это, конечно, был признак чрезвычайной растерянности, которую довелось испытать отцу Сергию и другим российским пастырям в 1927 году. По причине такой «раздвоенности» в данном вопросе клённиковского настоятеля от него даже ушли некоторые наиболее принципиально настроенные его духовные дети.
В дальнейшем взгляды отца Сергия, видимо, все же претерпели некоторые изменения в сторону более радикального и четко выраженного неприятия политики митрополита Сергия (Страго- родского), поскольку духовные дети однозначно помнят его как «непоминающего». Сам же он позже в 1941 году отвечал на
соответствующий вопрос следователя так: «В разговорах со своими духовными детьми по поводу отношения к официальной Церкви, руководимой митрополитом Сергием, я подтверждал свои взгляды, сложившиеся у меня до ареста 1929 г. и о которых все члены бывшей моей общины были хорошо осведомлены еще в то время. Эти взгляды сводились к несогласию с некоторыми мероприятиями митрополита Сергия. <...> Я был не согласен с заявлением Сергия <... > о том, что Церковь в данный момент находится в условиях такой свободы, которая никогда не была ей предоставлена, как не соответствующим действительности. В самом деле, церкви как в Москве, так и в провинции закрывались, все приходило в запустение. И митрополит Сергий, утверждая <... > обратное, действовал в угоду советской власти, своим авторитетом руководителя Церкви прикрывал проводимую советской властью политику притеснения Церкви. Кроме того, я не был согласен с митрополитом Сергием в другом вопросе <... > это молитва за власть за литургией. За литургией по уставу Церкви возможна лишь молитва за власть верующую, а в данном случае речь шла о власти неверующей, безбожной. В связи с <...> Декларацией и некоторыми другими распоряжениями Сергия я отъединился от него, замкнулся в своем храме, не исполнял тех его распоряжений, которые противоречили церковному уставу и моей совести».
Отцу Сергию было свойственно обостренное чувство ответственности за свою паству, и решение, которое он отважился принять в отношении линии митрополита Сергия (Страгородского), безусловно, стало его крестом, который он нес вплоть до своей мученической кончины. Через краткие дни относительного покоя на свободе. Через мрак тюремных застенков. Через глушь ссылок, где, если судить по ряду мест из его писем, он не переставал терзаться сомнениями, все ли сделано правильно, не обошлась ли его бескомпромиссность слишком дорого родным, духовным чадам, общине... Но и сомнения эти, как видно из тех же писем, привели в итоге к глубочайшим духовным прозрениям, которыми отец Сергий щедро делился в своих посланиях с осиротевшей «покаяльно- богослужебной семьей»...

* * *

29 октября 1929 года протоиерей Сергий Мечев был арестован вместе с иеромонахом Саввой (Чиркиным), отцом Константином Ровинским и несколькими маросейскими прихожанами. Согласно материалам следственного дела, его в итоге обвинили в руковод-





стве «деятельностью им созданного специального объединения, так называемого „братства”, члены которого распространяли антисоветские документы и тенденциозную антисоветскую литературу». Из дела следует, что в ходе следствия отец Сергий все обвинения отрицал: «Я не считаю только митрополитов Петра и Кирилла и других сидящих в тюрьмах церковных деятелей страдальцами и исповедниками. Я считаю, что при сложившемся в отношении религии положении все верующие без исключения одновременно являются и страдальцами и исповедниками. Никакой особой работы с церковными активистами у меня не ведется. Частая же их исповедь вполне допустима церковными законами, и поэтому они не совершают ничего противоцерковного». Тем не менее вскоре был объявлен приговор: ссылка в Северный край сроком на три года. Незадолго до отправки на этап отец Сергий встретился в Бутырской тюрьме с отцом Василием Надеждиным, которого хорошо знал и любил. Беседа их была значительной для обоих. «Говорили много и о многом», сообщал позже отец Сергий в одном из писем. Со свойственной ему духовной чуткостью он ясно увидел в эти часы прекрасную душу отца Василия, уже готового к тому, чтобы предстать перед Господом. (Священномученик Василий Надеждин скончался в тюремной больнице в Кеми от сыпного тифа. Прославлен РПЦ в 2000 году.)
Отправка по этапу в Архангельск последовала 11 (24) ноября, в день памяти преподобного Феодора Студита. Его особенно чтил отец Сергий как подвергавшегося гонениям, но непоколебимого борца за чистоту Церкви, на его пример он неоднократно ссылался, обосновывая тот или иной свой поступок.
Этапы, лагеря, поселения, куда порой с невероятными трудностями добирались и сами осужденные, и их родные и близкие... Обо всех этих мытарствах в последние два десятилетия рассказано и написано достаточно подробно, так что нет нужды повторять описание перенесенных отцом Сергием тягот, усугубленных до крайности расшатанным здоровьем. Вкратце достаточно обозначить лишь основные вехи.
Начало 1930 года. Переезд уже «своим ходом» в город Кадников (ныне Вологодской области), проживание у церковного старосты Александры Константиновны Шоминой. Здесь отца Сергия по мере возможности навещали родственники и духовные дети. Здесь же им, кроме весточек отдельным лицам, написаны шесть общих писем к членам маросейской общины. К этим письмам нам еще предстоит вернуться, завершая разговор о «покаяльно- богослужебной семье»...
Весной 1932 года в Кадников приехала матушка Евфросиния Николаевна отбывать свой «минус 12» (запрет на проживание в основных городах). Отец Сергий очень переживал закрытие храма. Вот строчки из его письма: «Болезнь затяжная Марусеньки (Маросейки) меня изводит. Знаю, знаю, что этого по состоянию ее организма и нужно было ждать. Да вот все никак смириться, видимо, не могу». Осенью он начал служить литургию каждый день. «Ежедневная трапеза (Евхаристия. А. Г.) дает мне теперь силы. Надеюсь от правильного питания (причащение Святых Христовых Таин. А. Г.) окрепнуть. Это вместе с тем и единственное, чем могу помочь семье моей».
Между тем срок ссылки подходил к концу. Как-то в начале 1933 года, прочитав в газете о текущей политической обстановке в стране, отец Сергий выразил опасение, что скоро снова начнутся аресты. Так и случилось.
7 марта 1933 года пришли с обыском. Забрали все документы (даже об окончании гимназии), облачение (богослужебные сосуды отец Сергий почему-то накануне унес на другую квартиру). Текст постановления о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения содержание под стражей поражает своей абсурдностью: «Мечёвым Сергеем Алексеевичем систематически велась антисоветская агитация против проводимых соввластью и компартией мероприятий, в результате которой эти мероприятия при проведении в жизнь в г. Кадникове и его окрестностях срывались». В этот день в городе были задержаны многие священники или те, кто так или иначе был связан с Церковью. В их числе протоиерей Петр Чельцов, А. К. Шомина, на квартире у которой стоял отец Сергий, и многие другие. Наутро арестованных переводили в Сокольское РУМ (районное управление милиции). Евфросиния Николаевна с младшей дочерью Аней пошли к железнодорожной станции их проводить. Отец Сергий в полукафтанье, скуфейке, с мешком за плечами выглядел бодро. Заметив жену и дочку, помахал им рукой.
Материалы этого следственного дела однозначно свидетельствуют о том, что отца Сергия стремились обвинить в оказании помощи заключенным священникам и неприятии им сложившейся церковной ситуации. Так, у свидетельницы Чирковой получили показания, что она дважды перевозила посылки гонимым священникам в Тотемский район (отцу [Иоанну] Летову) и получала за это вознаграждение продукты и деньги. Организатором этих акций, по ее словам, был Мечёв. Отец Сергий на это отвечал: «Участни-




ком оказания матер [иальной] помощи высланным священникам в Тотем [ский] р[айо]он я был, но не являлся организатором этого дела. Посылая деньги и продукты через гр. Чиркову <...> помощь я оказывал из своих личных средств». Масла в огонь, как говорится, добавил отец Петр Чельцов: «Никакого поручения Чирковой в Тотьму я не давал. Скорее всего она ездила с целью оказания материальной помощи ссыльному священнику Ивану Летову. <...> Со своей стороны могу предполагать, что в организации такой поездки принимал участие Мечёв. который как-то мне в разговоре говорил, что он мог бы при случае оказать такую помощь через своих прихожан». И далее: «Я принадлежу к тихоновской ориентации, нахожусь под управлением митрополита) Сергия ГСтрагородского и в этом отношении Мечёв является мне противоположностью, потому что не подчиняется Сергию. <... > Мечёв крупная величина в церковном мире, пожалуй, не только Москвы, но и России» (текст подчеркнут в протоколе).
По словам Ирины Сергеевны Мечёвой, отец Петр при случае подробно пересказал ее родителю, о чем говорил на допросе. Отец Сергий сокрушался по поводу столь высокой оценки своей личности и прочего, но обижен на собрата не был понимал, что чистый сердцем человек ничего худого в уме не держал, а честно говорил то, что думал.
В тюрьме арестованные находились более двух месяцев, кормить их было нечем, началась смертность, а потому им 25 мая разрешили временно, «обязав подпиской» о невыезде, жить на частных квартирах. Отец Сергий вышел из тюрьмы изможденным, остриженным. Евфросинию Николаевну особенно поразила его худая шея. По ее словам, он выглядел «как ощипанный цыпленок». Поселился он вместе с отцом Петром Чельцовым, где на квартире его навещали семья, духовные дети, а потому отец Сергий довольно быстро поправился. Однако в июле снова тюремные стены. В свои именины 7 (20) июля Евфросиния Николаевна передала ему пирог с черникой, чему заключенные очень обрадовались. Между тем приговор тройка Полномочного Представительства ОГПУ Северного края вынесла еще 1 июля. Несмотря на то что отец Сергий на допросе утверждал, что, «находясь в ссылке в Кадникове он ни с кем не группировался и ни с кем не вел знакомства», по обвинению в «антиколхозной агитации и созданию контрреволюционной группировки церковников» он получил пять лет концлагеря. Вскоре начались пересылки.
Однажды отец Сергей передал Евфросинии Николаевне записку, чтобы она с детьми не уходила начинается этап. Просидели у тюрьмы целый день. Наконец появилась колонна осужденных. Конвойный попался незлобный, разрешил жене и детям стать рядом со своим дорогим отцом в строй, но когда подошли к городу, махнул рукой, чтобы быстро уходили. Долго сидели на пристани, ожидая, что дальше этап отправится по реке, но к 10 часам вечера Алеша (сын) совершенно изнемог. Пришлось возвращаться, а в час ночи этап ушел.
В августе 1933 года отец Сергий оказался на лесопильном заводе на Кубенском озере. Недоедание, тяжелейшие общие работы. Его постоянно обкрадывали уголовники, к тому же он переболел гриппом и крайне ослаб физически. При тайной встрече говорил духовной дочери: «Я совсем болен. Голова так устала. Ты знаешь, я всегда был быстрый, не мог видеть, когда что-нибудь делают медленно, а теперь сам и хочу скорей, а не могу. Куда бы ни пошли, я иду всегда самый последний». Через два месяца заключенных перевели на Сухону разгружать лес со вмерзшей в лед баржи... К счастью, последовала короткая передышка: по хлопотам духовных детей через Красный Крест добились перевода отца Сергия фельдшером в Архангельск. Однако вскоре последовали новые этапы сначала в поселок Усть-Пинега Архангельской области, затем в лагерь Лодейнопольского района Ленинградской области. О том, каким нечеловеческим испытаниям не только физическим, но и моральным подвергался там отец Сергий, свидетельствует статья Б. Н. Камова «Пророчество, которое сбылось», опубликованная в альманахе писательского и журналистского расследования «Шпион» (1993. № 1. С. 81-89). Камов, в свою очередь, опирается на публикацию «Большевизм в свете психопатологии» профессора-психиатра И. С. (инициалы раскрыть пока не удалось) в парижском журнале «Возрождение» (1949. № 9). Профессор сообщает: «Дело было в 1933 году (ошибка в дате в 1935 году. А. Г.) в г. Лодейное Поле, где помещалось главное управление Свирских лагерей. Однажды в качестве эксперта-психиатра мне пришлось провести две экспертизы в один день.
Первым был мною освидетельствован известный всей Москве профессор-протоиерей (так в тексте! А. Г.) о[тец] Сергий Мечёв. У него оказалось реактивное состояние после допросов, на которых ему сообщили о расстреле его жены и детей. Мне удалось содействовать его отправке в тюремную больницу им. Гааза на испытание к гуманному профессору Оршанскому, который, как я надеялся, смог бы устроить отцу Сергию Мечёву свидание с его родными. Я был убежден, что его родные не расстреляны, а ложным сообщением об их смерти только мучили священника». Комментарии, как говорится, излишни.
Вскоре отца Сергия навестила Надежда Александровна Павлович. Увидев, в каком он состоянии, она активно включилась в хлопоты через Красный Крест о его переводе в другой лагерь. На некоторое время удалось приехать и матушке Евфросинии Николаевне со старшими детьми. Поблизости сняли комнату. Под видом матушкиной сестры здесь также жила Мария Николаевна Соколова (в будущем монахиня Иулиания). Однако окружающая обстановка оставалась напряженной, отец Сергий беспокоился о судьбе близких. Сначала он настоял на отъезде Марии Николаевны, а потом отправил и свою семью.
Надо сказать, что духовные дети вообще не оставляли своего пастыря нигде через них осуществлялась переписка отца Сергия с общиной. Из тех, кто навещал его в ссылке, назовем также Елену Владимировну Апушкину, Елену Осиповну Костецкую, Татьяну Ивановну Куприянову, Сергея Алексеевича Никитина (будущего епископа Стефана). Особо отметим, что в свое отсутствие отец Сергий благословил нуждающихся в духовной поддержке маросей-
ских братьев и сестер обращаться к Марии Николаевне Соколовой, которую считал верной и преданной своей ученицей. И она «несла это, и польза от общения с ней была большая, душа оживала»...
Между тем хлопоты семьи и духовных чад принесли результат отца Сергия перевели на строительство Рыбинской плотины на станцию Переборы Ярославской области. Здесь и условия жизни были полегче, и семья поселилась в Переборах на лето сняли дачу.

* * *

Летом 1937 года последовало освобождение из лагерного заключения, срок которого отцу Сергию за «ударный труд» сократили на год. Однако запрещение на въезд в столицу и ряд других крупных городов оставалось в силе. Семья проживала тогда под Москвой на станции Сходня. Там же нелегально на некоторое время поселился и отец Сергий. Затем он устроился в одной из поликлиник города Калинина (Тверь), в отоларингологическом отделении которой вел самостоятельный прием и таким образом мог видеться с теми, кто приезжал к нему.
В 1938-1939 годах отец Сергий снимал жилье в разных местах под Калининой вместе или по соседству с некоторыми духовными детьми. В те же годы в Калининской области проживал иеромонах Павел (Троицкий). В его жизнеописании читаем: «О [тец] Сергий Мечёв, его духовный сын Роман Владимирович Ольдекоп и несколько близких по духовному направлению людей <...> приходили к о[тцу] Павлу, считая его своим духовником.
Отец Сергий Мечёв, видя церковное оскудение, искал способ тайно рукоположить нескольких своих духовных чад в священники. Совершить эти хиротонии собирался епископ Афанасий (Сахаров), но его арестовали, и тогда договорились с епископом Мануилом (Лемешевским). В 1938 году он рукоположил Романа Владимировича Ольдекопа, Константина Константиновича Апуш- кина, Бориса Александровича Васильева и Валерия Владимировича Поведского».
Материалы последнего следственного дела отца Сергия и воспоминания «клённиковцев» показывают, что, заботясь о духовном окормлении своей паствы в сложившихся условиях, отец Сергий разделил ее на группы по 10-12 человек и надеялся рукоположить для каждой «десятки» священника из числа своих же духовных детей-братчиков. Предполагалось, что каждая отдельно взятая группа может быть осведомлена о священстве лишь одного «при крепленного» именно к ней тайного иерея; о том, что есть другие братские «десятки» со своими священниками, никто не должен был знать. Увы, эти замыслы не осуществились. 1 мая 1939 года епископа Мануила арестовали в Завидове Калининской области, и он сообщил следствию о своих контактах и с отцом Павлом, и с отцом Сергием, а также о нелегальных хиротониях, которые совершил для маросейской общины. Начались аресты...
Сегодня (опять же из последнего следственного дела отца Сергия) мы знаем, что с епископом Мануилом (Лемешевским) клённиковский пастырь познакомился «на богомолье» в начале 1920-х годов в московском Даниловой монастыре. Затем до осени 1938 года они никогда больше не пересекались. Проживая в Калининской области с февраля 1937 года, владыка Мануил сначала рукоположил в священный сан духовного сына отца Сергия Романа Владимировича Ольдекопа, который затем и устроил им личную встречу. Здесь уместно сказать, почему отец Сергий, хотя и не без колебаний, доверился епископу Мануилу, считая его единомысленным. Дело в том, что еще в 1923 году, будучи рукоположен Святейшим Патриархом Тихоном во епископа Лужского, викария Петроградской епархии, владыка Мануил разослал по храмам Петрограда послание к пастве с призывом остановить обновленческий раскол. Многим он запомнился этим исповедническим поступком. И второй факт: в 1930 году уже епископ Серпуховской и Каширский Мануил, уволенный на покой и служивший в московской церкви Воскресения Христова в Кадашах, прекратил возношение имени Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) за богослужением. По сведениям владыки Иоанна (Снычёва), причиной послужило данное митрополитом Сергием интервью иностранным корреспондентам, искажающее подлинное положение Русской Православной Церкви в Советском Союзе. Кстати, до этого, отбывая срок на Соловках, епископ Мануил поддержал июльскую Декларацию 1927 года митрополита Сергия. О некоторой, мягко выражаясь, непоследовательности в поступках епископа Мануила клённиковский настоятель, скорее всего, не знал, а вот о «громкой» борьбе владыки с обновленчеством наверняка слышал. Да и пять арестов в период с 1922 по 1937 год свидетельствовали в пользу «гонимого страдальца». Вот что по этому поводу показал на допросе в октябре 1941 года сам отец Сергий: «Ольдекоп говорил мне, что Лемешевский в данный момент увлечен вопросом о создании новых условий церковной жизни, что он отошел от митрополита Сергия, отказался от назначения на епархию, работает над романом из жизни „тайной”, как
он выразился, церкви в советских условиях»... Теперь понятно, почему отец Сергий дал согласие на посвящение епископом Мануилом еще трех маросейских братьев... Но вернемся к нашему повествованию.
Отец Сергий Мечёв в начале 1940 года переехал в Рыбинск и устроился работать фельдшером в поликлинику, находившуюся на правом берегу Волги, а дом, где он жил, стоял на левом берегу, в деревне. Каждый день приходилось переправляться через реку на пароме и несколько километров идти пешком. Тем не менее такая жизнь была много лучше лагерной, да и общение с родными по духу людьми утешало: в Рыбинск переселился маросейский священник Борис Холчев, здесь жили отец Феодор Семененко с матушкой Александрой Александровной семья маросейских прихожан. Но вскоре и здесь появились тревожные сигналы.
Летом отец Сергий по не зависящим от него причинам опоздал на несколько дней из отпуска. Виноват он не был, но выговор ему объявили. В местной газете даже появилась обличительная заметка, в которой, к счастью, перепутали его фамилию. В ноябре 1940 года отец Сергий сломал ногу и получил временную инвалидность. Оставшись без работы, он решил уехать из Рыбинска куда- нибудь в деревню. На душе было тревожно и скорбно. Опасность грозила ему, его семье, его духовным детям. Пастырь горячо молился, чтобы «чаша сия» миновала его близких, чтобы вновь исполнилось слово Господа: «Тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб» (Ин. 17:12). Молитва отца Сергия была услышана: кроме него самого, никто из арестованных ОГПУ «мечёвцев» расстрелян не был.
Известие о предательстве епископа Мануила, однако, явилось для отца Сергия жесточайшим потрясением, до крайности усугубившим и без того тяжелое положение скрывавшегося от властей священника. Прихожанка Маросейки Елизавета Александровна Булгакова рассказывала: «В то время в Рыбинске жила блаженная Ксения, слепая монахиня, молитвенница. К ней обращались за советом и архиереи. Связь с ней была через одну особу (возможно, келейницу), которая на словах передавала и вопросы, и ответы. Отец Сергий просил ее передать вопрос: „Что делать священнику, которого предал епископ?” Она смутилась и не хотела передавать вопроса. Приходит к матушке. Та встретила ее грозно: „Кому ты отказала?! Он священномученик! Его ждет схима, затвор”». Что ж, предсказание совершенно недвусмысленное, допускавшее лишь одно толкование: темница и мученическая кончина. Но и сам отец Сергий обострившимся до крайности в тревогах и непрестанных молитвах духовным зрением мог уже видеть недоступное обычному взору. Со слов архимандрита Бориса (Холчева) известен такой случай. Оба маросейских священника по возможности встречались тайно в окрестностях города. И вот однажды, ощущая в себе эту новую способность, но по смирению своему истолковывая ее как симптом нервного расстройства, протоиерей Сергий признался: «Отец Борис, я заболеваю психически. Подходит человек, а я вижу, что у него в душе». «Это не болезнь, возразил отец Борис, а прозорливость». Предчувствуя скорую гибель, отец Сергий простился с давним другом и единомышленником и напоследок сказал ему: «Бери Маросейку в свои руки». И отец Борис, насколько это было возможно в его обстоятельствах, исполнял напутствие протоиерея Сергия...
Арест между тем представлялся все более неотвратимым. Отцу Сергию предлагали перебраться в Среднюю Азию, но он отказался. Весной 1941 года некоторое время жил в городе Струнино Александровского района Владимирской области на квартире у еще одного своего друга тайного священника Сергия Никитина (впоследствии епископа Стефана; в Струнине он отбывал ссылку после освобождения в 1933 году из ВИШЛАГа ОГПУ). В одном из разговоров будущий священномученик спросил тогда своего друга и духовного сына, как бы тот отнесся к безвестной смерти в заключении, без надлежащего погребения, индивидуальной могилы. Уже значительно позже епископ Стефан признавался близким, что этот вопрос духовного отца воспринимал как предсказание своего конца и очень страшился вновь быть арестованным и умереть так, как было описано отцом Сергием. Лишь только после блаженной и мирной кончины епископа Стефана, последовавшей в 1963 году, стало ясно, что священномученик Сергий Мечёв, обладая даром прозорливости, говорил с любимым духовным сыном о собственной смерти.
Из Струнина отец Сергий в сопровождении Е. А. Булгаковой уехал в деревню Мишаки под Тутаевом. В Мишаках он редко выходил из дома. Замкнутая жизнь вызывала подозрение у местных крестьян. Оно и понятно: время тревожное, каждый видел в другом врага...
Отец Сергей ежедневно совершал на дому литургию и отслужил по себе заупокойный сорокоуст. Служил один, сосредоточенно, весь погружаясь в молитву. Несколько раз его навещали духовные





чада, о чем они оставили свои свидетельства, публикуемые в этой книге. Из этих же воспоминаний со всей очевидностью становится понятным, что отец Сергий готовился к принятию мученического венца он понимал, что расправа будет скорой и неотвратимой.
Скупыми сведениями о последних днях земной жизни отца Сергия мы в значительной мере обязаны воспоминаниям Елизаветы Александровны Булгаковой. Здесь уместно сказать, что оказалась она с отцом Сергием на Ярославщине случайно: должна была поехать другая маросейская сестра, но по семейным обстоятельствам в последний момент не смогла. Предложили Лизе, которая на Маросейку пришла недавно через М. Н. Соколову работала с Марией Николаевной в одном издательстве чертежницей. О церковных делах, да и об обстоятельствах жизни отца Сергия знала мало, что весьма помогло ей при аресте. Впервые она навещала отца Сергия в деревне Кипячево в марте 1941 года, когда он болел. В конце мая выехала из Москвы в Рыбинской район для приискания дачи, которую нашла в деревне Мишаки Савинского сельсовета в доме Евдокии Латиловой. 1 июня 1941 года вместе с Марией Владимировной Дриневич встретилась с отцом Сергием на станции Всполье, откуда они направились на пароходе до пристани Са- винское, а затем в Мишаки. Здесь прожили три дня и перебрались в деревню Деевское, в дом колхозницы Татьяны Николаевны Угловой. М. В. Дриневич через две недели возвратилась в Москву, а 25 июня в Деевское приехала Ирина Николаевна Черткова. Пробыла она со своим духовным отцом до 3 июля. В конце июня, оставив отца Сергия с И. Н. Чертковой, Елизавета Александровна Булгакова направилась в деревню Кипячево к квартирной хозяйке с просьбой, чтобы та не выписывала отца Сергия, так как он скоро вернется. Арестовали ее 8 июля 1941 года. Вот как дальнейшие события изложены в жизнеописании отца Сергия, которое мы процитируем достаточно подробно:
«Жизнь в деревне, подробно описанная Е. А. Булгаковой <... > закончилась 7 июля (1941 года. А. Г.), в день Рождества Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Отец Сергий был в этот день арестован <...>. Е[лизавету] А[лександровну], вернувшуюся из Рыбинска, забрали в деревне. Больше они никогда не виделись, хотя и находились вблизи друг от друга, в одном коридоре главного здания Ярославского НКВД. На другой же день Е [лизавета] А[лександровна] услышала знакомую прихрамывающую походку отца Сергия и скрип его ботинок <...>. Договориться заранее, что и как следует отвечать, не догадались <...>. Следователь, [однако], ни разу не сказал, что Мечёв не так рассказывает. Из этого Е [лизавета] А [лександровна] заключила, что отец Сергий молчал [о ней], чтобы облегчить ее положение. Беспокоили мысли о цене этого молчания <...>.
Перед 7 ноября Елизавета Александровна вдруг перестала слышать шаги отца Сергия и поняла, что в камере его нет.
Он находился через одну камеру от нее, и она по доносившимся из коридора звукам знала, что он не был до того болен, поскольку выходил из камеры в положенное время, врача к нему не приводили, пищу в назначенное время подавали через форточку <...>. Для нее осталось неизвестным, когда его увели. <...>
12 ноября 1941 года Е[лизавете] Александровке] Булгаковой объявили об освобождении <...>. В выданной справке значилось, что освобождена она на основании статьи 249-6 Уголовного кодекса, которая означала или полную невиновность, или смерть основного обвиняемого. (Здесь ошибка, кочующая из издания в издание: такой статьи в 1941 году в УК не было. Все это требует дальнейшего уточнения. А. Г.). <...> Чин отпевания протоиерея Сергия был совершен после того, как удалось <... > в неофициальном порядке узнать в Центральном архиве КГБ о гибели его в тюрьме в конце 1941 года <...>. В дальнейшем память отца Сергия стали отмечать 29 декабря, в день его отпевания в 1950 году в Ташкенте отцом Борисом Холчевым. <...>
В 1989 году дети отца Сергия подали в прокуратуру заявление о его реабилитации. По приговорам 1929 и 1933 годов, вынесенным тройками ОГПУ, реабилитация была дана согласно указу Президиума Верховного Совета от 16 января 1989 года. Приговор военного трибунала 1941 года по протесту прокурора отменен Ярославским областным судом за отсутствием состава преступления. Прокурор Ярославской области сообщил заявителям, что Мечёв С. А. был осужден приговором военного трибунала войск НКВД Ярославской области <...> 22 ноября 1941 года. <...> Датой исполнения приговора указано 6 января 1942 года. Данных о месте захоронения в деле не имеется».
Из рассказанного Е. А. Булгаковой напрашивался вывод, что протоиерей Сергий Мечёв был расстрелян под утро 6 ноября 1941 года в день праздника иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». С тех пор 6 ноября маросейцы стали традиционно отмечать как день памяти своего пастыря. Однако у нас нет никаких оснований не верить официально сообщенной дате исполнения приговора 6 января 1942 года. Дело в том, что бытовавшая до этого практика выдачи родственникам ложных сведений о судьбе их близких к началу 1990-х годов уже прекратилась...
В последнем «расстрельном» деле отца Сергия Мечёва записано: «В настоящее время Мечёв ведет работу по созданию подпольных т. н. катакомбных церквей, насаждает тайное монашество по типу иезуитских орденов и на этой основе организует антисоветские элементы для активной борьбы с советской властью»49. Здесь же он характеризуется как «один из видных церковных авторитетов». Что ж, такое утверждение вряд ли было преувеличением: надзирающим органам тех лет нельзя отказать в осведомленности и в профессиональной интуиции, позволившей им безошибочно распознать в скромном скитальце-протоиерее огромную благодатную





харизму, что и явилось его главной виной, по несказанности своей не названной прямо, а, как обычно, сформулированной во фразеологии тех лет. Текст обвинительного заключения от 11 ноября 1941 года уже с первых его строк не оставлял сомнений в том, каким будет приговор: «Арестованный в 1939 году нелегал епископ Мануил Лемешевский, признав себя виновным в антисоветской деятельности, показал, что антисоветскую работу он проводил по заданиям МЕЧЁВА (л. д. 120). <...> [С. А. Мечёв] на протяжении ряда лет являлся руководителем антисоветского церковного формирования.. .» К расстрелу отца Сергия приговорили «без конфискации имущества за отсутствием имущества у осужденного».

***

...И еще говорил святой праведный Алексий Мечёв, старец Московский: «Прекрасный у меня цветок отец Сергий! Но скоро отцветет». К этим словам немыслимо подступиться с какими-либо комментариями.

***

Время возвратиться к письмам отца Сергия маросейским братьям и сестрам, написанным в кадниковской ссылке в 1929-1933 годах. Что собой представляла «покаяльно-богослужебная семья» (и вообще «дух Маросейки»), наиболее полно уяснить можно именно из них. Приведем в соответствии с нашим пониманием сути дела эти выдержки.
«...Не скорбите о себе, ибо у вас еще остается величайшее, чего лишены многие, в том числе и я, богослужение храмовое; берегите его, вот моя заповедь вам, не только моим детям, но и друзьям. Берегите богослужение, берегите священнослужителей родных по духу, связанных с Батюшкой крепкими узами преемственности.
Не ищите нормального духовного руководства, не такое сейчас время; и не найдете, если найдете, то на мгновение. Переключайтесь друг на друга, назидайтесь друг от друга, укрепляйтесь друг другом, утешайте друг друга. Друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов (Гал. 6:2). Помните, что можете остаться совсем без иереев Божиих» (Письмо первое).
«...Уж не я, отец ваш, а иные иереи Божий совершают с вами, детьми моими, вхождение во святый Великий пост. Знаю,
Господи, что не в воле человека путь его... (Иер. 10:23), но по- человечески хотелось именно этот пост... провести в родной моей покаяльной семье. Чувствуете ли вы, мои милые, как утренюет дух мой ко храму нашему и как... устремляется душа моя к каждому из вас? С вами соединил меня Господь... Вы мое дыхание, вы моя жизнь, вы мое радование. Вы не заслоняете мне Господа, а пока- зуете... Через вас я познал Господа, в вас Он открылся мне... Служа вам, служил Ему... Вы мой путь ко Христу» (Письмо третье).
«...Мы не только покаяльная, но и богослужебная семья, я не только отец ваш, но и предстоятель церкви вашей, вы не только дети мои, но и сослужители. В нас редчайшая полнота, почти не встречающаяся, полнота покаяльно-богослужебной семьи. Я не нахожу ни в себе, ни в богослужении моего и вашего все переплелось, все составило новый организм соборно совершающей служение духовной семьи.
Я жил вами, вы мной, все вместе через Божию Матерь, святых угодников наших и приснопамятного Батюшку во Христе. Разве можно нас поделить?» (Письмо четвертое).
«...Скоро год, как вы не имеете в среде своей предстоятеля и отца духовного, а это для многих из вас немалый крест. Умоляю вас, последуйте отцу вашему. Войдите во внутреннюю клеть и... разберите каждый жизнь свою. Найдите в ней источник нечистоты, вызвавший необходимость очистительных страданий, вам ниспосланных; пересмотрите и отношение к покаяльной семье своей не вы ли грехами своими привели ее к разделению? (Скорее всего, это письмо реакция на принесенную навещавшими отца Сергия духовными чадами весть о каких-то нестроениях в общине. Тем оно показательнее. А. Г.) Понимали ли вы по-настоящему, что такое покаяльно-богослужебная семья? Сознавали ли, как добро и красно жить вкупе с ней, исполняли ли свои обязанности по отношению к ней и отдельным ее членам? Или, связанные с отцом, вы зачастую отделяли себя от семьи, не служили ей, осуждали ее, поносили ее, забывая, что это наша общая семья?.. Господь сочетал нас в ней воедино: в ней мы родились духовно, в ней воспитались, в ней купно живем, с ней, не иначе, пойдем и туда, к Богу...
Пойдемте... к великим и поучимся у них отношению к духовной семье... Господь наш... Сам имел на земле покаяльно- богослужебную семью апостолов Своих... Моисей, получив семью свою, народ израильский, от руки Господа, не оставляет его и в тот момент, когда карающая десница Господня поднялась для уничтожения Израиля за поклонение золотому тельцу. Пребывая до конца в служении народу своему, он чувствовал, что не может быть с Богом без него... Преподобный Феодор Студит в служении семье, в непрестанном купножительстве с ней видит путь приобщения к вечной жизни. Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе; в сем бо (т. е. в этом житии вкупе) Господь обеща живот вечный...
Дети мои! Ведь и наша семья от Господа!.. Молитесь Господу, просите Его, чтобы снял с вас тесноту, замыкание в себе, чтобы получили вы расширенное сердце!.. Тогда не глазами плоти, а очами сердца увидите вы собранных Господом вокруг вас чад Его, вашу семью... ,Любите семью, служите ей”, так учил нас Батюшка» (Письмо пятое).
«...Большая чуткость духовная дана вам от Господа. Сердце ваше привело вас не туда, где блистало великолепие службы... В маленький убогий храм (Николо-Клённики. А. Г.) вошел в свое время каждый из вас, в нем почувствовав правду святоотеческого пути» (Письмо шестое).
Итак, маросейская община. «Редчайшая полнота, почти не встречающаяся, полнота покаяльно-богослужебной семьи», где «все переплелось, все составило новый организм соборно совершающей служение духовной семьи». Каждого ее члена в свое время сердце привело «не туда, где блистало великолепие службы», а в «маленький убогий храм», в котором молитвами и пастырскими трудами святого праведного Алексия Мечёва, а впоследствии иереев, «связанных с Батюшкой крепкими узами преемственности», отца Сергия Мечёва, архимандрита Бориса (Холчева) и других, совершалась «правда святоотеческого пути». Люди же воспринимали это следующим образом: «В церковь ехали, как домой с чужбины... Отчего так хорошо было у нас?.. У настоятеля, у сослужащих и поющих была одна душа в богослужении, а с ними и у всех молящихся. Общая молитва захватывала и несла как на крыльях... И в храме... все были не чужими, а родными: все были духовные дети одного отца»...

* * *

Именно потому, что маросейская община представляла собой не просто приход, а «соборно совершающую богослужение духовную семью», она, в отличие от множества приходов в России, не сгинула в своей сокровенной сущности ни с отъятием пастыря, ни с закрытием храма в 1932 году. Вплоть до сего дня никто из одиноких «маросейцев» не стал обитателем дома престарелых всех досмотрели и по-христиански проводили в последний путь... Более того, духовные чада отца Сергия, «вкупе пребывающие и в рассеянии находящиеся» (его письмо четвертое), смогли в самые суровые времена сохранить и передать потомкам «дух Маросейки». Созданные отцом Сергием «десятки», хотя и не смогли получить в большинстве своем тайных священников из числа маросейской братии, все же продолжали завещанное духовником общение. На их регулярных встречах читалась и обсуждалась духовная литература, письма отца Сергия из неволи, совершались богослужения приезжавшими в Москву ссыльными иереями. Из воспоминаний одного из старейших «маросейцев» В. В. Быкова, скончавшегося в 2004 году, известно о литургической жизни по крайней мере нескольких таких «десяток», поскольку их тайные богослужения неоднократно происходили на московской квартире Владимира Владимировича. По его словам, связь со священниками, окорм- лявшими «десятки» «мечёвцев», осуществлялась через еще одну духовную дочь отца Сергия Серафиму Александровну Соловьеву. Безусловно, жизнь николо-клённиковской общины в XX веке являет собой поистине героическую страницу истории нашей Церкви. И многое в ней так и останется неизвестным. Однако для нас, сегодняшних, неоспоримым является факт, что маросейская община, бывшая в 1910-1920-е годы «одной из самых крепких в Москве, возродилась, лишь только храм был возвращен Церкви».
Произошло это в 1990 году. Здесь начинается новейшая, «по- слепленная» история Маросейки, которая уже нашла отражение в ряде книг и периодических изданий.

* * *

В августе 2000 года Юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви в лике праведных прославил старца Алексия, пресвитера Московского, а в великом сонме новомучеников и исповедников Российских XX века протоиерея Сергия Мечёва. 16 июня 2001 года на Введенском кладбище в Москве были обретены честные мощи старца Алексия, и 29 сентября того же года крестным ходом при огромном стечении духовенства и народа во главе со Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием II перенесены из Новоспасского монастыря в храм Святителя Николая в Клённиках. Теперь в восстановленном и благоукрашенном храме есть придел во имя святого праведного Алексия и священномученика Сергия Мечёвых.
Так на наших глазах торжествуют Правда и Истина...

СВЯТОЙ И ВРЕМЯ

В руце Господни власть земли, и потребнаго воздвигнет во время на ней (Сир. 10:4).

Святой потребен своему времени. Вчитываясь в его житие, мы можем найти в нем не только образец для подражания, но и различить знамения времени.
Когда-то таким потребным для русской земли святым человеком стал священномученик Сергий (Мечёв). Можно думать, что потребность в таком святом породил самый ход русской жизни, во многом берущий свое начало от Петровских реформ.
По тонкому замечанию Батюшкова, Петр «много сделал и ничего не кончил». Не кончил Петр и своей реформы церковного быта. Жизнь русская расслоилась. Крестьянство и духовенство сохранили дореформенный церковный быт, и, что не маловажно, именно эта среда стала главным «поставщиком» русского монашества в XIX веке монашества простонародного по преимуществу: «Крестьянское царство» не случайно именно так назывался известный очерк Вас. И. Немировича-Данченко о жизни Валаамского монастыря. При этом надо заметить, что это было царство, весьма неохотно принимавшее в себя выходцев из иной среды: судьба святителя Игнатия (Брянчанинова), искренне стремившегося и так и не прижившегося в нем, наглядное тому свидетельство. Теперь не просто сказать, справедлив или нет был его упрек даже оптинскому монашеству в преобладании телесного «простонародного» подвига над умным деланием, но как бы то ни было, это царство, эта среда во многом не знала проблем образованного общества, не знала именно в силу сохранения церковно-бытового уклада жизни. Если именно этот народ назван был Достоевским народом- богоносцем, то здесь богоносец легко заменялось на бытоносец.
Известно, что именно из жизни этого «народа-бытоносца» было взято и перенесено в богословский обиход понятие общины, подразумевающее живую напряженность христианской, прежде всего, евхаристической жизни, в отличие от ее формального омертвения, связываемого теперь с понятием прихода. Однако нельзя не признать, что в этом своем значении начальное понятие было переосмыслено самым решительным образом. Действительно, если крестьянская сельская община была в то же самое время и общиной церковно-приходской, то все в ней было подчинено ритму устоявшегося христианского быта, в который на своих правах входило и причащение Христовых Таин, но именно как одно из его составляющих. Отсюда размеренный, веками складывавшийся характер «говения» подготовки к исповеди и Причастию, который именно своей не оспариваемой в силу традиционности продолжительностью и клал определенный предел частоте причащения. В рамках устойчивого церковного быта и не могло быть иначе. В этих слоях русского народа ни о каком «евхаристическом кризисе» говорить не приходится хотя бы потому, что ни из чего не следует, что в допетровское время причащались чаще. Точно также не идет здесь речь и о противопоставлении приходской и общинной жизни. Однако впоследствии из этой исторически-бытовой сферы понятие «общины» было перенесено на мистико-литургический уровень, вовсе, кажется, не подразумевающийся начальным смыслом слова.
Иное дело там, где быт был разрушен в результате тех же преобразований, причем разрушен двояким образом: вытеснением традиционных церковных форм жизни светскими, с одной стороны, и отменой дореформенной епитимийной (духовнической) практики с другой.
Если в допетровскую эпоху границы Церкви и государства совпадали на уровне единства церковно-государственного быта и «пространство» Церкви определялось пространством распространения этого быта, то в результате проведенных Петром реформ пространство Церкви в условиях городской «культурной» жизни сжалось практически до пространства храма, и более того светская культура невозбранно вошла в храм. Внутреннее содержание жизни, питаемое Таинствами, уже не подкреплялось ее внешними формами.
При этом, если древнерусское духовничество твердо опиралось на каноны Церкви, подробно разработанные «поновления» и епитимийники, где в качестве главного средства исправления предполагались различные сроки отлучения от Причастия, на время которых кающимся назначались еще дополнительное молитвенное правило (часто с поклонами) и пост (см., например, послания чадам преподобного Иосифа Волоцкого), то одним из следствий раскола стало разрушение института древнерусского духовничества, так как священники были лишены главного инструмента воздействия на кающихся права не допускать на известный срок до Причастия в зависимости от тяжести совершенных грехов. Синодальное постановление 1723 года запрещает духовникам не допускать до Причастия кого бы то ни было без благословения правящего архиерея. Роль священника в этой новой ситуации могла нередко сводиться лишь к выслушиванию исповедуемых грехов и чтению разрешительной молитвы. Впрочем, синодальная традиция преодолела этот «кризис» духовничества во многом благодаря возрождению монастырского старчества, окормлявшего, как известно, не только монахов, но и ищущих наставления в духовной жизни мирян.
Впрочем, и в «культурной» части русского общества если и можно говорить о проблеме редкого причащения, то опять-таки не в том смысле, что раньше причащались часто, а затем (с Петровских времен) стали причащаться редко (до Петра и низы и верхи жили одним бытом и его вышеописанные законы распространялись на всех), а в том, что разрушение быта требовало ответной «защитной» реакции церковного организма.
Ее по преимуществу осуществил новый церковный тип, который сложился, пожалуй, уже к середине XIX века: тип «культурного», прежде всего городского, священника, сочетавший в себе как сословную церковность, так и естественную принадлежность к культурному быту города. Эти черты обусловили его социальную активность, не всегда, правда, приносящую однозначно добрые плоды. Митрополит Вениамин (Федченков) с горечью замечал в 1911 году, что среди столичного духовенства появляется все больше общественных деятелей и остается все меньше молитвенников. Этот тип стал в том числе и питательной средой будущего обновленчества, но этот же тип дал и святого Иоанна Кронштадтского, и святого Алексия Мечёва. Именно ими или уж, во всяком случае, во многом именно ими было найдено новое для новых условий разрешение вопроса о «жизни во Христе». Отныне главным средством, позволяющим преодолеть грех, полагалась не связанная с отлучением от Причастия епитимья, а напротив того деятельная богослужебная и евхаристическая жизнь кающегося. Быть может, запрет на наложение епитимий косвенным образом «от противного» даже и послужил толчком именно к такому разрешению проблемы.
Этим великим пастырям наследовало поколение, видимым образом пополнившееся за счет представителей образованного общества. Диалог интеллигенции и Церкви, достаточно неудачный на религиозно-философских собраниях и в печати, в жизни нашел себе разрешение в священстве, например, таких отцов, как Павел Флоренский, Сергий Булгаков, Александр Ельчанинов, Валентин Свенцицкий. Правда, их богословие, сильно окрашенное философией, иногда направлялось по стихиями мира, однако знаменателен и необычен сам факт. Действительно, немало можно найти в истории примеров того, как люди, прославленные своей образованностью и умом, уходили от мира, становились монахами, заботясь о спасении души. Но трудно припомнить того, кто сделал бы это, чтобы стать приходским священником. Однако именно так было в то смутное и трагическое время, и именно из этой среды, среды городского священства, воздвигал Господь потребных земле, и именно к этой среде принадлежал священномученик Сергий Мечёв, сын великого «приходского старца» Алексия Мечёва и выпускник филологического факультета Московского университета, ученик выдающегося слависта, профессора М. Сперанского. Все сказанное выше необходимо учесть, чтобы по достоинству оценить его пастырский подвиг и наследие отца Сергия Мечёва.

***

Отца Сергия времен его университетской молодости легко представить себе, прочитав маленький отрывок из его письма к отцу, написанного во время поездки в Европу: «Тяжело уезжать из Рима. Совершенно не думал, что в состоянии до такой степени полюбить Рим. Вчера еще раз был в Ватикане, смотрел опять Сикстинскую капеллу и любовался комнатами Рафаэля; вчера же бродил вечером по городу, выбирая любимые места, пил чай в гоголевской кофейне Греко, подолгу сидел над фонтанами. Рим имеет какую-то прелесть, ему одному только принадлежащую, и совершенно правы те писатели, которые признают особое чувство чувство Рима».
Вскоре после этого начнется Германская война, потом придут окаянные дни, потом он станет священником и по смерти отца будет назначен настоятелем Клённиковского храма.
Понятно, что те невидимые нити, которые связывают духовника и его чад, настолько тонки, таинственное родство пастыря и его паствы настолько глубоко обусловлено самим Таинством священства, что нет ничего удивительного в том, что собравшаяся вокруг подлинного духовного отца семья его чад, как правило, распадается после его кончины, что естественно, хотя и всегда болезненно для тех, кого затрагивает непосредственно. Отец Сергий продлил жизнь маросейской общины еще на многие годы после кончины отца, пусть не без потерь и потрясений, о которых глухо упоминается в его письмах, но не формальной только верностью прошлому, а и развитием жизни. Уже одно это говорит за то, что его опыт заслуживает всяческого внимания. Правда, пастырский опыт, ограждаемый двумя тайнами, тайной священства и тайной исповеди, как никакой другой плохо поддается изучению и анализу, но, к счастью, тот круг пастырей, к которому принадлежал, как уже сказано, отец Сергий, в жизнь духовную входил, уже активно живя жизнью интеллектуальной, а стало быть, имея склонность к рефлексии: немногие дошедшие до нас страницы писем и проповедей отца Сергия дают бесценные материалы для размышлений о пастырском опыте, и прежде всего потому, что он постарался обобщить опыт отца.
Действительно, от самого отца Алексия в этом отношении нам известно немного, за исключением, пожалуй, его таинственного надгробного слова. Найденное на столике у его смертного одра, по мнению одних, оно было посвящено памяти кого-то из знакомых отца Алексия, по мнению других, отец Алексий написал его, чувствуя приближение собственной смерти. В нем он обратился к русским пастырям с заветом «пастырствовать в мире», в качестве главного условия этого делания поставив власть над совестью, основанную на «полном умерщвлении всякого самолюбия», на сострадательной любви, которая заставляет пастыря «сливаться своей пастырской душой с пасомыми». Признавая, что «служба церковная, требоисправления главная обязанность пастыря», он в своем рассуждении основное внимание уделил все же «второй обязанности» той самой власти над совестью, и, исходя из этого, можно было бы думать, что в отношении службы он ничем не выделялся из числа других, но от отца Сергия мы знаем, что это не так.
Согласно ему, первая заслуга отца Алексия как раз и состояла в том, что он постарался вернуть в приходской, мирской, храм полноценную богослужебную жизнь: за образец отцом Алексием берется прежде всего «не практика приходского храма или даже монастыря, а берется богослужение по тем книгам, по которым оно должно совершаться, оно берется и начинает совершаться изо дня в день, начинает совершаться и вечером, и утром при изумлении одних, смущении других и, может быть, насмешках третьих, начинается подлинное приобщение к вечности через богослужение». Вместе с этим «он начинает свою работу духовника и старца, начинает с того, что было лишь мечтою или могло быть получено только на несколько часов, на несколько дней в монастыре, и в своей работе он исходил не из духовной традиции, к которой, как и сам он не раз говорил, он не был приобщен, а из величайшего знания человеческой души и жизни». Вместе с этим, и только вместе с этим, он переходит к частому причащению своих чад, причем не всех подряд, но каждого по его мере: «кто должен приобщаться раз в месяц, кто раз в неделю, кто несколько раз в неделю, а кто, может быть, и каждый день, ибо Батюшка в этом был не теоретик, а великий практик и каждому давал, то, что ему нужно».
Обобщая, можно сказать, что отец Алексий предложил практическое разрешение вопроса о спасении в миру.
Этот вопрос, связанный как раз с указанными выше проблемами расцерковления быта и господством светской культуры в образованном обществе, был насущным для русской синодальной традиции и в своем разрешении прошел несколько стадий.
На первой стадии ответа или хотя бы указаний на него искали у вставшей на этот путь примерно на столетие ранее западной традиции, обретая их у таких авторов, как Иоганн Арндт (1555 1621) или Франсуа Фенелон (1651-1715). И хотя славянское «Добротолюбие» преподобного Паисия (Величковского) вышло еще в конце XVIII века, оно не вытеснило собой сочинения и идеи указанных авторов, причем не только в силу ограниченности своего тиража и малой, в общем, известности, но и из-за неразрешенное вопроса о том, как оно может быть приложено к мирской жизни.
Следующей важной вехой на этом пути следует назвать аскетические труды и прежде всего русское «Добротолюбие» святителя Феофана Затворника. Последнего иногда упрекают за то, что он практически изъял из него учение о высоких мистических состояниях духовной жизни, однако как русский язык перевода, так и его в известном смысле «антимистичность» сделали его подлинно доступным для многих, приблизили, адаптировали к миру святоотеческую аске- тику, сняв, кстати, те опасения, которые высказывал еще преподобный Паисий по поводу возможности искаженного восприятия миром рассчитанного исключительно на монашеский подвиг учения.
Но к практическому приложению принципов святоотеческой аскетики к жизни мирян приступили уже на рубеже веков и более даже в начинающемся XX веке, в том числе в возглавляемой отцом Алексием маросейской общине.
Спасения можно искать в миру, а можно уйдя из мира. Однако и там, и там главное жить «премирно», как жили святые, которые «не только в минуты богослужения, но и во все минуты своей жизни приобщались к вечности, к Богу, хотя вместе с тем жили и во времени, хотя бы ничем не отличались от других людей как по своим занятиям, так и по своему внешнему отношению к другим людям, и



тем не менее „пожили привременно и премирно”». И хотя Оптинские старцы, например, к этой премирной жизни и стремились приобщить всех, приходящих к ним, в том числе и мирян, но «все-таки была какая-то пропасть между миром и монастырем, куда можно было прийти только на несколько дней и даже часов, получить благодатный толчок, зарядиться духовно». Отец Алексий, объяснял отец Сергий, поставил своей задачей устроить мирской монастырь. «Говоря так, он указывал, что путь спасения вовсе не для иноков только, что это должно быть достоянием всех». На две составляющих этой «монастырской» жизни уже было указано выше это богослужение и постоянная связь с духовником. Отец Алексий, говорил отец Сергий, «дал нам новую форму духовной жизни, дал нам, мирянам, возможность через богослужение приобщиться к тому истинному, настоящему, подлинному христианскому опыту, который давался только в иноческой обстановке, куда не всегда можно было проникнуть, к чему нельзя было приобщить всех», а затем, как духовник и как старец, направил своих чад к тому духовному устроению, «к которому стремились многие и многие русские люди и которое раньше они получали только в обстановке монастыря, и им казалось, что иначе быть не могло».
Третья важнейшая составляющая монастыря в миру послушание. Всякое дело, будь то семейные или служебные обязанности, делается для вечности, ради Христа, как исполняется всякое послушание в монастыре. Тогда та премирная жизнь, к которой человек приобщается на богослужении, входя в молитву святых, продолжается для него и за пределами храма: «если я исполняю те или другие обязанности на службе или дома, если я лечу, если я инженер, рабочий, я должен непрестанно предстоять не перед теми, кому я это делаю, а перед Ним, Который всё создал, в ком моя истинная и подлинная жизнь».
Так отец Сергий описывал опыт отца. Однако, оказавшись после его смерти во главе общины, он прекрасно понимал, что, не имея его духовного опыта и благодатных даров, не сможет заменить его в этом смысле, тем важнее было для него осознать и развить то, что поддерживало жизнь общины в известном смысле независимо от уникальной личности отца Алексия. И в этих усилиях отца Сергия обнаруживается уже его собственный пастырский опыт, не менее важный для нас.

***

«Великий практик» отец Алексий эмпирическим путем пришел к созданию своей общины. Филолог-славист отец Сергий дал ей место в традиции. Из древнерусской практики он взял термин «покаяльная семья» словосочетание, обозначающее священника и его чад, связанных узами духовничества. Эта семья подробно была описана в книге «Древнерусский духовник» профессором МДА, замечательным историком Церкви С. И. Смирновым (1870-1916), которого отец Сергий называл своим учителем. Покаяльная семья возникала по добровольному согласию духовника и приходящих к нему мирян и вовсе не обязательно ограничивалась географическими рамками прихода или села. Вслед за духовническими в ней возникали и подлинно семейные отношения: «Древнерусская покаянная письменность дает знать, что исповедь духовника проникала не только во внутренний мир детей, но и во внешний быт, открывала его непосредственному влиянию древнерусскую семью, куда не проникал или почти не проникал гражданский закон. Справедливо рассуждает Забелин, что древнерусский Домострой развился из духовнических наставлений, что в первое время духовник был единственным исключительным источником учения и назидания; по его советам не только созидалось дело спасения, но и эта временная погибельная жизнь».
Традиционное понятие «покаяльной семьи» отец Сергий дополнил, настойчиво подчеркивая: «мы не только покаяльная, но и богослужебная (курсив мой. Прот. П. X.) семья».
Богослужение, как об этом учил уже отец Алексий, делает нас непосредственными участниками празднуемого Церковью события и соединяет в вечности со всем творением, всей природой: «Святая Церковь говорит нам о том, что наше богослужение, празднование не есть только воспоминание, но самое наше действительное, подлинное, возможное только через богослужение участие в этих событиях». Так, погребение Божией Матери, совершаемое на службе Успения, есть подлинно Ее погребение; так, всякий раз в день Богоявления подлинно иорданским освящением вод освящается естество; так, «каждый год вместе со всем миром горним и дольним, с церковью небесной и со всей природою, мы можем быть свидетелями и участниками событий, которые совершались нас



ради, человек, и нашего ради спасения». Это становится реальным для нас потому, что, входя в Праздник, мы покидаем текущее время и оказываемся в вечности. Пять дней предпразднства Рожества постепенно приближают нас к великой тайне, в которую вводит нас Святая Церковь, и наконец наступает самый праздник Рождества Христова, точка вечности, которую мы проходим. Здесь стираются грани времени и открывается тайна вечности, потому что, как говорит митрополит Филарет (Дроздов), Христос доселе снисходит с небес и в такой близости к нам, что мы, подобно пастырям или волхвам, можем приспеть к Его божественному явлению.
Это вхождение в вечность не есть только пассивное пребывание в ней, но и наше активное творческое соучастие в общем служении Церкви Богу. Литургические молитвы святителей Иоанна Златоуста и Василия Великого не просто прочитываются священниками, но становятся их, служащих священников, молитвами, благодаря чему не только мы приобщаемся к молитве святых, но и сами они, и все силы небесные с нами невидимо служат. Вообще, вся Церковь, все святые, обогатившие церковную службу своими молитвами, подлинно молятся в храме вместе с нами. «Мы слышим здесь и песнь Моисея, и трех отроков, слышим голоса пророков Аввакума, Исаии и Ионы и песнь Пречистой Девы Марии. Здесь внимаем мы голосу апостолов, которые проповедуют нам через свои послания, и голосу Самого Спасителя в Его святом Евангелии. Здесь с нами мученики, которые своим подвигом и кровью закрепили свое исповедание, подвижники Египта, Сирии и Афонской горы и наши русские подвижники: чудотворцы Печерские, преподобный Сергий и те, которые прославились в совсем близкое от нас время, как преподобный и богоносный отец наш Серафим Саровский». Эти мысли заслуживают, может быть, особого внимания, ибо приоткрывают один из важных источников рассуждений отца Сергия богословское наследие святителя Филарета Московского. Известно, как тесно связана была семья Мечёвых со святителем и как глубоко почитала его. Но здесь личное почитание становится источником богословской преемственности и, что особенно значимо, реализуется в опыте церковной жизни. Видно, что отец Сергий хорошо знал творения святителя, особенно близкого ему, кажется, в двух отношениях: в учении о мистической стороне храмового богослужения и о слове. На этих учениях он строит богослужебную жизнь своей общины, дополняя их учением об органическом характере церковной жизни.
Согласно ему, Церковь прежде всего не организация, не общество, не приход (даже почитаемый святитель Филарет критикуется в этом отношении отцом Сергием за катехизическое определение Церкви как общества верных), Церковь есть организм, Тело Христово: «Органы моего тела как бы не имеют личной жизни, но входят в мою жизнь. И когда, скажем, пальцу причинили какое-нибудь повреждение, ведь страдаю я, а не палец. То же самое происходит в Церкви. Когда мы входим в Тело Христово, то отказываемся от своего отдельного существования, чтобы было по слову апостола Павла: не я живу, но живет во мне Христос». Пределы Церкви определяются пределами Тела Христова. И хотя мы отсекаемся от него нашими грехами, Церкви дано вновь приобщить нас к нему. Именно поэтому так важно, что «в конце каждой литургии, после приобщения, священник вкладывает в потир частицы, вынутые из просфор за членов Церкви, и говорит: „Отмый, Господи, грехи поминавшихся зде, Кровию Твоею честною”».
Это резкое разграничение представлений о Церкви как об иерархически устроенном обществе, с одной стороны, и «организме» с другой, показывает, что и отец Сергий был не чужд философских увлечений своего времени. Отзвуки романтической «Достоевской» экклесиологии митрополита Антония (Храповицкого), противопоставлявшего «организации великого Инквизитора» не «православный Синод», а органически «выросшую из недр Церкви» общину старца Зосимы, вообще, присутствие славянофильских идей, столь широко распространенных тогда в церковной среде, ощущается здесь у отца Сергия гораздо более, чем соотнесенность с учением «жившего в наши дни отца Иоанна Кронштадтского», на которого он ссылается: в отличие от славянофилов последний никогда не противополагал иерархическое устроение Церкви ее евхаристическому измерению.
Точно так же и в учении отца Сергия о покаянии можно уловить крайности сотериологии тогда еще верного ученика митрополита Антония, будущего патриарха Сергия (Страгородского), чье «Православное учение о спасении» считалось образцом возврата к святоотеческому наследию. Рассуждая о вечном воздаянии, архимандрит Сергий утверждал: «Награждение человека происходит не так, чтобы нравственное развитие человека являлось лишь основанием воздать человеку известную долю блаженства как что-то особое внешнее, а так, что само это развитие дает человеку возможность и способность воспринять высшую степень блаженства» (см. 3-ю главу). Подобным образом и отец Сергий Мечёв учил, что «Господь положил, чтобы за каждым делом, добрым или злым, естественно, а не по особому назначению, как думают люди, не понимающие духовной жизни, следовало достойное его воздаяние». Однако на опасность такого рода сотериологии указывал еще владыка Михаил (Грибановский), писавший некогда своему другу Антонию по поводу аналогичного пассажа в одной из его статей: «У Вас можно найти склонность к независимой морали помимо милости Христа». Эта склонность, безусловно, была характерной чертой времени, и для появления ее были свои причины, восходящие также к учению славянофилов.
Предложенное ими резкое противопоставление Востока и Запада как противопоставление живого церковного организма, движимого любовью, и формальной организации, поддерживающей свое существование рационалистическими требованиями закона, привело к мысли «отразить неприятеля на всех пунктах», то есть выявить противоположность католического и православного учений по любому затрагиваемому вопросу. Так, католическому учению о заслугах и наказании было противопоставлено учение о естественном воздаянии в нравственной жизни. Один из последовательных его сторонников, будущий митрополит Антоний (Храповицкий), провозглашал это учение как древнецерковное, обещая подтвердить его когда-нибудь последовательным разбором святых отцов. Эту задачу за него и выполнил архимандрит Сергий (Страгородский) в своем «Православном учении о спасении», где между прочим писал: «Прежде чем приступить к благодати, человек наперед должен сам произвольно удалить из себя все греховное, должен разрушить в себе начало греха, чтобы благодать могла насадить в нем начала новой жизни». Для доказательства этого тезиса святоотеческими текстами, он из известного положения о том, что «Покаяние второе Крещение», делал, собственно, обратный вывод: «Крещение первое Покаяние» в том смысле, что все, сказанное святыми отцами о покаянии, может быть отнесено и к Крещению, которое, таким образом, только закрепляет уже совершившийся в человеке нравственный переворот. Потому и благодать у него не предваряет (термин «предваряющая благодать» вовсе не встречается в работе архимандрита Сергия, что, вообще говоря, в его труде было бы необходимо хотя бы с точки зрения критического разбора), но лишь довершает естественный ход вещей: «Благодатная помощь, прямо пишет он, необходима для того, чтобы довершить то, чего мы сами сделать не в состоянии. Но это прямо предполагает, что мы старались сделать все, что могли». Однако спасение во всяком случае не «симметрично» грехопадению, и если всякий грех, как нарушение внутреннего закона, определяющего существование человека, не может не действовать разрушительно на грешника, то отсюда вовсе еще не следует, что всякое доброе дело естественно восстанавливает разрушения, произведенные грехом. Отрицание этого последнего соображения как раз и обнаруживает подмеченную владыкой Михаилом (Грибановским) «склонность к независимой морали помимо милости Христа».
Конечно, было бы совершенно несправедливо требовать от не имевшего духовно-академического образования и проповедующего прежде всего с духовно-практической точки зрения отца Сергия вхождения в указанные богословские тонкости. По счастью, богословский «романтизм» уравновешивается у него опытом деятельной пастырской жизни, помогающей ему в конечном счете расставлять необходимые и верные акценты. Разбираемое место важно тем, что еще раз подтверждает: отец Сергий дышал воздухом эпохи, однако еще важнее, что, восприняв из этого «воздуха» и мысль о необходимости возвращения к святоотеческому наследию, он действительно сумел осуществить ее, продвинувшись на этом пути гораздо далее будущего Заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола, с которым однажды разошелся окончательно. Если последний, собственно, был прежде всего озабочен тем, чтобы проиллюстрировать святоотеческими текстами сформулированные «априорно» по отношению к ним положения, то отей Сергий (Мечёв) на самом деле исходил из отцов. Проживая всерьез богослужебные тексты, он, конечно, не мог не ощущать необходимости в «милости Христа», как это видно, например, в Слове в неделю о Страшном Суде: «В этот страшный день мы молимся, чтобы Господь был милостив к нам: „Припадем и восплачемся прежде суда онаго вернии, егда небеса погибнут, звезды спадут, и вся земля поколеблется, да милостива обрящем в конец отцев Бога”»; а призывая своих чад к деятельному покаянию, не забывал напомнить, что если мы и являемся «творцами наших душ», то только в том смысле, что «опираясь на плоды искупительной жертвы Христовой, но вместе с тем и нашею волею, и нашим тщанием... должны идти, стучать в двери милосердия Божия». Ибо если Бог открыто призывает нас вступить в завет с Ним, то для каждого из нас это в то же время завет тайный, завет, в котором мы обещаем Богу исправление своей жизни и просим «прощения и исцеления души, чтобы получить, наконец, от Господа ответ: Се, здрав был еси: отселе ктому не согрешай (Ин. 5:14)». В такой тайный завет с Богом вступили когда-то в момент своего обращения блудный сын и Мария Египетская это завет Покаяния, требования которого в равной мере предъявляются ко всем, ибо следует помнить, что «есть одно христианское делание, что оно не выдумано в V или VII веке. Но оно было только ближе раскрыто святыми отцами, учителями и пастырями, сообразно требованиям жизни».

***

Безусловно, уже отец Алексий придавал богослужению важнейшее значение, о котором было сказано выше, но, кажется, отец Сергий еще более, и сознательно, усилил этот акцент: «Вы были научены главному в жизни: молитве и служению Богу, писал он чадам. Это было вам заложено Батюшкой. Богослужение развито и мною» (курсив мой. Прот. Я. X). Даже в лагере он не перестает заботиться о богослужебной стороне жизни маросейской общины, отдавая ей первенство в том числе и перед участием в Таинствах: «Не скорбите о себе, пишет он из лагеря, ибо у вас еще остается величайшее, чего лишены многие, в том числе и я, богослужение храмовое; берегите его, вот моя заповедь вам, не только моим детям, но и друзьям. Берегите богослужение... Не ищите нормального духовного руководства, не такое сейчас время; и не найдете, а если найдете, то на мгновение. Переключайтесь друг на друга, назидайтесь друг от друга, укрепляйтесь друг другом, утешайте друг друга. Друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов (Гал. 6:2). Помните, что можете остаться совсем без иереев Божиих. Исключительность данного положения, сохранение священнослужителей и подготовка к дальнейшим испытаниям заставляет меня, отца вашего, поставить вас временно на путь сокращения подхода к исповеди и ко Святому Причащению».
Дело в том, что богослужебная храмовая жизнь важна для отца Сергия, помимо уже отмеченного «вхождения в вечность», еще и с двух других точек зрения: во-первых, в богослужебных текстах закреплен святоотеческий опыт молитвы и христианского делания, а стало быть, только через богослужение в этот опыт и можно войти. Во-вторых, по мысли отца Сергия, общее богослужение должно восполнить то, что само по себе духовничество дать не может или уж, во всяком случае, может и не дать. Христос, призвав апостолов, поставил их не только в определенные отношения по отношению к Себе лично, но и по отношению к друг другу, заповедав им пребывать друг с другом в единении, любви и служении друг другу. Имея одного духовного отца, будучи связаны с ним отношениями детей к отцу и в этом смысле являясь покаяльной семьей, члены общины нуждаются еще и в союзе любви между собой, который, по мысли отца Сергия, возникает прежде всего через общую богослужебную молитву, благодаря которой община становится не только покаяльной, но и богослужебной семьей: «Мы не только покаяльная, но и богослужебная семья, я не только отец ваш, но и предстоятель церкви нашей, вы не только дети мои, но и сослужители. В нас редчайшая полнота, почти не встречающаяся, полнота покаяльно-богослужебной семьи. Я не нахожу ни в себе, ни в богослужении моего и вашего все переплелось, все составило новый организм соборно совершающей служение духовной семьи». И если даже члены этой семьи не могли собираться каждый день на молитву в храм, само сознание, что служба в их храме совершается, что их отсутствие восполняется молитвой их собратий, приносимой за них: то есть и о них, и от них, делало жизнь в миру продолжением храмовой жизни. Отсюда ясно, что именно это сознание и было тем, чего замкнутый в себе, хотя и доступный мирянам через старцев монастырь не мог дать им.
Кроме того, старчество монастырское не могло вполне заменить собою пастырство и с другой точки зрения. Ибо монах, пусть даже несущий старческое послушание, без этого послушания вполне остается монахом, скорее даже оно, это послушание, отводит его в известном смысле от собственно монашеской жизни, ибо, всех любя, он должен бежать всех, он служит «в идеале единый Единому», тогда как пастырь «в идеале се Аз и дети, яже дал ми Бог, непременно дети, без детей не пастырь. Отшельник к Богу, а затем к людям, пастырь к людям, а затем к Богу. Очи отшельника обращены к Богу, очи пастыря к людям. В них, в людях, он видит и познает Господа, в них он открывает Его красоту. Пастырю пасомые не заслоняют Господа, а показуют, не отделяют, а приближают Его». Это важнейшее положение пастырского богословия отца Сергия: его начало и итог, наивысшее выражение его жизни во Христе.

***

Впрочем, отец Сергий писал это в то время, когда отняты были уже и богослужение, и пастырство. В одном из своих писем общине он прямо говорит о том, что лишение «видимой стороны христианства» не что иное, как суд Божий над русской Церковью: «Святитель Филарет Московский неоднократно в беседах с близкими ему по духу указывал, что давно уже в России наступило время, подобное гонению первых веков, и плакал о детях, которым, по его



словам, придется испытать худшее». Но перед тем как угаснуть, светильник вспыхивает ярче: «Мир приближается к монастырю, разрушается между ними средостение. В храме в основу кладется уставное богослужение с широким участием в нем способных к этому верующих. Покаяние делается основой жизни. Возникают покаяльные семьи с непрестанным освящением в Таинствах. В корне изменяется строй приходского прежнего бытового христианства с редким хождением в храм и лишь ежегодным причащением».
Из контекста понятно, что отец Сергий противопоставляет здесь «покаяльно-богослужебную семью» «бытовому христианству» как положительное и отрицательное явления в жизни русской Церкви. Однако справедливости ради следовало бы признать, что именно «бытовое христианство», хотя бы отчасти возмещавшее «христианским бытом» недостаток деятельного внутреннего горения, дало, судя по всему, немалое число исповедников веры в эпоху гонений, когда в известных ситуациях тот, кто не мог не перекреститься просто потому, что эта потребность была воспитана в нем повседневностью окружающей жизни с детства, уже подчас становился мучеником.
Как бы то ни было, тот краткий расцвет, на который указывает отец Сергий, сменяют «особые скорби, небывалые напасти». Правда, у каждого верного еще остается храм, из которого его не может выгнать никто храм собственной души: «В нем мы каждый иерей и кающийся. Жертвенник его сердце наше, и на нем мы можем приносить всегда на слезах наших великое Таинство покаяния. Трудно нам, запустившим наш храм невидимый и недостойно жившим только храмом видимым, принять от Господа новый путь спасения. Восплачем и возрыдаем, но не слезами отчаяния, а слезами покаяния, примем всё как заслуженное. Разве не Господь посылает это? Разве лучшие из нас не вступили давно на этот путь?»
Сам отец Сергий также прошел этот путь, хотя и не смел причислять себя к лучшим. «Знаю, писал он, что жизнь кончилась и началось житие, а душа-то не подготовлена к этому, как будто врасплох застигнута». Очевидно, для него не было сомнений в том, что светильник Русской Церкви угаснет окончательно. Когда- то едва заметное расхождение в богословских тонкостях с архимандритом Сергием (Страгородским) в итоге обнаружило себя полным неприятием Декларации Заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Сергия. Не надеясь на будущее земной Церкви, отец Сергий сам отслужил о себе заупокойный сорокоуст, еще раз показав себя знатоком традиции: занимаясь в университете древнерусской письменностью, он не мог не знать, что служение заупокойного сорокоуста еще при жизни человека, не надеявшегося по тем или иным причинам, что он будет помянут по смерти, было распространенным явлением в Киевской Руси. Судя по всему, он был расстрелян 6 января 1942 года жизнь оказалась житием.
Пастырство и слово отца Сергия были потребны времени. Его наследие и опыт драгоценны для нас сегодня. Иногда на них ссылаются либералы, но нужно провести вполне определенную грань между ним и теми.
В отношении частого причастия отец Сергий, судя по всему, как и отец Алексий, стоял за особую меру для каждого, и если определял из ссылки общую меру для всей общины, то лишь за невозможностью полноценного и частого общения с определяющим эту меру духовником. Призывая мирян «укрепляться друг другом», он исходил из полулегального положения, в котором находилась тогда лишившаяся своего пастыря община.
Не случайно также отец Сергий говорил всегда о богослужебной, а не о евхаристической общине. Вневременность евхаристии позволяет выстраивать складывающуюся вокруг нее во времени общинную жизнь по погрешительному человеческому рассуждению, если богослужебная, «вводящая в вечность», уставная жизнь Церкви не служит естественной защитой от этого. В своем опыте отец Сергий искал не реформ и пересмотра традиции, но органичного вхождения в нее как в богослужении, так и в богословии. Обращаясь к святым отцам, он рассматривал их опыт в единстве исторической традиции Церкви, стремясь и сам жить в ней.
Хотя его служение пришлось на годы гонений и многое в его пастырской деятельности может быть объяснено чрезвычайными условиями времени, представляется однако, что его значение для традициивыходитзаэтирамки.Вопыте«покаяльно-богослужебной семьи» он сумел не только реализовать вслед за отцом, но и обосновать возможность общинной жизни, опирающейся не столько на общественный, сколько на богослужебный быт, если под последним разуметь здесь сложившийся за века круг церковного богослужения. Тем самым он предложил разрешение одной из основных проблем всей Синодальной эпохи, которая поставила русскую Церковь первой из православных поместных Церквей лицом к лицу с реалиями расцерковленного мира.
Преподобный Симеон Новый Богослов утверждал когда- то, что святые образуют собой протяженную во времени «златую цепь», верхний конец которой восходит к апостолам и Христу,
а нижний составляют святые, ближайшие к нам по времени, почему и важно чувствовать свою живую связь с ними, ибо только «от звена к звену» возможно молитвенное восхождение к небу. Так отец Сергий чувствовал себя живо связанным не только с древними отцами, но и со святителем Филаретом или Иоанном Кронштадтским. Так сегодня мы чувствуем свою живую связь с ним.
В руце Господни власть земли, и потребнаго воздвигнет во время на ней.

ПРЕБЫВАВШИЕ ЕДИНЫМ СЕРДЦЕМ

Жизнеописание отца Сергия Мечёва, вокруг которого в тяжелейшие годы государственного и духовного слома России спасались не десятки даже, а сотни человек самых разных профессий, взглядов и устремлений, не может быть полным, если мы хотя бы вкратце не расскажем о некоторых из этих людей. Священники и миряне, связанные общей жизнью, общим духовным подвигом, они составляли сердце маросейской общины. К ним, «другам своим», обращался отец Сергий Мечёв из северной ссылки: «Вы мое дыхание, вы мое радование...» В этих людях обретала полноту устрояемая им покаяльно-богослужебная семья, их судьбы неразрывно переплелись с судьбой пастыря и наставника. К сожалению, наш рассказ не может быть исчерпывающим: о ком-то нет сведений, а чье-то имя и вовсе сокрыто под толщей времени. Значит, впереди новые открытия, а пока что знаем и помним...

Протоиерей Константин Ровинский (1862-1942, по другим источникам 1943)

Родился в селе Спас-Углы Зимицкой волости Духовщинского уезда Смоленской губернии. Из дворян. Отец его служил чиновником финансового ведомства. В 1886 году окончил юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата юридического права. В следующем году отбывал воинскую повинность вольноопределяющимся, получил чин унтер-офицера. Затем К. И. Ровинский служил чиновником в различных ведомствах Тобольской, Тульской, Орловской и др. губерний, имел чин действительного статского советника. Отличался благочестием и твердой верой, избирался членом епархиального совета от мирян.
По состоянию здоровья Константин Ипполитович вышел в отставку в 1918 году. В 1919-м был арестован и, чудом избежав расстрела, отправлен по этапу в Москву. Освободившись, устроился счетоводом в Иверскую общину сестер милосердия на Большой
Полянке. К этому времени относится его знакомство со старцем Алексием Мечёвым, духовным сыном которого он стал в 1920 году. По благословению отца Алексия и после беседы с Патриархом Тихоном принял священный сан. Он сам свидетельствовал: «Я прослужил в храме при Иверской общине более трех лет, неся некоторое время обязанности пастыря и по закрытии храма» (Беседы старого священника. М., 1994. С. 180). С 1923 года на Маросейке. В храме Святителя Николая в Клённиках совершал литургию два-четыре раза в неделю.
Обладая даром слова, отец Константин был ярким проповедником. Его приглашали в разные храмы Москвы. Сохранились записи его бесед, неоднократно переиздававшиеся под названием «Беседы старого священника».
В ночь с 28 на 29 октября 1929 года отец Константин подвергся аресту вместе с отцом Сергием Мечёвым. Поскольку 67-летний священник был инвалидом, его приговорили к ссылке во Владимир, которая продлилась в общей сложности 12 лет. После смерти жены в конце 1930-х годов он переехал в Тарусу, где и скончался 23 августа (5 сентября) 1942 года. Именно эту дату называли старые маросейцы. По другим сведениям, скончался отец Константин в 1943 году; место кончины и погребения неизвестны.

Иерей Лазарь (Семенович) Судаков (?1923)

Будучи мирянином, имел намерение стать монахом Ниловой пустыни, но отец Алексий Мечёв благословил его принять священный сан и служить вместе с ним. Кроткий и тихий, проявлявший безропотное послушание и очень близкий по духу настоятелю, отец Лазарь прослужил в храме всего два года. Страдая тяжелым пороком сердца, он в своем усердии и любви к богослужению, не соизмеряя с ними своих физических возможностей и не внимая указаниям врачей, в праздник Рождества Христова 1922/23 года, собравшись ранним утром к литургии, упал замертво. Похоронен на кладбище «Введенские горы» (участок № 14). Надпись на его надгробной плите гласит: «Клирик храма Свт. Николая в Клённиках на Маросейке. Любимый сослужитель св. прав. Алексия, старца Московского».

Священномученик иерей Петр Петриков (19031937)

Родился в Можайске в семье железнодорожного служащего. Окончил реальное училище и в 1921 году был принят на медицинский факультет 2-го МГУ. В двадцатилетием возрасте отец Петр, по его собственному признанию, пережил «процесс религиозного перерождения»; следствием этого стало принятие им целибатом свя-



щенства в 1925 году. Вначале (1925-1923) он служил в Ипатьевской церкви бывшего Антиохийского подворья, а затем (1928-1930) совершал ранние литургии в церкви Святителя Николая в Подкопаевском переулке. Дочь священника Сергия Сидорова писала в своих воспоминаниях: «С фотографии отца Петра смотрит прекрасное русское лицо, полное духовного горения, но спокойного и ясного, как неколебимое пламя свечи». Мягкий в обращении, он тем не менее обладал сильным, волевым характером.
В середине 1920-х годов отец Петр стал духовным сыном преподобного Нектария Оптинского и сблизился со священником Сергием Мечёвым. В помощь духовенству Николо-Клённиковского храма отец Петр начал служить на Маросейке в будние дни, а в феврале 1931 года после ареста отца Бориса Холчева стал членом маросейского причта и служил здесь в продолжение всего Великого поста. В приходе отца Петра любили, здесь у него было много духовных чад.
В апреле 1931 года отец Петр был арестован и отправлен в Мариинский лагерь в Западной Сибири, который вскоре ему заменили ссылкой. Находясь в ссылке в Муроме, он вновь подвергся аресту и заключению. В июне 1936-го поселился в Можайске и тайно служил в устроенной им домовой церкви. В 1937 году арестован в третий раз и расстрелян на Бутовском полигоне в один день с отцом Андреем (Эльбсоном).
Включен в Собор новомучеников и исповедников Российских XX века на заседании Священного Синода 17 июля 2002 года.

Иеромонах Андрей (Эльбсон; 1896-1937)

В миру Борис Яковлевич Эльбсон, духовный сын преподобного Нектария Оптинского, друг священномученика Петра Петрикова.
Происходил из обрусевшей шведской семьи; отец его был провизором. Борис рос и воспитывался в лютеранской среде. Окончил шесть классов реального училища в 1913 году. В октябре того же года принял православие по примеру своего старшего брата Эрвина (впоследствии православного священника, близкого маросейскому кругу). Десять лет работал в московских банках. С 1922 года стал прислуживать в Ипатьевском храме бывшего Антиохийского подворья, где служил его старший брат священник Стефан Эльбсон. В 1924 году пострижен в мантию епископом Сергиевским Варфоломеем (Ремовым), а затем им же рукоположен во иеромонахи.
В 1928-1931 годах служил в церкви Святителя Николая в Подкопаевском переулке, окормлял тайно существовавшую женскую монашескую общину. В 1931 году был арестован и этапирован в Мариинский лагерь, но вскоре, видимо по ходатайству своей родственницы Т. Н. Ростовцевой, свояченицы председателя ОГПУ В. Р. Менжинского, освобожден из лагеря и выслан в город Муром. В Муроме был вновь арестован и вскоре освобожден. В 1936 году по окончании срока ссылки поселился в городе Киржаче. Так же, как священномученики Сергий Мечёв и Петр Петриков, отец Андрей служил тайно, сохраняя связь с духовными детьми до своего последнего ареста и расстрела на Бутовском полигоне в 1937 году.
По воспоминаниям И. С. Мечёвой, когда отец Андрей и отец Петр появлялись в церковном дворе, все дети с радостными криками бросались им навстречу.

Архимандрит Борис (Холчев; 1895-1971)

Родился в благочестивой семье в городе Орле. Его отец, Василий Михайлович, происходил из мещан; мать, Мария Петровна, была дочерью торговца мучными товарами. Особого достатка не имели, но всем пятерым своим детям дали хорошее образование.
После окончания в 1913 году Орловской гимназии с золотой медалью Борис Васильевич поступил в Московский университет на философское отделение историко-филологического факультета. Одним из лучших своих учеников его считал профессор Г. И. Челпанов, известный психолог, логик, основатель и директор Московского научно-исследовательского института психологии.
В 1915 году стал духовным сыном старца Нектария Оптинского и по его благословению в Москве окормлял ея у старца Алексия Мечёва в Николо-Клённиковском храме.
Революция застала Бориса Васильевича на студенческой скамье. Слабый здоровьем, он смог закончить Московский университет только в 1920 году. По приглашению ректора Орловского университета востоковеда Н. И. Конрада вернулся в Орел и стал секретарем философского отделения университета, вскоре преобразованного в Высший педагогический институт. Б. В. Холчев принимал активное участие в духовной жизни города и в 1922 году в ходе кампании по изъятию церковных ценностей подвергся аресту. В тюрьме его продержали почти два месяца и отпустили, не предъявив никаких обвинений.
В том же 1922 году Г. И. Челпанов, не забывший своего талантливого ученика, пригласил Б. В. Холчева на должность научного сотрудника основанного им Института психологии. Собирая материал для диссертации, Борис Васильевич работал также ассистентом-психологом при Медико-педагогической клинике, которой руководил профессор В. П. Кащенко, и в Первом вспомогательном институте для умственно отсталых детей, где познакомился и подружился с близким ему по духу врачом-невропатологом



Сергеем Алексеевичем Никитиным (будущим епископом Можайским Стефаном).
Перед Борисом Васильевичем как одним из первопроходцев в области экспериментальной коррективной психологии открывалась блестящая будущность ученого. Был назначен день защиты кандидатской диссертации, однако старец Нектарий, прежде одобрявший и даже поощрявший научную деятельность своего духовного сына, неожиданно сказал: «А теперь оставь все это и посвящайся во диакона церкви Николы-Клённики». 3 апреля 1927 года Б. В. Холчев подал прошение епископу Серпуховскому Алексию (Готовцеву), управляющему Московской епархией: «Прошу Ваше Преосвященство рукоположить меня во диакона храма Святителя Николая, что в Клённиках, <... > и разрешить проходить диа- конское служение безбрачным. <...> Благословение на принятие духовного сана имею от Оптинского старца отца Нектария; в 1922- 1923 году был под духовным руководством протоиерея отца Алексия Мечёва, а после его смерти, с 1923 года духовный сын отца Сергия Мечёва».
Борис Васильевич Холчев был рукоположен в сан диакона 21 апреля 1927 года. В мае 1928-го вместе с отцами Сергием Мечёвым и Петром Петриковым принимал участие в отпевании старца Нектария в селе Холмищи. Летом того же года рукоположен во пресвитеры преосвященным Арсением (Жадановским).
Отец Борис Холчев был ближайшим помощником священника Сергия Мечёва в духовном окормлении прихожан и самым большим его духовным другом. Арестовали отца Бориса в 1931 году. Приговор пять лет заключения, которые он отбывал сначала в Красновишерске, в Пермском крае, где работал на стройке, а затем в Юрге Новосибирской области. «За ударную работу» лагерный срок сократили на год. В 1935 году он вышел на свободу. Сначала поселился в родном Орле, а потом, по совету отца Сергия Мечёва, переехал в Рыбинск. Снял домик в тихом переулке, получил инвалидность (страдал туберкулезом и сильной близорукостью), числился на иждивении Марии Петровны Лавровой (была келейницей отца Бориса до конца своих дней, умерла в иноческом чине в возрасте девяноста семи лет). Таковы были внешние обстоятельства жизни отца Бориса. И никто, кроме самых близких, не знал, что за стенами этого домика совершается непрестанная молитва.
В 1948 году отец Борис решил выйти на открытое служение и отправился к епископу Ташкентскому Гурию (Егорову). Владыка Гурий назначил его сначала штатным священником, а затем и настоятелем храма Преподобного Сергия Радонежского в Фергане. Сюда к отцу Борису потянулись духовные чада из Москвы. Маросейская прихожанка Мария Николаевна Соколова (в будущем монахиня



Иулиания) написала для храма в Фергане иконы на холстах таким образом, иконостас в Сергиевском храме в Фергане в точности повторил иконостас Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры, где Мария Николаевна в то время была одним из ведущих иконописцев- реставраторов.
В 1953 году отец Борис был возведен в сан протоиерея и назначен в Ташкентский кафедральный собор. В октябре 1955-го пострижен в мантию, а в ноябре возведен в сан архимандрита. Одним из заметных событий 1956 года стало начало строительства нового кафедрального собора в городе Ташкенте. Это было время «хрущевских» гонений на Церковь, но владыка Ташкентский и Среднеазиатский Ермоген (Голубев) и архимандрит Борис (Холчев), находясь в молитвенном единении, непоколебимо уповали на помощь Божию. Постоянно разрешая непростые вопросы взаимоотношений с властями, закупки строительных материалов и так далее, архимандрит Борис говорил близким: «Отец Сергий в наше время жить не смог бы», имея в виду бескомпромиссность своего духовника и друга.
30 октября (11 ноября) 1971 года архимандрит Борис (Холчев) мирно отошел ко Господу. Имя его ныне широко известно и в научных кругах, и в церковной среде. На основе его трудов составляются методические рекомендации для педагогов и психологов, работающих с детьми, проводятся ежегодные конференции; верующий народ чтит архимандрита Бориса как «благодати Оптинского старчества наследника». (Более подробно биографию отца Бориса см.: Духовное наследие архимандрита Бориса (Холчева). Проповеди, дневниковые записи, беседы и письма. М., 2006.)

Епископ Стефан (Никитин; 1895-1963)

В миру Сергей Алексеевич Никитин. Родился в Москве в благочестивой семье мещанина Алексея Емельяновича Никитина. Его дед по матери, Любови Алексеевне Воскресенской, был священником, а овдовев, принял монашество с именем Сергий; в 1901 году он был рукоположен во епископа Угличского, викария Ярославской епархии.
По окончании начальной школы Сережа Никитин поступил в Первую мужскую московскую гимназию, а затем на медицинский факультет Московского университета. В порядке врачебной практики в 1918 году работал в Туркмении, в местечке Мерве на малярийной станции под руководством профессора Е. И. Марциновского. В годы Гражданской войны был призван в армию и с 1919 по 1921 год проходил военную службу в госпиталях в качестве зауряд-врача.
После успешного окончания университета в 1922 году Сергей Алексеевич был оставлен ординатором на кафедре нервных болезней, заведовал которой профессор Г. И. Россолимо. Одновременно он работал в Первом вспомогательном институте для умственно отсталых детей, где встретился с Борисом Васильевичем Холчевым (в будущем архимандритом Борисом), ставшим ему другом на всю жизнь. Именно по предложению Бориса Васильевича молодой врач-невропатолог Никитин, которого называли в Москве «вторым Россолимо», оказавшись перед дилеммой продолжить научную карьеру или стать практикующим врачом, отправился за советом к старцу Нектарию. Эту встречу он считал одним из чудес, явленных ему в жизни. Она же определила и дальнейший путь в профессии: врач-практик. Опять же Борис Холчев привел Сергея Никитина на Маросейку. Сергей Алексеевич стал духовным сыном будущего священномученика Сергия Мечёва, а в 1928 году председателем церковного совета Никольского храма.
После ареста в 1929 году отца Сергия Мечёва Сергей Алексеевич дважды навещал его в городе Кадникове Вологодской области. Тогда же он взял на себя заботу о семье своего духовного отца, как впоследствии и о семьях своих друзей священномучеников Василия Надеждина и Владимира Амбарцумова.
В феврале 1931 года С. А. Никитин и сам подвергся аресту вместе с отцом Борисом Холчевым, протоиереем Сергием Смирновым и еще четырнадцатью «наиболее активными» маросейскими прихожанами. В апреле был вынесен приговор: три года заключения в Красновишерском исправительном трудовом лагере в Пермском крае.
В Красновишерске Сергей Алексеевич работал врачом, по мере возможности старался облегчить участь страдальцев. Освободившись в 1933 году из заключения, сначала прописался в селе Ильинском Можайского района Московской области, затем работал врачом в поликлинике города Карабаново, а затем переселился в город Струнино Александровского района Московской области (с 1938 районный центр Владимирской области), где и оставался вплоть до своего отъезда в Среднюю Азию в 1950 году.
Вскоре после освобождения из лагеря С. А. Никитин вместе с Марией Николаевной Соколовой (в будущем монахиней Иулианией) и еще несколькими членами маросейской общины принял участие в переносе с подлежащего ликвидации Лазаревского кладбища на Немецкое (Введенские горы) останков протоиерея Алексия Мечёва.
Невыясненным до сего дня остается вопрос о дате тайной священнической хиротонии С. А. Никитина, совершенной над ним епископом Афанасием (Сахаровым). По свидетельству одних духов-



ных чад владыки Стефана, его рукоположение во иереи состоялось еще в 1920-х годах, и в лагере он уже был тайным священником. Другие же называют временем рукоположения 1934-1935 годы. Так или иначе, в Струнине С. А. Никитин уже был в сане и тайно служил в своей квартире, положенной ему как врачу горбольницы, ночные литургии. На этих службах, в частности, довелось бывать дочери отца Сергия Ирине Сергеевне Мечёвой, а также Л. В. Амбарцумовой (впоследствии монахини Георгии).
Изменения в религиозной политике советского государства во время Великой Отечественной войны и избрание в феврале 1944 года на Поместном Соборе Русской Православной Церкви Патриарха Алексия (Симанского) сделали возможным выход на открытое служение священников, долгое время вынужденных совершать богослужения тайно. Из маросейских священников первым легализовался отец Феодор Семененко в Ташкенте он стал настоятелем кладбищенской церкви Александра Невского. Следом за ним из Рыбинска в Среднюю Азию поехал отец Борис Холчев. Для беседы с епископом Ташкентским и Среднеазиатским Гурием (Егоровым) в 1950 году туда же отправился и отец Сергий Никитин. Владыка принял его радушно. Первым назначением стал городок Курган-Тюбе, затем Ленинабад, Ташкент. Среднеазиатский климат был тяжел для страдавшего гипертонией отца Сергия, и через пять лет он переехал в Днепропетровск, где служил старшим священником Тихвинского женского монастыря. В январе 1959 года он принял монашеский постриг с именем Стефан.
В том же году после пасхальных дней Тихвинский монастырь был внезапно закрыт. Архимандрит Стефан переехал в Минск, где был назначен в крестовую митрополичью церковь. В 1960 году он был рукоположен во епископа Можайского, викария Московской епархии. Однако на новом поприще владыка Стефан прослужил совсем недолго. Через год он перенес инсульт, правая половина тела оказалась парализованной. Владыка долго лечился. Лишь только он начал оправляться от тяжелейшего недуга, как его в июле 1962 года назначили исполняющим обязанности Калужского архиерея. 28 апреля 1963 года в день Жен-мироносиц епископ Стефан совершил литургию и скончался прямо на амвоне во время произнесения проповеди.
После блаженной кончины владыки Стефана маросейцы бережно сохраняли проповеди, письма владыки, навещали его могилу у алтаря Покровского храма близ платформы Отрадное в Подмосковье. (Подробнее ст.: Димитрий Пономаренко, диак. Епископ Стефан (Никитин). Жизнеописание. Документы. Воспоминания. Издательство ПСТГУ. М., 2010.)

Иерей Сергий Дурылин (1886-1954)

Родился в купеческой семье. Наделенный ярким литературным даром, писать начал рано. Уже в 1902 году сотрудничал с известным символистским издательством «Мусагет» и с основанным Л. Н. Толстым издательством «Посредник». С 1903 года находился под сильным влиянием учения Л. Н. Толстого, приобщился к революционным идеям. В 1904 году ушел из пятого класса Четвертой московской гимназии, так как после смерти отца должен был зарабатывать на жизнь частными уроками. В 1914 году окончил Московский археологический институт. Когда началась Первая мировая война, занял твердую православно-патриотическую позицию.
В 1912-1918 годах С. Н. Дурылин секретарь Московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева; с 1918-го лектор Богословских курсов, созданных по благословению Патриарха Тихона при Даниловом монастыре. Состоял в близком общении с епископом Феодором (Поздеевским), М. А. Новоселовым (ныне прославлен в лике новомучеников Российских). Ощутив высокую значимость монашества, стал ездить в Оптину пустынь. «Живую Церковь, Живое Тело я учуял только тогда, когда капелька живой воды Церкви капнула на меня с Оптиной пустыни» (дневник «Троицкие записки»; не опубликован) . После смерти матери, кончину которой перенес очень тяжело, просил благословения у Оптинского старца Анатолия (Потапова) на монашеский постриг, но тот ответил: «Носи монастырь в сердце своем». Что монашество не его путь, подтвердил Сергею Николаевичу и старец Алексий Мечёв, но дал благословение на принятие священнического сана. В марте 1920 года С. Н. Дурылин целибатом был рукоположен епископом Феодором (Поздеевским) во иерея к храму Святителя Николая в Клённиках и служил здесь до середины 1922 года.
В 1921 году иерей Сергий Дурылин стал настоятелем Боголюбской часовни у Варварских ворот в Москве (при этом в «свои» дни совершал литургии в Клённиках). Бытующее мнение, что этот шаг он совершил без благословения старца Алексия Мечёва, опровергается словами С. Н. Дурылина из его письма к И. А. Комиссаровой: «Пойми ты меня, дорогая дочь моя духовная; я горячо Батюшку люблю и уважаю его. <...> По его благословению я не пошел в монахи и принял священство значит, переменил всю свою жизнь. Все важные шаги моей жизни я не совершал без него» (архив Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина).
В Боголюбской часовне иерей Сергий и был арестован в июне 1922 года по трагическому стечению обстоятельств случайно, вместо другого священника. Приговорен к ссылке на два года. По



ходатайству многочисленных друзей, в числе которых были литератор Анастасия Цветаева, архитектор А. В. Щусев, музыкальный деятель Борис Красин, отправили его в Челябинск, где в то время создавался Археологический музей. Здесь отец Сергий смог применить свои обширные научные познания. Так как он был крайне неприспособленным в житейско-бытовом отношении, старец Алексий благословил поехать с ним в ссылку сестру маросейской общины Ирину Алексеевну Комиссарову: «Поезжай с ним, помоги ему, он нужен народу».
С 1924 года С. Н. Дурылин внештатный сотрудник Государственной Академии художеств в Москве. В 1927 году его вновь арестовали и выслали в Сибирь на три года. По отбытии ссылки с октября 1930 года он жил в городе Киржаче Владимирской области, куда в начале 1931 года к нему, находившемуся на грани нервного срыва из-за ожидания нового ареста, приезжал доктор С. А. Никитин (будущий епископ Стефан).
В 1933 году С. Н. Дурылин зарегистрировал брак с И. А. Комиссаровой. С ноября 1933-го проживал в Москве, в 1936-м переселился в поселок Болшево Московской области, где трудами Ирины Алексеевны был выстроен дом (в настоящее время в нем располагается Мемориальный дом-музей С. Н. Дурылина). Здесь Сергей Николаевич занимался литературной и научной работой. С 1934 года он член Союза советских писателей, с 1944-го доктор филологических наук, с 1945-го профессор, заведующий кафедрой русского и советского театра в ГИТИСе и старший научный сотрудник Института истории искусств АН СССР (сектор истории театра).
Вступление в брак целибатного священника не могло не искусить людей церковных, многие отвернулись от С. Н. Дурылина. Но для сохранения объективности мы должны сказать, что и в те годы, и тем более сейчас, когда доступнее стали находившиеся прежде под спудом архивы, этот поступок некоторыми исследователями объясняется так: необходимость заключения брака была продиктована уже оговаривавшейся выше крайней непрактичностью и беспомощностью Сергея Николаевича в быту, в решении организационных вопросов. И. А. Комиссарова осуществляла все внешние контакты с миром, вплоть до получения гонораров в издательствах, что и потребовало «супружеского» статуса, но отношения их оставались прежними братскими. Так или иначе, мы оставляем этот вопрос, равно как и вопрос по поводу высказываемых все чаще предположений, что иерей Сергий Дурылин после 1933 года продолжал служить тайно и окормлять кого-то из своего окружения, будущим биографам.
Необходимо также сказать, что не все маросейцы после заключения брака С. Н. Дурылиным порвали с ним общение. В частности, священник Сергий Никитин (будущий епископ Стефан) неоднократно бывал в Болшеве, а после перенесенного инсульта даже жил здесь некоторое время выхаживала его Ирина Алексеевна Комиссарова. Известно свидетельство владыки Стефана, что
С. Н. Дурылин сана с себя не снимал и от веры не отрекался. По словам С. Г. Дурылина, племянника Сергея Николаевича, в доме открыто висели иконы, но молитвы (скажем, перед едой) не читались. Среди маросейцев бытовало мнение, что разрешение властей на возвращение в родные края Сергей Николаевич Дурьиин получил в обмен на обязательство оставить в прошлом все касающееся веры в Бога.
Перед смертью С. Н. Дурылин завещал И. А. Комиссаровой похоронить его по ее усмотрению как мирянина или как священника. Скончался он в декабре 1954 года. Похоронен на Даниловском кладбище в Москве, где его отпели как мирянина, а в Киеве (там похоронен его дед) С. Н. Дурылина отпели как священника.

Священномученик Владимир Амбарцумов (1892-1937)

Родился в Саратове в семье учителя, лютеранина по вероисповеданию. В начале XX века семья переехала в Москву.
После окончания гимназии при Петропавловской лютеранской церкви Владимир поступил на математическое отделение Московского университета. В эти годы он стал членом христианского студенческого кружка и из лютеранства перешел в баптизм. После окончания университета все свои силы посвятил организации христианского студенческого движения в России и не оставил этой деятельности после запрещения ее советской властью. В христианских кружках, где вел занятия Владимир Амбарцумов, состоял ряд маросейских прихожан, в том числе будущие священники Валерий Поведский и Василий Евдокимов.
В 1926 году В. А. Амбарцумов, во многом под влиянием бесед с известным проповедником тех лет прот. Валентином Свенцицким, решительно перешел в Православие и через год принял священство. В 1928-1929 годах служил в московской Владимирской церкви в Старых Садех, а после ее закрытия в храме Святителя Николая в Петровско-Разумовском.
В эти годы отец Владимир сблизился с отцом Сергием Мечёвым и Сергеем Алексеевичем Никитиным впоследствии епископом Можайским Стефаном.
После ареста своего друга священника Василия Надеждина иерей Владимир в 1930 году возглавил осиротевший приход храма



Святителя Николая Чудотворца, что у Соломенной Сторожки, но пробыл здесь настоятелем недолго: в 1931 году, сомневаясь в каноничности местоблюстительства митрополита Сергия (Страгородского), ушел за штат. Служил тайно. Работал в различных учреждениях, помогая семьям сосланных или умерших в заключении священнослужителей.
Первый раз был арестован в 1932 году, но вскоре освобожден, второй раз в сентябре 1937-го. Расстрелян 5 ноября того же года на Бутовском полигоне под Москвой. Юбилейным Архиерейским Собором 2000 года причислен к лику святых.

Иерей Михаил Шик (1887-1937)

Родился в состоятельной еврейской семье. Его отец был купцом 1-й гильдии, почетным гражданином города Москвы. После окончания Первой московской гимназии в 1905 году Михаил поступил на историко-филологический факультет Московского университета, затем прослушал курс философии во Франкфуртском университете, таким образом в 1912 году окончив университет по двум специальностям всеобщей истории и философии. Владел десятью языками древними и современными. Работал в просветительском журнале «Колос», входил в историко-философский кружок Вернадских-Шаховских.
В 19141918 годах служил в армии в чине унтер-офицера инженерных войск. В 1918 году принял православие. Вскоре женился на княжне Наталье Дмитриевне Шаховской известной детской писательнице. Семья поселилась в Сергиевом Посаде, где Михаил Владимирович принимал участие в работе Комиссии по охране памятников искусства и старины Свято-Троицкой Сергиевой лавры, а также преподавал историю в Сергиево-Посадском педагогическом техникуме.
В1925 году митрополитом Петром (Полянским) рукоположен во диаконы; в том же году арестован и сослан в Туркестан. В ссылке в 1927 году рукоположен во священники. Был близок к отцу Сергию Мечёву. После возвращения в Москву с 1928 по 1930 год служил в храме Святителя Николая на Маросейке, где его очень тепло приняли прихожане, а с 1930 по 1931 год в Никольской церкви у Соломенной Сторожки. Преследуемый властями, вынужден был уехать из Москвы. Поселился в Малоярославце, совершал богослужения в устроенной им домовой церкви. На жизнь (в семье родилось пятеро детей) зарабатывал переводами и литературным трудом.
В 1937 году был арестован и 27 сентября расстрелян на Бутовском полигоне под Москвой.
Священномученик Василий Надеждин (1895-1930)
Родился в Москве в благочестивой семье служащего Дворцового управления. Предки его ревностно служили на церковных приходах Тамбовщины. В 1910 году окончил Заиконоспасское духовное училище, в 1920-м Московскую духовную академию. 7 июня 1921 года рукоположен Святейшим Патриархом Тихоном во иерея к церкви Святителя Николая у Соломенной Сторожки в Петровско- Разумовском, приход которой составляла преимущественно научная интеллигенция, сотрудники Петровской (ныне Тимирязевской) сельскохозяйственной академии. Как пастырь отец Василий имел особое попечение о молодежи, вступавшей в жизнь в богоборческое время. Был дружен со священником Владимиром Амбарцумовым, С. А. Никитиным (будущим епископом Стефаном).
28 октября 1929 года арестован. В Бутырской тюрьме встретился и имел продолжительную беседу с отцом Сергием Мечёвым, с которым был духовно близок. Приговорен к трем годам лагерей. В ноябре 1929 года отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения, но из-за прекращения навигации оставлен до весны в Кеми. 19 февраля 1930 года скончался в лагерной больнице от сыпного тифа и последовавшей гангрены. Прославлен в лике святых на Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 года.

Протоиерей Сергий Смирнов (1873-1945)

Родился в семье священника села Тропарево (ныне район Москвы) Василия Смирнова. В 1898 году окончил Московскую духовную академию, кандидат богословия. Был рукоположен во священники. До закрытия в 1929 году московской церкви Иоанна Предтечи на Малой Лубянке ее настоятель, протоиерей. По месту этого служения маросейцы именовали его «отец Сергий Лубянский».
Был духовником отца Сергия Мечёва и его матушки Евфросинии Николаевны.
В 1929 году после ареста отца Сергия Мечёва стал настоятелем храма Святителя Николая в Клённиках. К этому времени он уже очень плохо видел, заботы о храме взяли на себя отец Борис Холчев и староста Сергей Алексеевич Никитин. Вмести с ними он и был арестован в 1931 году. Ирина Сергеевна Мечёва записала такой рассказ владыки Стефана о пребывании их в Бутырской тюрьме. Отец Сергий вернулся в камеру с допроса крайне возмущенным: «Заставляли подписывать протокол, а сами слово „Бог” написали с маленькой буквы!»
Протоиерей Сергий Смирнов был приговорен к трем годам исправительно-трудовых лагерей, срок отбывал в Вишлаге. О даль
нейшей его судьбе пока известно только то, что из заключения он вернулся. Скончался 29 апреля 1945 года, похоронен на Введенском (Немецком) кладбище.

Иеромонах Савва (Борисов; 1865-1937)

В миру Сергей Евстратович Борисов. Родился в крестьянской семье в деревне Толстиково Тверской губернии. Занимался хлебопашеством. Был женат, имел семерых детей. После смерти жены решил стать монахом. Прошел курс послушнической школы и в 1906 году принял постриг с именем Савва в Москве на подворье Саввино-Сторожевского монастыря. Здесь же в 1910-х годах был рукоположен во иеромонахи.
Арестован в 1919 году по делу «О вскрытии мощей преп [сдобного] Саввы Сторожевского», приговорен к 10 годам тюрьмы. По амнистии срок ему сократили, а затем по ходатайству Красного Креста и вовсе досрочно освободили. Так как монастырь был уже закрыт, в 1921 году старец Алексий Мечёв принял иеромонаха Савву в своей церкви на Маросейке. Здесь отец Савва прослужил до 1929 года, когда был арестован вместе со священником Сергием Мечёвым. После ссылки поселился в Малоярославце. Вновь арестован 11 ноября 1937 года и через два дня расстрелян на Бутовском полигоне под Москвой.

Иеромонах Савва (Чиркин; 1881?)

В миру Кузьма Дмитриевич Чиркин. Родился в поселке Бутурли- новка Воронежской губернии в крестьянской семье. Окончил двухклассное училище. До 1904 года работал в чайной. О нем маросей- цы сохранили воспоминания как о человеке кротком и смиренном, весьма тихого нрава. Монашеский постриг принял в Саввино- Сторожевском монастыре в 1904 году. В 1918-1920 годах находился в тыловом ополчении при центральном военно-продвещевом складе (дневальный на конюшнях). В 1920 году был принят в Гефсиманский скит Троице-Сергиевой лавры. Рукоположен во иеромонахи. С 1923 года служил в церкви Святителя Николая в Клённиках и других московских храмах по приглашению. Вероятно, был знаком с иеромонахом Саввой (Борисовым), по ходатайству которого и оказался на Маросейке в большие праздники и воскресные дни служил здесь ранние обедни. Духовный сын отца Сергия Мечёва, замещал его, когда тот уезжал. Фактически являлся вторым священником в храме. В 1928 году принимал участие в отпевании преподобного Нектария Оптинского.
29 октября 1929 года арестован вместе со священниками Сергием Мечёвым и Константином Ровинским, а также О. А. Остолоповой, В. Ф. Евдокимовым и другими «мечёвцами». Приговорен к трем годам ссылки в Северный край. Вернувшись, проживал где- то вблизи границы Московской области. Две маросейские прихожанки навещали его, заботились о нем и принимали участие в его погребении. К сожалению, год смерти не записан. Известно только, что скончался он в день памяти преподобного Феодосия Тотемского 10 февраля.

Иеромонах Александр (Ильин; 1880-1942)

Отец Александра Михайловича Ильина, по некоторым сведениям, владел булочной в московской Старой Немецкой слободе, на Разгуляе. В семье было девять детей, и после смерти матери в 1899 году заботы о шестерых младших братьях и сестрах легли на плечи Александра. По его словам, он получил «городское образование», с 1898 по 1917 год работал конторщиком, а с 1917 по 1929-й бухгалтером на Северной (Московско-Ярославской) железной дороге.
В 1929 году по благословению Святейшего Патриарха Тихона рукоположен во иеромонахи. С 1929 по 1931 год служил в московской церкви Святителя Николая в Подкопаях, после закрытия которой в апреле 1931 года перешел в храм Святителя Николая на Маросейке. В приходе его любили, и он относился к прихожанам с «любовью всепрощающей». Именовали его «горбатеньким», так как он действительно имел небольшой горб. В 1932 году именно ему довелось совершить последнюю перед закрытием Николо- Клённиковского храма литургию на праздник Благовещения. Это было в апреле, а в августе иеромонаха Александра арестовали по «Делу Звездинского и др [утих]» (суть обвинения неприятие Декларации митрополита Сергия (Страгородского) и причастность к «Истинно-Православной Церкви»). Приговор три года ссылки в Западную Сибирь. Из Нарыма отец Александр вернулся в 1934 году и тайно жил у своих духовных чад, нигде не оставаясь даже на вторую ночь. Литургию служил ежедневно. Об этом узнали в органах. В дом к Ильиным нагрянули с обыском и ордером на арест. Но арестовали не скрывавшегося священника, а его младшего брата Сергея Михайловича Ильина (это был третий его арест). Началось следствие. Основные показания дела относились не к Сергею Михайловичу, а к его брату-священнику. Но младший брат ни словом не обмолвился об ошибке. В ноябре 1937 года С. М. Ильин был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян на Бутовском полигоне. Отец Александр более не арестовывался; перед Великой Отечественной войной он поселился в Калуге в частном доме.
В 1942 году в дом попала бомба. Чудом все жильцы успели выскочить на улицу, но стоял холодный апрель отец Александр простудился, заболел воспалением легких, отчего и скончался.

Протоиерей Петр Константинов

Жил в поселке Загорянка (ныне в Щелковском районе Московской области), а потому на Маросейке именовался «Загорянским». В храме Святителя Николая в Клённиках начал служить еще при отце Алексии, при нем же был арестован. Обстоятельства забылись, следственное дело пока не обнаружено.
После освобождения отец Петр, не имея средств к существованию, одетый в лохмотья, просил милостыню около церкви в городе Ташкенте. Его узнал правящий архиерей, пользовавшийся ранее гостеприимством отца Петра в Загорянке, и назначил на приход. Известна только одна фотография 1949 года, запечатлевшая протоиерея Петра Константинова в Средней Азии вместе с отцами Борисом Холчевым и Феодором Семененко.
14 декабря 1953 года протоиерей Петр Феодорович Константинов указом № 113 епископа Ташкентского и Среднеазиатского Ермогена (Голубева) уволен за штат. Будучи к этому времени уже больным человеком преклонного возраста, он отправился в Глинскую пустынь, где, видимо, и скончался 21 ноября (4 декабря) в двунадесятый праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Год неизвестен.
Протоиерей Владимир Отт (19011992)
Родился в Москве в семье немцев по национальности и лютеран по вероисповеданию Вильгельма (Василия, как его звали коллеги торговые служащие и даже родственники) и Марии Отт. В 1919 году окончил лютеранскую приходскую Петропавловскую гимназию и поступил в Московский университет, однако в связи с Гражданской войной вынужден был оставить учебу и пойти работать конторщиком в коллегию заводов по изготовлению гранат. Затем поступил в Московское высшее техническое училище («Бауманское»), где проучился год, и перешел во Вхутемас (Высшие художественные курсы).
В храм Николы-Клённики на Маросейке Владимир Васильевич пришел в 1921 году был певчим левого хора, чтецом, занимался уборкой в алтаре, а в декабре над ним был совершен чин присоединения к Православию. В сентябре 1929-го он обвенчался с регентом маросейской церкви Анной Васильевной Тарасовой, а через полтора месяца бьи арестован за «участие в антисоветской



группе священника Мечёва» (по делу группы «„Духовные дети” отца Сергия Мечёва»). Три года ссылки отбывал в Шенкурском районе Архангельской области, после чего поселился в Орле, где работал техником-нормировщиком на строительстве завода № 3.
Осенью 1937 года второй арест. Приговор 10 лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей). Лишь в октябре 1947 года он вернулся к жене и сыну в Орел, устроился на работу в трест «Подстрой» и, быстро продвигаясь по службе, с 1951 года стал главным инженером Нарышкинской конторы. В 1952 году безвременно скончалась матушка Анна Васильевна, а в 1953-м Владимир Васильевич подал заявление на имя епископа Орловского и Брянского Флавиана (Иванова): «Мне удалось наконец получить согласие на увольнение с гражданской службы. Сроком ликвидации Нарышкинской конторы „Водстроя” назначено 20 сентября, после чего я полностью отдаю себя в Ваше Архипастырское распоряжение».
В октябре 1953 года Владимир Васильевич Отт был рукоположен во иереи и назначен настоятелем Троицкой церкви в селе Шахово Брянской области. На первую его литургию пришли 22 человека, на вторую уже около 50.
Летом 1958 года иерея Владимира Отта перевели настоятелем Воскресенской церкви на Афанасьевском кладбище города Орла. И вновь главным устремлением отца Владимира было создание церковной общины наподобие той, что была в московской церкви Святителя Николая на Маросейке. Литургию служил почти каждый день. К себе был весьма строг.
В местных органах власти нарастало недовольство деятельностью «афанасьевского попа». В итоге отец Владимир оказался «уволенным на покой согласно прошению». Потом был год настоятельства в Знаменской церкви села Жукове Белгородской области, однако начались «хрущевские» гонения на Церковь, и приход в Жукове упразднили.
Последнее место служения иерея, а затем протоиерея Владимира Отта Ильинская церковь в слободе Ездоцкая (ныне в границах города Старый Оскол) Белгородской области. В 1961 году он получил сюда назначение и поселился в церковной ограде в каменной сторожке. Несмотря на возраст, плохое зрение и перенесенные страдания отец Владимир был полон сил и планов. Вел оживленную переписку, поддерживал связь с «Журналом Московской Патриархии», начал писать воспоминания под названием «Сага о нашей семье», по поводу которых протоиерей Владимир Русин сказал, что это «не просто мемуары, но и своеобразный учебник по истории Русской Церкви XX века».
В мае 1984 года протоиерей Владимир Отт вышел за штат на покой, так как полностью ослеп. Однако до самой своей кончи
ны он оставался душой прихода, живя все в той же сторожке при храме. Принимал посетителей, приезжавших к нему со всех концов страны. Светлые воспоминания о нем сохранили многие его духовные чада и священники и миряне. Иных он крестил, иных утешил, иных заставил задуматься о своей душе. За несколько лет до кончины протоиерей Владимир пережил еще одну великую скорбь смерть единственного сына Сергея, названного в честь первого духовника отца Сергия Мечёва.

Иерей Роман Ольдекоп (1902-1971)

Родился в Санкт-Петербурге в семье служащего, потомственного дворянина. Затем семья переехала в Москву, где после окончания гимназии Общества при реформаторской церкви в 1917 году Роман поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Увлекался философией. По свидетельству историка литературы и филолога А. В. Чичерина, его однокурсники, ставшие близкими друзьями, в том числе и Роман Владимирович Ольдекоп, «шутя, но не без серьезных оснований называли себя последними русскими философами».
Был духовным сыном отца Сергия Мечёва, алтарником храма Святителя Николая в Клённиках, пел и читал на клиросе. Старейший прихожанин маросейского храма В. В. Быков вспоминал, что до 1928 года Роман Ольдекоп на слух записывал проповеди отца Сергия, затем несколько прихожан соборно их редактировали. Так получился большой том проповедей, напечатанный в пяти экземплярах, один из которых был подарен отцу Сергию.
На жизнь Р. В. Ольдекоп зарабатывал частными уроками, литературным трудом. В 1930 году некоторое время работал в «Химпроекте», откуда «был вычищен как участник в церковном служении». В 1931-м арестован вместе с отцами Сергием Смирновым, Борисом Холчевым, С. А. Никитиным (будущим епископом Стефаном) и другими маросейскими прихожанами. Получил пять лет лагерей, которые отбывал в Пермском крае, в Вишерском лагере. После освобождения в 1935 году поддерживал тесную связь с отцом Сергием Мечёвым. В 1938 году был тайно рукоположен во иерея епископом Мануилом (Лемешевским). На открытое служение не выходил.
В 1941-1945 годах воевал в рядах Советской армии. С 1945 по 1950 год проживал в городе Мариуполе, с 1950-го в Коломне, где работал бухгалтером.
Написал монографию «Богослужение в жизни Православной Церкви» (не опубликована).



Протоиерей Валерий Поведский (1901-1973)

Родился в семье священника села Збоево Ржевского уезда Тверской губернии. Учился в местной начальной школе, а затем в гимназии, после революции преобразованной в школу 2-й ступени. В 1919 году окончил экстерном Егорьевский электромеханический техникум, в 1920-м поступил в Московское высшее техническое училище («Бауманское»), откуда был отчислен с 4-го курса за выступление в защиту Церкви на антирелигиозном диспуте. Валерий Владимирович не боялся никакой работы, трудился электромонтером и грузчиком в студенческой артели, копировщиком- чертежником на московском заводе «Красная Пресня», конструктором на машиностроительном заводе № 3 (Пресненский механический) и некоторых других предприятиях.
В храм Святителя Николая в Клённиках пришел в 1920 году. Обладая красивым тенором, пел на правом клиросе (его младший брат Борис на левом). Все свободное время отдавал чтению духовной литературы, особенно близок ему был авва Дорофей. По свидетельству В. В. Быкова, Валерий Поведский организовал на Маросейке кружки по черчению, столярному, слесарному и переплетному делу. Благодаря ему многие маросейские сестры получили профессию чертежниц и потом смогли найти работу в конструкторских бюро и на заводах.
В 1924 году Валерий Владимирович был арестован как член «нелегальной контрреволюционной организации Христианский студенческий союз». Приговор полтора месяца заключения в Бутырской тюрьме.
В 1930 году в ссылке в Вологодской области отец Сергий Ме- чёв обручил В. В. Поведского и певчую правого клироса Николо- Клённиковского храма Надежду Георгиевну Зубкову. В 1933 году семья оказалась в Орле. По некоторым сведениям, переехали туда Поведские не добровольно, а были высланы. Живя в Орле, Валерий Поведский поддерживает тесную связь со своим духовником отцом Сергием Мечёвым. В 1938 году по благословению отца Сергия в Калининской области он был тайно рукоположен во иерея епископом Мануилом (Лемешевским).
После захвата Орла немцами семья Поведских с пятью детьми (младшей было всего 5 месяцев) бежала по направлению отступления советских войск, но безуспешно. Из записки иерея Валерия (без даты): «Прошел около 12 километров и там, а селении Хутор Степь, утомленный, ночевал и уже больше не смог двигаться, не имея сил и средств тащить дальше детей, а главное потеряв ориентацию относительно расположения тех и других войск. Так оказались мы во временной оккупации. Все родные остались за линией фронта». И далее из анкеты (1945 год): «Похоронили годовалую дочь Екатерину, умершую 2 августа 1942 года <... > от недоедания на второй день после моего официального открытого служения в церкви села Посолово Орловской области. <...>24 июля 1943 года вместе с населением был угнан отступающими немцами. Шли пешком более месяца. <... > Были во временных лагерях (Почеп и Си- незёрки), 28 августа 1943 года поездом привезены в лагерь Клоога в ЭССР. Опять по какому-то подозрению я с семьей был переведен в барак лагеря № 12 Пыльюола, находившийся под особым надзором и в изоляции от других». В эти годы отец Валерий пережил и арест немецкой полицией, и трагическую гибель при бомбежке шестилетнего сына Николая, и заключение в лагере для перемещенных лиц.
В ноябре 1943 года заботами священника Михаила Ридигера, отца Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, иерей Валерий Поведений был вызволен из лагеря и в январе 1944- го назначен настоятелем Скорбященской церкви прихода Ситси- Таллин; в 1947 году переведен во Введенскую церковь подворья Пюхтицкого Успенского женского монастыря в Таллине, но еще два года продолжал окормлять и приход Ситси-Таллин. С октября 1959 года и до самой своей кончины отец Валерий был настоятелем церкви Святителя Николая Чудотворца в Таллине.
По словам митрополита Таллинского и Эстонского Корнилия (Якобса), отец Валерий Поведений был пастырем всего города Таллина. Его любящее сердце принимало в себя скорби и радости всех обращавшихся к нему. На похоронах протоиерея Валерия Никольский храм был переполнен молящимися, как на Пасху. «Я беру на себя ответственность утверждать, что жизнь отца Валерия это жизнь в святости. У каждого свой характер, свои изъяны и недостатки. А в нем этого вовсе не ощущалось только сердечная чистота. Он был и навсегда останется в моем сердце и в памяти как пастырь с „чистым сердцем”, который „узрел Бога”». Сам отец Валерий в одном из писем так сказал о маросейских пастырях и о себе: «Отец Алексий это был профессор, отец Сергий врач, остальные фельдшеры, санитары и т. д. К этим „и т. д." принадлежу и я грешный».

Иерей Константин Апушкин (1898, по другим источникам, 1899-1965)

Родился городе Чухломе Костромской губернии в небогатой дворянской семье коллежского асессора и уездного пристава Константина Алексеевича и его супруги Ольги Ивановны Апушкиных. После окончания Костромской гимназии с 1918 года служил в Центральном совете Российского пищевого научно-технологического института делопроизводителем, счетоводом. В 1920 году поступил в Петровскую («Тимирязевскую») сельскохозяйственную академию.



На Маросейку Константина Апушкина привел его товарищ по Христианскому студенческому союзу (ХСС) Владимир Чертков. Сначала Константин был духовным сыном старца Алексия Мечёва, а после его кончины отца Сергия. В 1924 году К. К. Апушкина арестовали вместе с другими членами ХСС, но через три дня освободили под подписку о невыезде. В 1932-м он был вновь арестован и приговорен к трем годам ссылки в Казахстан. В 1936 году женился на маросейской прихожанке Елене Владимировне Быковой.
В 1938 году епископом Мануилом (Лемешевским) по представлению отца Сергия Мечёва тайно рукоположен во иереи. В начале 1940-х в результате показаний, данных епископом Мануилом по поводу совершенных над «мечёвцами» тайных хиротоний, был подвергнут аресту и жестокому допросу, но вскоре освобожден, поскольку твердо отрицал факт рукоположения. Иерейство свое тщательно скрывал: даже зять (заслуженный профессор МДА К. Е. Скурат), в 1958 году женившийся на старшей дочери Апушкина, до самой смерти отца Константина не был посвящен в эту тайну. Постоянно посещал службы в московском храме Илии Обыденного, исповедовался и причащался по мирянскому чину.
По свидетельству В. В. Быкова, родного брата супруги отца Константина, тот «был добрый, отзывчивый, спокойный. Временами полностью погружался в духовную литературу, отрешаясь от окружающей суеты. Служил только в кругу своей семьи».

Иерей Борис Васильев (1899-1976)

Родился в Москве в семье врача. Окончил частную гимназию Адольфа на Арбате (Пятая московская гимназия, директором которой служил педагог и филолог А. В. Адольф). В 1919 году поступил на биологическое отделение физико-математического факультета Московского университета, который окончил в 1925 году по специальности «народоведение» (кафедра антропологии). В совершенстве владел несколькими языками. В студенческие годы был активным участником религиозно-философского кружка, где познакомился со своей будущей женой Татьяной Ивановной Куприяновой. Отец Сергий Мечёв читал лекции в этом кружке. Вскоре Борис Александрович стал прихожанином храма Святителя Николая в Клённиках.
В начале 1920-х годов трижды подвергался обыскам.
С 1925 по 1929 год Б. А. Васильев старший помощник хранителя Сибирского отдела, затем научный сотрудник Центрального музея народоведения (Румянцевского музея).
В 1925 (1926?) году арестован, четыре месяца провел в Бутырской тюрьме. В 1929-м вновь арестован по делу «„Духовные дети” отца Сергия Мечёва». Приговор три года ссылки в Северный край. Отбывал срок в Шенкурске, куда к нему приехала его невеста Татьяна Куприянова, брак с которой по благословению отца Сергия Мечёва был заключен в 1932 году. Хотя в том же 1932 году истекал срок ссылки, вместо освобождения Б. А. Васильев был переведен в город Вятку (с 1934 года Киров). Там он работал научным сотрудником в областном краеведческом музее, преподавал географию в Третьем Кировском педагогическом институте.
Только в 1936 году Б. А. Васильев смог вернуться в Москву. Заведовал отделом научных фондов музея антропологии Московского университета. Связь с духовным отцом не прерывалась. В 1938 году Борис Александрович оказался в числе четырех иереев, тайно рукоположенных по представлению отца Сергия епископом Мануилом (Лемешевским). По обстоятельствам времени на открытое служение не выходил.
В 1941 году арестован в третий раз и приговорен к ссылке в Кировскую область, где находился до 1944 года. Поскольку во второй половине 1920-х годов Б. А. Васильев работал в этнографическом отделе Румянцевского музея и собрал большой научный материал, участвуя в Тунгусской экспедиции (1927-1928), в ссылке написал кандидатскую диссертацию по теме «Медвежий праздник у орочей», которую и защитил в 1946 году.
Этнограф, антрополог, литературовед Б. А. Васильев, трудясь в Институте этнографии АН СССР, готовил к печати «сибирский» том издания «Народы мира» (предпринятого издательством «Советская энциклопедия»). Он также преподавал историю древнего мира в Калининском педагогическом институте (1947), в Рязанском пединституте (1953), с 1953 по 1960 год заведовал антропологическим музеем МГУ, оставил заметный след в научной жизни.
После смерти в 1954 году своей супруги Т. И. Куприяновой женился вторично на В. Я. Василевской (она училась вместе с Т. И. Куприяновой в университете). Следует заметить, что факт заключения второго брака, не позволившего иерею Борису продолжать священническое служение, ясно указывает на объективную обоснованность тревог и сомнений, владевших отцом Сергием Мечёвым в Кадникове, когда ему пришлось принимать решение, давать ли благословение на брак Б. А. Васильева и Т. И. Куприяновой (явная неоднозначность отношения отца Сергия к данному союзу четко прослеживается в публикуемой в этой книге переписке Б. А. Васильева и Т. И. Куприяновой со своим духовным отцом.)
Будучи на пенсии, Б. А. Васильев написал книгу «Духовный путь Пушкина» (М., 1994), получившую высокие отзывы специалистов. Перед смертью завещал отпевать себя как чтеца, что и было исполнено в храме Илии Пророка в Обыденском переулке.



Протоиерей Феодор Семененко (19021975)

Родился в семье рабочего. Окончил Одесскую гимназию и два курса Московского университета. Экономист-плановик по труду. В молодые годы Федор Никанорович Семененко был иподиаконом у епископа Богородского (единоверческого) Платона (Руднева), викария Московской епархии. С 1919 по 1935 год работал по специальности в различных учреждениях Москвы.
В начале 1920-х годов служил алтарником в московском Николо-Подкопаевском храме, окормлял ея у старца Алексия Мечёва в Николо-Клённиках. После закрытия Николо-Подкопаевского храма перешел на Маросейку. В августе 1932 года отец Сергий Мечёв благословил брак Федора Никаноровича Семененко и маросейской прихожанки Александры Александровны Цуриковой. Венчание состоялось в единоверческой церкви на Самокатной улице в Москве. 24 марта 1935 года по благословению отца Сергия и представлению епископа Платона (Руднева) тайно рукоположен во иереи епископом Афанасием (Сахаровым). По свидетельству В. В. Быкова, первое время после рукоположения совершал литургии у него на квартире в Козихинском переулке или у себя дома.
Супруга отца Феодора Александра Александровна происходила из семьи предводителя дворянства Тульской губернии. После революции Цуриковы переехали в Москву, поселились на Бакунинской улице, крайне бедствовали. Брат Александры Александровны, Николай, воевал в Белой армии, оказался в Праге, где состоял в монархической партии. В связи с этим в 1930-х годах на Цуриковых обрушились аресты. В результате семья Семененко в 1936 году была выслана в Рыбинск. Здесь отец Феодор работал начальником планового отдела, а Александра Александровна начальником отдела снабжения на комбикормовом заводе.
В те же годы в Рыбинске жили отец Сергий Мечёв и отец Борис Холчев, сюда приезжали многие маросейцы.
После войны отец Феодор первым из маросейских священников решил выйти на открытое служение. В 1948 году епископом Ташкентским и Среднеазиатским Гурием (Егоровым) принят в состав клира Ташкентской епархии. Священник, а с 1949 года ключарь Успенского кафедрального собора города Ташкента, член епархиального совета. С 1951 годанастоятель ташкентской кладбищенской церкви Святого благоверного князя Александра Невского. С марта 1953 года секретарь епархиального управления.
Как пишет в своих воспоминаниях В. В. Быков, протоиерей Феодор и его матушка к концу жизни «купили или построили дом на станции Немчиновка Белорусской железной дороги, но соседи его подожгли. Похоронены в Подмосковье, в Щелковском районе».



Священник Николай Пульхритудов (1898-1969)

Николай Михайлович Пульхритудов родился в Пензе в семье священника. Окончил Пензенскую духовную семинарию. До своего рукоположения был иподиаконом епископа Пензенского Иоанна (Поммера), являлся его активным помощником в борьбе с обновленческим расколом. Великим постом 1923 года епархиальный съезд духовенства в Пензе признал власть обновленческого Высшего церковного управления. Несколько священников, возглавляемые отцом Николаем, отказались присоединиться к этому решению и были арестованы. Приговор заключение в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения), где отец Николай работал фельдшером. После освобождения в 1924 или в 1925 году оказался в Москве. Вероятно, по рекомендации Т. И. Куприяновой, знавшей отца Николая еще по жизни в Пензе, служил на Маросейке. В общине его так и называли «Пензенский». Вернулся в Пензу, где в 1930-х годах был вновь арестован. В ссылке познакомился с епископом Лукой (Войно-Ясенецким). После освобождения работал сторожем в музее-усадьбе «Кусково» под Москвой. Однажды его зверски избили местные жители за то, что он не разрешал им пасти скот в усадебном парке.
Будучи глубоко и разносторонне образованным человеком, подрабатывал переводчиком в одном из издательств. Интересовался медициной (в особенности гомеопатией) и всегда старался советом и делом помочь ближним в болезни. Тайно служил на дому. Связи с маросейской общиной не прерывал.
По некоторым данным, имел сан протиерея, но документальных тому подтверждений не обнаружено.
Похоронен на Немецком (Введенском) кладбище в Москве на участке Куприяновых.

Протоиерей Георгий Ивакин-Тревогин (1903-1980)

Родился в Москве в семье, которую, по его словам, «нельзя [было] назвать религиозной. Кто хотел мог молиться, кто хотел мог не молиться; ходить в церковь не препятствовалось». Георгий же рано начал интересоваться религиозными вопросами, любил бывать в храмах. В конце 1919 - начале 1920 годов он со школьными товарищами отправился в Гефсиманский скит, затем в Зосимову пустынь. Поездка эта произвела на них неизгладимое впечатление, и в 1921 году они совершили паломничество в Оптину пустынь, где их приняли иеромонах Анатолий и иеромонах Нектарий.
Георгий Николаевич учился в немецкой школе, в которой познакомился со своей будущей супругой Валентиной Карловной Зорге. Поженились они в 1922 году. Вместе стали посещать храм в Клённиках. Отец Алексий Мечёв принял Валентину Карловну из лютеранства в Православие, при миропомазании назвав свое имя в качестве восприемника, а крестной стала Евфросиния Николаевна, матушка отца Сергия Мечёва. Отец Сергий и венчал Валентину с чтецом Георгием 15 апреля 1923 года, так как старец Алексий болел.
Георгий Николаевич был очень близок к старцу Алексию, о чем свидетельствует и такой факт: именно его Батюшка иногда посылал отнести просфору Патриарху Тихону. Алтарнику Георгию Тревогину довелось сопровождать гроб с телом почившего отца Алексия из Вереи в Москву.
В 1928 году Г. Н. Тревогин впервые подвергся аресту. Провел в тюрьме несколько месяцев.
Окончил физико-математический факультет Московского университета и в 1932 году аспирантуру в НИИ математики и механики при МГУ. Преподавал математику в Сельскохозяйственной академии имени С. А. Тимирязева (бывшей Петровской), Учительском институте и Бауманском машиностроительном техникуме.
Вся жизнь семьи Тревогиных была связана с Маросейкой, здесь они стали одними из самых активных прихожан, крестили двух своих сыновей Серафима и Николая, трагически погибших в годы Великой Отечественной войны.
Георгий Николаевич мечтал стать священником, но по обстоятельствам времени принял сан только спустя десятилетия.
В 1938 году последовал второй арест. На этот раз он был осужден на восемь лет, отбывать которые его направили в Карелию на Пудожстрой. У Георгия Николаевича было больное сердце, в заключении он стал инвалидом и по этой причине был «актирован» (т. е. освобожден как безнадежно больной) на три года раньше срока. В третий раз Г. Н. Тревогина арестовали в 1949 году, и до 1954-го он находился в строительно-трудовых лагерях. После освобождения его пригласил в Ташкент духовный друг еще со времен Маросейки отец Феодор Семененко. Здесь в 1955 году владыка Ермоген (Голубев) рукоположил Георгия Тревогина во диаконы, а затем во иереи. Пять лет прослужил он в Андижане, где был настоятелем Всехсвятского храма, а затем получил перевод в Ташкент. Здоровье отца Георгия было подорвано в лагерях, он часто болел, но не терял силы духа. Иногда служил в Успенском кафедральном соборе, писал богословские труды, проповедовал.
Поскольку в лагерях отцу Георгию приходилось часто исполнять обязанности бухгалтера, однажды в Ташкенте он сказал о себе дочери протоиерея Сергия Мечёва Елизавете Сергеевне: «Знаешь, я постепенно превращаюсь из бухгалтера в иерея».
Скончался отец Георгий Ивакин-Тревогин в Ташкенте, его матушка, в прежние годы маросейская прихожанка Валентина Карловна (урожденная Зорге), отошла ко Господу 1 февраля 1993 года.



Профессор-протоиерей Петр Гнедич (1906-1963)

Потомок известной дворянской фамилии, давшей русской литературе поэта и переводчика «Илиады» Н. И. Гнедича и автора «Истории искусств с древнейших времен» П. П. Гнедича. Мать Петра Викторовича была учительницей, отец юристом, до революции занимавшим посты члена окружного суда, члена коллегии защитников.
П. В. Гнедич имел незаконченное высшее образование два года учился в Московском литературном институте и один год в Калининском педагогическом, однако был человеком чрезвычайно образованным, начитанным, владел несколькими языками (французским в совершенстве). Каким образом до поступления в названные выше вузы Петр Викторович оказался в Майкопе, неизвестно, но в его личном деле, хранящемся в Московской духовной академии, значится: в 1925-1927 годах работал счетоводом Профтехкассы в Майкопе. Затем были три года учебы. Именно в это время, в 1927-1930 годах, Петр Викторович сблизился со священниками маросейского круга отцами Владимиром Амбарцумовым и Борисом Холчевым, С. А. Никитиным (будущим епископом Стефаном), высокую духовную дружбу с которыми пронес через всю свою жизнь.
В 1932 году П. В. Гнедича сослали в Алма-Ату. Здесь он встретился с маройсейской прихожанкой Еленой Владимировной Быковой (в замужестве Апушкиной), также отбывавшей ссылку в Казахстане. В 1934 году вернулся в Москву, но через пару недель вновь уехал в Алма-Ату. Как пишет В. В. Быков, «возможно, он привык к этому городу, а может быть, ему просто запрещалось проживать в крупных российских городах».
В 1946 году Петр Викторович поступил в Московскую духовную академию. В архиве храма Святителя Николая в Клённиках хранится его рукопись «В пятницу недели о „мытаре и фарисее” и в день памяти святителя Григория Богослова» (7 февраля /25 января 1947 года) с авторской надписью отцу Борису Холчеву: «Горячо любимому учителю и другу посвящаю начало моего служения Слову словом». В 1949-м П. В. Гнедич окончил Академию со степенью кандидата богословия. Его сочинение обзор русской богословской литературы о догмате искупления получило высокую оценку профессора-протоиерея С. Савинского. В том же 1949 году П. В. Гнедич отправился в Среднюю Азию, где служил отец Борис Холчев. В ноябре епископ Гурий (Егоров) посвятил его в сан диакона, а затем пресвитера. Некоторое время отец Петр служил в Ташкентском кафедральном Успенском соборе, затем покинул Среднюю Азию и с 1950 года по приглашению митрополита



Ленинградского и Новгородского Григория (Чукова, почившего в 1955 году) работал в Ленинградской духовной академии помощником библиотекаря, доцентом по кафедрам догматического богословия и гомилетики. Служил в Троицкой (именуемой «Кулич и Пасха») церкви Ленинграда, а с 1955 года полностью посвятил себя пастырской деятельности.
В 1962 году протоиерей Петр Гнедич защитил магистерскую диссертацию «Догмат искупления в русской богословской науке последнего пятидесятилетия (1893-1944 гг.)» одну из лучших работ в отечественной богословской науке по основополагающему пункту христианского вероучения догмату искупления.
10 января 1963 года Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский) утвердил протоиерея Петра в звании профессора МДА, а 19 августа от него в Академию пришла телеграмма: «Узнав о скоропостижной кончине профессора Академии протоиерея Петра Гнедича, разделяю скорбь Академии о усопшем и присоединяю свои молитвы о его душе».
Кончина профессора-протоиерея Петра Гнедича скорбью отозвалась в сердцах всех, кто знал его близко. Архимандрит Борис (Холчев) писал: «Умер мой самый большой духовный друг Петр Гнедич. И мне больно».
Сегодня интерес к трудам отца Петра Гнедича весьма велик. В предисловии к «Догмату искупления...» протоиерей Максим Козлов пишет: «Публикуя труд нашего великого предшественника, надеемся, <...> что [работа эта] явится очень важным мерилом, по которому многие современные молодые авторы смогут проверять не только букву, но и дух своих богословских сочинений».
Как свидетельствовал В. В. Быков, «отец Петр всю свою жизнь чтил память священномученика Сергия Мечёва, считая его великим подвижником и молитвенником». А сам отец Сергий, по воспоминаниям его дочери Елизаветы Сергеевны, «очень любил отца Петра».
Примечательно и то, что после кончины протоиерея Петра Гнедича у него не осталось никаких ценных вещей, кроме замечательной библиотеки, которую он завещал своим друзьям.

Протоиерей Василий Евдокимов (1903-1990)

Родился в городе Козлове (с 1932 года Мичуринск) Тамбовской губернии в благочестивой семье бакалейщика Федора Михайловича Евдокимова и его супруги Александры Андреевны. В 1914 году окончил первым учеником церковноприходскую школу, но учиться далее в гимназии отец ему не позволил, сказав: «Пусть привыкает к скрипу телег». После экспроприации в 1918 году отцовской бакалейной лавки Василий поступил на службу в картографический отдел штаба Южного фронта Красной Армии. Здесь юноша был посыльным и освоил делопроизводство, что позволило ему в начале 1920-х годов работать делопроизодителем в различных государственных учреждениях Козлова. В 1924 году старец-игумен Иларий благословил его иподиаконствовать у местного архиерея архиепископа Димитрия (Добросердова). После отъезда владыки в Москву Василий оказался безработным и отправился к оптинскому старцу Нектарию в Холмищи за советом. Старец сказал: «Пойдешь по церковной дороге постигнет благополучие, не пойдешь по церковной дороге постигнет злополучие». Так Василий Федорович снова оказался у архиепископа Димитрия, но уже в Москве. Жил у друзей, принимал участие в занятиях кружка по изучению Священного Писания, которые проводил будущий священномученик Владимир Амбарцумов.
В 1926 году В. Ф. Евдокимов вновь побывал у старца Нектария, который благословил его окормляться у отца Сергия Мечёва. Так он стал прихожанином храма Святителя Николая в Клённиках, работал здесь сторожем. В 1929 году был арестован вместе с отцом Сергием Мечёвым и другими маросейцами. Приговорен к трем годам лагерей. Срок отбывал на Соловках и в Лодейном Поле. В1932 году вернулся в Москву на Маросейку, но в 1933-м был вновь арестован. В столыпинском вагоне заключенных доставили в Сызрань, продержали там неделю, а потом отправили в Ташкент на пересыльный пункт. Отсюда Василий Федорович попал на этап, который отправляли на строительство канала МоскваВолга. В 1935 году был освобожден из Дмитровлага и на три года сослан в Ковров. В 1938-м оказался во Владимире, где познакомился с епископом Афанасием (Сахаровым), участвовал в тайной евхаристической жизни небольшой общины, образовавшейся вокруг Владыки. Затем оказался в Калинине, где до 1940 года нелегально жил возле священника Сергия Мечёва, заботясь о своем духовном отце. Работать устроился бухгалтером. Перед началом Финской кампании попал в больницу, а когда выписался, мобилизация уже закончилась. «Это тебя Господь сохранил за то, что ты мне помогаешь», сказал отец Сергий.
С осени 1940 года жил в селе Орудьево Дмитровского района Московской области. В августе 1941 года В. Ф. Евдокимов обвенчался с маросейской прихожанкой Татьяной Алексеевной Давыдовой, происходившей из дворянского сословия, которая была особенно близка к отцу Сергию часто ездила к нему в ссылку, передавала письма и продукты, помогала по хозяйству.
Вскоре В. Ф. Евдокимова призвали в армию. Ему присвоили звание техника-интенданта и определили на Калининский фронт
в инженерно-строительный батальон. Демобилизован он был летом 1942 года. С этого времени семья Евдокимовых проживала в Москве, но в 1948 году Василию Федоровичу предложили покинуть столицу как человеку, побывавшему в лагерях. До 1953 года он жил во Владимире, работал бухгалтером, а затем по приглашению отца Бориса Холчев а, знавшего его по Маросейке, переехал в Ташкент.
В 1954 году архиепископ Ташкентский и Среднеазиатский Ермоген (Голубев) рукоположил Василия Евдокимова во диаконы, а затем во иереи. На смущение Василия Федоровича, что он недостоин столь ответственного служения, отец Борис сказал: «Принимайте сан за послушание старцу Нектарию».
В 1954-1955 годах отец Василий был вторым священником храма в городе Фергане Узбекской ССР. С октября 1955 года служил настоятелем церкви Михаила Архангела в городе Ош Киргизской ССР, был благочинным Южной Киргизии. В 1961 году за противодействие властям по закрытию Михайло-Архангельского храма был лишен регистрации и выдворен из Оша, вернулся в Ташкент, состоял клириком ташкентского кафедрального Успенского собора, заведовал епархиальной свечной мастерской.
В 1987 году отец Василий вышел за штат и переехал в Москву. Последние годы жизни он много молился об открытии дорогого ему Николо-Клённиковского храма, но, прикованный к постели, в декабре 1990 года не смог присутствовать на торжестве его освящения. 16 декабря приобщился Святых Христовых Таин, а 18-го, во время всенощной под Николу зимнего престольный маросейский праздник мирно отошел ко Господу. Отпевали отца Василия Евдокимова последнего священника, близко знавшего и горячо почитавшего священномученика Сергия Мечёва в только что возвращенном Церкви Никольском храме на Маросейке.

Священник Сергий Мансуров (18901929)

Родился в русском посольстве в Константинополе, где его отец служил секретарем. Через 12 лет семья вернулась в Москву.
В 1908 году Сергей Павлович окончил московскую Пятую гимназию вместе со своими друзьями Н. С. Трубецким, впоследствии выдающимся лингвистом, и Д. Ф. Самариным братом будущей жены С. П. Мансурова Марии Федоровны. Все трое поступили на философское отделение Московского университета.
В студенческие годы в душе Мансурова, с детства склонного к светской жизни, совершается переворот: все больше задумываясь о «личном подвиге», он сближается с людьми церковного круга. Окончив университет в 1912 году, отказывается от предложения остаться при кафедре. По словам М. Ф. Мансуровой, «образ его понимания русской истории, ее связи с Византией ведет его мысль к Церкви Вселенской, явившей и вечно являющей себя в веках как единое целое». Так началась подготовка к работе Сергея Павловича над «Очерками по истории Церкви» главному труду его жизни, который был впервые напечатан через сорок с лишним лет после его кончины в «Богословских трудах» Московской Патриархии (Сб. 6-7 за 1971 год).
Сергей Павлович и Мария Федоровна (урожденная Самарина) поженились в 1914 году. Венчал их старец Алексий Мечёв. Накануне революции в 1917 году Мансуровы поселились в Сергиевом Посаде. Сюда к Сергею Павловичу как к «учителю» часто приезжал Сергей Алексеевич Мечёв. Их отношения с годами переросли в духовную дружбу.
После революции в материальном плане началась новая жизнь с лишениями, голодом. Меняли вещи на продукты, Мария Федоровна пекла мятные пряники по заказу магазина, куда отвозила их на салазках, тем и перебивались.
В январе 1920 года С. П. Масурова арестовали. Четыре месяца он провел в Бутырской тюрьме, где переболел сыпным тифом. Обвинений не предъявляли, свиданий не давали. Из письма Марии Федоровны Мансуровой: «[В мае 1920 года] я очень сильно и с крепким упованием просила св. Николая Чудотворца, чтобы он помог нам. <... > В конце мая была принята человеком, от которого все зависело, и тут свершилось очень редкое: я получила от него на руки ордер на освобождение С. П. Зима 1920-21 гг. была для нас духовно богата. После разлуки моей с С. П. он был возвращен мне как еще более драгоценный дар».
В 1921 году Сергей Павлович получил место заведующего библиотекой Троице-Сергиевой лавры ценнейшего книгохранилища от времен преподобного Сергия Радонежского. Зимой он часто бывал в Москве, встречаясь с духовно близкими людьми М. А. Новоселовым, Чулковыми, Вяч. Ивановым, отцом Сергием Мечёвым. Однажды вернулся домой сильно простуженным и надолго слег. Позднее выяснилось, что это была не простуда, а приступ туберкулеза. Приступы стали повторяться довольно часто, но, как писала в своих воспоминаниях Надежда Григорьевна Чулкова, «и в болезни он (С. П. Мансуров. А. Г.) давал уроки по истории Церкви, читал лекции о подвижничестве св[ятых] отцов. <...> Сын старца о[тца] Алексия [Мечёва] тоже раз в неделю ездил к нему на лекции».
«От 1924 до 1926 г [ода] „бездомье”, скитания», записала в дневнике М. Ф. Мансурова. В январе 1925 года снова арест, Бутырская тюрьма и опять чудесное освобождение. Оставаться в Посаде дальше нельзя. Весной Мансуровы перебрались в деревню Аносино (ныне Истринский район Московской области), сняли комнату возле тамошнего Борисо-Глебского монастыря. Сергей Павлович работал над «Очерками...», давал уроки Закона Божия. Епископ Серафим (Звездинский) любил Аносинскую обитель, часто бывал здесь. Сблизившись с Владыкой, по его благословению Сергей Павлович Мансуров принял священный сан. 4 и 5 ноября 1926 года состоялись хиротонии, совершенные архиепископом Бийским и Алтайским Иннокентием (Соколовым): во диаконы и во иереи. Назначение отец Сергий получил в Дубровский женский монастырь, находившийся в 12 километрах от Вереи. Жизнь потекла в спокойной лесной тиши, в ритме строгого монастырского устава. Ближе к осени 1927 года пришло распоряжение благочинного о поминовении на богослужениях властей и митрополита Сергия (Страгородского) как Местоблюстителя Патриаршего престола. Иерей Сергий Мансуров не посчитал это возможным и до конца своей короткой жизни продолжал служить по-старому.
В начале 1928 года отец Сергий простудился. Мансуровы выехали для лечения сначала в Москву, а в мае сняли часть дома в Верее. Описание последних двух дней жизни иерея Сергия Мансурова оставила его жена Мария Федоровна:
«1 марта (1929 года, старый стиль. А. Г.) перед его (отца Сергия. А. Г.) соборованием приобщились Св[ятых] Таин он и я вместе, в последний раз. Приобщал о[тец] С[ергий] М[ечёв] знал, понимал, что происходит. Накануне вечером, 28-го, я ходила в дом покойного Батюшки о[тца] Алексея Мечёва и исповедовалась у о[тца] С[ергия] за всю жизнь. <...> В таинстве соборования участвовало пять священнослужителей (отцы Сергий Мечёв, Александр Гомоновский, Борис Холчев, Петр Пушкинский; пятый, предположительно, отец Сергий Никитин, в будущем епископ Стефан. А. Г.). <...> Кончилось таинство. Поздравили. <...> Все в нем было покой.
2 марта. Стемнело совсем... Подхожу и наклоняюсь к нему близко. Он еле внятно, с волнением: „Я... хочу причаститься... я послал А[нну] В [асильевну Романову] за о[тцом] Сергием [Мечё- вым]”. <...> Вот хлопнула калитка, дверь сеней распахнулась быстро, о. Сергий вихрем, стремительно прошел к иконам...»
Иерей Сергий Мансуров отошел ко Господу через полчаса после принятия Святых Даров. Похоронен в Верее. М. Ф. Мансурова скончалась 16 ноября 1976 года на квартире друзей в Москве. Отпевали ее в храме Илии Обыденного (кстати, одновременно с Б. А. Васильевым), а похоронили рядом с супругом. И в наши дни, бывая в Верее, маросейские священники непременно посе
щают кладбище, чтобы приложиться к двум большим деревянным крестам, вознести слова молитвы об упокоении душ угодников Божиих иерея Сергия и Марии Мансуровых.

Священник Владимир Щербаков (1900?)

Родился в семье мещан в городе Орле. Окончил Орловское духовное училище (1918). Затем до 1927 года служил псаломщиком, с перерывом на отбывание воинской повинности в орловском караульном батальоне (1919-1922). В 1927 году Владимир Александрович был рукоположен в священнический сан скорее всего целибатом, так как женат не был. Место служения неизвестно. Можно предположить, что в Орле он познакомился с маросейскими прихожанами и священниками, образовавшими здесь во время гонений целую «диаспору». Также можно уверенно говорить о знакомстве Владимира Александровича с отцом Борисом Холчевым. Вероятно, этим объясняется то, что отец Владимир Щербаков в январе 1931 года начал служить в храме Святителя Николая в Клённиках на Маросейке.
В1932 году был арестован как «член церковно-монархической к-р. организации „ИПЦ”». Приговорен к трем годам исправительно- трудовых лагерей. Дальнейшая судьба неизвестна.

Монахиня Иулиания (Соколова Мария Николаевна; 1899-1981)

Родилась в семье священника Николая Александровича Соколова, настоятеля московского храма Успения Пресвятой Богородицы на Гончарной улице. Мать, Лидия Петровна, урожденная Некрасова, отличалась спокойным, но твердым характером, трем своим дочерям она стремилась привить любовь к Церкви. В девятилетием возрасте Мария поступила в Пятую московскую женскую гимназию Ведомства1 императрицы Марии Федоровны, а через три года лишилась отца, который был для нее примером и наставником. Остро чувствуя необходимость в духовном руководстве, по чьему- то совету Мария пришла в храм на Маросейке. Отец Алексий Мечёв встретил ее словами: «Давно я ждал эти глаза». Она стала духовной дочерью старца Алексия, с первой же исповеди начала записывать сказанные им слова, которые впоследствии составили основу написанной ею книги «Жизнеописание московского старца Алексея Мечёва», выдержавшей уже несколько переизданий.



В 1917 году Мария Николаевна окончила гимназию и до 1920-го занималась в студиях художников Ф. И. Рерберга и А. П. Хомутова. Затем преподавала рисование в школе. В 1929 году после отказа прочитать детям атеистическую лекцию вынуждена была уйти из школы. До 1954 года М. Н. Соколова работала художником- графиком в разных издательствах. Выполняла издательские заказы на дому это позволяло Марии Николаевне высвобождавшееся время посвящать маросейскому приходу и делу всей своей жизни иконописи.
Учиться иконописи у известного художника-реставратора
В. О. Кирикова Марию Николаевну благословил отец Сергий в середине 1920-х годов. В этот период она сделал копию с чудотворной Владимирской иконы Божией Матери, много ездила по северным городам, в том числе и вместе с отцом Сергием, изучая древние фрески и делая копии. В 1929 году на книге «Древний Псков», подаренной М. Н. Соколовой, отец Сергий сделал такую надпись: «Марии „Иконописной”. Любите прошлое, благоговейте перед его святыней, помните о том, что много людей прекрасно прожило свой век здесь на земле и оставило нам памятники, по которым мы можем учиться жизни в Боге и подвиге».
В архиве храма Святителя Николая в Клённиках сохранился небольшой фотоальбом со снимками одной из таких поездок. На фотографии, где запечатлена она сама, Мария Николаевна «вытерла» глаза, чтобы остаться неузнанной: таково было смирение этой великой угодницы Божией.
В 1946 году вновь открылась Троице-Сергиева лавра. М. Н. Соколова получила приглашение принять участие в восстановлении обители. Одной из ее первых больших работ здесь стала роспись Се- рапионовой палаты (или Палаты трех мощей святителя Иоасафа, митрополита Московского, святителя Серапиона, архиепископа Новгородского и преподобного Дионисия Радонежского, бывших настоятелей монастыря).
Особое место в иконописном творчестве Марии Николаевны занимала тема русских святых. Еще в 1930-е годы по благословению епископа Ковровского Афанасия (Сахарова) она трудилась над созданием иконы «Собор всех святых, в Земле русской просиявших». В 1954 году эта келейная икона Владыки побывала на престольном празднике в Троице-Сергиевой лавре. По просьбе епископа Афанасия Мария Николаевна готовила лицевые святцы русских святых.
В 1974 году Мария Николаевна приняла тайный постриг с именем Иулиания.
В 2009 году на выставке в Центральном музее древнерусской культуры и искусства имени преподобного Андрея Рублева, посвя-



щенной 110-летию со дня рождения монахини Иулиании, архиепископ Верейский Евгений очень точно сказал: «На примере матушки Иулиании и той небольшой общины, которая сложилась на Маросейке, <...> прослеживается жизнь всей Церкви. На выставке представлена икона, в которую вставлялся антиминс. В эпоху гонений молодая девушка носила ее с квартиры на квартиру туда, где служили литургию. Это же живая история нашей Церкви на примере конкретного человека». Еще Владыка отметил, что работы монахини Иулиании стали своеобразным мостом, перекинутым из XIX века к современной иконописи.
Невозможно перечислить все сделанное монахиней Иулианией. Ее трудами в 1958 году в Московской духовной академии был открыт иконописный класс, которым она руководила 23 года, воспитав многих и многих замечательных иконописцев, в числе которых известные мастера И. В. Ватагина, Е. С. Чуракова. А еще монахиня Иулиания сохранила после закрытия храма Николы-Клённики чудотворный образ Феодоровской иконы Божией Матери.
Именно к ней, своей самой верной и преданной ученице, отец Сергий Мечёв благословил обращаться «нуждающихся в духовной поддержке» обращаться «с полной откровенностью и доверять ей так же, как ему. Ей было 32 года, и она несла это, и польза от общения была большая, душа оживала», пишет в своих воспоминаниях Е. А. Булгакова (Машинопись. Архив храма Святителя Николая в Клённиках).
Верная духовная дочь святого праведного Алексия и священномученика Сергия Мечёвых монахиня Иулиания (М. Н. Соколова) оставила нам в наследство бесценный дар свои иконы и светлый пример личной жизни во Христе. Память об этой великой старице благоговейно чтится на Маросейке.

Добровольский Александр Александрович (1886-1964)

Родился в Москве в дворянской семье. В 1905 году поступил в Московский университет. Учился сначала на юридическом, а затем на филологическом факультете. Окончить университет не успел, так как в 1912 году был выслан в Бердянск на два года за участие в студенческом революционном движении. В 1915-м обосновался в Петрограде, работал секретарем в редакции «Нового журнала для всех». Тогда же под псевдонимом «Тришатов» начал писать стихи и прозу. В 1916 году вышел его сборник рассказов «Молодое, только молодое». В том же году А. А. Добровольский возвратился в Москву. Сотрудничал в издательстве «Всполохи», в журнале «Маковец». В книге воспоминаний «Десять мин» (М., 1961) Александр Александрович подробно рассказал о том, как пришел на Маросейку и стал духовным сыном сначала старца Алексия, а после его кончины отца Сергия Мечёва.
В 1948 году А. А. Добровольского арестовали по делу поэта Даниила Андреева (вдова которого, Алла Александровна Андреева, позднее передаст писателю Вл. Б. Муравьеву стихи Добровольского для публикации в книге «Средь других имен» (М., 1990)). Александра Александровича приговорили к 10 годам особых лагерей с конфискацией имущества. При конфискации безвозвратно исчезло практически все литературное наследство писатели. Срок он отбывал в Потьминских лагерях. Освобожден в 1954 году. Отошел ко Господу в 1964-м.
Салтыков Александр Борисович (19001959)
Родился в Москве в старинной, но обедневшей дворянской семье. После окончания в 1918 году гимназии Общества педагогов поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Будучи студентом, уже работал в Историческом музее, являлся членом Общества истории и древностей российских, существовавшего до 1925 года.
С 1921 года А. Б. Салтыков действительный член Государственного исторического музея, с которым отныне связана вся его жизнь. Он проводит исследования по русской истории, разрабатывает историю материальной культуры, изучает прикладное искусство, музейное дело и искусство керамики. Историк и искусствовед, мыслитель, тонкий знаток русской культуры, в то время он был неверующим человеком.
В 1922 году А. Б. Салтыков становится активным прихожанином храма Святителя Николая в Клённиках, еще застав в живых старца Алексия Мечёва. Духовный сын отца Сергия, Александр Салтыков тяжело переживал обстоятельства и проблемы церковной жизни во времена все усиливающихся гонений, он не сделал ни одного шага по пути компромисса с совестью. Впервые был ненадолго арестован в 1929 году по обвинению в «церковной контрреволюции», в 1930-м вторично подвергся аресту на квартире своего друга философа А. Ф. Лосева перед всенощной праздника Воздвижения Креста Господня. Просидел в Бутырской тюрьме около года. Несмотря на угрозу расстрела не назвал ни одного имени. Был осужден на пять лет и отправлен в Мариинские лагеря. В 1934 году освобожден без права проживания в Москве и других крупных городах.
После томительных скитаний А. Б. Салтыков получил работу в Гжели, где под его руководством возродился к тому времени пришедший в упадок старый керамический промысел. В Гжели его вновь пытались арестовать, но, предупрежденный хозяином, он успел скрыться. Из Гжели пришлось уехать.
Во время Великой Отечественной войны А. Б. Салтыкова призвали в ополчение, однако вскоре демобилизовали по состоянию здоровья. Ему удалось вернуться в Исторический музей, где он организовал отдел керамики и стекла; читал лекции по истории материальной культуры в МГУ. Человек неуемной энергии, он заслужил всеобщее признание на поприще спасения и развития русских народных промыслов, организации художественного керамического производства. В 1957 году на Первом всесоюзном съезде советских художников Александр Борисович был избран ответственным секретарем СХ СССР по декоративно-прикладному искусству.
Однако главным для Александра Борисовича всегда оставалась вера, молитва. В течение всей жизни он изучал творения святых отцов, сам писал на богословско-исторические темы. «На знавших его людей Александр Борисович неизменно производил впечатление [человека] огромного обаяния. Секрет этого обаяния был, несомненно, в его сокровенной духовной жизни» (Мир Божий. 2001. № 1 (7). С. 32-33).

Романова Анна Васильевна (18731968)

Родилась в одном из сел Воронежской области в семье священника Василия Вышневского властного человека с твердым взглядом, грозного благочинного, перед которым трепетали сельские батюшки. Мать ее, напротив, была очень женственной, с тонкими чертами лица и печальным взглядом. От отца Анна Васильевна унаследовала горячий нрав, правдолюбие, любовь к порядку, от матери душевное тепло и гостеприимство. Очень рано Анюту отдали в Воронежское епархиальное училище. Она была так мала ростом, что воспитательницы порой брали ее на руки. В училище девочка скучала; единственная отдушина петь на клиросе или читать Псалтирь.
Когда Анне исполнилось 18 лет, умерла от холеры мать. Отец еще был крепок, но детей упустил, занятый своими служебными делами. Четверо братьев и две сестры оказались предоставлены сами себе. Вскоре все ушли в светскую культуру, читали вольнодумную литературу, увлеклись театром. Еще больше Анна Васильевна погрузилась в светскую жизнь, когда вышла замуж за известного в 1920-х годах писателя Пантелеймона Романова. Они то жили в его имении Яхонтово Воронежской губернии, то разъезжали по России Романов тогда служил агентом страхового общества. Всю присущую ей веру в человека, всю преданность Анна вложила в мужа, чтила его как гения, помогала ему в творчестве. Он вывел Анну Василвевну в повести «Писатель» в образе «женщины с правдивыми глазами». А вскоре ушел «к балерине, соблазнившей его коттеджем с великолепным кабинетом»...
А. В. Романова стала посещать кружок христианской молодежи, куда привела ее Софья Робертовна Ольдекоп мать алтарника храма Святителя Николая в Клённиках Романа Владимировича Ольдекопа. Вероятно, через них Анна Васильевна попала на Маросейку, которая отныне стала ее вторым домом. Духовная дочь отца Сергия Мечёва, А. В. Романова каждое лето проводила с маросей- цами в Верее. Когда в 1932 году была арестована Евфросиния Николаевна Мечёва, Анна Васильевна самозабвенно посвятила себя воспитанию четверых детей своего духовного отца все свободное от работы время проводила с ними, руководила их занятиями, сочетая любовь и строгость. Она и скончалась на руках у старшей из этих детей Ирины Сергеевны, которая всегда хранила в своем сердце память об А. В. Романовой не просто как о маросейской прихожанке, но как о близком семье Мечёвых человеке.

Расторгуев Сергей Дмитриевич (1902-1938)

Родился в крестьянской семье в деревне Большой Верх Данков- ского района Воронежской области (ныне в Лебедянском районе Липецкой области). До ареста работал возчиком и учеником токаря в «Союзводстрое». Проживал в селе Покровское-Глебово Красногорского района Московской области (ныне район на северо-западе Москвы). Семья родителей была раскулачена, а сам он с 1930 года подлежал административной высылке, однако предпочел перейти на нелегальное положение. Считал, что от надзора «органов» скрылся, однако в справке на арест, последовавший 13 января 1938 года, значится: «Активный участник группы последователей ИПЦ Расторгуев Сергей Дмитриевич <...> неоднократно приезжал в Москву для установления прежних связей со своими единомышленниками и почитателями попа [Сергия] Мечёва, ныне осужденного за контрреволюционную деятельность. Расторгуев <...> в г. Москве организовал несколько нелегальных церквей на квартирах у своих единомышленников, где последние совершают тайные богослужения». В справке также говорится о проводившихся С. Д. Расторгуевым «денежных сборах среди почитателей Мечёва» для оказания материальной помощи сосланным и осужденным последователям ИПЦ. На допросе Сергей Дмитриевич показал, что долгое время прислуживал у отца Сергия Мечёва в алтаре, но все обвинения отверг, заявив, что никого из священнослужителей близко не знал. Расстрелян на Бутовском полигоне под Москвой.

Павлович Надежда Александровна (1895-1980)

Родилась в семье мирового судьи в местечке Лаудон Лифляндской губернии (ныне Латвийская Республика). В 1912 году окончила псковскую Александровскую женскую гимназию; в том же году в газете «Псковская жизнь» появилась первая подборка ее стихов. Образование продолжила в Москве на историко-филологических и юридических женских курсах В. А. Полторацкой. Познакомилась с С. Есениным, Б. Пастернаком, В. Брюсовым, А. Белым, Вяч. Ивановым. Ее произведения публиковались в альманахах и периодических изданиях. В 1920 году правление Всероссийского союза поэтов поручило Н. А. Павлович организацию своего отделения в Петербурге. Здесь состоялась ее встреча с Александром Блоком. Между ними возникла духовная дружба; весь последний год жизни Блока Надежда Александровна была его соседкой по дому. Блок подарил ей томик «Добротолюбия» с собственными пометками и рекомендовал прочитать «Летопись Серафимо-Дивеевской обители». В 1921 году Блок умер. Несколько дней перед кончиной Надежда Александровна слышала его крики: «Боже! Прости меня!», а потом ночью читала Псалтирь у гроба поэта.
Смерть А. А. Блока стала тяжелейшей потерей для Н. А. Павлович. «Душа моя все время была на грани обоих миров. У меня хватило разумения понять опасность своего душевного состояния, и однажды я от всего сердца стала молиться о ниспослании мне учителя и руководителя». Молитвенная просьба была услышана. Друг детства художник Лев Александрович Бруни и его жена Нина Константиновна Бальмонт, духовные чада старца Нектария, пригласили ее в Оптину. Здесь произошло знакомство Н. А. Павлович со старцем, она стала его духовной дочерью и осталась жить в Оптиной как сотрудница местного краеведческого музея. Впоследствии благодаря активному участию Надежды Александровны были спасены от уничтожения и перевезены в Государственную библиотеку имени Ленина монастырская библиотека и ее рукописный отдел.
Немаловажной была роль Н. А. Павлович и в жизни самого старца. В 1924 году для освобождения преподобного Нектария из тюрьмы Надежда Александровна выдала себя за его внучку и увезла больного старца в село Холмищи под Козельском. Она оставила очень яркие живые воспоминания о преподобном Нектарии, а также собрала рассказы о нем людей из его окружения.



Вероятно, в Холмищах Надежда Александровна познакомилась с отцом Сергием Мечёвым, навещавшим старца, а потом принимавшим участие в его отпевании. Так или иначе, она стала близким к отцу Сергию человеком. Достоверно известно о поездке Н. А. Павлович к отцу Сергию в ссылку, что стало возможным во многом благодаря тому, что она работала в то время в Красном Кресте. Память об отце Сергии Н. А. Павлович сохраняла всю свою жизнь. В марте 1967 года она написала стихотворение, в котором сквозят впечатления о той давней поездке в Северный край:
Медленная горестная память Сердца и сознанья моего:

Морженга под синими снегами,
Северного леса волшебство,
И опилки «Сокола», и стружки,
Сухоны серебряные сны,
Кадникова темные макушки
Средь неумолимой белизны,
Дом, в котором горько начинал он
Лагерный необратимый путь,
Ни о чем великом или малом
В тех последних встречах не забудь!
Над его могилою безвестной
Нет креста лишь снег да капли звезд,
Но туда дорогою небесной Лег Великий пост.

Фортунатов Игорь Константинович (19081987)

Внук ученого-агронома Алексея Федоровича Фортунатова и внучатый племянник выдающегося языковеда академика Филиппа Федоровича Фортунатова, сын земского врача Константина Алексеевича Фортунатова. Врачом была и мать Вера Михайловна, дочь художника-передвижника Михаила Золотарёва. В 1914 году отца мобилизовали, а в феврале 1915-го он умер от тифа на фронте в Польше. После смерти мужа Вера Михайловна поселилась с детьми в Москве. Они были прихожанами храмов Петра и Павла в Тимирязевской сельскохозяйственной академии, профессором которой состоял дед Игоря, и Святителя Николая в Соломенной Сторожке, где духовно окормлялись у священномучеников Василия Надеждина и Владимира Амбарцумова. Из записей отца Василия Надеждина: «Молодежь у меня принимает участие в церковных делах. Всего не более 10 человек. <...> Игорь Фортунатов (внук профессора Фортунатова)».
В середине 1920-х годов Игорь поступил на агрономическое отделение Тимирязевской сельскохозяйственной академии, которую окончил в 1931 году. Был распределен в Мордовию, в совхоз «Садвинтрест», принимал участие в разбивке садов в разных областях России и одновременно продолжал учиться в Научном институте усовершенствования специалистов сельского хозяйства Наркомзема РСФСР. Будучи студентом, посещал христианские кружки, его духовником стал архимандрит Данилова монастыря Георгий (Лавров), благословивший Игоря Фортунатова руководить большим хозяйством в Спасо-Богородицком женском монастыре.
После ареста архимандрита Георгия И. К. Фортунатов стал духовным сыном отца Сергия Мечёва, служил алтарником в храме Святителя Николая в Клённиках. Здесь он познакомился со своей будущей женой Анной Дмитриевной Кузьминой.
В 1933 году последовал арест по «Делу членов кружка христианской молодежи». Срок Игорь Константинович отбывал в Карлаге (Карагандинская область Казахстана), а в 1936 году был отправлен в ссылку в село Долинское (там же). Летом 1939 года он тайно приехал в Москву; 26 ноября отец Сергий Мечёв обвенчал его с А. Д. Кузьминой. Через несколько дней после венчания он снова был сослан в Казахстан.
Находясь в ссылке, Игорь Константинович заочно окончил аспирантуры Плодоводческого института имени Мичурина (1940) и Института почвоведения и ботаники АН Казахской ССР (1946). С 1940 года член Всесоюзного географического общества АН СССР. По окончании срока с 1943 года жил а Алма-Ате, с 1948-го в городе Гурьеве Казахской ССР, с 1950-го в городе Горьком (Нижний Новгород). Научный сотрудник (1951), старший научный сотрудник (1960) ВНИИ лесоводства и механизации лесного хозяйства (ВНИИЛМ) в городе Пушкино Московской области; с 1972 года ректор Народного университета охраны природы (город Пушкино). Известен как выдающийся специалист в своей области. Автор ряда книг и более сотни научных статей.

Драгунов Сергей Саввич (1899-1994)

В 1917 году с отличием (с правом на золотую медаль) окончил Одиннадцатую московскую гимназию. Был призван на фронт, но уже в феврале 1918 года, так как фронт распадался, вернулся в Москву в чине прапорщика. Без экзаменов, благодаря успешному окончанию гимназии, поступил в Московский университет на естественное отделение физико-математического факультета. Через некоторое время перевелся в Петровскую (впоследствии Тимирязевскую) сельскохозяйственную академию, не оставляя учебы в университете; одновременно работал начальником семенного отдела агрослужбы Александровской железной дороги (ныне Смоленское направление Московской железной дороги).
Решающее значение в жизни С. С. Драгунова имело знакомство с маросейским прихожанином Константином Константиновичем Апушкиным. Они много беседовали на духовные темы, а потом Константин привел Сергея к отцу Сергию Мечёву на квартиру. Из воспоминаний С. С. Драгунова (машинопись, архив Н. С. Драгуновой): «Он (отец Сергий. А. Г.) меня принял в своем кабинете. Повидимому, он очень был переутомлен, так как лежал на кровати, а мне предложил сесть рядом на кресло. Он меня спросил: „Что Вам угодно?” „Батюшка, я к Вам с просьбой”. „Когда у меня есть пятачок, я всегда его отдаю просящему”. Моя просьба-жалоба на самого себя состояла в том, что я старообрядец, а курю и не могу своими силами бросить. <...> Все мои попытки бросить курить не привели ни к чему. Я приходил в отчаяние... Батюшка сделал движение рукой, как будто говоря: пришел человек говорить о пустяках, но ответил: „Ну, это Вы бросите”. И действительно, с этого момента я курить бросил. Так состоялось мое знакомство с отцом Сергием».
Началась духовная жизнь на Маросейке. Из старообрядчества в православие С. С. Драгунова принимал священник Петр Петриков.
В 1931 году Сергей Саввич женился на Александре Федоровне Винокуровой (1904-1994), которая была в Николо-Клённиковском храме канонархом на левом клиросе. Родилась она под Челябинском. Узнав от своей духовной матери Марии Кузьминичны Шитовой (монахини Михаилы) о старце Алексии Мечёве, отправилась к нему. Так и осталась в храме Николы в Клённиках. Со временем окончила Институт тонкой химической технологии. Работала у мужа в НИИ удобрений и агропочвоведения им. Д. Н. Прянишникова. Сам Сергей Саввич Драгунов стал профессором, заведовал кафедрой химии в Московском торфяном институте.
Драгуновы поддерживали постоянную связь с отцом Сергием Мечёвым и в те годы, когда он был в ссылках. На квартире сестры Сергея Саввича Надежды Саввичны и ее мужа академика Николая Андреевича Шмелева во время своих тайных посещений Москвы протоиерей Сергий служил литургии. (Здесь уместно сказать, что Н. А. Шмелев принимал деятельное участие в судьбе дочерей отца Сергия: в руководимом им Институте туберкулеза Ирина Сергеевна работала много лет, защитила кандидатскую диссертацию; некоторое время здесь трудилась лаборантом Елизавета Сергеевна. Да и вообще в стенах Института находили себе место многие верующие люди, которым трудно было где-либо



устроиться. Есть сведения, что Н. А. Шмелев был духовным сыном еще старца Алексия Мечёва. Так, в воспоминаниях М. А. Крашенинниковой, опубликованных к книге «Московский старец протоиерей Николай Голубцов» (М., 2008. С. 70) читаем: «Директором Института (туберкулеза. А. Г.) был Николай Андреевич Шмелев, в прошлом духовный сын отца Алексия Мечёва; пел там в хоре, когда был молодой».)

Пестов Николай Евграфович (1892-1982)

Родился в Нижнем Новгороде в семье мещанина (мать из купеческого сословия). После окончания Нижегородского реального училища (1911) поступил на химический факультет Московского технического училища (с 1928 года МВТУ). Имел только отличные баллы по всем предметам, но в связи с началом Первой мировой войны в 1914 году прервал учебу в ИМТУ и поступил в Алексеевское военное училище, которое находилось неподалеку, в Лефортове. С августа 1915 по октябрь 1917 года находился в действующей армии. В 1917 году ему присвоили звание поручика. За боевые заслуги был награжден орденами Святого Станислава 3-й степени и Святой Анны 3-й степени.
После Октябрьской революции Н. Е. Пестов вернулся в Нижний Новгород, где в августе 1918 года подвергся аресту как бывший офицер. 16 августа четыреста заключенных выстроили в ряд и приказали каждому десятому выйти из строя. Пестов оказался девятым и таким образом избежал участи сорока человек их в тот же день расстреляли.
После освобождения из тюрьмы Николай Евграфович для «большей возможности служить Родине» (по его словам) вступил в партию большевиков. В 1919 году в звании военного комиссара и в должности начальника Всеобуча (отдел всеобщего военного обучения трудящихся) Приуральского военного округа он направился на Восточный фронт, развернутый против армии Колчака, где познакомился с Троцким, которого впоследствии назвал «демонической личностью».
В 1921 году в душе Н. Е. Пестова совершается глубокий внутренний перелом: во сне он увидел Христа, прошедшего мимо, но обратившего на него Свой любящий и строгий взгляд. Николай Евграфович уволился из Красной Армии, вернулся в Москву и восстановился в МВТУ, где уже год как действовал Христианский студенческий кружок под руководством В. Ф. Марцинковского. Пестов стал членом этого кружка. Здесь он познакомился с Зоей Вениаминовной Бездетновой. В 1923 году они поженились.
Н. Е. Пестова исключили из рядов ВКП(б) и в 1924 году вновь арестовали. В Бутырской тюрьме он провел сорок дней. В камере познакомился с прихожанином маросейского храма Константином Апушкиным. Говорили об обновленчестве, о Маросейке. По выходе из тюрьмы Николай Евграфович поступил под духовное руководство отца Сергия Мечёва, стал активным членом маросей- ской общины; возможно, даже несколько месяцев перед закрытием Николо-Клённиковского храма в 1932-м исполнял на приходе обязанности старосты. По свидетельству самого Н. Е. Пестова, именно на Маросейке происходит его становление как христианина. Он совершает паломничество в Дивеево, самостоятельно изучает «Добротолюбие», богословскую и философскую литературу, труды Вл. Соловьева и отца Павла Флоренского. Результатом самообразования и строгой церковной жизни стало написание в конце 1950-х годов двухтомника по нравственно-аскетическому богословию под общим названием «Пути к совершенной радости, или Опыт построения христианского миросозерцания». За этот труд во времена, когда духовная литература была практически недоступной, Николай Евграфович получил много благодарных отзывов, в том числе и от Святейшего Патриарха: «Ваши труды очень и очень нужны людям. Спасибо Вам» (Патриарх Московский и всея Руси Пимен. 14 мая 1977 года).
Профессиональная карьера Н. Е. Пестова также сложилась успешно. Являясь специалистом по технологии производства химических удобрений, он работал преподавателем и научным сотрудником в различных московских институтах. Им написано около 160 научных работ, монографий, статей.
Скончался Н. Е. Пестов в ночь под праздник Обрезания Господня и день памяти святителя Василия Великого, которого очень чтил.

Мелихов Дмитрий Евгеньевич (1899-1979)

Родился в Рязани в семье протоиерея Евгения Мелихова и его жены Марии Павловны (урожденной Миролюбовой), также происходившей из духовного сословия. В 1916-м окончил Вторую мужскую рязанскую гимназию с серебряной медалью, в 1917 году поступил в Московский университет на медицинский факультет, но из-за Гражданской войны на два года вынужден был прервать учебу. В 1921-м вернулся в Москву и продолжил учебу; тогда же стал прихожанином Николо-Клённиковского храма, духовным сыном старца Алексия, а затем отца Сергия Мечёвых. По их благословению оказывал необходимую медицинскую помощь нуждавшимся в том членам общины. После окончания университета в 1926 году Дмитрий Евгеньевич был оставлен ординатором у известного психиатра П. Б. Ганнушкина.



Еще в студенческие годы Дмитрий Евгеньевич принимал деятельное участие в работе христианских кружков; подружился с В. Н. Чертковым, Н. Е. Пестовым, И. К. Фортунатовым, 3. Д. Прянишниковой. Впервые был арестован в 1923 году, но вскоре освобожден. Второй арест последовал в 1933 году с обвинением: «Член контрреволюционной организации христианской молодежи, участник нелегальных собраний, антисоветская агитация». Впрочем, и на этот раз дело против него быстро прекратили.
Врач-психиатр, доктор медицинских наук, один из основателей отечественной социальной психиатрии, Д. Е. Мелихов с 1931 по 1972 годы возглавлял отделение экспертизы в Московском институте психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР. Автор 170 научных работ, в том числе пять монографий. Незадолго до смерти он начал большой труд «Проблемы духовной жизни в психиатрии», к сожалению оставшийся незавершенным. В этой работе, в частности, анализируется течение душевной болезни у Н. В. Гоголя и Ф. М. Достоевского и то, как писатели боролись с недугом. О себе Дмитрий Евгеньевич Мелихов в одном из писем сказал так: «Я не кабинетный ученый. Я не имею способностей к высоким молитвенным подвигам и выполнению больших келейных правил. Моя основная сфера повседневный труд, как у монаха монастырское послушание. <...> Для монахов трудиться значит молиться. <...> Самое важное в том, что мне не надо было покидать мою клинику или лабораторию, чтобы встретить Христа». Кончина Д. Е. Мелихова была мгновенной после успешно проведенной операции, когда, казалось, его жизни уже ничто не угрожает. В кармане больничной куртки лежала записка: «Счастлив тот, кто любит все живое, жизни всей трепещущий поток, для кого в природе все родное, человек и птица и цветок. Вот этого счастья, этой полноты жизни, счастья с Богом я вам всем желаю».

Чертковы

Глава этого семейства протоиерей Николай Феоктистович Чертков (1873-1930) был сыном митрофорного протоиерея Феоктиста Васильевича Черткова, служившего в Казанском храме в Сущеве, и Анны Николаевны (урожденной Виноградовой), также дочери протоиерея. Отец Николай Чертков служил в московском Николо- Котельническом храме. Имел слабое здоровье, страдал сердечным недугом; лечил его доктор С. А. Никитин (будущий владыка Стефан). В 1930 году в ночь на Преображение Господне в дом пришли с обыском и ордером на арест, но лежачего больного забирать не стали. Скончался протоиерей Николай в декабре. Отпевал почившего отец Борис Холчев.

***

Матушка протоиерея Николая Надежда Михайловна дочь видного востоковеда, основоположника отечественной ассириологии (в 1887 году он организовал при Московском археологическом обществе Восточную комиссию) Михаила Васильевича Никольского и Анастасии Феофилактовны (урожденной Кротковой), происходившей из духовного сословия, была женщиной кроткой и терпеливой. Стояла за ящиком в храме, помогая отцу Николаю. В семье родились пятеро дочерей и сын. Жили скромно, детей воспитывали в строго религиозном духе. С 1923 года все они были духовными чадами отца Сергия Мечёва на Благовещение брат Владимир привел девочек на Маросейку, и здесь они сразу же «почувствовали, каждый в своей мере, то духовное настоящее живое, чего просила душа, и больше нас никуда не тянуло. Мы стали членами маросейской общины» (из воспоминаний Ирины Николаевны Чертковой).

* * *

Владимир Николаевич Чертков (1899-1930) окончил философское отделение Московского университета. Человек горячей веры и неординарного внутреннего устроения, он неизменно привлекал к себе внимание окружающих. Всех стремился просветить, каждому желал помочь. В 1920-х годах работал в МУРе научным сотрудником изучал личности преступников, которые его весьма уважали. После освобождения они находили приют в доме Чертковых, что не всегда приветствовалось домашними. Владимир Николаевич водил этих несчастных в храм, некоторых к отцу Сергию Ме- чёву. На работе он своих убеждений не скрывал, весной 1930 года ему предложили уволиться «по собственному желанию». В поисках новой работы он отправился в Кожухово. Там, ожидая приема у начальства, решил искупаться в реке и утонул, хотя плавал прекрасно. Отпевали В. Н. Черткова его отец протоиерей Николай, а также священники Борис Холчев и Владимир Криволуцкий. Упокоился почивший на Лазаревском кладбище недалеко от могилы старца Алексия Мечёва и маросейской сестры Жени Куприяновой. После закрытия Лазаревского кладбища прах был перенесен на Немецкое (Введенские горы).

* * *

Александра Николаевна Черткова (в замужестве Оводова; 1903- 1991) училась в Институте слова, который не успела окончить, так как его закрыли. Работала бухгалтером в Московском метрополитене. По благословению отца Сергия Мечёва в 1937 году вышла замуж. Родила троих детей. Жизнь Александры Николаевны была трудной, она много страдала, но оставалась мужественной и стойкой. Более того, умела ободрить других, без совета с нею сестры не предпринимали никаких серьезных шагов в жизни.

***

Мария Николаевна Черткова (1905-1991) работала сначала машинисткой, затем во время Великой Отечественной войны, окончив медицинские курсы, медсестрой в стоматологическом отделении вместе с Марией Тимофеевой регентом правого хора Николо-Клённиковского храма. Мария Николаевна, будучи очень болезненной, тем не менее в любом состоянии стремилась помогать другим, была доброй и терпеливой. За два часа до кончины сподобилась принятия Святых Христовых Таин.

* * *

Антонина Николаевна Черткова (1908-1998) скромная, застенчивая всю себя отдавала служению ближним. Неоднократно навещала отца Сергия Мечёва в ссылке. Была дружна с Маргаритой Михайловной Келлер, воспоминания которой публикуются в настоящем издании. По протекции сестры М. М. Келлер Ирины Михайловны устроилась лаборанткой в НИИ, где и трудилась до выхода на пенсию. Умерла от рака, накануне причастившись Святых Христовых Таин.

* * *

Анастасия Николаевна Черткова (1912-1989), не имея возможности устроиться на работу в Москве, уехала в Дубки, где у семьи Чертковых до революции было небольшое имение. Трудилась бухгалтером в колхозе за три километрах от Дубков ходила туда ежедневно в любую погоду, хотя толком ни обуви, ни одежды не было. Однако всегда оставалась веселой, радушной. «Все для других, а сама уж как-нибудь», вспоминала сестру Ирина Николаевна Черткова. В 1934 году Анастасию забрал в Минск дядя академик Николай Михайлович Никольский. Здесь девушка окончила биологический факультет Белорусского университета. В войну, оказавшись на оккупированной территории, вместе с родственниками ушла в партизанский отряд. В 1944 году их вывезли в тыл. Анастасия вернулась в Москву, устроилась на работу в НИИ гельминтологии. В 1953-м за-





щитила кандидатскую диссертацию. Автор более 50 печатных трудов, в том числе трех книг. В ее жизни на первое место вышла наука (сказалось влияние дяди-атеиста), но с верующими церковными сестрами она была очень близка. Не утратив веры в Бога, храм, однако, долгие годы не посещала, пока не стала духовной дочерью протоиерея Александра Куликова (в 1990 году он был назначен настоятелем вновь открытого храма Святителя Николая в Клённиках). Отошла ко Господу чадом Церкви, незадолго до кончины сподобившись Святого Причастия. Из воспоминаний А. Н. Чертковой, написанных в конце 1970-х годов: «Годы, связанные с Маросейкой, остались самыми светлыми в жизни. Они были насыщены общением с богато духовно одаренными людьми. <...> 0[тец] Сергий с таким благоговением совершал богослужения, что радость жизни не успевала покидать нас. <...> Его заботам не было предела. Нас много он один. И невозможно постичь умом, когда же он успевал познать душу каждого <...> и каждого согревать своей неисчерпаемой отеческой любовью. Он вел каждого вперед. И казалось, что так будет всегда. <... > В 1929 году 29 октября наша семья осиротела. <... > С тех пор прошло 50 лет. За эти годы я видела отца Сергия лишь однажды (в 1936 или 1937 году, точно не помню) исповедовалась у него в подмосковном лесу».

***

Ирина Николаевна Черткова (1911-2002) всю свою трудовую жизнь прослужила бухгалтером. Тихая, скромная, она всю себя отдавала семье и маросейскому братству. Из следственного дела Е. А. Булгаковой узнаем, что незадолго до последнего ареста отца Сергия Мечёва в 1940 году она навещала его в Ярославской области. Вероятно, это случалось и раньше. Племянница Ирины Николаевны Л. Е. Коростелева вспоминает: «С раннего детства помню напечатанные на пожелтевшей бумаге, порой трудночитаемые переплетенные проповеди о[тца] Сергия, а также воспоминания о нем. Это были буквально настольные книги Ирины Николаевны и ее сестер». Когда в 1990 году храм Святителя Николая в Клённиках был возвращен Русской Православной Церкви, И. Н. Черткова приняла самое деятельное участие в возрождении дорогого ее сердцу «розового дома» (так называл храм в своих письмах отец Сергий Мечёв). Чуть ли не в первое же Рождество (1991) она с детьми репетировала праздничную постановку опять же «по отцу Сергию»; постоянно присутствовала на богослужениях с внучатым племянником Григорием. Прихожанка храма С. И. Кожевникова была свидетельницей такого факта: Ирине Николаевне уже за восемьдесят; она звонит в храм (идет проскомидия) и просит узнать у настоятеля, протоиерея Александра Куликова, не леность ли это она что-то никак не может подняться с постели... Когда провожали ее в последний путь, отец Александр произнес только три слова: «Она была молитвенница». Из его уст это прозвучало как самая высокая похвала, которой только могла удостоиться новопреставленная. Подвижническая жизнь И. Н. Чертковой была отмечена высокой наградой в 2001 году она удостоилась медали преподобного Сергия Радонежского 2-й степени.
Запомнились прихожанам и двоюродные сестры Чертковых Вера Ивановна и Надежда Ивановна, много сил отдавшие уходу за больными маросейскими братьями и сестрами.
Хватова Павла Федоровна (Фридриховна) (1899-1992)
На Маросейку пришла в начале 1920-х годов, несла послушание у Феодоровской иконы Божией Матери. В 1928 году вышла замуж за маросейского прихожанина Ивана Николаевича Хватова (1893 1957), впоследствии посвященного в сан диакона и служившего в подмосковном селе Акулово, где подвизался известный старец Сергий Орлов (в тайном постриге иеромонах Серафим; 1890-1974).
В 1929 году в семье родился сын Сергей, которого крестил отец Сергий Мечёв.
Павла Федоровна вместе с Ириной Антоновной Бондаревой (в храме ее звали «Ирина Черная»), медсестрой по профессии, держали тесную связь с маросейцами, навещали больных, помогали нуждающимся. Их жизнь пример христианского служения ближним, верности своему духовному братству.
Дилигенская Людмила Александровна (монахиня Серафима; 1905-1990)
В храм Святителя Николая в Клённиках пришла в 1924 году вместе со своей двоюродной сестрой Елизаветой Замятиной. Богослужения не пропускала, старалась быть полезной на приходе и вскоре получила благословение отца Сергия носить косынку.
Окончила Московский университет, затем ГИТИС по классу режиссуры. Довольно долго работала режиссером в провинциальных театрах. Именно ее отец Сергий часто просил посмотреть тот или иной спектакль, чтобы рассказать ему, чем «дышит» интересующаяся театром молодежь.
Был период в жизни Л. А. Дилигенской, когда она «отошла» от Церкви (так сама монахиня Серафима говорит в своих воспоминаниях, публикуемых в этой книге). Однако духовное руководство отца Сергия не могло пройти бесследно: после войны Людмила Александровна вновь вернулась в Церковь теперь уже без колебаний и отступлений. Часто ездила в Закарпатскую Украину



к архимандриту Иову (Кундря). Там архимандрит Иов постриг ее в монашество с именем Серафима.
Прихожанка храма Святителя Николая в Клённиках Вера Юлиановна Никитина (урожденная Селю) встречалась с монахиней Серафимой в Закарпатье. Вот ее рассказ: «Архимандрит Иов каждый день служил литургию в деревянной церкви села Малая Уголька, просторно раскинувшего свои домики на Карпатских горах. Я уже была там, когда приехала матушка Серафима. Архимандрит Иов очень обрадовался своему духовному чаду. Мы прожили под одной крышей неделю. Она хорошо знала богослужение и помогала на клиросе. Мне она запомнилась как очень выстроенная внутренне и внешне тонкая, изящная, дисциплинированная (как мне тогда казалось, даже до некоторой сухости). Почти 40 лет прошло, а я до сих пор помню удивительно привлекательную личность матушку Серафиму».

Зайцева Неонила Еразмовна (урожденная Малиновская; 18981980)

Родилась на Украине в городе Смела (ныне Черкасская область) в семье мелкопоместных дворян. После революции, спасаясь от разрухи и преследований, Малиновские решили покинуть родные места. В дороге девушка отбилась от своих. Она пешком пришла в Москву, где, не зная куда податься, забрела в храм Святителя Николая в Клённиках. Старец Алексий, выслушав девушку, сразу же взял ее к себе. Жила она в доме причта на правах члена семьи, всегда была рядом с Батюшкой и присутствовала в 1923 году в Верее при его кончине.
На Маросейке Неониллу звали «Нина верхняя» (скорее всего, потому, что жила на втором этаже дома причта; вероятно, в подвале жила еще некая Нина). Старец Алексий не дал Нине потеряться в большом неспокойном городе; при этом он провидел, что и она будет нужна его внукам, когда те останутся без родителей.
Нина оказалась умелой хозяйкой, хорошо готовила. Когда были арестованы отец Сергий и Евфросиния Николаевна, добрая любящая Нина окружила их четверых детей поистине материнским вниманием и заботой. Внучка отца Сергия Ирина Алексеевна Мечёва рассказывала, что получила от тети Лизы (сестра отца Елизавета Сергеевна Мечёва) такой наказ: «Всю свою жизнь ты должна помнить трех человек Ольгу Петровну (сестра матушки



старца Алексия Анны Петровны. А. Г.), дядю Глеба (брат Евфросиния Николаевны Мечёвой. А. Г.) и Нину».
Неонилла Еразмовна окончила медицинские курсы. Работала медсестрой в стоматологической поликлинике, где познакомилась с врачом-стоматологом Зайцевым, за которого вышла замуж (муж вскоре умер). Однако с Мечёвыми Нина не расставалась никогда, проявляя заботу теперь уже о детях Алексея Сергеевича внуках отца Сергия. В свою очередь, и Мечёвы опекали Неониллу Еразмовну как самого родного человека. В конце жизни она тяжело болела, но проявляла удивительное смирение, безропотно несла свою болезнь и немощь.
Отпевали Неониллу Еразмовну Зайцеву в московском храме Илии Пророка в Обыденском переулке.

Иофф Николай Абрамович (1898-1960)

Мать у него была русская, православная. На Маросейку он пришел с юности, стал алтарником. В 1925 году окончил биологический факультет Московского университета. Веры своей не скрывал: крестился перед началом еды в университетской столовой, проходя мимо храмов. Разумеется, это не могло остаться незамеченным. Арестован был Н. А. Иофф в 1931 году вместе с другими маросейскими прихожанами по групповому «делу отца Бориса Холчева». Получил три года лагерей, но уже через год его освободили досрочно «с зачетом рабочих дней».
После выхода из лагеря Николай Абрамович занимался научно-исследовательской деятельностью в институтах Москвы, Средней Азии (Ташкент), Украины. С маросейцами поддерживал тесный контакт. И. С. Мечева считала, что Н. А. Иоффа постоянно отправляли в длительные командировки именно из-за его религиозных убеждений. По ее же свидетельству, он был не только талантливым специалистом (в 1947 году защитил кандидатскую диссертацию; автор книги по эмбриологии), но и писал хорошие стихи.
В 1950 году известный офтальмолог академик В. П. Филатов пригласил Николая Абрамовича заведовать лабораторией в Украинский научно-исследовательский институт глазных болезней. Но в 1951 году во время командировки в Москву у Н. А. Иоффа отобрали паспорт, и ему был выдан новый, исключающий право проживания во всех режимных городах страны, так как с него не была снята судимость. Ничьи ходатайства, в том числе и академика
В. П. Филатова, не помогли. Более того, УМГБ Одесской области пришло к выводу: «Иофф, являясь по убеждениям религиозным до фанатизма, оказывает вредное влияние на самого Филатова, а также разлагает его семью». «Дело» Николая Абрамовича было прекращено производством только за три года до его кончины.
И еще одно свидетельство И. С. Мечёвой: «Всю жизнь он (Н. А. Иофф. А. Г.) отличался нестяжательностью. Похороны его оплатил член-корреспондент Академии наук Сергей Иванович Кузнецов, который в молодые годы пел в храме на левом клиросе. Похоронен Коля на Кузьминском кладбище».

Кузнецов Сергей Иванович (19001987)

Один из основателей российской экологической пресноводной микробиологии, теоретик и организатор геологической микробиологии, член-корреспондент АН СССР.
По просьбе протоиерея Александра Куликова, назначенного в 1990 году настоятелем возвращенного РПЦ храма Святителя Николая в Клённиках, отец Василий Евдокимов составил список наиболее активных маросейских прихожан до закрытия храма в 1932 году. Там читаем: «Певчие <...> Володя Коншин, Кира Квашневская, Сергей Иванович Кузнецов». От В. В. Быкова мы знаем, что отец Сергий Мечёв любил Сергея Кузнецова, особо опекая его, помогая духовными советами.
Родился С. И. Кузнецов в Москве в семье художника-архитектора Ивана Сергеевича Кузнецова и дочери фабриканта Бутюгина Надежды Константиновны. В 1923 году окончил Московский университет и остался здесь на только что созданной кафедре микробиологии, в 1942-1943 годах исполнял обязанности заведующего этой кафедрой. С 1942 года заведовал лабораторией в Институте микробиологии АН СССР. Между тем в 1938 году в небольшом поселке Борок в Ярославской области была учреждена Верхневолжская база АН СССР, в 1947-м преобразованная в Биологическую станцию Борок. В 1956 году на ее базе бьи организован Институт биологии водохранилищ, а 1962-м Институт биологии внутренних вод, получивший позднее имя его руководителя на протяжении многих лет И. Д. Папанина. Иван Дмитриевич, по свидетельству очевидцев, «по крупицам выискивал по стране квалифицированных специалистов, приглашал в Борок». С. И. Кузнецов получил приглашение одним из первых. С тех пор и до конца жизни Сергей Иванович работал в Борке. Здесь он создал лабораторию микробиологии, написал все свои основные труды, за которые в 1985 году удостоился Государственной премии СССР
С. И. Кузнецов никогда не скрывал своих религиозных воззрений. По словам его племянницы и крестницы О. Б. Михайловой, в 1930 годах он, «отважный человек, <...> отправился в один из лагерей, чтобы помочь знакомому священнику. Сумел проникнуть в зону, отыскал узника голодного, завшивевшего, поменялся с ним одеждой и вышел из лагеря в его тряпье». Вполне вероятно, что этим священником был кто-то из маросейского клира.
Характерно и такое изустное предание: после получения Кузнецовым Государственной премии некий журналист задал вопрос лауреату, на какой ступени в «лестнице эволюции» находятся микроорганизмы, исследуемые ученым. Получив ответ, что все живое сотворено единым творческим актом Бога, журналист немедленно сбежал, в панике забыв в кабинете ученого свой портфель.
В Борке С. И. Кузнецов окормлял ея у известного старца Павла (Груздева), настоятеля Свято-Троицкой церкви соседнего села Верхне-Никульского. Отец Павел часто гостил в доме Сергея Ивановича, крестил его внучек. Кстати, женат был С. И. Кузнецов на маросейской прихожанке К. К. Апушкиной родной сестре тайного священника Константина Апушкина, о котором говорилось выше. Клеопатра Константиновна страдала тяжелым недугом, часто лежала в больницах. Дома за ней также требовался постоянный уход, что осложняло жизнь семьи, но Сергей Иванович безропотно переносил все невзгоды.
По воспоминаниям уже цитировавшейся выше О. Б. Михайловой, «на помощь друзьям и родственникам Сергей Иванович никогда не скупился. Тем из них, кому приходилось особенно тяжело, он давал деньги каждый месяц, как зарплату».
Отпевали его в московском храме Иоанна Воина на Якиманке, похоронили на Немецком кладбище (Введенские горы).

СЕМЬЯ ОТЦА СЕРГИЯ

Евфросиния Николаевна Мечёва (урожденная Шафоростова; 18901959)

Родилась в купеческой семье. В воспоминаниях ее дочери Елизаветы Сергеевны Мечёвой, публикуемых в этой книге, содержится такой примечательный факт. В 1905 году в семье Шафоростовых потерялся родственник. Мама Елизаветы решила пойти к старцу Алексию Мечёву, чтобы прояснить судьбу пропавшего, и взяла с собой 15-летнюю Фросю. Отец Алексий подробно рассказал им все, что касается родственника, а потом положил руку на плечо Евфросинии и произнес: «Ты моя будущая невестка». Девушка в это время училась в гимназии, ни о каком замужестве не помышляла, а потому они сочли сказанное старцем за шутку. Через девять лет студентка- ботаник Высших женских курсов Евфросиния Николаевна Шафоростова, работая сестрой милосердия во 2-м подвижном лазарете Красного Креста Московского купеческого и биржевого общества, познакомилась с братом милосердия Сергеем Алексеевичем Мечё-





вым. В 1918 году она стала его женой. Отныне всю свою жизнь Евфросиния Николаевна посвятила детям и мужу. В интервью газете «Православная Москва» (2001. № 22. Ноябрь. С. 7) старшая дочь Евфросинии Николаевны и отца Сергия Ирина Сергеевна Мечёва говорит, как велика в воспитании детей в их семье роль матери ее живой веры, любви и совместной с детьми молитвы.
В 1929 году отца Сергия арестовали и выслали по этапу в Северный край, в город Кадников. Евфросинии Николаевне пришлось устроиться на работу, поэтому навещать его она могла только во время отпусков, а в 1932 году сама подверглась аресту. Получила три года ссылки с «минусом 12», то есть запретом на проживание в 12 крупных городах страны (был еще «минус 6»), Ссылку Евфросиния Николаевна должна была отбывать на Урале, но по ходатайству духовных чад отца Сергия через Красный Крест удалось добиться разрешения жить в Кадникове. При таких грустных обстоятельствах семья вновь воссоединилась на Вологодской земле. Правда, ненадолго.
К малолетним детям Мечёвых Ирине, Алексею, Елизавете и Анне, оставшимся без родителей и оказавшимся после уплотнения в условиях весьма перенаселенной коммуналки, переехал младший брат матери Глеб Николаевич Шафоростов. Дети называли его «дяпаоп» (дядя-папа-опекун); в те времена вообще широко были распространены сокращения и аббревиатуры. Пять лет, пока Евфросиния Николаевна не вернулась в Москву (опять же походатайству Красного Креста и лично Е. П. Пешковой), он жил с детьми. Помогали ему в бытовом плане верные чада отца Сергия.
Весной 1933 года священника Сергия Мечёва вновь арестовали. 8 марта вечером Евфросиния Николаевна проявляла фотографии. В дом пришли с обыском, отобрали все документы, взяли какие-то вещи, в том числе и фотоаппарат (к счастью, богослужебные сосуды отец Сергий почему-то незадолго до того перенес на другую квартиру). Отца Сергия увели.
Евфросиния Николаевна была жертвенным человеком. Во время заключения мужа она всегда молилась, чтобы хуже было ей, а отцу Сергию хоть чуть-чуть полегче.
Из Кадникова до Вологды добирались следующим образом: до реки Сухоны пешком, а там на пароходе до пристани Рабанга. Пароход приходил к месту назначения поздно вечером. Оказавшись на пристани впервые, поняли, что придется ждать здесь до утра, и попросились на ночлег к местному священнику. Им оказался настоятель Спасо-Преображенской церкви Александр Константинович Соколов. Не говоря ни слова, он приютил семью семью отца Сергия. И позднее Евфросиния Николаевна с детьми или без них всегда останавливалась у отца Александра и его матушки Елизаветы Павловны. Священник Александр Соколов был арестован в августе 1937 года и в ноябре того же года расстрелян.
Так тянулись мучительные дни, недели, месяцы. Когда отца Сергия перевели на лесопилку близ Кубенского озера, Евфросиния Николаевна ходила туда пешком за 40 километров, носила передачи, что удавалось собрать, а иногда и отец Сергий кормил ее «премиальным» обедом. Часто во время этих походов ноги у нее покрывались нарывами, от ходьбы нарывы лопались... Через два месяца работы на лесопилке кончились, заключенных перевели на Сухону разгружать лес со вмерзшей в лед баржи. И туда ходила Евфросиния Николаевна на свидания к мужу. Однажды пришла а бараки пусты: заключенных перевели в Вологду. В эту ночь Евфросиния Николаевна увидела сон: большой храм, похожий на Черниговский собор в Гефсиманском скиту, в нем много близких людей. Появился отец Сергий и направился к Царским вратам читать входные молитвы. Что-то подсказало Евфросинии Николаевне, что она должна во всем подражать мужу. Отец Сергий с поклонами приложился к иконам и она тоже. Он отошел вправо к большому и очень красивому образу Богородицы «Всех скорбящих Радость», положил перед ним земной поклон, приложился и Евфросиния Николаевна то же самое сделала. Затем они пошли в заднюю часть храма, отделенную сводом («Как у нас панихидный столик», говорила Евфросиния Николаевна). Там стояла большая икона Иоанна Предтечи. Ей они также поклонились и приложились... Позднее Евфросиния Николаевна спросила у одного священника об этом сне. Он объяснил, что они с отцом Сергием вошли тогда в новый этап жизни, на которую их благословляет девственник Иоанн Предтеча. Так оно и получилось.
Наутро Евфросиния Николаевна поехала в Вологду, побывала в двух тюрьмах, но мужа не нашла. Оказалось, его отправили в очень тяжелый лагерь на станцию Плесецкая и минувшей ночью как раз провезли мимо Сухоны, где она ночевала.
Можно до бесконечности рассказывать о мытарствах Евфросинии Николаевны на ссыльно-лагерных путях-перепутьяхсвоих и мужа. С детьми она смогла воссоединиться, как уже говорилось, только через пять лет. Мужа иногда видела на даче в Красном Бору под Калининой, в Рыбинске, но вместе жить им больше не довелось. Она ждала его каждый день, каждую минуту. Как вспоминала ее дочь Елизавета Сергеевна, если кто-то хотел взять какую- либо вещь отца Сергия, она возражала: «А старичок вернется, что он будет носить?» В 1959 году, незадолго до ее кончины, дочь Ирина сказала Евфросинии Николаевне, что отец Сергий никогда не придет. Она отвернулась к стене и несколько дней лежала молча. На просьбы откликнуться, покушать однажды произнесла: «Впервые Сережа меня обманул обещал вернуться и не вернулся...»





А еще о Евфросиния Николаевне Мечёвой рассказывали те, кто ее хорошо знал: она никогда и никого не осудила. Никогда и никого. Была человеком величайшего терпения и смирения. Жизнь ее, полная мытарств и скорбей, пример христианского благочестия и святости.

Ирина Сергеевна Мечёва (1920-2006)

Старшая дочь отца Сергия и Евфросинии Николаевны Мечёвых, второй ребенок в семье (первая девочка, Марина, умерла в младенчестве).
Как говорил отец Сергий (воспоминания Е. О. Костецкой), Ирина, или Ика, так звали ее в семье, оказалась из всех детей для него самым близким человеком. Это и неудивительно, ведь когда отца Сергия арестовали впервые, Ирина уже училась в начальных классах школы. По свидетельству Ирины Сергеевны, тесный контакт с отцом установился у нее в период его ссылки в Северный край, куда детей привозили на каникулы (до этого с семьей он бывал редко из-за крайней занятости на приходе). Она во всем подражала отцу, помогала ему во время тайного совершения на дому богослужений и в Кадникове, и в Калинине, и в Рыбинске. Ирина Сергеевна прекрасно знала службу. Когда в конце жизни она, находясь в своей келье в доме причта, по трансляции слушала всенощную или литургию, при каких-либо нестроениях на ее подвижном лице присутствовала вся гамма чувств от негодования до скорби. Строгая, требовательная к себе, она и для других поднимала планку в вопросах веры, нравственности, отношения к делу весьма высоко. Умела признать свои ошибки, и если кого незаслуженно обижала, то искренне, со слезами на глазах раскаивалась и просила прощения... Перед перенесением мощей святого праведного Алексия (2001) ей задали вопрос: «Как ощущает себя человек, связанный со святыми людьми кровным родством?» Ответ был предельно откровенен и весьма характерен для Ирины Сергеевны: «Я знала людей, умевших сочетать научную работу с надлежащим домашним молитвенным правилом. У меня времени на это не хватало. Я почувствовала свою вину перед дедом и отцом, ощутила, что лучше бы быть рядовым членом церковной общины, чем недостойным потомком выдающихся людей».
После средней школы Ирина Сергеевна поступила в медицинский институт, который в связи с началом Великой Отечественной войны окончила досрочно, уже в октябре 1941 года она была зачислена на должность зауряд-врача в Московский областной научно-исследовательский туберкулезный институт (в 1942-1943 годах эвакогоспиталь № 5021), где одновременно обучалась



в ординатуре. С января 1950 года и до выхода на пенсию (1984) в трудовой книжке И. С. Мечёвой записано только одно место работы (с продвижениями по службе, большим числом благодарностей и т. д.): Московский государственный научно-исследовательский институт туберкулеза. Здесь в 1953 году она защитила кандидатскую диссертацию. Награждена медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «В память 800-летия Москвы». Ветеран труда.
С 1959 по 1973 год НИИ туберкулеза возглавлял профессор медицины академик Николай Андреевич Шмелев человек глубоко верующий. Женат он был на Надежде Саввишне Драгуновой маросейской прихожанке. На квартире академика Шмелева отец Сергий Мечёв, когда тайно оказывался в Москве в период ссылок, служил литургию. Н. А. Шмелев помог Ирине Сергеевне устроить в институт лаборантом сестру Елизавету Сергеевну, не имевшую специального образования.
Если сыну священномученика Сергия Алексею Сергеевичу Мечёву выпала тяжкая доля лагерей и ссылок, то Ирине Сергеевне работа и еще раз работа. На ее попечении находились больная мать, сестра, нужно было отправлять посылки и поддерживать в заключении брата, помогать оказавшимся в стесненных обстоятельствах маросейцам. Близкие вспоминали, что рано утром, не позавтракав, с неизменной фразой, бросаемой на ходу: «Некогда, опаздываю», она выбегала из дома, а возвращалась лишь поздним вечером. Помимо основной работы, занималась переводами, редактированием научных статей. И никого не забывала звонила, навещала... К примеру, в жизнеописании исповедника, праведного Петра Великодворского (Чельцова) читаем: «Летом [1949 года] приезжала ко мне в гости врач, <...> дочь священника Мечёва Сергея, отбывавшего наказание совместно со мной в городе Кадников». Самые тесные отношения она поддерживала с архимандритом Борисом (Холчевым), владыкой Стефаном (Никитиным), Марией Николаевной Соколовой (монахиней Иулианией) и многими другими.

Алексей Сергеевич Мечёв (1921-1988)

Второй ребенок в семье священномученика Сергия и его матушки Евфросинии Николаевны. В 1939 году с отличием окончил школу и поступил на механико-математический факультет Московского университета. Осенью того же года был призван в ряды Красной Армии.
В июне 1941-го воинская часть, в которой служил Алексей Сергеевич, дислоцировалась под городом Гродно, недалеко от границы. Вот что рассказывал он сестре Ирине Сергеевне Мечёвой.



Накануне войны основной состав части был отправлен на полевые учения, оставшиеся на месте занимались обслуживанием техники. В винтовках по одному патрону. 21 июня в части до поздней ночи крутили кинофильм. Артиллерийская канонада на заре 22-го явилась для всех полной неожиданностью. Разрозненные группы уцелевших бойцов стали прорываться на восток, пытаясь соединиться с другими нашими частями. Добежали до находившегося неподалеку кладбища, затаились среди могил. Однако вражеские самолеты, пикируя, расстреливали беглецов практически в упор. После бомбежки немногие уцелевшие собрались вместе, снова тронулись в путь. А. С. Мечёв получил тяжелую контузию. Есть было нечего, обувь и одежда изодрались в клочья, но все это не шло ни в какое сравнение с тяготами, которые они испытали, попав в плен. Воспользовавшись случаем, А. С. Мечёв бежал из лагеря. Батрачил у крестьян на Смоленщине. Когда пришли советские войска, немедленно обратился в военкомат, но был арестован как неблагонадежный. В начале 1944 года получил десять лет заключения в лагерях уже советских. Срок отбывал на тяжелейших работах под Соликамском, а затем за полгода до освобождения каким-то чудом был переведен в закрытое конструкторское бюро в Подмосковье. После смерти Сталина это КБ переехало в Горьковскую (ныне Нижегородская) область.
Алексею Сергеевичу очень много дала работа в заключении с талантливыми инженерами. Они опекали его и по-человечески, и в научном плане. Все свободное время он проводил за штудированием программы технического вуза.
После возвращения из лагеря в 1954 году Алексей Сергеевич не смог прописаться в Москве, не приняли его и в Политехнический институт, хотя он сдал все экзамены на «отлично». Тогда по совету своих лагерных друзей он уехал на Украину и устроился на работу в ОКБ при заводе «Пожспецмашина» в поселке Ладан Прилукского района Черниговской области (позднее КБ перевели в Прилуки, и уже до конца жизни А. С. Мечёв оставался в этом городе). Здесь же на заводе он встретил свою будущую жену Екатерину Моисеевну Виштак. Венчал их в подмосковном Акулове отец Сергий Орлов (в тайном постриге иеромонах Серафим). В семье родились две дочери Елена (с отличием окончила Московский авиационнотехнологический институт, проживает в Канаде) и Ирина (по образованию фармацевт, окончила Первый Московский медицинский институт, живет в Москве, прихожанка храма Святителя Николая в Клённиках). Екатерина Моисеевна Мечёва и сегодня трудится в Николо-Клённиковском храме.
А. С. Мечёв уже в зрелом возрасте добился-таки своего получил высшее образование: сначала заочно учился в Мелитопольском институте механизации сельского хозяйства, а затем



перевелся во Всесоюзный заочный машиностроительный институт, который окончил с отличием (1961) по специальности «Автомобили и тракторы». В 1971 году защитил кандидатскую диссертацию. Имел около 100 печатных работ, в том числе две книги (в соавторстве), являлся ведущим специалистом по конструированию пожарных машин.
А. С. Мечёв скончался в Москве, находясь здесь в служебной командировке. Похоронен на Немецком (Введенском) кладбище в могиле матери Евфросинии Николаевны Мечёвой.

Елизавета Сергеевна Мечёва (19231996)

Окончила среднюю школу, ускоренные медицинские курсы. По предположению ныне здравствующих Мечёвых, имела театральное образование, однако документальных подтверждений этому не найдено. В семейном архиве сохранилась справка, свидетельствующая о том, что Елизавета Сергеевна с сентября 1947-го по апрель 1948 года была актрисой Усть-Каменогорского областного драматического театра (Казахская ССР). Вероятно, туда она поехала по приглашению маросейской прихожанки, режиссера Людмилы Александровны Дилигенской (в монашестве Серафимы) . Вернувшись в Москву, некоторое время работала лаборантом в Московском НИИ туберкулеза.
Однако в основном жизнь Елизаветы Сергеевны была посвящена семье и Церкви. Она навещала брата в лагерях, ухаживала за больной матерью, многократно ездила в Ташкент к архимандриту Борису (Холчеву), опять же ухаживая за находившимися возле него старушками и посещая церковные службы. Обо всем этом рассказывается в ее воспоминаниях, впервые публикуемых в этой книге. Кроткая, глубоко верующая, на склоне лет она проживала в доме причта при храме Николы в Клённиках.

Анна Сергеевна Мечёва (в замужестве Крупянская; 1925-2004)

По образованию библиотекарь. Став женой кадрового офицера, уехала вслед за ним из Москвы. Семья, в которой родилось трое детей дочь и два сына, по долгу службы ее главы многократно меняла места жительства. Умерла А. С. Мечёва в Петрозаводске.



В заключение еще раз скажем, что далеко не обо всех маросейцах, близких к отцу Сергию духовных его чадах, составлявших ядро общины, мы здесь рассказали.
Вспомним Коншиных Владимира Дмитриевича (1903-1970) и Киру Сергеевну (урожденную Квашневскую). По семейному преданию, еще старец Алексий Мечёв сказал им: «Кира и Володя, я вас благословляю дружить всю жизнь». Японист по первому образованию, Владимир какое-то время вел на Маросейке кружок японского языка для детей.
В 1927 году В. Д. Коншина арестовали «за участие в антисоветской группе священника Мечёва и антисоветскую пропаганду». Приговорили к трем годам ссылки в Казахстан. После отбытия этого срока он был еще на три года лишен права проживания в 12 крупнейших городах страны. Поселился во Владимире. 17 октября 1936 года на квартире, которую снимала семья отца Федора Семененко под Рыбинском, отец Сергий Мечёв венчал В. Д. Коншина и К. С. Квашневскую. Их дочь Екатерина Владимировна (в замужестве Левшенко) поведала то, что ей рассказывали родители. На венчание приехала Татьяна Алексеевна Давидова (в замужестве Евдокимова), сшившая невесте свадебное платье. В белой фате Киры Сергеевны в дальнейшем венчались многие невесты, в том числе и Екатерина Моисеевна Виштак, ставшая женой Алексея Сергеевича Мечёва. Коншины всегда оставались верными маросейскому братству, проявляя заботу о тех, кто в этом нуждался, передавая традиции мечёвской общины следующим поколениям.
Буткевичи Глеб Андреевич (1902-1943) и Татьяна Николаевна (урожденная Галицкая; 1901-1975). Их венчал отец Сергий около 1936 года. На квартире Буткевичей в Сокольниках он, тайно приезжая в Москву, встречался со своими духовными детьми. Сейчас родившаяся в 1937 году дочь Глеба Андреевича и Татьяны Николаевны Мария Глебовна (в замужестве Ефимович) является членом «двадцатки» храма Святителя Николая в Клённиках.
У Василия Ивановича Глушкова и его жены Юлии Петровны (урожденной Немовой) было четыре дочери: Юлия (р. 1886), Елизавета (1888-1970), Ольга (1890-1978) и Анна (1893-1979). Жили они в Путейском тупике, дом 4, квартира 17 (дом церкви Святителя Николая в Кобыльском, разобранной в 1930 году). В этой квартире святитель Афанасий (Сахаров) тайно служил литургии, сюда он присылал сестрам Глушковым поздравительные открытки. Все четыре сестры были духовными чадами отца Сергия Мечёва, активными маросейскими прихожанками. После закрытия храма на Путейском ставились домашние рождественские спектакли, в которых играли дети отца Сергия, сестер Глушковых и других маросейцев.
Марию Александровну Залесову и Клавдию Петровну Захлыстову еще старец Алексий благословил жить вместе и с тех пор они, очень разные по характеру, не расставались всю жизнь.
Назовем здесь еще профессора медицины Петра Александровича Павлова, врача Веру Валериановну Саввину (урожденная Введенская), Антонину Михайловну Волкову, Наталью Александровну Цурикову (Быкову), Павла Александровича Оленина, Клавдию Ивановну Ржевскую, Анну Федоровну Родникову, Любовь Александровну Хренникову, Софию Николаевну Шведову, Нерсесовых Александра Нерсесовича и Евгению Александровну (урожденная Бари), Ирину Владимировну Растопчину, Наталию Левицкую (урожденная Врангель), Любовь Самсонову, однофамильцев Ивановых Зинаиду Семеновну и Валентина Николаевича, арестованных в феврале 1931 года вместе с отцом Борисом Холчевым,
С. А. Никитиным (будущим епископом Стефаном) и сгинувших в неизвестности, проходивших по этому же делу Марию Петровну Семенову, Николая Семеновича Сахарова, Любовь Архиповну Жук, Тимофея Гавриловича Кузнецова, регента правого клироса Клавдию Никаноровну Невзгодину и ее сестру Анну Никаноровну... Последним из духовных чад священномученика Сергия Мечёва ушел из жизни в 2004 году Владимир Владимирович Быков.
Вечная им память!

ФОТОАЛЬБОМ «ЛИЦА МАРОСЕЙКИ»
























ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОТЦЕ СЕРГИИ

Е. В. Апушкина

I

Трудно начать говорить о самом дорогом. Боишься и того, что память неверный свидетель.
Начну с себя. В силу многих условий в ранней юности я почти потеряла веру. (Господь все же с детства посылал людей, которые поддерживали во мне ее искру.) В то время мне казалось, что в Церкви нет ничего «интересного», все это старо. Раз в год говела Великим постом, но «ради мамы». Впрочем, это иногда приносило большую радость, которой не понимала, и удивлялась себе самой.
После окончания школы поступила в университет, думая найти в философии смысл жизни. Мне казалось, что можно всю жизнь работать и на неинтересной работе ради хлеба насущного, но заниматься следует, чтобы увидеть истину. В университете многое меня интересовало, но с точки зрения смысла жизни философия разочаровала. Душа не находила ничего прочного, ничего вечного, а у философов было «столько голов, сколько и умов».
Помимо университета посещала разные лекции и диспуты, ходила во Дворец искусств, в Вольную академию духовной культуры. Вячеслав Иванов своим курсом «Мистические культы Древней Греции», хотя и чисто внешне, заинтересовал церковным богослужением и вообще христианством.
Я стала чаще бывать в церкви. Настоятель нашего приходского храма6 отец Александр Добролюбов на исповеди отнесся ко мне очень тепло. В храме увидела знакомые лица Тани и Жени наших институток, старших меня. Мы стали бывать друг у друга. Таня заинтересовалась философским отделением (до того она училась живописи во Вхутемасе) и поступила в университет. Вместе посещали лекции, вместе готовились к зачетам (помню, первый был по логике по Гуссерлю), но больше разговаривали, чем занимались. Разговоры были самые горячие. Таня рассказывала о себе, о церковной жизни Пензы, откуда только что приехала. Постепенно я познакомилась со многими ее тамошними друзьями и загорелась желанием поехать на каникулы вместе с Таней. Осуществить это не пришлось, так как я не смогла достать командировку, а в те годы иначе нельзя было никуда поехать.
В этом году мы уже вместе с Таней говели, вместе читали книгу епископа Михаила о Таинствах. Впервые я исповедалась сознательно, до глубины, рассказала о самом больном. Впервые причастилась с верой и пониманием совершающегося.
Однажды в раздевалке Психологического института мы сидели с Таней на подножии пустых вешалок. К нам подошел один из студентов (которого мы считали большим чудаком в особенности потому, что иногда он почему-то ходил в университет босой) и сказал нам: «Мне кажется, что мы с вами одного духа». Он пригласил нас на свой доклад о русской культуре, который должен был состояться в частной квартире где-то на Пречистенском бульваре. Мы пришли. Студент, пригласивший нас, Володя Чертков, сделал доклад, содержания которого теперь уже не помню, но который начинался эпиграфом «У лукоморья дуб зеленый...» Мне доклад не понравился, да, видно, и у других присутствующих он не вызвал большого интереса, потому что хотя и говорили, что надо еще собраться, но так и не сделали этого до следующего года.
Но через год интересы у нас были другие. Может быть, и другие чувствовали недостаточность философии, и все сошлись на том, что необходимо изучать религиозный опыт святых отцов, что только здесь найдем прочное, вечное, насущно необходимое. Пробовали раза два собраться на квартире у Тани, но разговоры пошли заумные об отрицательном богословии, о «Божественном Ничто», что очень напугало нас, в особенности Женю. Мы поняли, что нам нужен в этих занятиях знающий и опытный руководитель.
Володя к тому времени бывал иногда на Маросейке (хотя был духовным сыном отца Владимира Богданова), знал и отца Сергия Дурылина и отца Сергия Мечёва. Мы с Таней уже отчасти знали Сергея Николаевича Дурылина по его выступлениям в Вольной академии, и нам он казался подходящим для этой роли. Володя вызвался побывать на Маросейке и попросить батюшку отца Алексия помочь нам. Батюшка направил его к сыну. Тот горячо отозвался на нашу просьбу, говоря, что это дело его жизни, и назначил день, в который хотел встретиться с нами и познакомиться с каждым.
Этого дня мы ждали с нетерпением. Наконец открылась дверь, и вошел высокий и худенький молодой священник, подстриженный, темноволосый, с живым взглядом больших темных глаз. На рясе был прикреплен университетский значок, что нам с Таней не понравилось: мы боялись университетской учености, заумности. Мне он показался строгим, и я сразу начала его бояться.
Отец Сергий стал говорить о двух путях, а затем начал расспрашивать всех по очереди, чего каждый ищет в жизни, каким путем желает идти, чего ждет от занятий. Все отвечали, только я одна так и не смогла открыть рта, стеснялась и пряталась за чужие спины.
Со следующего раза стал говорить отец Сергий. Трудно передать, с какой радостью мы его слушали. Казалось, он открывал совершенно новый мир. Это были не отвлеченные университетские лекции, это была сама жизнь, это был хлеб насущный. Мы жили от одного понедельника до другого, едва могли дождаться, когда пройдет неделя. Помню, первая беседа была о церковном понимании слова «мир», об отвержении мира как греха. Затем были беседы о Церкви, о молитве, о страхе Божием, о совести, о рассудительности, о выборе духовного руководителя. Вся жизнь озарилась новым светом.
Не все остались в нашем кружке, кое-кто ушел. Но оставшиеся почти все стали духовными детьми отца Сергия. Всем казалось: куда еще идти, когда тут тот, кто открывал нам Христовы глаголы жизни вечной (ср.: Ин. 6:68). Я же все еще боялась и стеснялась отца Сергия, не умела с ним разговаривать и чувствовала, что не в силах пойти к нему, хотя он был и дорог душе. Что же делать? Я надумала обратиться к его отцу батюшке Алексею. (Отец Александр, у которого исповедовалась до того, был арестован по делу об изъятии церковных ценностей, да и чувствовалось, что он не даст душе того, чего она просила.) Батюшка принял меня. Кроме понедельников, я стала посещать беседы отца Сергия в церкви. Батюшка благословил меня записывать их, а позднее мы с Таней записывали и проповеди отца Сергия во время богослужения. Учение, которое мы слышали от отца Сергия, и жизнь под руководством Батюшки слились для меня в одно целое. Отца Сергия я по-прежнему боялась и не умела ни разговаривать с ним, ни исповедоваться у него. Батюшка, впрочем, и не позволял этого. «У них, у молодых, свои методы», говорил он. Даже когда Батюшка был болен и находился под домашним арестом, он не позволял мне исповедоваться ни у кого. А я писала исповеди и время от времени, крадучись, попадала к нему.
Но вот Батюшка стал все чаще говорить о своей приближающейся кончине (день смерти отца Лазаря; день ангела Батюшки),
а в день Святой Пасхи, когда мы тайком рано утром пришли к нему христосоваться, он прошептал мне, когда я наклонилась к нему: «Теперь исповедуйся у отца Сергия». Я горько заплакала, поняв, что Батюшка уходит. Еще несколько раз пришлось мне повидать Батюшку, но наступило 9 [22] июня, и его не стало. Горе, огромное горе, но и необъяснимую радость переживали мы на батюшкиных похоронах. Это переживание еще больше сплотило нас друг с другом и отца Сергия в единую и горячо любимую семью.
На отца Сергия свалилось бремя, превышающее человеческие силы. Что было ему делать? Принять на себя, на свои плечи всю духовную семью Батюшки как это можно? Батюшка имел силы, превышающие силы обычного человека, он имел любовь Божию, видел душу человека и видел, как надо ее вести к Богу. Что ж тут было делать молодому и еще неопытному священнику? Но ведь мы любили Маросейку всей душой, любили батюшкин храм, нашу семью, видели в отце Сергии батюшкиного сына, были напитаны через него святоотеческим учением. Мы не могли никуда уйти. Не мог же и отец Сергий прогнать нас ведь мы стали ему родными.
Но вот случилось нечто, положившее конец всем раздумьям: еще на половине батюшкиного сорокоуста отца Сергия забрали. Это показалось ему ответом на недоумение, на его молитву: значит, Господь снимает с него непосильный крест. В ночь, кажется, под сороковой день со смерти Батюшки, отец Сергий в тюрьме почувствовал присутствие Батюшки. Он не видел его, но всем существом ощутил, что Батюшка приласкал его, как бывало в детстве, когда, уходя из дома рано утром, он подходил к спящему сыну, крестил его и совал ему под подушку яблоко или пряник. Очнувшись, он долго чувствовал светлую радость. Он подумал, что его сегодня, вероятно, выпустят на свободу и что это будет знаком того, что он должен взять на себя Маросейку. Но день прошел, ничего не случилось... Освободили отца Сергия только месяца через полтора в день памяти преподобного Феодосия Тотемского и в день рождения его покойной матери. Из Бутырок отец Сергий поехал на Лазаревское кладбище (где его встретил К. А., бывавший там почти ежедневно). Домой он ехал с чувством, что хоть его и освободили, но теперь все равно с Маросейкой все покончено, в тот решительный, «батюшкин» день он не был освобожден. Дома дверь ему открыла тетка, Ольга Петровна, среди первых восклицаний радости напомнившая ему, какой это был день, дорогой для Батюшки. На душе отца Сергия все переменилось его освободили все-таки в «батюшкин» день, и этим Господь подтвердил, что он должен принять батюшкино наследство.
Наследство было нелегкое. Уходить никто не хотел, но мы не понимали, что нельзя требовать от отца Сергия того же, что давал Батюшка, что он располагает только естественными человеческими силами. Там, где Батюшке довольно было одного взгляда, ему нужны все усилия ума, все напряжение молитвы. А молиться было некогда: за всенощной, за литургией шли исповедники, дома всегда толпился народ, так что некогда было побыть с семьей, некогда даже изредка выспаться, поесть не на ходу. Наконец, хотя отец Сергий был батюшкин сын и стремился каждого вести по намеченному батюшкой пути, но сам-то он был другим человеком, и у него были «свои методы» (по выражению Батюшки). А духовные дети приходили со своими требованиями, обидами, с ревностью друг к другу за то, что другим уделяется больше времени.
Мы находились в тяжелом положении: знали, что надо проверять свою совесть, что все надо делать с благословения, обо всем спрашивать это была наша обязанность. Вместе с тем вопросы, связанные с ежедневной жизнью и требовавшие немедленного разрешения, накапливались и носились в душе неделями и даже месяцами. Получалось так: «Хочу поступить так, как надо, а это оборачивается виной», не хватало разума найти правильный выход в молитву, к Богу, а терпения не хватало, душа разрывалась. Это было очень тяжело и безысходно. Конечно, не всегда. Если удавалось добиться беседы, она приносила удовлетворение. Советы отца Сергия бывали мудры не только духовно, но и с житейской точки зрения. Он всегда старался найти «меру» данного человека, и не помню случая, когда бы я ушла от него с неудовлетворенной совестью. Совести он придавал огромное значение, требовал от духовных детей, как и от самого себя, крайней честности, искренности, правды. Говорил, что если рассудок и совесть вступают в конфликт, то следует предпочесть голос совести.
По-прежнему необыкновенно содержательны были его проповеди. Каждая из них давала что-то новое для духовной жизни и для понимания церковности. Время от времени отец Сергий собирал нас в храме во вне богослужебное время, читал (помню: жизнеописание митрополита Киевского Филарета [Амфитеатрова], Паисия Афонского и даже выдержки из Тома Сойера) или беседовал с нами. Он старался донести до нас, каким путем он сам хочет идти и каким призывает идти нас. Он не раз говорил, что путь, близкий его душе, не путь Исаака Сирина, не путь обличения других, но путь Пимена Великого, который находил нужным успокоить заснувшего на бдении брата и положить его голову на колена свои, лишь бы не осудить, не обличить и не войти самому в грех. Отец Сергий предупреждал, что если мы не захотим работать на этом пути, то, может быть, настанет время, когда мы с ним перестанем понимать друг друга. Он не только руководствовался примером преподобного Пимена, но и ввел припев ему при окончании вечернего богослужения после тропаря Божией Матери «Под Твою милость», наряду с другими почитавшимися на Маросейке угодниками святителями Николаем и Алексием, преподобными Сергием, Серафимом, Феодосием, святым Алексием, человеком Божиим, и впоследствии Феодором Студитом.
Отец Сергий считал, что в отношениях с духовными детьми важно исходить из потребностей своей внутренней жизни. Никогда не забуду, как однажды увидела, что он поклонился в ноги одной из наших капризниц, прося прощения. А ведь отец Сергий был человеком горячим, вспыльчивым. Многие, может быть, не понимали его труда над собой кто злоупотреблял этим, а кто и осуждал его, не понимая его пути.
Характерным для него было отношение к духовным детям как к младшим друзьям. Наиболее выдающиеся из них по духовному росту, по уму и сердцу, по доброй воле и преданности Господу и семье стали более близкими друзьями, но и ко всей пастве он относился так же. Сознавая невозможность заменить Батюшку, он хотел идти к Богу вместе с духовными детьми, находил нужным открывать им вехи личного пути, советоваться с ними. Старался делиться тем, что ему было дорого, раскрывал в проповедях то, что особенно трогало его при чтении святых отцов. Непонятно, когда он мог читать и готовиться к проповедям. Внешне его проповеди были часто не отделаны, но в них всегда присутствовала новая живая мысль. Часто, слушая его слово, человек понимал, что это говорится лично для него.
Отец Сергий любил «красоту церковную» во всех ее проявлениях. Любил и понимал древнюю иконопись и старался нас просветить в этом отношении: объяснял сам, посылал на выставки и лекции о древней иконе, которые в то время читались Грабарем и Анисимовым. Организовал обучение иконописи сначала Марии Николаевны, а потом и некоторых других. Любил он и старинные красивые облачения, хотя в будни чаще служил в легких холщовых.
Не признавал отец Сергий «нотного» пения за богослужением, говорил, что оно мешает молиться, затягивает и обезличивает богослужение, развлекая «оперными» напевами, изобретенными зачастую неверующими композиторами. На Маросейке пение было простым: на гласы и старинные напевы (Херувимская песнь Скитская, Софрониевская, Симоновская); затем, в последние годы, стало вводиться пение стихир на «подобны» Оптинского распева. Богослужение не было растянутым, но по возможности полным. «Не по-монастырски служим, а так, как полагается по богослужебным книгам», говорил он. Пение с канонархом помогало глубже понимать стихиры и чувствовать их.
О маросейском богослужении можно было бы написать много, но как передать то, что оно давало? В праздники маленький храм был набит битком было жарко, не хватало воздуха, но люди не уходили, а стояли и молились до самого конца, потому что радость молитвы все преодолевала. Каждый чувствовал, что здесь не просто пели и читали и вычитывали положенное, здесь жили богослужением, воспитывались на нем. В основе лежала молитва батюшки отца Алексея, но и горячая любовь и проникновенное понимание отцом
Сергием церковной красоты довершали чудное здание. Не хватает слов благодарности и Богу, и отцам нашим, которые так много нам дали. И сейчас при воспоминании душа горит.
Отец Сергий любил богослужение, понимал его красоту, вечное значение старался и нас приблизить к этой любви и пониманию. Когда он служил, то, входя в храм, в самом низу лестницы (храм на втором этаже) можно было почувствовать, что служит он: так торжественно и проникновенно было и праздничное, и будничное богослужение. Чтение было особенно внятным, пение более стройным. Все подтягивались, и вместе с тем души молящихся влеклись к Богу через молитву служащего, становились благоговейными через его благоговение.
Одною из любимых мыслей отца Сергия была мысль о приобщении через богослужение к вечной жизни, о том, что служба праздника не есть воспоминание, но как бы окно в вечность. Оно самое празднуемое событие, в котором могут участвовать в меру своего духовного возраста верующие всех времен.
В связи с таким пониманием богослужения объясняется и отношение отца Сергия к церковному календарю. Он считал не случайной и не условной связь между празднуемыми событиями и теми сроками, которые были установлены для них Православною Церковью. Богослужение связано не только с вечностью, но и с жизнью мира вся тварь участвует в нем, но приносится тварью через высшую ее точку, через венец творения, через человека, через церковное богослужение. Во всяком случае, только вся Православная Церковь в целом, а не одна Поместная могла решить вопрос об изменении календаря. Вся Церковь в целом должна одновременно и согласно участвовать в вечных событиях нашего спасения (вопрос этот более сложен с технической стороны, чем кажется с первого раза, так как на протяжении двух тысяч лет воспоминания [дни памяти] более ранних святых меньше отставали от григорианского календаря, чем более поздних, а кроме того новый стиль не идеально точен с точки зрения астрономии).
Отец Сергий рассказал, как он, смущенный вестью, что Русская Церковь изолированно перейдет на гражданский календарь, прибежал к Святейшему Патриарху Тихону, высказал свое смущение, прося прощения, что душа его не принимает перехода, и прося не считать его бунтовщиком. «Да какой же ты бунтовщик, ответил ему Святейший, я тебя знаю». Переход так и не совершился, и, может быть, в этом была «капля меду» и отца Сергия. Кое-кто говорил, что если перейти на новый стиль, то у нас будут праздники Рождества и Крещения, которые тогда считались по новому стилю, неприсутственными днями. «Уверяю вас, скоро они не будут праздноваться ни по какому стилю!» - ответил отец Сергий.
Так и вышло. Вскоре была введена пятидневка, затем шестидневка, затем непрерывка, или скользящая неделя.
Отец Сергий делился с «покаяльной семьей» взглядами на церковные события, потому что они были для него вопросом совести, жизни его души. Он старался, чтобы мы его поняли, но никого не принуждал следовать ему. «Если вы не разделяете моего пути, идите своим, но я не могу идти по-другому». Отец Сергий никогда не «отделялся», не осуждал «инакомыслящих», но душа его не принимала того, что казалось ему противоречащим его взглядам на существо Церкви, он ссылался на свою «немощную совесть». А как он болел и мучился этими вопросами, знали только близкие люди. Для него даже в мелочах неприемлем был компромисс душа его не переносила и тени неискренности, он не мог быть другим. Многие хорошие, можно сказать святые, люди шли другим путем, многие осуждали отца Сергия, многие считали его бунтарем. Но это не так. Это был протест не гордости, но чуткой совести, протест души, бесконечно преданной Христу и Его Церкви, горевшей любовью к Ним.
Он находил поддержку в житии преподобного Феодора Сту- дита, молился ему и присоединил его имя к числу всегда поминавшихся на отпусте. К последнему дню его ангела, который отец Сергий проводил с нами, ему подарили икону преподобного Феодора с житием, написанную Марией Николаевной. Подарок чрезвычайно его обрадовал. Вскоре он был арестован, и после непродолжительного заключения его выслали из Москвы в день памяти преподобного Феодора. Для него это было утешением и ободрением (а одна простодушная духовная дочь сказала по этому поводу: «Так вот почему Мария Николаевна написала ему эту икону, а мыто и не знали!»).
У меня был знакомый, который знал меня с детства и в свое время был послан Господом, чтобы поддержать во мне веру в то время, когда дома я не могла получить многого в этом отношении. Он был человек церковный, глубоко верующий и, можно сказать, поплатившийся здоровьем и жизнью за свои убеждения. Он мог бы стать преподавателем, но, не желая входить в конфликт с совестью, стал простым санитаром. До того в Гражданскую войну он попал в плен к полякам, которые выбили ему зубы, морили голодом и невыносимым обращением довели до туберкулеза гортани. Когда мы встретились после продолжительной разлуки, я уже была на Маросейке. Однажды Е. В. выразил желание побывать там. Обстановка ему не понравилась, он всегда отзывался о Маросейке с иронией, в особенности в связи с церковным направлением: «Все вы там хотите быть уж очень святыми».
В 1929 году в моей жизни произошло много тяжелых и внутренних, и внешних событий, я доходила иногда до изнеможения все валилось из рук. Наш врач, не зная того, что у меня происходило, счел меня душевнобольной и послал лечиться в амбулаторию в Донскую лечебницу. На Донской жил Е. В. с женой и сестрами. Я зашла к ним. Е. В. сидел за столом. Он рассказывал мне о своем здоровье, о загадочности своей болезни, о том, что у него не нашли туберкулезных палочек (туберкулез у него «вышел наружу», на шее образовались опухоли), собирался лечиться... Наряду с этим говорил совсем о другом: просил меня позаботиться о его жене, о близких, просил их не забывать, навещать. Как будто в душе его жило два человека: один еще держался за этот мир, а другой уже смотрел из другого, уходил... Поделилась и я с ним своими бедами и самым большим из них разлукой с духовным отцом: «Вы ведь знаете, какое это для меня горе!» И вдруг, к великому моему удивлению, Е. В. ответил мне очень торжественным, шедшим вразрез с его обычной насмешливостью, тоном: «Это потеря не для вас только, но и для всей Церкви, ведь отец Сергий столп Церкви!» Я не нашлась, что ответить, настолько это было неожиданно. Когда пришла в следующий раз и узнала, что Е. В. умер на другой или на третий день после моего посещения, я поняла, что это был голос из другого мира, эта фраза была сказана Е. В. не от своего земного «я».
Долго дожидалась я возможности поехать к духовному отцу. Несколько раз поездка назначалась и отменялась, и я почти отчаялась. Наконец пришел долгожданный день. При моей неприспособленности многое мне далось трудно. Просили подъехать к дому в темноте, но ямщик не слушал, спешил, и приехала я среди бела дня. Не помню, как встретил меня отец, я была смущена невольным непослушанием.
У него гостили тогда младшие девочки и при них Маня К. Бросилось в глаза, что он был непокоен духом видно, страдала душа, он куда-то ходил гулять и мало разговаривал со мной. А у меня душа была утеснена давно лежащей на ней печалью, которую хотелось снять через исповедание, но приступиться было трудно.
Наступил вечер. Отец Сергий облачился, встал в красный угол. Началась вечерня. Пели мы вдвоем. Маня и девочки присутствовали. Чудная служба, любимые стихиры, которые не раз переживались дома, но окамененная душа молчала. Кончилась вечерня.
Отец Сергий поставил аналойчик с иконой Спасителя, подошли девочки, поклонились отцу, ласково благословил он их, отпустил спать. Маня пошла их укладывать. А мне дал в руки поминание и велел медленно читать вслух. Я сначала не поняла зачем и стала читать имена подряд. Он остановил меня и велел читать каждое имя отдельно. И вот каждое имя он повторял за мною каждого, казалось, видел перед собою, каждому имени кланялся до земли, как бы живому человеку, каждого благословлял как присутствующего. Некоторые имена он произносил с ласковым эпитетом: «Володя, дорогой», «Танюша...» Многие произносил со слезами. Казалось, вся семья была здесь с ним и каждое имя вспоминалось со всеми скорбями, со всеми переживаниями человека, которому принадлежало. Казалось, что время и расстояние не существовали в этот момент. Даже окамененная душа моя не могла не поддаться и не раствориться в атмосфере великой любви, преодолевающей человеческую ограниченность. Прочитано последнее имя. Отец в последний раз поклонился иконе Спасителя. После вечерни стали ужинать. О чем-то я его спросила, но он не в силах был ни о чем говорить, хотя видно было, что тоска рассеялась. Он был полон вечерней, «свиданием» с семьей, молитвой о ней.
Мне посчастливилось прожить у отца Сергия целую неделю. Видно, Господь дал мне это перед тяжелым испытанием, чтобы запастись силами, освободиться от душевной тяжести. Вдвоем прочитали мы все службы первой седмицы от «а до зет», как он говорил шутя. Вместе пели ирмосы Великого канона по привезенным мною нотам. Напевал он и выучил меня одному подобну: «Тридневен воскресл еси, Христе, от гроба». Беседовал со мною об особенностях службы нашей чтимой чудотворной иконе Божией Матери Феодоровской (канон обращен к Спасителю), говорил, что икона Божией Матери есть всегда вместе с тем икона Спасителя. Диктовал толкование великого повечерья постного.
Приезжала в эту неделю на короткое время Кира В., бывшая в то время «на сносях». Он о ней тревожился, уложил ее спать на свою кровать, а сам лег чуть ли не на полу. (Потом воспоминание о совместном пребывании у отца Сергия очень нас сблизило.)
Проходила неделя, а я еще не поговорила с ним о своей душе, о грехах и скорбях. Он сказал, что пора уезжать. С трудом я сказала, что еще не говорила с ним. Он как будто этому удивился. Наконец разговор состоялся. Трудно было его начать, но он был очень нужен казалось, что душа сожжена скорбью. То, что я говорила казалось, было новостью для него. Слушал меня с большой любовью, состраданием, и эта жалость ко мне осталась у него до конца жизни, точно я ему стала ближе. Он старался не дать моей душе ожесточиться, а идти путем любви, путем духовным. И действительно, душа моя наконец ожила. Я уезжала от него другой. Все это было так необходимо суждены были мне новые скорби, новые испытания, встречи с чужими людьми и разлукас дорогой семьей.

***

На Маросейке каждую среду пелся на два хора параклис Божией Матери «Многими содержимь напастьми». Первый раз он был совершен по следующему поводу. Бремя батюшкиного наследства иногда становилось для отца Сергия непереносимым. Он изнемогал и физически, и нравственно, отдавая все силы, а многие были недовольны им. Наконец он стал думать о том, что его ангел преподобный Сергий, когда возникло недовольство в монастыре и братия избрала игуменом его брата Стефана, тайно ушел и основал новый монастырь. Отцу Сергию показалось, что он нашел указание на то, как ему надо поступить (между прочим он всегда говорил, что, когда хочется уйти от трудности, кажущейся непереносимой, важно сначала найти свою вину и уйти с чувством покаяния, а не своей правоты). Для окончательного решения вопроса он поехал к отцу Нектарию, но из-за каких-то путевых неурядиц не сумел добраться до старца. Просидел долго на железнодорожной станции и, обдумав все еще раз наедине, решил, что не имеет права уйти от батюшкиного дела. Батюшка «вымолил» его, чтобы он пошел в священники и принял потом его паству. Он понял, что не найдет покоя, если уйдет от своей семьи. С этим он вернулся ко дню нашего храмового праздника осенней Казанской. Вечером в день праздника был совершен параклис перед иконой Феодоровской Божией Матери, которая была вынесена на середину храма. Затем он собрал нас в храме, рассказал о своих переживаниях и о решении остаться. В память пережитого решили совершать параклис каждую среду. Раньше же, еще при Батюшке и после него, канон и параклис читался на молебне у Феодоровской иконы Божией Матери в субботу после всенощной.
Всенощные отец Сергий служил по пятницам и воскресеньям вечером. Это были тихие, сосредоточенные службы, в особенности покаянная служба под понедельник. Непомерные труды сказывались на его здоровье, и без того не богатырском. Сначала он пробовал освободить от исповеди всенощную и воскресенье вечером, но хотя это и удалось и предоставило возможность помолиться, нужен был и физический отдых. Тогда отец Сергий взял свободный день (кажется, понедельник). Не все этим были довольны, так как попасть к нему становилось все труднее.
Особенно подкосилось здоровье отца Сергия после того, как в лесу под Барвихой на него напали хулиганы и ударили по голове, отчего он серьезно заболел и долго не восстанавливалась способность поддерживать равновесие.
Ольга Петровна, сестра его матери, рассказывала, что здоровье у отца Сергия слабое с детства, так как он родился недоношенным семимесячным ребенком. Она рассказывала, как трудно было его выходить.
Каждое воскресенье перед всенощной отец Сергий совершал панихиду на могилке Батюшки на Лазаревском кладбище. С тех пор я особенно полюбила канон «Отверз уста моя, Спасе», и до сих пор в нем звучит для меня голос отца Сергия.
В свободные дни, особенно на второй день «нового Рождества» (память пяточисленных мучеников), и в другие удобные и подходящие дни иногда на Маросейке совершались всенощные богослужения, начинавшиеся часов с 10 вечера и продолжавшиеся до ранней обедни. Они были введены при Батюшке, но совершались и после него. На них целиком пелся псалом 103 и хвалитные псалмы с припевом «аллилуиа».
Отец Сергий заказал для всех по иконочке ангела хранителя и благословил читать ему ежедневно по одной песне канона, а в понедельник две, так как понедельник посвящен небесным силам.
При наступлении Великого поста отец Сергий каждый раз давал нам какое-нибудь маленькое дополнительное правило. Один раз это была молитва «Премудрости наставниче», в другой стихира Великой среды, творение инокини Кассии «Яже во многие грехи впадшая жена», в третий «Покаяния двери отверзи ми, Жизнодавче».
Когда я впервые пришла к Батюшке, он сказал: «Я по своим знаю, что напрасно заставлять молодежь заниматься не тем, чего она хочет». Так было и с отцом Сергием. Батюшка очень любил сына и всегда желал иметь его наследником и преемником. Но отец Сергий, хотя и любил Церковь и богослужение, прислуживая Батюшке в храме, стремился к светскому образованию и окончил университет. Священником он стал после поездки в Оптину.
Когда отец Сергий впервые приехал в Оптину, там было два старца: отец Нектарий и отец Анатолий. Отец Сергий с первого взгляда выбрал отца Анатолия. После смерти отца Анатолия он обращался и к отцу Нектарию и даже хоронил его по его завещанию, на что очень обиделись оптинцы.
Разницу между старцами ярко охарактеризовал один духовный сын отца Нектария. Приезжавшие в Оптину приходили на благословение к обоим старцам, на совет шли к тому, к кому душа лежала. Отец Анатолий принимал всех просто, радушно: обласкает, снимет тяжесть с души, даст совет (мне думается, что он был похож на нашего Батюшку), отпустит пришедшего с легкой душой. Если же кто впервые попадал к отцу Нектарию, проходил испытание. Вместе со всеми приходил в «хибарку», его обещали принять, но он тщетно ожидал приема до вечера. Выходил послушник старца с сообщением, что батюшка больше сегодня принимать не будет и надо прийти завтра. Назавтра повторялась та же картина и так несколько дней. Люди недостаточно терпеливые возмущались и уходили к отцу Анатолию; другие же оставались ждать, постепенно вживаясь душой в молитвенную атмосферу хибарки. Им уже не хотелось уходить. Вот тогда-то отец Нектарий принимал терпеливого и вознаграждал «великим духовным утешением».
Приходилось слышать, что отец Нектарий не боялся ставить человека в труднейшие положения и полагать на его пути большие испытания, находя это полезным. Был случай, когда отец Сергий приехал к отцу Нектарию (а ему нелегко было выбраться), а старец его не принял и только вслед благословил из окна. Может быть, и завещание о похоронах было подобным испытанием и отцу Сергию, и оптинцам.
Вспоминается один случай. Отец Сергий обычно при чтении Евангелия пропускал родословную Спасителя. Однажды он приехал к отцу Нектарию, а тот и попросил «отца протоиерея» прочитать ему именно это место из Евангелия.
В нашем храме хранился ковчег с мощами преподобных Феодосия и Сергия. В 1918 году он был украден. И Батюшка и отец Сергий почитали этих угодников. В Сергиевом Посаде Батюшке дали новую частицу мощей преподобного Сергия, а до Тотьмы (куда раньше Батюшка ездил) добраться было трудно.
Господь послал отцу Сергию частицу мощей преподобного Феодосия необычным чудесным путем. Никогда не забуду, с каким непередаваемым благоговением и торжественностью, бывало, выносил отец Сергий крест с мощами. Чувствовалось, что присутствовал сам угодник Божий. Я ни у кого и нигде больше не видела такого отношения. Преподобный Феодосий был особенно близок отцу Сергию. В последнее свидание с духовной дочерью он сказал ей: «До сих пор вы просили меня молиться за вас, а теперь просите преподобного Феодосия. Он всегда был скоропослушлив к моим просьбам. Верю, что и вас, духовных детей моих, не оставит своей помощью».
У меня неожиданно возникла живая связь с преподобным Феодосием, хотя даже его жития долго не знала. Однажды я расстроила отца Сергия своими «откровениями». Он с горечью сказал мне: «Ну, спасибо!» и отказался меня благословить. Мне показалось, что он неправильно понял меня, и мне было очень тяжело. Расстроенная и до изнеможения усталая пришла с работы в храм ко всенощной под праздник преподобного Феодосия. Служба еще не началась. Я подошла к иконе, и в душе сказалось: «Преподобный Феодосий, ты видишь, как я устала. Но помоги мне все же помолиться тебе и помири меня с отцом Сергием!» Я встала на клирос. Так хотелось спать, что перед глазами стоял туман. Глаза закрывались, и не знаю, как не падала. Но на сердце стало хорошо, и хотя не понимала стихир полностью, но в каждой из них звучал для меня лейтмотив: «Преподобный Феодосий все оставил ради Христа»! И этот мотив наполнял душу светом и радостью. Когда же после Евангелия мы пошли прикладываться к иконе преподобного Феодосия и ко кресту с его мощами, то отец Сергий, помазуя мой лоб елеем, наклонился и, заглядывая мне в лицо сбоку, весело сказал: «С праздником, Ляля!» Преподобный Феодосий исполнил обе мои просьбы и с тех пор стал дорог мне. И после, в тяжелые для меня годы, он вмешался в мою жизнь.
Отец Сергий всячески заботился о благолепии храма. Все иконы были промыты и отреставрированы, защищены стеклами. Только на Светлой неделе стекла снимались, а храм убирался гирляндами искусственных цветов, хорошо сделанных. В таком виде храм фотографировали. Вид был очень праздничный.
В последние годы отец Сергий взялся за реставрацию нижнего этажа храма. Оттуда были выселены жильцы, была восстановлена опытными мастерами древняя архитектура здания, откопаны ушедшие в землю нижние ряды камней, восстановлены старинные окна и наличники. Он собрал много старинных икон и в подвале устроил храм-музей старинный иконостас с деревянными Царскими вратами, престол. Может быть, он задумал это, чтобы спасти храм от закрытия, но это не помогло, и впоследствии было [все] разрушено. Но этот нижний храм пригодился отцу Сергию. Он освятил его малым освящением и совершал там с кем-нибудь из певчих по очереди тихие вечерние богослужения. Там он укрывался от приема людей, сосредоточивался, отдыхал душой в молитве.
Там же бывали у нас спевки и совершались общие исповеди сестер перед ранней обедней в праздники.

II

Была весна, ранняя, солнечная, теплая. Казалось, что все кругом воскресает, радуется и живет. Хотелось сбросить печаль и радоваться вместе с оживающей природой, но нерадостно было на душе. Эти солнечные ясные дни как будто еще больше подчеркивали мрак, окружающий Олину семью. От Оли получали письмо за письмом, но одно из них печальнее другого. Она чувствовала себя очень плохо, а кроме того физическая работа отнимала последние силы. Все ее родные ходили мрачные, как тени. Казалось, что какая-то туча нависла над всеми. При встрече один вопрос не сходил с уст каждого, в надежде услышать что-то утешительное: «Что нового?» спрашивали, но ничего утешительного не было. Казалось, что не теплая и ласковая весна кругом, а глубокая, серая, хмурая осень надвигалась все больше и больше.
Еще зимой я получила разрешение в отпуск поехать к Оле. Отличаясь горячим характером, я готова была бросить все и ехать к ней, чтобы хоть чем-то помочь. Но могу ли я ей помочь об этом я не думала. Чувствовала только, что хочу помочь, но как и чем не знала.
Кончился Великий пост, самое благоприятное время для покаяния и молитвы. Как хорошо бы припасть ко Христу и просить о помощи и прощении, но от печали уста сомкнулись нет молитвы, душа молчит. Только могла иногда, закрывшись в своей комнате, долго смотреть на образ глазами, полными слез. Приходила в себя от вопля, вырывавшегося из груди: «Господи, помоги ей! Ведь скоро у меня отпуск! Если можно, удостой меня помочь! Но да будет воля Твоя!»
Так проходили дни, и Пасха не рассеяла этой тяготы.
За несколько дней до моего отпуска получили от Оли письмо из Плесецкой. Она у Клавдии Тимофеевны и ждет нового направления. Снова волнение неужели не попаду к Оле? «Господи, молилась я, помоги мне, только помоги провести отпуск с пользой для самой себя и, если возможно, кому-нибудь еще принести какую-либо пользу. Так хотелось бы помочь Оле, но да будет воля Твоя».
Я оттягивала отпуск, насколько было возможно, а от Оли нового адреса не получали. Отпуск начался с 13 мая, 17-го было Вознесение, и в этот день я должна была уехать из Москвы и вернуться в тот же день. В тот день, когда уезжала, получили от Оли письмо, где она сообщала, что живет сейчас в Архангельске, имеет отдельную комнату и по делам службы бывает в городе. И написала, что если кто приедет, чтобы остановились у сестры Клавдии Тимофеевны. Я по горячности готова была отложить все дела и тотчас ехать к Оле, но нужно было повиноваться. Я задержалась и приехала в Москву 18-го в 3 часа дня, а вечером в 11 часов уже ехала к Оле. Почти двое суток в вагоне промчались быстро, я не могла ни о чем думать. Просто отдыхала от переживаний и волнений.
20-го рано утром мы подъезжали к Архангельску в вагоне народу оставалось немного, и никто не знал точно, когда будет город. Поезд остановился, все говорили, что следующая остановка Архангельск. Я потихоньку стала укладывать вещи. Поезд стоял, все сидели на своих местах. Вдруг вошел проводник и говорит: «Что же вы сидите, поезд уже пустой, дальше не пойдет». Все заволновались, стали выходить из поезда, а я поскорее постаралась сложить вещи и последняя вышла из вагона.
Меня беспокоило, что запоздала. Таня Куприянова говорила, что важно быстрее выйти из поезда, чтобы попасть на первый пароход, который перевозит на ту сторону реки, где расположен город, потому что следующий пароход придет только через полчаса. Я нагрузилась вещами два огромных узла через плечо, сверток и чемодан в руках, вышла из вагона и пошла по направлению к пристани. Первый пароход «Москва» уже ушел, народ ожидал следующего. Но пароходов теперь было больше, и через 10 минут должен был прийти «Коммунар», на котором могли поместиться все.
Погода была свежая, с реки дул холодный ветер. За эти 10 минут я продрогла, но вот прибыл «Коммунар», и через 15 минут мы были в городе. Было около семи часов утра. Я поехала к сестре Клавдии Тимофеевны. В восьмом часу пришла к ее дому и не знала, стучать или нет. Набралась храбрости и постучала. Открыла дверь
женщина среднего роста, очень худая, взглянула на меня, и улыбка скользнула у нее на лице, как будто она меня узнала. Но вдруг лицо ее изменилось, стало грустное, и она сказала: «У нас такое горе умерла моя дочь неожиданно, в один день», и слезы появились у нее на глазах. Я сразу попала в тяжелую обстановку.
В комнатах было грязно, не убрано. Несмотря на то, что было очень рано, народу толпилось много. То начинали говорить о своем горе, то старались позаботиться обо мне, то снова вспоминали об умершей только вчера. Танечке было 16 лет. Кончала школу. Перенесла на ногах грипп. Должно быть, от переутомления и гриппа произошло осложнение кровоизлияние в мозг. Сейчас ее тело в больнице, на вскрытии.
Оля просила, если кто приедет, прислать с Колей, младшим сыном Софьи Тимофеевны, маленькую посылочку, и тогда она, как освободится, придет. И они радовались, что придет Оля и немного утешит их. Я сделала бутерброд с маслом и сыром, положила две свежие плюшки, утром купленные в вагоне-ресторане, положила цветочки, незабудки и ландыши, которые прислала Катя, и отдала все Коле. Коля ушел. Обстановка тяжелая. Никто не может опомниться от неожиданного горя каждый старается успокоить другого и сам не выдерживает и начинает плакать. Постоянно приходит народ, снова рассказывают о случившемся, ахают, плачут. А я сижу, вижу их горе, но оно не касается глубин моей души. Иные мысли роятся в голове. С нетерпением жду встречи с Оленькой. Иногда эта обстановка действует так, что невольно сжимается сердце от жалости, а потом опять мысли переносятся к Оле. Приходит Коля и приносит обратно мой сверток и две открыточки Лешину и Икину, их отдали и сказали, что Оля поехала в Холмогорский район.
Опять препятствие неужели не увижу ее? Я не могла усидеть на месте. Что делать? Нужно ехать дальше, но куда? Мне сказали, что у их родственницы там живет муж и можно узнать дорогу. Но мне не сиделось. Я решила, что ехать надо скорей, и стала укладывать уже разобранные вещи.
На мое счастье эта родственница пришла узнать о смерти Тани и все рассказала. Если ехать до Усть-Пинеги, то потом идти обратно восемь верст, а можно, не доезжая, выйти на маленькой пристани Ровдино и переехать реку. Так и решила. Пароход идет в час дня, сегодня уже не успею. «Коля билет возьмет, сказали мне, не ходи сама». Я понадеялась на Колю, а сама вместе со всеми пошла в больницу к Тане, нужно было ее одевать. Это был канун Николина дня. Дорогой вспомнила, что не повторила Коле название пристани, в суматохе только сунула ему деньги. Огорчилась, но билет можно взять завтра утром, подумала я и успокоилась.
Мы приближались к больнице. (Я шла с Клавдией Тимофеевной.) Мысли не могли удержаться на том, что происходило вокруг, они были с Оленькой. За эти дни я кое-что узнала о том, какая она была, когда приехала в Архангельск.
Клавдия Тимофеевна живет на Плесецкой. В один прекрасный день вдруг появилась проездом Оля, зашла всего на несколько часов. На Шелексе ее вдруг сняли с работы и отпустили одну на Плесецкую. Там решили, что ее отпускают домой. На Плесецкой ее по старой специальности фельдшера направили в Архангельск. Она нервничала, не понимая, что означают эти перемены. В Архангельске на левом берегу, куда приходит поезд из Москвы, ей дали работу фельдшера. Поселили ее в отдельной комнате, и по делам службы она бывала в городе. Была несколько раз у Софьи Тимофеевны. Первое время приходила страшно измученная сядет за стол, возьмется руками за голову и долго-долго сидит так или вдруг скажет: «Сотням людей давала советы, теперь не могу решить, что лучше для меня». Она была взволнована этими изменениями. Прошла здесь комиссию, получила третью категорию. Хотела пойти к психиатру, жалуясь на переутомленность, и постоянно что-то мешало в груди. Все это проносилось в голове, и было бесконечно жаль дорогую Оленьку. Казалось, побежала бы к ней, но сколько преград. Так хотелось, чтобы около нее был постоянно близкий для нее человек. И вдруг очнулась от всех этих мыслей. Мы приближались к больнице. Рядом со мной шла Клавдия Тимофеевна, вздыхала и по временам шептала: «Господи, помоги мне! Помоги мне не растеряться! Помоги мне взять себя в руки, не плакать, не рыдать при виде дорогой Тани».
Тело лежало в покойницкой. Я впервые попала в такую обстановку поневоле пришлось пережить все, что окружало меня. Около дверей столпилось много народу; в больших сенях стоял гроб с покойником, убранный цветами и слегка прикрытый крышкой. Напротив здания мастерская, где приготавливали гроб, обивая белой материей. Мы вошли в соседнюю комнату. Таня лежала спокойная, накрытая простыней, около нее сидела мать. Кругом на двух больших скамейках лежали трупы, все прикрытые простынями, виднелись ступни ног. У меня мурашки пробежали по коже; воздух был тяжелый, пахло дезинфекционными средствами. Я старалась смотреть только на Таню. Долго ждали, когда приведут в порядок гроб. Потом омыли тело, одели, положили в гроб и пошли домой.
На улице было очень холодно. Хотели поехать в церковь, но так все прозябли, что вернулись домой одеться потеплее. Я уезжала из Москвы в жару и духоту. Ничего лишнего старалась не брать, а потому пришлось одеть все, что было, два платья, две пары чулок, вязаную жакетку и пальто. В церковь успели к концу всенощной. Я чувствовала, что нужно излить кому-то свою скорбь. Воспользовалась тем, что много было народу, отошла в сторону, встала на колени и выплакала Господу свое беспокойство. Просить о себе не могла я просила, чтобы ради Оленьки можно было поскорее к ней попасть. «Но да будет воля Твоя, Господи!»
После всенощной отслужили панихиду по Тане и пошли домой. Коля был дома. Конечно, билета он не взял, потому что не знал названия пристани. Касса открывалась в 12 часов. В справочном бюро узнала, что пароход на Ровдино идет только в 8 часов вечера. Это поразило, как гром. Я не выдержала, не могла удержать досады и излила на Колю, мальчика 14 лет. Столько раз дома говорила себе, что нельзя надеяться на других. Нужно было вчера пойти самой, и могла бы уехать. Сегодня день святителя Николая, и такая неудача, могла бы сегодня же быть у Оленьки. Но по своему нерадению и халатности теряю дни отпуска. «Святитель Николай, неужели так нужно? Не для себя я это прошу. Почему все так сложно? Помоги мне принять все спокойно». В душе все перевернулось от нетерпения и досады на себя. В 3 часа будут продавать билеты на этот пароход. Мы вернулись домой, и я написала Кате письмо, полное негодования на себя. В час дня мы с Колей опять пошли на пристань, а оттуда должны были пойти в церковь. К этому времени должны были привезти туда Таню.
За билетами была большая очередь. Снова волнение. Касса открылась раньше, и билеты уже продавали. Мне достались плацкартные 3-го класса, 2-го уже не было. Отсюда пошли в церковь. Таня уже была там. Отслужили панихиду и вернулись домой. Попили чаю. Собрала вещи, и мы с Колей пошли на пристань. Народу было очень много, но с хлебом (у кого было очень много) не пускали. Много народу осталось, и на пароходе было не так тесно. Я выбрала нижнюю полочку поудобнее около окна и со сплошной стенкой. Много полок оставалось свободных. Взяли обед в столовой в пароходе по 40 копеек суп и каша пшенная, посыпанная сахаром, без масла. Но есть не могла, выпила чаю и легла спать. Плыли спокойно. Пароход шел плавно, не качало, а публика кругом была шумная: были и бутылочки, и песни, и гармошка, но все это под утро. Темно в это время не бывает, потому что начались белые ночи. Пароходишко был неважный то дверь упала в воду, и пришлось возвращаться назад ловить ее и ставить на место, то приставали к берегу, нагружали дрова и лишь в начале седьмого часа утра прибыли к деревне Ровдино, пристали к берегу, не было ни пристани, ни баржи. Вышли с парохода, поднялись по крутому берегу вверх и пошли деревней. Нам повезло оказалась попутчица на другой берег крестьянка из той деревни, которая недалеко от совхоза, в котором была Оля.
У крестьянки была своя лодка, которая встречала ее вчера, а сегодня мы оказались без лодки в деревне не было никого, кто мог бы перевезти: все были на работе. Мы вернулись к берегу уже втроем (меня провожал Коля, потому что было много вещей, и крестьянка). Пошли по берегу, где был перевоз. Вверху между холмами еще лежал снег. Мы сели на берегу. Крестьянка пыталась кричать, чтобы приехали за ней, но все безрезультатно.
Утро было солнечное, но холодное. Двина неспокойная, серая, бурливая, неприветливая, так и плескала волнами на берег, а ветер дул немилосердно. Я замерзла окончательно. Взяла одеяло, укуталась, собрала щепочек, дощечек, положила их на землю, чтобы сидеть не на голой земле. Поставила вещи стеной, чтобы они хоть немножко защищали от ветра, села, завернулась в одеяло и приготовилась сидеть до вечера, потому что лодки не было видно. Томительная тоска наполнила душу. Видно тот берег, виден и дом с флагом, где нужно брать разрешение все это недалеко, а в то же время не попадешь. У меня была служба святителю Николаю, я прочла вечерню и прочла акафист. Время тянулось медленно, день казался бесконечным. Крестьянка, сопровождавшая нас, спала, лежа на голой земле. Пришел мужчина, желающий переехать на тот берег, он тоже лег на землю и уснул. Глядя на них, и я свернулась клубочком и, согнувшись над своим чемоданом, незаметно для себя заснула.
Проспала с полчаса и, проснувшись, никак не могла понять, где нахожусь. Вспомнив свое путешествие, старалась молиться, но было трудно, приходилось сдерживать внутреннее нетерпение.
В 3 часа дня показалась лодка, которая собиралась плыть на тот берег. Люди были из того совхоза, в котором жила Оленька. Сразу все оживились, сели в лодку, но, прежде чем переправиться на тот берег, нужно было отвезти лодку вверх по течению, иначе отнесет течением далеко от того места, где нужно приставать. Трое вылезли из лодки, шли по берегу, таща ее за собой на канате, а мы, веслами опираясь на дно, помогали попасть на более глубокое место. Так прошло, наверное, с полчаса, а потом все уселись в лодку и переправились на тот берег. Мы с Колей пошли с крестьянкой, с которой встретились на том берегу. Оставили у нее вещи, попили чаю и пошли за разрешением. Место красивое: крутой высокий берег тянулся большими холмами далеко-далеко. Мы прошли два таких холма, и Коля остался, а я пошла одна. Нужно было пройти еще один холм, на котором стоял трехэтажный недостроенный дом, не покрытый крышей, а еще дальше в стороне большая палатка, покрытая брезентом. В овраге между холмами работали несколько человек.
По-видимому, еще в прошлом году все было покрыто лесом на этих холмах недавно выкорчевали последние пни. Почва была неровная, вся какими-то кочками, а между кочками стояла вода. Я хотя была в галошах, но тут же галоши залило водой, хотя старалась переходить с кочки на кочку. Прошла почти половину этого холма, как пошел дождь, вмиг не осталось на мне ничего сухого. И вдруг пришла в голову мысль пойду в приемный пункт и попрошу бинтика или ватки, но зачем? Что у меня болит? Разрежу руку или ногу взяла ножницы и стала резать, но они такие тупые, что ничего не режут, а кругом люди ходят. Тогда стала прихрамывать и говорю, что стерла ногу, где здесь медпункт? Мне показали в новом доме. Пошла туда, вошла комната в одно окно, около окна стол и кто-то у него сидел, а рядом стоял высокий мужчина. Я попросила бинтик, говоря, что стерла ногу. Они оба повернулись, но я не узнала никого. Тот, кто сидел, встал, и я увидела худое лицо, и большие темные глаза смотрели удивленно и прямо на меня. Я чувствовала, что это она, но она не узнавала меня. Я повторила просьбу, она сделала два шага вперед, и что-то дрогнуло в ее лице. Я невольно улыбнулась, но, вспомнив, что это нельзя, снова повторила свою просьбу. Она подошла и шепнула:
Племянница.
Я сказала:
Сестра.
Сейчас же иди за разрешением. Если увидят, что здесь была, не дадут свидания, и держит бинтик, а я отрезала от него клочок, иди к начальнику.
Я пошла по коридору, опять по этой грязи через овраг и снова поднялась на другую гору к дому с флагом, где была контора и жило начальство. Для разрешения пришлось писать заявление, но я не вписала полностью имя, а только инициалы. Начальник был, хотя не очень симпатичный на вид, но нестрогий и говорил по- человечески. Показала паспорт, спросил, почему фамилия другая. Я сказала, что, конечно, другая, таким тоном, как будто не может быть никакого сомнения. Дал разрешение на два дня и сказал, что после продлит. Заявление с резолюцией нужно было передать охраннику, который находился в том самом доме, где и Оленька.
Он взял разрешение и сказал, чтобы шла в деревню и Оленька придет туда, в 7 часов кончит [работу] и в 8 придет.
Трудно было пройти мимо, не заглянув в комнату Оленьки. Очень хотелось сказать, что жду сегодня. Но ничего не поделаешь, пришлось идти мимо. Опять через эту болотистую поляну. Пришла в деревню, переоделись мы с Колей и пошли встречать Оленьку. Восемь часов, девять, половина десятого, а ее все нет. Душа моя изболелась. Томительно ждать. Тогда решила идти туда и узнать, в чем дело. Пошли опять вместе. Коля остался, а я прямо туда. Охранник, который стоял у дороги, пропустил, выслушав мое объяснение, а дальше у дома вдруг смотрю, идет Оленька, ее помощник и старший охранник. Оля всплеснула руками от неожиданности, а я испугалась, что напортила. Охранник строго закричал на меня, но, услышав объяснение, сказал: «Подумаешь, на один час опоздала, так она пришла». Оленька сказала: «Это моя сестра, подожди там под горой, сейчас приду». Я ушла, волнуясь, что напортила и сейчас мне попадет.
Через пять минут смотрю, идет Оленька. Я подбежала к ней, прося прощения. Она сказала: «Ничего, и добавила: Знаете, я стала какая-то многострадальная». Это были ее первые слова: «Все, все расскажу». Тут подошел Коля. «Почему вдруг перевели сюда, не знаю, почему вызвали с Шелексы, вызвали как фельдшера, разве где-нибудь указывали на это. Узнайте это непременно. Не знала, отказываться совсем от этой специальности или нет, долго этим мучилась. И теперь, поймите, что там колония, а здесь лагерь. Там пробыла бы еще год и освободили бы».
Тут я не вытерпела: «Но в каком была бы виде через год?» «Да, это верно, согласилась она. Но все-таки не могу почувствовать, что так именно и надо. И чему вы радуетесь не вижу никаких улучшений». «Легкая работа, отдельная комната, могла ходить свободно по городу, вот что радовало нас. Какая-то туча сгущалась над нами, когда было все тяжелее и тяжелее. Покоя себе не находили, а тут какой-то просвет, вот и радуемся». «Ну ладно, глас народа, глас Божий, приму, как вы, спокойно. Я совсем больна. Мы видели как ты шла обратно, обернулась вдруг, посмотрела и опять пошла, мы решили, что разрешения не дали. И я приняла это совсем спокойно, может, потом и пожалела бы, но не было сожаления, голова так устала. А потом, вот говорю с тобой, а у меня в груди что-то свое, и оно постоянно. Я не могу, когда делают что- нибудь медленно, всегда была быстрой, а теперь и хочу скорей, да не могу. Куда бы не пошли, иду всегда самой последней. Так хорошо понимаю Женю, она ведь хотела причащаться и не могла. И я почему-то не пошла к психиатру, когда была в Архангельске, как-то протянула, а теперь, может быть, и лучше было бы. Чувствуешь ли во мне все это?»
Но я совершенно искренне и откровенно сказала, что нет, совсем нет, за исключением, пожалуй, походки. Походка тяжелая видно, что человек устал, но это, по-моему, исключительно усталость, не только физическая, но и моральная.
Мы дошли до дома. Хозяйка сварила уху из свежей рыбы. Пили чай, крепкий, сладкий, с черным хлебом с маслом и сыром. Ела она с удовольствием и все рассказывала о себе: «Если бы ты видела меня после гриппа, заплакала бы. До того была худа, что странно было видеть себя такой. А голодать пришлось по-настоящему, последний паек не успеешь убрать, как его уже нет».
Она рассказывала, а время шло. В начале двенадцатого стало темнеть, а в первом часу снова стало светло. Она говорила о себе, а я не перебивала, чувствовала, что ей нужно рассказать все. И только под утро она стала спрашивать обо всех понемножку, но нужно было поспать, хоть немного, завтра к семи часам утра ей снова на работу.
Утром я приготовила хлеб с колбасой и сыром и дала с собой. Она была фельдшером, и в то время, когда все рабочие уходили на работу, она была свободна, поэтому сказала, что придет к двум часам и до пяти можем быть вместе. Разрешение дано на два дня, значит, этот день последний. Я сварила обед уху, и еще осталась рыба, я ее пожарила и сварила молочный кисель. Немного поспала днем, а в два часа пришла Оленька и сказала, что нужно исповедаться. Поели, попили чаю и пошли гулять. Сидя на высоком берегу Двины на дощечках, старалась рассказать все, что накопилось за эти годы. Не готовилась нисколько, но все что наболело, вылилось в один момент. Время прошло незаметно, нужно было ей возвращаться на работу. Я пошла провожать, а потом зашла к начальнику взять разрешение на следующие дни. Начальник спросил, не соскучилась ли по Москве, но дал разрешение еще на два дня и по ошибке написал с 24-го, а на 24-е у меня было разрешение. Он подумал, написал до 27-го и сказал, что можно и 27-го. Я ушла с великой радостью на душе. 27-е был Троицын день. Мне хотелось поскорее поделиться радостью с Оленькой, потому что она накануне старалась меня успокоить, если не дадут больше свиданий, чтобы я приняла спокойно.
В этот день она пришла очень поздно. У них было собрание, и ей объявили, что завтра будет на общих работах. Но все огородные работы были приостановлены из-за дождливой погоды и сырой почвы. Она порадовалась, что продлили свидание, и стала интересоваться всем...
На третий день Оленька пришла раньше с тяжелых работ, усталая. Я приготовила картофельный суп, пожарила картошки и сварила компот. Ела она с удовольствием. Сидим за столом, самовар стоит и всего вдоволь; она посмотрит и говорит: «Неужели я в лагере?» В этот вечер она читала все, что у меня было с собой. А я в это время старалась зачинить и подштопать все, что было, ее непромокаемый плащ, куртку ватную все требовало ремонта. Спали мы два-три часа, не больше. Я час спала днем, а Оленька работала, хотя в обеденный перерыв старалась съесть то, что я давала с собой, и ложилась спать. А в столовую за обедом не ходила.
На следующий вечер опять сварила суп, пожарила картошки и сварила на молоке манной каши. Но случилось несчастье суп не вынула из печки, и он прокис Оленька очень осторожно сказала об этом. Я чуть не расплакалась от досады, просила ее не есть больше, но она все съела. Вообще она была ласковая, мягкая и добрая, так что все жалобы, недоумения, недоразумения страшно было ей говорить. Скажешь, еще не получишь ответа и уже чувствуешь себя неправой все это греховно, все это ничто. Ни одного упрека, ни малейшего раздражения не было в ней, несмотря на то что раньше была такая вспыльчивая. И когда нужно скорей и что-нибудь не ладится, я начинала волноваться, а она скажет тихо, спокойно: «Ничего, ничего», и сразу в душе водворится мир.
Следующий день был канун Троицына дня. Мы поскорее пообедали и около десяти часов, взяв все необходимое, пошли гулять. Шел небольшой дождь. Хозяйка дала ватные полупальто, взяли плащ Оли и мой плед. Я в этот день по просьбе Оли набрала цветов: желтых бубенчиков, лиловеньких фиалочек, немного березки все это взяла с собой. У меня была небольшая книжка служба Троицыну дню, взяла иконку святые Сергиево-Троицкой лавры держат образ Троицы, мой образок Феодоровской иконы Божией Матери и деревянный крестик. Мы прошли деревню, зашли на площадку. С одной стороны внизу протекала Двина, с другой, под таким же обрывом, озеро. Мы подошли к краю обрыва у озера. На самом краю стояла большая пихта. Мы расстелили плащ, одеяло и сели, а на дереве в небольшом дупле поставили иконки, украсив их цветами. «Неужели я в лагере? сказала Оленька, и мы начали службу. Мы пели потихоньку в два голоса. Вначале шел дождь, а потом перестал. Кругом все стихло, как будто замерло, только изредка слышался плеск весел, где-то плывет по озеру лодка, или откуда-то издалека, но очень ясно послышатся голоса людей. Тогда Оленька скажет: «Нас слышно, помолчит немножко, добавит: очень хочется петь», и опять, прикрыв руками рот, поем в два голоса, то она вторым, а я первым, то наоборот.
Не было часослова, я на память не знала, а у Оли память стала хуже. Хотя и с запинками, но вспомнили шестопсалмие. Вечер был свежий, и холодно было сидеть. Всенощная была замечательная. Хотелось плакать и плакать о том, что утеряли мы богослужение, что не могли быть все вместе, что и Оленька не может быть со всеми. Но на душе было тихо и спокойно. Первый час читали по дороге к дому. Пришли, когда все уже спали. Был 12-й час. Мы выпили чаю и легли спать, чтобы рано утром прочесть вечерню. Встали часа в три. Все цветы поставили на столе, иконочки тоже. Сели за стол и начали вечерню. Я уже не пела. Оленька пела тихо, почти шепотом. Во время чтения молитв встали на колени, держа цветы в руках. Во время третьей молитвы вдруг скрипнула дверь. Мы встали, я заволновалась. Оленька шептала: «Ничего, ничего». В комнату вошла молодая хозяйка, с которой мы переезжали реку, порылась в шкафу и сказала, что у мужа в грудь что-то вступило. Оленька пошла, посмотрела его и скоро вернулась. Мы снова встали на колени и уже спокойно окончили вечерню, но у меня остановились часы, и мы не знали, сколько времени. Те дни Оленька ходила к первому звонку, а тут мы еще дома, а звонок прозвонил. Поволновались немножко и быстро пошли к совхозу.
Первый звонок в шесть часов, а в семь часов начало работы. В этот вечер Оленьку не сразу отпустили, не было на заявлении написано включительно [по] 27-е, и пришлось ходить к старшему охраннику. Потом все-таки отпустили.
Я не думала, что это был последний день с Оленькой. Мне казалось, что я осталась бы вместе с ней, не тянуло ни домой, ни к родным. Неудобства внешних условий жизни казались ничтожными. Я выстирала Оленьке носки, подштопала их, сшила три носовых платка, полотенце из тех клочков, которые захватила с собой. Оленька легла спать в двенадцать часов, а я все шила. Жаль было ее будить, но в 2 часа 30 минут разбудила. Она стала писать, а я прилегла ненадолго. Потом она меня разбудила, я приготовила ей поесть, приготовила все, что она должна была захватить с собой. Накануне я старалась приготовить всего побольше сварила манной каши и из сухого белого хлеба сделала пудинг на молоке с яйцами, а оставшийся белый хлеб размочила в молоке и слегка пожарила, а потом сварила остатки компота. Половину каши у меня поела молодая хозяйка или ребятишки, так было обидно. Оле ничего не сказала, но всего Оленька не съела: остались и пудинг и компот. Его я перелила в банку и отдала ей с собой. А Оленька все писала и писала. Часы стояли, и времени мы не знали. Мне жалко было отпускать Оленьку, и я не могла ее торопить, но по людям, которые уже подымались кругом, видно было, что пора.
Я еще раньше написала свою исповедь (трудно о себе говорить), записала для памяти, что еще не успела спросить, но как могу отдать, когда эти крохи, что она пишет, так много доставят радости тем, кто не имел такого счастья, как я. Как могу оторвать ее от этого? Может быть, дорогой? Но дорогой некогда. Чувствовалось, что мы придем позже, чем всегда, а потом были всякие последние поручения. Она просила меня повидать Евфросинию Николаевну, дав ей телеграмму (она жила с детьми на полпути к Москве по этой же дороге). Просила дать ей телеграмму, чтобы она пришла к станции, когда буду проезжать мимо. Счастливица, говорила она мне, и я согласилась и говорила, что сейчас я счастливее всех. «Как будто кусочек Маросейки побывал у меня», говорила она. А мы все шли, и до совхоза было уже недалеко. Вдруг звонок. Навстречу шли люди и сказали, что это был второй звонок. Оленька последний раз попрощалась со мной, поцеловала в голову. У меня только вопль вырвался из груди, но я не заплакала волновалась, что она опаздывает. Она взяла у меня все, что я несла для нее, и пошла одна. Я медленно двигалась за ней. Поднявшись в гору, она еще раз оглянулась и скрылась среди деревьев, я осталась одна.
И тут я почувствовала, что больше ее не увижу. Я не могла сдержать слез, не плакала, а рыдала. Прислонившись к дереву, я не могла оторвать глаз от того места, где скрылась Оленька. Немного погодя кто-то промелькнул. По походке показалось она. Я побежала вверх в гору с той стороны, где не было охраны, но там никого не было. Я чувствовала, что нужно уходить, сегодня была попутчица на Усть-Пинегу. Оленька посоветовала мне идти с ней, а не переезжать на ту сторону. Я последний раз осмотрела все кругом, последний раз прошла по той дорожке, по которой мы с ней ходили. Рыдала всю дорогу, не стесняясь. Народу никого не было, я и дала волю слезам. Мне хотелось упасть и плакать, кричать, чтобы она вернулась. Но это было невозможно. Я взяла себя в руки и пошла в деревню. Собрала вещи, рассчиталась с хозяйкой, оставила ей денег на молоко и картофель для Оленьки, зашла за моей попутчицей, и мы пошли на пристань за восемь верст вверх по Двине. Еще раз прошли мимо совхоза. Я последний раз взглянула. Оленьки не было видно. Далеко дымились костры там, наверное, корчевали они пни. Мы спустились вниз к реке и пошли берегом около самой воды. Дорога была всякая, вода недавно отошла от берега, и песок был рыхлый, местами глина, и если встанешь, проваливается.
Местами кустарники и срубленные деревья загораживали нам дорогу. Но мне не хотелось смотреть ни на что. Мои мысли были с Оленькой. Мне хотелось плакать, но плакать было нельзя. Шли довольно быстро, только местами кустарники и деревья мешали нам. Не доходя двух верст до пристани, шагов 50 пришлось идти вдоль реки по плотам, потому что впадала какая-то речонка неширокая, но глубокая, а моста никакого. Плоты вдоль реки приготовлены для сплава. Хорошо, что шла с попутчицей, она впереди, а я за ней. Встанет на бревно, а оно не привязано к другим и опускается. Было очень страшно, но по молитвам Оленьки мы благополучно дошли до пристани.
Приехав в Архангельск, я дала телеграмму Евфросинии Николаевне и вечером уехала домой.

Т. И. Куприянова

I

Было лето 1921 года. Проходя недалеко от Маросейки, я решила зайти. Шла всенощная. Было еще светло, и храм был совсем пустой. Я стала сзади в главном приделе, где шла служба. Открылись Царские врата, и священник вышел на литию. Он был молодой, черноволосый, коротко остриженный и показался непохожим на русского. Я постояла и ушла. В начале зимы заходила еще раз во время поздней обедни в воскресенье. Я стояла сзади, народу было много, все куда-то двигались, переходили, мне не было видно службы и священников. «Нет, это не для меня», подумала я и ушла.
В конце 1921 года у нас организовался студенческий кружок. Душой и главным двигателем был Володя Чертков. Мы хотели заниматься русской культурой: религиозной философией, литературой и искусством. Среди нас были и студенты философского отделения, и словесники. Предложений и тем было много. Люди были молодые, живые, только что пережившие революцию и заново, самостоятельно вырабатывавшие свое мировоззрение. Заканчивавшийся учебный год не дал нам возможности развернуть работу. Но осенью Володя вновь нас собрал. Очень быстро выяснилось, что за летние месяцы все проделали какой-то внутренний путь, и поэтому сразу договорились, что хотим заниматься изучением церковной православной культуры и ее источников святых отцов. Единогласно было решено, что нам нужен руководитель; называли отца Лазаря, отца Сергия Мечёва и Сергея Николаевича Дурылина. Володе было поручено переговорить с ними. Володя договорился с отцом Сергием Мечёвым, и он пришел к нам. Помню комнату, неярко освещенную, и мы сидим и слушаем доклад Володи о русской культуре. Потом началось обсуждение. Многие говорили совсем не по докладу, а о том, чем была полна душа. Помню, что встал вопрос о двух путях: о мире и монастыре. Отец Сергий говорил мало, слушал нас и, как потом передавал Володя Криволуцкий, остался очень доволен.
Но вот он ушел с Володей. Мы были не только радостны, но даже веселы. Побежали по Мясницкой. Было поздно, народу на улицах мало, сыпал снежок, подморозило и было скользко. Мы бежали, раскатываясь под воротами, и громко разговаривали. У Зла- тоустинского переулка остановились: впереди четко вырисовывалась черная фигура отца Сергия в скуфейке, который переходил улицу с Володей.
Начиная с первой беседы, все в жизни начало меняться. Ожидание встречи, содержание бесед становилось главным. Основными вехами для нас были эти беседы. Каждая открывала новые просторы; становилось легче дышать и радостнее жить. Первые беседы были о мире, о Церкви, затем о молитве, о вере.
Пятого февраля, в неприсутственный тогда день Парижской коммуны (1922 года), было решено отслужить молебен для нашего кружка. Молебен служили отец Сергий и отец Николай Ч[ертков] в правом приделе Котельнической церкви. После молебна все пошли к Чертковым, где и происходила очередная беседа. Этот день пришелся на субботу третьей недели Великого поста. Домой мы шли по набережной. Многие отправились ко всенощной, а мы в университет, на семинар И. А. Ильина. С тех пор пятое февраля мы всегда считаем нашей годовщиной.
Особенно значительны для меня были беседы о Церкви. Они открыли то, чего я никогда не знала и что одно могло дать душе мир и успокоение.
В детстве я не знала живого религиозного чувства. Мы произносили молитвы утром и вечером, учили Закон Божий; одно время мама читала нам Евангелие, но до сердца это не доходило. В церковь мы ходили только летом, когда жили на даче, где мама пела в хоре. Мне было трудно стоять в храме, я со страхом боролась с охватывающей меня дурнотой или со смущением, так как мы стояли впереди и на нас с клироса смотрела мама и ее знакомые. Первый раз я горячо и сознательно молилась в семнадцать лет. Тогда я узнала, что значит веровать, надеяться и предавать себя воле Божией.

<...>

И вот на беседах отца Сергия я почувствовала наконец источник воды живой. Мне стали открываться сокровища церковной мудрости, учение о смысле жизни человека, об устроении души, о путях спасения. Слушая отца Сергия, душа звучала цельным чувством, утверждая: да, да, да! Казалось, все это знакомое и родное, но почему-то бывшее сокрытым от меня.
В 1921-м и в начале 1922 года мы ходили в храм Николы Явленного. Еще постом 1922-го я там исповедовалась. И вот в Великий Четверг я пришла к обедне на Маросейку и хотела причащаться, поскольку накануне исповедовалась на общей исповеди у отца Александра (в храме Николы Явленного). Простояв обедню, я почувствовала, что не могу подойти к Причастию, не испросив еще раз разрешения у одного из здешних священников. Выбор был между отцом Лазарем, батюшкой Алексием и отцом Сергием. К Батюшке мне хотелось, но его я боялась. Мне и тогда и потом казалось, что он видит меня насквозь, что это особенный, непостижимый для меня человек. Отца Сергия я стеснялась, но поскольку он меня знал по беседам, решила идти к нему. Это было нелегко: исповедовал Батюшка, а отец Сергий стоял у иконы святителя Николая. Уже пели запричастный стих, меня торопили. Исповедоваться я не умела, а тут и совсем растерялась. Исповедь вышла поспешная, и я ее не помню.
Это был первый раз, когда я причащалась в нашем дорогом храме. С тех пор я стала бывать только в нем. Но когда моя душа потянулась сюда, все больше утверждаясь в том, что здесь мое место, начались всевозможные неприятные «случайности». Они, казалось, способствовали тому, чтобы меня изгнать. Во время службы было невероятно тесно и душно, меня толкали, кто-то из сестер сказал что-то обидное. Но случилось и кое-что посерьезнее.
В один из праздников я была у ранней обедни, а после этого, не возвращаясь домой, должна была идти на вокзал, где работала в дружине Помгола, затем в столовую и в университет. Со мной был большой тяжелый портфель, который я попросила взять в свечной ящик. И вот после обедни портфеля не оказалось, его кто- то унес. Портфель был подарком, а в нем лежала зачетная книжка, пропуск в столовую, книги из университетской библиотеки и новая, заказанная для меня мамой шапочка. Я растерялась от ужаса и стояла, не зная что делать. Тут Александра Ивановна, утешая меня, сказала: «Идем к Батюшке скорее, я ему скажу». Я испугалась еще больше, но не успела ничего сообразить, как меня втолкнули на клирос и я очутилась перед Батюшкой. Он стоял строгий и огорченный и даже вздрогнул от этого сообщения. А я просила: «Батюшка, я боюсь мамы, помолитесь за меня». «Не бойся, я помолюсь». Батюшка меня благословил, и я ушла из храма. Помню, как бежала по Тверской. Страха не было, было весело, и я не понимала, что же случилось. Так первый раз батюшкина молитва отогнала страх и все устроила: мне выдали другую зачетную книжку, мама не сердилась, и у букиниста нашли взятую в библиотеке книгу.
Я продолжала ходить в Ленинскую библиотеку и заниматься нужными для университета предметами, но постепенно характер выписываемых книг становился иной. В то время можно было выписывать все что угодно. Там я прочла «Святыню под спудом» и «На берегу Божьей реки», там лежал у меня первый том «Добротолюбия». И странно, я так и не прочитала творений Антония Великого. Я прочитывала несколько страниц, и это чтение доставляло мне такое особенное чувство удовлетворения, что я не шла дальше, а в следующий раз читала то же самое.
Весной 1922 года началась реформа Московского университета. Нам было объявлено, что наше отделение уничтожается. А если кто хочет получить аттестат об окончании, должен сдать все экзамены к сентябрю. Многие студенты решили сдавать и начали готовиться. Я считала это невозможным: мне оставалось девятнадцать серьезных экзаменов на три месяца. Уже летом, на святого Владимира, я вдруг решила спросить отца Сергия. Он без всяких сомнений посоветовал сдавать. Обещал молиться сам и просить об этом Батюшку. Началось первое большое дело «за послушание». Трудно представить, как могла бы я это выполнить без их молитв: мне предстояло сдать два древних языка, которых я совсем не знала, четыре курса истории философии и многое другое. Я занималась день и ночь и часто изнемогала. В храме почти не бывала. Изредка забежишь к концу службы, стоишь и смотришь, как подходят к Батюшке под благословение. Иногда я думала, что нехорошо глядеть, но очень интересно смотреть на лицо Батюшки и подходивших к нему. До сих пор в глазах запечатлелось быстрое изменение выражения его лица то ласковое, то строгое, взгляд, ищущий кого-то вдали. Когда я подходила к нему, он всегда мне что-нибудь говорил. Один раз, помню, сказал: «Ты что, спишь?» и я обиделась. А однажды посмотрел радостно: «Ты растешь! Расти, расти». Я опять недовольна Батюшка с кем-то путает, я уже не расту.
Мой рационализм отталкивал меня от батюшкиной благодатной жизни, и, отталкиваясь, я всегда чувствовала боль. Стояла я в то время за службами у печки. Тогда еще стояла большая печь там, где потом устроили левый клирос. Здесь было как-то спокойнее: сзади никто не видит, а спереди никто не оборачивается.
Помню, как сдавала последний экзамен. Торопилась на беседу к отцу Сергию, которая проходила у нас. Отец Сергий встретил радостно, поздравлял и обещал подарить свой университетский значок.
Я была переутомлена занятиями, и к концу зимы 1923 года стала подниматься температура. Родные подумали об обострении туберкулеза и положили в военный госпиталь, а оттуда отправили в санаторий в Болшево. На пасхальной неделе я не выходила, и отец Сергий в первый раз приехал навестить меня. Мне не хотелось уезжать из Москвы, но отец Сергий уговаривал, обещал устроить свидание с Батюшкой, который в это время не служил, а лежал у себя в комнатке.
Я вся трепетала, идя к Батюшке. Он спросил, почему не хочу ехать. Я сказала, что боюсь надолго уезжать далеко от храма, от него, от отца Сергия. Он посмотрел на меня очень сосредоточенно и твердо сказал: «Мы еще раз увидимся». Потом долго выбирал иконку из пачки и благословил меня иконой Благовещения.
Я уехала. Была ранняя весна, в лесу еще кое-где лежал снег. Погода стояла прекрасная. Каждый день приносил новые цветы, новые краски. У меня были с собой книги, данные отцом Сергием: жизнеописания первых оптинских старцев. Скоро я нашла выход в чердачное окно и уходила туда читать молитвенное правило. В середине мая пошли разговоры, что из-за ремонта всех отпустят на неделю домой. Я очень обрадовалась. Так и получилось, и я приехала домой. На другой день побежала на Маросейку. Батюшка служил раннюю, а я пришла между двумя обеднями. Стала в очередь, думала получить благословение. Но вскоре народ засуетился, и Батюшку быстро вывели из алтаря. Меня оттеснили, и Батюшка уже был за мной. И вдруг обернулся, сделал движение ко мне и благословил. Я вспомнила: «Мы еще раз увидимся». Это было последнее благословение последний раз видела Батюшку. Я вновь уехала в санаторий немного скучала, хотелось в храм. Отец Сергий прислал мне с Лялей записочку.
Девятого июня вдруг стала тосковать, не находила себе места. Сочиняла письмо отцу Сергию с просьбой разрешить уехать, но никак не могла найти причину для отъезда. Стало казаться, что завтра утром обязательно кто-нибудь приедет, и пошла собирать цветы. Несколько раз уходила из дома и приносила цветы. Комната, балкон все было заставлено цветами. Уверенность была столь велика, что пошла купить бутылку молока, чтобы угостить того, кто приедет. Утром пошла встречать гостя по просеке. Но время прихода с поезда прошло, а никого не было. Я продолжала волноваться чувство ожидания было реально. Только вошла в лес, как раздался голос мамы, звавшей меня. Она приехала вместе с Лялей. Лялечка отвела меня в сторону и сказала, что отец Сергий прислал ее сообщить о смерти Батюшки и разрешает приехать. Вскоре они уехали, увезя Батюшке цветы, которые собрала накануне. Я оформила отъезд и на другое утро с рассветом ушла на станцию. Идя полем, собрала огромные букеты росистых васильков и ромашек. Мне казалось, что цветы хотят послужить украшением батюшкиного гроба. Приехав, направилась в церковь, где уже стоял батюшкин гроб и шла обедня. Вечером, за заупокойной всенощной, в первый раз получила благословение надеть косынку и стояла с другими сестрами, охраняя гроб и священнослужителей от напора громадной толпы. Домой не возвращались в эту ночь, а сидели в церкви, на дворе, и пили чай у Анны Ивановны.
В пять часов утра в храм пришел отец Сергий. Остались только сестры, и он прочел батюшкино надгробное слово. Оно смутило, так как было написано не по законам мира сего и не могло быть понято душой, не просвещенной благодатной жизнью. Оно обнаружило мое убожество, и я горько плакала не о Батюшке, а о себе самой. О том, что мы все вместе, все понимают, оплакивают, любят Батюшку, а я одна неспособна понять и почувствовать горе. Помню, как постепенно в мою душу приходило утешение, что не все потеряно, что можно просить Батюшку и меня принять в его семью. Во время литургии я, как и все, испытывала радостное чувство большого праздника. С этим чувством торжественной радости мы проводили Батюшку на Лазаревское кладбище, где его встретил Святейший Патриарх Тихон; чувство это не покидало нас все последующие дни.

<...>

После девятого дня отец Сергий благословил меня поехать в Дубки, на хутор к Чертковым, куда они давно приглашали. Я поехала с мамой. Помню, как на полустанке встретили нас Володя с Шурой. Был чудесный день начала лета, только что прошел дождь, и опять засияло солнце. Деревья, луга, тропинки, все было омыто, все сияло чистотой и свежестью. Володя и Шура, молодые и веселые, тоже сияли, шлепая по лужам босыми ногами.
В первый раз увидела я Дубки с их простотой и трогательной природой: цветочные луга, березовая роща, опять луг, опять роща и, наконец, дубовый лесок с маленькими прудами и домом. Так много хорошего здесь пережито, передумано, что нежное чувство к этому месту осталось на всю жизнь. Здесь произошло первое знакомство с детьми, с которыми потом соединилась моя жизнь. Здесь мы узнали об аресте отца Сергия и затем, через месяц, о его освобождении. Сюда он приехал уже осенью.
Я жила наверху в небольшой комнате, похожей на келейку. Направо угольник с иконами, у окна небольшой стол, справа полка с книгами и кровать. Окно выходило в березовую рощу, которая ночью напоминала колоннаду храма. В Дубках я прожила три лета подряд, познала радость одиночества, радость новоначалия, радость уединения, радость от занятий святыми отцами. В это время у меня было уже небольшое молитвенное правило. Оно было дано мне еще весной 1922 года. Сперва несколько молитв из утреннего и вечернего правила для мирян, которые отец Сергий отметил карандашом в моем часослове. Затем все без выпусков. Читала я в это время авву Дорофея и готовилась к занятиям с детьми.
Занимались мы с Женей с детьми еще до Маросейки, но когда пришли туда, то и детей приводили, и делали это под руководством отца Сергия. Кроме того, предстояло заниматься с новой, младшей группой.
Помню, что я записывала особенно интересовавшие меня вопросы и, когда отец Сергий приезжал, я ему их читала. А он разъяснял. Эта тетрадь сохранилась. Ответы отца Сергия помню приблизительно. Особенно запомнилось мне лето 1924 года, проведенное в Дубках. Отец Сергий посылал в Дубки сестер на время отпуска или просто отдыхать и поручал мне заботиться о них. Он приезжал несколько раз, принимая близко к сердцу обстоятельства нашей жизни. Не только отношение друг к другу, но и все мелочи. Присылал деньги, продукты. Дело не всегда шло хорошо, народу было много, люди были трудные, возникали обиды, недовольства.
Запутываясь в своих переживаниях и поступках, но горячо желая правильных отношений, я часто приходила в уныние. Мне хотелось на все иметь разрешение и совет отца Сергия, а это было невозможно. В это время я писала дневник, а отец Сергий прочитывал его частями и отвечал мне. Это давало мне душевное равновесие.
В 1924 году после отъезда сестер я прожила в Дубках до глубокой осени. И на все просьбы вернуться в Москву отец Сергий отвечал отказом. Он знал, что пребывание в одиночестве было накоплением сил для будущего. В это лето я прочла «Столп и утверждение Истины» очень внимательно, по одной главе в день. Затем творения Макария Египетского готовилась к занятиям с детьми по богослужению. В эту осень я много гуляла одна по лесам, даже в дождливую погоду. Сердце переполнялось иногда радостью жизни, благодарностью за то, что Господь привел меня на Маросейку, и ожиданием еще большей полноты жизни.
Одной из существенных сторон для всех собравшихся вокруг отца Алексия духовных детей было устроение своей души, уподобление ее первообразу, стяжание Духа Святого. Это делание жизни было так реально, так увлекательно. Красота человеческой души!
Красота внешнего мира, природа, небо, цветы все, что заставляло меня всегда и трепетать от радости, и страдать, все это восполнялось теперь неведомой красотой и радостью. Я чувствовала, что эта красота возможна, я была уверена в этом, я уже реально с ней соприкоснулась. И эта красота была святость, и она была достижима для меня.
Помню, в это время меня как-то укорили и посмеялись за то, что я сказала: «Я хочу быть святой». Но тогда это было так просто, так логично, и в этом не было гордости. Не прославления и чудес хотела я тогда. Просто в этом выразилось мое чувство, постигшее, что «образ есмь неизреченныя Твоея славы». Мне казалось, что человек, работающий над своей душой, ощущает нечто подобное ваятелю, создавшему прекрасное произведение искусства. И думалось мне: почему же эта форма красоты красота поведения, отношения к людям, чистоты мысли, добрых чувств не увлекает людей, почему они ее не чувствуют?
Прочтя как-то мой дневник этой осенью, отец Сергий написал:
«Посылаю Вам, Т[аня], Ваш дневник.
Радуюсь за Вас всей душой. Из “разговорного” христианства Вы, хотя и с величайшим трудом, хотя и чуть-чуть еще, но определенно переходите к христианскому деланию.
Я за Вас теперь буду особенно молиться.
Возьмите все, что дало Вам пребывание совместно с сестрами. Не потеряйте этого.
Молитесь за Женю: ей сейчас очень трудно. О Дубках и слышать не хочет. О докторе тоже. Считает, что кроме Анны Андреевны никто ей ничего не даст. Храни Вас Господь. Посылаю Вам просфору из Сарова. Поделитесь со всеми.
Гр[ешный] нед[остойн.ый] иер[ей] Сергий.
Посылаю три рубля на мясо».
Это был первый этап, по которому повел меня отец Сергий, деятельная работа над собой в тесном соприкосновении с людьми, в служении им. Отец Сергий знал, как опасно для души, когда без внутреннего делания возгорается интерес к творениям святых отцов, как легко, увлекшись поражающей ум правдой их мыслей, красотой и стройностью их душ, принять читаемое и понимаемое как свое собственное, сделать все это предметом ума, предметом эстетического чувства. Он часто напоминал нам, что творения отцов «деяньми» читают, т. е. без собственного делания нельзя ни читать, ни понимать эти творения. Поэтому их следует читать по мере возрастания и не браться за тех отцов «Добротолюбия», которые говорят о делании, до которого мы еще не доросли.
В 1924-25 годах я не ходила ежедневно на работу и поэтому бывала на литургии еще и по средам. Любовь к нашему маленькому храму возрастала. Поднимешься, бывало, по высокой лестнице, приложишься к святителю Николаю у входа к нашему «хозяину», как говорил Батюшка, и сразу хорошо становится: тепло, уютно, точно пришла в настоящий, родной дом. Знакомые иконы, знакомые, родные лица, все на своих местах. И вот быстрые шаги, какое- то замечание у свечного ящика и немного сжавшаяся фигура отца Сергия мелькает у Феодоровской, затем на клиросе.
Богослужение, совершаемое духовным отцом, имеет громадное значение. В общей богослужебной молитве рождается и укрепляется правильное отношение к духовному отцу. Это совместная жизнь и совместное пред стояние. Постепенно в проповедях и беседах отец Сергий открывал нам истинную сущность богослужения. Он подходил к богослужению как к величайшему деланию. Для него это было предстояние событиям жизни Господа нашего Иисуса Христа, Пречистой Его Матери и святых. Батюшка утвердил начало старческого служения на богослужении, отец Сергий продолжал его дело, раскрывая постепенно и внешний строй богослужения, и его внутренний смысл. Не все могли ходить в храм ежедневно, но все знали, что утром и вечером совершается служба. Все мы в то время стремились как можно чаще приходить в храм, но отец Сергий не позволял каждый имел свой день. Духовный отец знал меру каждого, его духовные и физические силы, домашние обстоятельства. Первые годы многим из нас пришлось дома вести борьбу с родными за возможность посещать такой далекий храм. Наша новая жизнь и стремление посещать «свой храм» была непонятна родителям. Они искренне болели душой за детей, которые переставали бывать дома. Отец Сергий уговаривал считаться с домашними, не раздражать их и порою уступать, не идя в церковь. «Лучше не сделать дела, говорил он словами отцов, а сохранить устроение».

II

Конец 1923 года и два последующих были трудными в жизни Маросейки. Четыре года отец Сергий священствовал при Батюшке, имея много духовных детей. Но вдруг после его смерти получил их множество. Отец Сергий был молод и не обладал батюшкиным опытом. Он и по характеру был иным, а батюшкины духовные дети привыкли к руководству исключительного старца. Трудно пришлось им, невероятно трудно было и отцу Сергию. Кроме горя о потере Батюшки, поднимать пришлось много греховного: обиду, зависть, ревность. Отец Сергий изнемогал. Пришлось трудно и нам, его духовным детям. Мы должны были терпеть, а терпеть не умели. «Отец Сергий в первую очередь должен помочь батюшкиным, а вы потерпите», и нас не пускали. Это было великое испытание. И вот мы узнали, что отец Сергий хочет отказаться от духовного руководства произошло что-то тяжелое и непоправимое. Он уехал к отцу Нектарию. Над нами словно нависла темная туча. Несмотря на общее уныние, я ни разу до конца не поверила в возможность такого крушения. Мне казалось, что это конец для меня, и больше я думать не могла.
Но вот вернулся отец Сергий. Он собрал сестер и поговорил с ними: он остается! Был отслужен молебен Царице Небесной. С тех пор каждую среду вечером выносили на средину храма икону Божией Матери сперва Феодоровскую, а потом Владимирскую и пели параклис. На эту службу собирались по возможности все духовные дети отца Сергия.
Мой личный путь к приятию духовного руководства, особенно его начало, был труден и для меня, и для духовного отца. Прошло много лет, пока отношение к духовному отцу стало ровным, пока выросло в душе полное доверие и простота. Поначалу моя душа была замкнута и не умела открываться. Она точно боялась отказаться от убогого замкнутого устроения, боялась всего, что было непонятно уму. Отец Сергий подходил осторожно, никогда не требовал откровенности. Он ждал, а я мучилась и хотела открыться, но не могла.
Прочтя жизнеописания оптинских старцев, а также епископа Феофана Затворника «Что потребно покаявшемуся и вступившему на добрый путь спасения», я чувствовала необходимость духовного руководства, желая его всей душой. Я не сомневалась в том, что это верный путь, и не хотела другого духовного отца, кроме отца Сергия. Оказывается, всего этого было недостаточно. Для получения этого дара надо было пролить потоки слез. Я хотела быть откровенной и открыть отцу Сергию свою душу, а, приходя к нему, молчала. Молчала сперва от смущения, потом оттого что не знала что сказать. Все становилось ничтожным и пустым. И, наконец, от ужаса, что сама все разрушаю и сейчас уйду, тогда всему доброму наступит конец. Отец Сергий ждал, успокаивал, спрашивал, опять ждал. Какая же это была мука! Я уходила, спросив о каких-нибудь пустяках, с тяжелым сердцем и горькими слезами.
Время шло, я научилась описывать свои переживания, писать исповеди. Отец Сергий читал их при мне. Я добавляла он отвечал. Это во многом помогало. Это была форма, которая облегчала общение. Но подлинное отношение к духовному отцу вырабатывалось иначе. Отец Сергий постепенно вводил меня в свое дело, в дело служения маросейской семье... Когда мы говорили о ком-то, решали то или иное дело, разговаривать было легче. Мы все больше понимали друг друга. Я привыкала, и все легче становилось говорить о себе. Росли доверие и любовь. Послушание отцу Сергию не было трудным. Я радовалась, когда делала то, чего хотел он. А он был так осторожен. Раньше чем решить какие-нибудь дела, он всегда спрашивал, а как смотрят на это мама и папа, что думаю сама, заставлял высказывать мысли и сомнения.
Было два тяжелых момента, когда казалось, что все крушится и я все теряю. Один из них произошел в 1924 году. Я пошла на исповедь. Не помню уж, в чем было дело, но на какие-то мои слова отец Сергий сказал: «Вы врете». Я считала, что была права, и снести таких слов не могла. Надо сказать, я очень гордилась тем, что никогда не лгала. Я вскочила с колен, ушла с клироса, выбежала из церкви и без остановки неслась до батюшкиной могилки на Лазаревском кладбище. Мне казалось, что возврат невозможен, что теперь все кончено.
Второй случай произошел значительно позже, году в 1926- 27-м. После поздней обедни я встала в очередь к отцу Сергию, так как надо было исполнить поручение. В это время я по благословению отца Сергия ходила к знакомой каждый вечер в четверг, ради больной Нины. Мне не хотелось стоять, а время шло. Передо мной отец Сергий очень волновался, беседуя с одной сестрой. Я стояла с сознанием самопожертвования. Когда подошла к нему, отец Сергий посмотрел темными гневными глазами и сказал одно слово: «Артистка». Сила этого слова была невероятна. Все рушилось, мне казалось, что я теряю реальность. С тех пор прошло двадцать пять лет, а сердце все еще сжимается при воспоминании. Несколько лет оно заставляло меня трепетать. Я помертвела и ушла. Помню, как вышла, села в трамвай. Весь мир стал болью. И вдруг, проезжая мимо памятника первопечатнику Ивану Федорову, я почувствовала облегчение. Какой-то свет проник в душу, и я смогла произнести молитву. Какой-то голос говорил: «Ну что случилось? Ну что такое? Ничего ужасного», и душа стала выходить из состояния мрака. Боль и ужас теснились около нее, а не в ней. Так я приехала домой. Прошел день, другой.
Вечером я пошла на Маросейку и после всенощной подошла под благословение. Я трепетала, но, подойдя, обрадовалась и не могла удержаться от улыбки. Отец Сергий смотрел с удивлением. «Пришла? Пришла? А я так молился за Вас Преподобному...» Я это чувствовала. Темная сила была отогнана и не смогла разрушить наших отношений. Но в течение многих лет воспоминание об этом было как острый нож. Позже отец Сергий объяснял мне, как вредны в духовной жизни всякие «позы» и как они часто у нас случаются. Мне это было свойственно. Нельзя останавливаться, нельзя углубляться в те или иные состояния, иначе получается поза. Мы обижаемся, а потом пребываем в позе обиженного, не желая из нее выходить. В случае, о котором говорила, я тоже находилась в «позе» жертвы. Но и этого урока было недостаточно. Теперь вспоминаю, сколько раз мне хотелось, чтобы духовный отец увидал мою печаль или уныние. Я носилась с этим состоянием. Только серьезные и тяжелые переживания учили простоте.
К первой батюшкиной годовщине в 1924 году отец Сергий благословил всем сестрам сшить одинаковые серые платья. С тех пор мы большей частью, особенно в праздники, всегда были одинаково одеты.
В начале лета этого же года сестры ездили с отцом Сергием в Николо-Угрешский монастырь. Собрались на вокзале, ехали в одном вагоне. От станции шли довольно долго, большей частью полями. С нами шла маленькая дочка отца Сергия, которую часть дороги нес на плечах К. Пришли в монастырь к вечеру, пили чай и стали укладываться на ночь на галерее, которая окружала дом. Вдруг услышали шаги и голос отца Сергия. Он проверял, кто где устроился, и некоторых, более слабых здоровьем, отправлял спать в помещение. Мне не хотелось уходить, но пришлось послушаться. Отвели нас в большую пустую комнату.
Утром все собрались в маленькой церковке в доме митрополита. Отец Сергий провел общую исповедь, но я не подошла. Я пребывала в унылом состоянии, застыла в одной из «поз» и не могла себя перебороть. Во время литургии я стояла у открытых южных дверей, и было видно, что происходило в алтаре. Особенно сильное впечатление произвело причащение владыки Макария, которого привезли на кресле. Страшно было, что в таком плохом состоянии я находилась так близко к святыне. После обедни и чая вместе с отцом Сергием ходили осматривать монастырь. Он рассказывал историю монастыря. Потом ходили за благословением к митрополиту Макарию. Обратно мне пришлось ехать на лошади. Проезжая небольшим лесом, увидели чудные большие колокольчики, соскочили с телеги и набрали громадные букеты. Мы так увлеклись, что разбрелись по лесу и с трудом отыскали лошадь.
В Николо-Угреше было сделано несколько фотографий. По поводу одной из них я писала летом в своем дневнике: «Нюра привезла карточки Николо-Угреши. Я не могу смотреть на отца Сергия с владыкой. Это поистине ужасная фотография. Как мог он так выйти? Такое бесконечно скорбное лицо. Я не могу смотреть без слез на это лицо. И ведь дело в том, что не просто скорбь на нем, отвлеченно какая-нибудь скорбь, а именно то, что ты доставила, то, что ты сделала тогда зимой, и вот еще тогда... и тысячу, тысячу раз, и все это невыносимо, и стыдно, и больно».
И Батюшка, и отец Сергий часто напоминали своим духовным детям о необходимости постоянной молитвы. Недостаточно молиться только во время утреннего и вечернего правила, необходимо в течение дня постоянно возвращаться к Богу, предстоять пред Ним. Отец Сергий благословил читать молитву Иисусову просто внимательно повторяя ее. Помню, я это делала всегда, идя по длинной Донской улице к сестре в больницу. Скоро я привыкла к этой молитве, но, по-видимому, неправильно взялась за это дело, и пришлось признаться отцу Сергию, что начинает сильно болеть голова.
Когда я пришла к нему, он взял письма старца Анатолия и прочел мне одно письмо:
«Письмо я твое читал, читал и не мог надивиться: как это девочка мне показалась умная, внимательная, а какие глупости плетет. Она верит помыслам, что творить Иисусову молитву есть нечто важное. Глупенькая ты, преглупенькая. Я же тебе говорил, что эту молитву, как не требующую ни книг, ни поклонов, ни других тяжелых подвигов, дают старухам, больным и окаменелым сердцем. Конечно, кто ужасно любит ходить в церковь придет прежде всех, не пропустит ни одного слова в церкви, придет домой, обливается слезами, зря свою нищету и недостоинство, такому, конечно, молитву Иисусову не стали бы навязывать. А ты, глупенькая, во всем повинная: ни молиться, ни смириться, ни любить оскорбляющих, ни слова Божия слушать, ничего подобного не умеешь. А хочешь спастись. Что же нам оставалось с тобой делать? Вот мы и дали тебе легонькую-прелегонькую молитву всего-то пять слов. А ты и тут ухитрилась отыскать что-то особенно великое, отличающее тебя от других, то есть: что, собственно, тебя должно бы смирять, то в безумии думаешь этим гордиться. Врагу, разумеется, страшно, что такая девчонка, ни на что не годная, вдруг спасется, и потому всячески тебя уловляет и внушает такие лживые и глупые мысли, что ты будто бы должна гордиться тем, что именно должно смирять тебя. Оставь же глупости, притекай к Иисусу, а не к диаволу. Иисус умер за тебя, значит, тебя любит. А диавол не умер, а скорее тебя хочет умертвить. Так и не слушай его. Я и батюшку Амвросия спрашивал о тебе: он тоже сказал: „Пусть продолжает, а диавола не слушает. А горло и грудь болит за недостоинство”. Ибо и всякая, и особенно эта старушечья молитва назначается только для больных и непотребных, хуже которых всех я непотребный».
В течение зимы 1924-25-х годов отец Сергий собирал нас несколько раз до ранней обедни в будни, чтобы провести общую беседу о нашем поведении, об отношении к духовному отцу и друг к другу. Мы сидели на полу, на коврах, а отец Сергий стоял у аналоя на солее. Не могу точно воспроизвести содержание этих бесед, так как они не были записаны.

Протоиерей Владимир Отт

Когда я вспоминаю, как нам помог впервые прийти и получить аудиенцию мимо толпы, стоявшей на лестнице и ожидавшей около двери квартиры Батюшки отца Алексия Мечёва, <... > отец Сергий Дурылин, с которым мы познакомились в квартире доктора Павлова во время лекций, то [хочу] заметить, что помогал нам в этом <... > и другой отец Сергий сын Батюшки, отец Сергий Мечёв.
Пятьдесят один год отделяет меня, пишущего эти строки в 1972 году, от того времени. Некоторые подробности, а также последовательность событий стушевались. Хотелось бы подробнее, яснее всмотреться в образ явившегося также передо мною и ними сотоварищами моими человека, услышать его голос, его первые слова. Человека великого, вписавшего заметную страницу в историю православной духовной жизни московского общества 1920-1930-х годов. При этом хотелось бы быть до конца правдивым и верно отразить образ и деяния его, не доказывать истину шаблонными восхвалениями и прикрасами. Я хорошо понимаю, что не в силах дать верный портрет и верное описание его деятельности. Это дело людей более духовно и интеллектуально сильных. Вернее, это дело не одного человека, а как бы коллектива, дело духовной общины, дело Церкви. Она, Церковь, может, в конечном счете произнести свое суждение, свою оценку, руководимая Духом Святым.
Мне запечатлелась фигура молодого священника в белом летнем подряснике, встретившего нас во дворе церковном. Было дело в летнюю пору. С чуть-чуть скользящей по смотрящему не на нас лицу улыбкой (не то приветливой, не то немножко насмешливой) шел к нам отец Сергий, чтобы сообщить, как и где нас примет Батюшка. Его загорелое до коричневого цвета почти квадратное лицо резко выделялось от белого полукружия бритой головы: на лето он, очевидно по соображениям здоровья и для улучшения роста волос, должен был брить голову. Его лицо окаймляла снизу плохо растущая (и то только снизу) волосяная растительность, очерчивающая как бы под прямым углом преломившиеся и затем горизонтально идущие к подбородку скулы. Усики небогатые и почти голый подбородок, лишь снизу покрытый бородкою сливавшихся воедино с растительностью скул. В этом лице отразились типичные черты Мечёвых. Впоследствии, когда у отца Сергия появились и стали возрастать дети, а также когда мы познакомились с другими членами семьи, мы увидели в лице отца Сергия, как и в лицах других родственников, эти характерные собирательные черты Мечёвых. Но наиболее выразительным и вместе характерным фоном на лице отца Сергия были его глаза крупные и несколько выпуклые, с каким-то особым овалом глаза, лежащие под сенью надвинутых со стороны носа бровей, расходящихся затем к вискам приподнятым полукругом. Иногда эти надвинутые у переносицы брови расправлялись, приподнимались, и тогда образовывался широкий полукруг над несколько как бы выпученными глазами. Вся фигура отца Сергия была тоже какая-то особенная. В противоположность сутулому и тоже согбенному отцу Сергию [Дурылину] и прочим «интеллигентам», она была пряма, с несколько выступающей грудью и головою, иногда вбираемою как бы в плечи. Движение рук и походка были какими-то особенными, не могу выразить какими, но тоже характерно мечёвскими. В речи своей отец Сергий заикался, встречая иногда трудность выразить то или другое сочетание звуков. Мне кажется, эта особенность, довольно сильная в молодости, постепенно сглаживалась впоследствии. Во всяком случае, его проповеди, столь захватывающие и глубокие по содержанию, проходили гладко и беспрепятственно.
Волосы отец Сергий носил не очень длинные. Никогда я не видел, чтобы волосы спадали на грудь или по спине; [они] а прикасались к плечам и то это было больше в последние годы. При первом нашем приходе на Маросейку, когда нам навстречу вышел отец Сергий Мечёв, тогда еще совсем молодой (ему было 29 лет), он, как мне помнится, был в белом подряснике (дело было летом) и голова его была совсем выбрита, так что она казалась белой по сравнению с загорелой кожей лица. Это потом он делал еще несколько раз в летние периоды, особенно когда уезжал на дачу или в Крым для отдыха.
В начале нашего пребывания на богослужениях маросейско- го храма и Боголюбской часовни отец Сергий был как бы «одним из рядовых сослужителей» под главенством Батюшки отца Алексия. У него, как и у других священников, были свои будничные служебные дни. Служение его как бы ничем не выделялось от служения других наших священников: отца Константина, отца Сергия Дурылина, отца Саввы и отца Лазаря. Лишь постепенно, по мере внутреннего удаления Батюшки от службы и от приема людей по причине как его болезненного состояния, так и определенного негласного нажима со стороны властей, постепенно отец Сергий стал занимать первенствующее место в служении, возглавлять его в воскресные и праздничные дни. Таким образом, мало-помалу руководство как службами, так и вообще делами церкви стало переходить к нему. И так это естественно и незаметно происходило, что не только я, но, вероятно, и многие посетители Маросейки не знали, когда и как отец Сергий был церковной властью утвержден настоятелем после смерти отца.
В первые годы настоятельства он был «иереем Сергием» при наличии другого протоиерея Константина, и только через несколько лет он тоже получил протоиерейство, о чем мы узнали уже значительно позднее.
Отец Сергий родился в 1892 году. Старше его была сестра Александра, моложе Анна и Ольга. Александра была замужем, и мы мало про нее знали. Анна оставалась незамужней и имела свои странности: возбужденность, обидчивость, что-то вроде щитовидки или шизофрении. Она любила поучать сестер и братьев, бывало, и меня, когда я приду на батюшкину квартиру: зазовет к себе в комнату, начнет что-нибудь рассказывать и показывать. В конечном счете подарила карманный служебник с литургиею святителя Иоанна Златоуста, которым до сегодняшнего дня я пользуюсь. Особенно он удобен при сослужении во время архиерейской или соборной службы его можно легко положить в карман. Упокой, Господи, душу рабы Твоея девицы Анны.
Младшая сестра отца Сергия Ольга была тогда молодой девушкой. Через несколько лет она вышла замуж за Петра Юргенсона, посвященного вскоре в иподиаконы.
Отец Сергий имел университетское образование. Кроме филологического образования, имел познания по медицине, как мне представляется, приобретенные на курсах во время Русско- германской войны 1914-1918 [годов]. Он женился на Евфросинии Николаевне Шафоростовой, тоже работавшей по медицинской части в связи с фронтом. Она была года на два старше его. Старшенькой у них девочкой в 1920 году родилась Ирина Ика, сделавшаяся впоследствии врачом. Вторым родился мальчик Алеша в 1921 году, и, наконец, третьим ребенком у них в августе 1923 года появилась Лизочка, оставшаяся девушкой глубоко религиозной, глубоко и горячо привязанной к памяти любимого и почитаемого отца и ко всему делу маросейской общины, основанной почитаемым ею дедушкой отцом Алексием, которого она не успела застать в живых. Последним ребенком была девочка Аня («Анча»), вышедшая замуж.
Батюшка отец Алексий скончался 9 (22) июня 1923 года. Погребение его было исключительно многолюдно. Большая толпа заполняла не только двор церковный, но и улицу, так что даже трамвайное движение было затруднено и временами приостановлено. Когда траурный кортеж стал двигаться от церкви, грандиозная толпа окружала гроб, за которым шли ближайшие родственники, которые были, конечно, крайне стеснены и зажаты окружающими людьми. За гробом шел сын покойного отец Сергий и его супруга Евфросиния Николаевна, бывшая в то время, по славянскому выражению, «непраздною». Как раз в те дни Лизочка была еще «в проекте», ей надлежало появиться на свет через два месяца в августе. Мне пришлось быть около Евфросинии Николаевны, и я, видя, как надавливает толпа и сжимается вокруг нее, стал всеми силами ограждать ее от нажима. Я оказался в роли своего рода телохранителя беременной женщины. Пришлось, стоя за ее спиной, распростереть руки крестообразно вокруг ее корпуса, защищая всеми силами ее от нажима или случайного удара в живот. Так продолжалось, пока постепенно, по мере начавшегося движения кортежа вдоль улицы, толпа отошла чуточку от самого катафалка и родственники более свободно могли следовать за гробом. Да, памятны грустные дни батюшкиной кончины и похорон.
В том 1923 году, как и обычно, Батюшка уже больной уехал к себе на дачу в городочек Верея на реке Протве километрах в ста от Москвы. Поехала с ним и дочь его Анна. Его стали беспокоить сердечные приступы удушья. Наступил июнь. Как-то вечернею прохладою он вышел в сад и стал ходить вокруг дома, глубоко размышляя о судьбах Божиих, явленных как в отношении его личной жизни и его жизненного пути и великого дела здесь на земле, так и в отношении многочисленных его духовных чад. Размышляя об этом, Батюшка вознесся духом и как бы вышел из самого себя (пришел в исступление (Деян. 10:10);), духовным взором увидел себя лежащим мертвым, увидел своих духовных детей, над ним плачущих и вспоминающих его слова и поучения. Придя домой, Батюшка написал все это в виде некоего духовного завещания, наставления и откровения своей любви к духовным детям, к своей общине, завещание хранить то, чему он учил, навсегда... Об этом удивительном сочинении впоследствии прочел доклад известный ученый и богослов отец Павел Флоренский.
Через несколько дней после написания этого завещания 9 (22) июня к вечеру, пребывая в своей комнате, отец Алексий почувствовал сердечное удушье, приступ «грудной жабы», как тогда выражались, и позвал дочь Анну. Когда она вбежала в комнату, то застала его схватившимся за грудь... Он успел взглянуть на нее, она ощутила его прощальный взгляд. Через четверть часа его тело, оставленное духом, лежало бездыханно.
На второй день съехались, помимо сына и родных, несколько ближайших духовных детей, среди которых несколько врачей из женского персонала. Было решено принять меры к сохранению тела Батюшки от возможной порчи ввиду намеченных лишь через три-четыре дня похорон. Вызвали и некоторых из братьев- алтарников. Между прочими смогли поехать и мы с Борисом Александровичем Васильевым, заканчивающим тогда Московский университет по естественно-математическому факультету, этнологическому отделению. Он был всего года на три старше меня (и других), но почему-то по какой-то солидности ли, по учености ли мы все его называли Борисом Александровичем, хоть и на «ты». Так вот, мы с Борисом Александровичем и поехали в Верею. Мы увидели совсем бесшумный полугородок, полусело, впрочем с центром в виде нескольких каменных одноэтажных и двухэтажных домов, площадью, собором. Спустившись на окраине к реке, можно было посидеть на лугу, на широком берегу реки Протвы.
В комнату, где лежало тело отца Алексия, нас не пустили врачи. Хотя и хотелось войти в комнату и было отчасти обидно, что не пускают (ведь мы привыкли, что как раз «их» не впускают в алтарь, а мы на самом видном месте), было торжественно-молитвенное настроение. Впоследствии, когда я говорил об этом на исповеди отцу Сергию, он указывал на необходимость крайне осторожного и сугубо строго почтительного сохранения души своей в подобных случаях.
Тело покойного Батюшки должны были везти на катафалке по шоссе в Москву, и сопровождать между другими должны были и мы. Но почему-то решение потом переменилось, и нас с Володей Бриллингом послали в Москву, отвезя на лошади на станцию Белорусской железной дороги. Сопровождать пришлось Борису
Александровичу и некоторым другим. Это путешествие их длилось и всю ночь, и часть дня. В Москве тело было установлено в храме. На лице, как положено, лежал плат (воздух), который иногда для фотографирования или для прощания <... > разрешалось снимать. Меня несколько неприятно поразила краснота, <...> почти коричневая окраска лица Батюшки. Видно, напряжение при удуший, жара и загар при жизни в летнюю пору все вместе дало эту окраску, но опять вспомнилось то мешающее чувство, которое я испытал в Верее, и вновь выдвинулась та истина, что человеку подлежит отдать земле, что из земли произошло (см.: Быт. 3:19), и что не напрасно отцы Церкви постановили лицо священника закрывать платом, и [что] не следует измерять духовное земным и внешним, и что ведь и друг Господа Иисуса Христа Лазарь четверодневный уже смердел (см.: Ин. 11:39).
Служили непрерывные панихиды, читали Евангелие. В храм приходило множество священников, как московских, так и приезжих. Накануне и в самый день погребения панихиды совершали прибывшие архиереи. Был заполнен людьми не только храм, но и двор. Служили одновременно и в храме и во дворе. Не могу теперь вспомнить, кто из архиереев служил в храме. Мне самому пришлось прислуживать во дворе, и мне запомнилась служба митрополита Трифона (Турке станов а), жившего в те дни в Москве. К моменту вынесения гроба из церкви собралось огромное множество народа, заполнив и храм, и двор, и улицу Маросейку вплоть до противоположного тротуара, так что проезд транспорта был затруднен, а потом почти приостановлен. Выше я описал, с какими трудностями пришлось выносить гроб и дать возможность родным встать за катафалком. Такая толпа двинулась и шла вместе с траурным кортежем по Лубянскому проезду, через Лубянскую площадь и на Большую Лубянку и Сретенку (улица Дзержинского) и дальше к Сухаревой башне и на Мещанские. На полдороге отец Сергий позвал нас с Даниилом (зятем Б. П. Юргенсона) и велел срочно на извозчике отправляться вперед (это был тогда самый скорый способ передвижения такси и машин в те годы разрухи почти не было" на Лазаревское кладбище. Очевидно, ему сообщили, что туда должен приехать Святейший Патриарх Тихон, только что освободившийся от домашнего ареста в Донском монастыре.
Приехав на кладбище, мы немного постояли у ворот Видим: подъезжает извозчик, и из пролетки сходит Патриарх
в белом куколе с ангелами и посохом. Мы подбежали к нему и, взявши благословение, объяснили, что покойного отца Алексия должны вот-вот подвезти. Святейший прошел в ворота кладбища, дошел до паперти кладбищенской церкви Святого Лазаря и, поднявшись на несколько ступеней, встал лицом к въездным воротам и стал ждать. Прошел небольшой промежуток времени, траурный кортеж приблизился к воротам. Гроб с телом покойного Батюшки понесли на руках по направлению к церкви. Святейший сошел со ступенек вниз и благословил гроб отца Алексия. Затем он сам пошел вместе со всеми за гробом к могиле. В это время, не знаю откуда и от кого, посыпались на гроб с телом покойного и на Патриарха цветы. Этот прекрасный и удивительный дождь сопровождал любимых и чтимых народом двух великих людей покойного старца и вышедшего из вынужденного затвора Предстоятеля Русской Церкви, сопровождал до могилы. Отслужив литию по покойному протоиерею Алексию Святейший уехал. Эта сцена, виденная и пережитая лично мною, никогда не забудется. Через сорок пять лет после этого я был поражен и обрадован услышанною мною передачею по радио из Ватикана (из серии передач «Патриарх Московский Тихон»), где сообщалось, как Патриарх, будучи освобожден от домашнего ареста, первый свой выезд сделал на Лазаревское кладбище для сопровождения умершего известного московского протоиерея Алексия Мечёва. Только о цветах не было сказано.
Итак, 22 июня 1923 года Маросейка лишилась своего основателя, вдохновителя и отца. Руководство общиною еще до кончины его, во время болезни его стало переходить к его сыну отцу Сергию. Во время всего комплекса служб, похорон, панихид отец Сергий стоял во главе организации и проведения всего этого. Хотя многочисленные духовные дети покойного Батюшки сами постоянно молились и поминали его, но отец Сергий со своей стороны проявлял всегда заботу о частом и достойном поминовении [Батюшки] в виде заупокойных всенощных, литургий, панихид и т. д. Принимая на себя все больше и больше забот по руководству как духовной жизнью общины, так и хозяйственно-организационной стороной, он старался все делать как бы от имени своего отца [старца] Алексия и во имя и в память его. В распоряжениях, беседах, увещаниях, поучениях отец Сергий все делал во имя памяти Батюшки и как бы продолжая его дело, проникаясь его духом, ставя его, Батюшку, во главу всякого дела, продолжая его намерения, его слова, заботясь об укреплении в сердцах чад батюшкиных, ставших отныне его чадами, благоговейного почитания батюшкиной памяти и неуклонного ревностного выполнения его заветов. Мое учение не Мое, но Пославшего Меня... Говорящий сам от себя ищет славы себе; а Кто ищет славы Пославшему Его, Тот истинен
(Ин. 7:16.18). Вспоминаются слова Спасителя, которые могут быть применены и здесь.
Авторитет отца Сергия все возрастал. Если и раньше, за несколько лет до смерти Батюшки, к отцу Сергию стали примыкать духовные дети [отца Алексия] преимущественно из интеллигенции и из молодежи, то теперь с кончиною Батюшки вся масса посетителей маросейского храма стала считать его своим духовником. Сослужители отца Сергия отец Савва и отец Константин выполняли функции помощников его и заместителей в случае его занятости или отъезда. Мы все братья-алтарники, сестры-певчие или выполняющие те или иные послушания в храме исповедовались и причащались у кого-либо из двух помощников, когда отец Сергий ... почему-либо отсутствовал, но основным нашим духовником был отец Сергий. <...> Отец Сергий становился все больше и больше духовным центром и административным руководителем общины. Духовный авторитет его в глазах нас, бывших духовных чад Батюшки, покойного отца Лазаря [Судакова] и находившегося в ссылке отца Сергия Дурылина, с каждым днем возрастал. Он становился для нас непосредственным наставником, распорядителем душ наших. Из года в год он становился молодым старцем, абсолютным повелителем наших решений и дел, судьей и врачом. Мы представляли себе, что, если бы он повелел броситься в огонь или на смерть, мы бы сделали это. Несмотря на нежную любовь мою к родителям, отец Сергий был самым дорогим близким и вместе с тем великим человеком. Тем более для девушек, обычно отдающих свои души возлюбленному ими учителю, сердца своилюбимому наставнику, отец Сергий стал их отцом и светочем и абсолютным авторитетом. Так, конечно, и для моей покойной жены Анны отец Сергий стал после Батюшки самым дорогим человеком на свете, самым родным отцом. Когда родился наш сын, она без колебания назвала его именем любимого отца Сергия Сережей. Несмотря на такую внутреннюю близость, отец Сергий называл Нюру на «вы», что теперь мне кажется очень странным, так как в теперешнее время, особенно в провинциальных и полусельских кругах, [принято] вообще даже постороннюю молодую женщину и тем более девушку называть на «ты». Отец Сергий объяснял Нюре (очевидно, на ее желание, чтобы она, как дочка, была для него «ты»), что он имеет в виду «воспитание ее». Очевидно, он оберегал себя и ее от незаметно подкрадывающейся фамильярности. Зато к нам, ребятам, он обращался на «ты», да иначе трудно себе представить.
И вот, вспоминая нашу к нему любовь, восхищение его проповедями и замечательным богослужением, откровенную
и частую пред ним исповедь (почти каждую неделю), доходящую как бы до откровения помыслов, приходится удивляться и ужасаться проявляющейся временами и переплетающейся с лучшими порывами души косности сердца, вялости ленивой и порочной души с нашей стороны. Эта двойственность нашей воли и сердца, так хорошо раскрытая апостолом Павлом, от времени до времени ранит и опечаливает сердце. Так, в памяти у меня сохранилась такая сценка. Был зимний вечер. Обычная вечерняя служба. В алтаре холодно. Наш алтарник Коля куда-то отлучился или был болен не помню. Отец Сергий сказал, что надо принести дров и протопить. Почему и как, но это распоряжение промелькнуло как- то помимо ушей, вернее, помимо деятельного момента души: слышал, но не слушал, занялся обычным разведением кадила и тому подобными делами. Входит отец Сергий, видит, что ничего не исполнено, идет в сарай и приносит охапку дров, опускается перед печкой и затапливает ее. Можно себе представить наше смущение и стыд (кроме меня еще кто-то был в алтаре). Приходили иногда и какие темные помыслы, наподобие находящих на душу человека хульных и богоборческих помыслов. Так, вдруг налетело в какой- то момент облако недоверия и даже глупых и, правда, отгоняемых мною самим подозрений, что, мол, делает все отец Сергий из корыстных соображений для заработка. Абсурдность этой мысли была очевидна, и как бы для обличения ее получалось так, что я лично по скупости и неуклюжести моей души ничего не вносил в храм. Никто никогда с меня и не спрашивал, никто и не намекал никогда на необходимость сделать взнос на храм и на содержание причта. Помнится, раз или два (это было уже позднее) наша Лидия Александровна, продавец и как бы ктиторша храма, просила меня принять участие в каком-то сборе на что-то не помню теперь на что. Уж позднее мне стало известно, что многие члены нашей общины делали большие и притом регулярные взносы на храм, и это не всем обходилось очень легко. Вообще, многие члены нашей общины добровольно делились своими трудовыми доходами с менее имущими братьями и сестрами, а также с нуждающимися священниками, находившимися в ссылках или не имевшими работы или квартиры, что в те трудные годы было не редкостью. Я же почивал на лаврах своей «холостяцкой» свободы и беспечности. Если, с одной стороны, духовные дети отца Сергия, как с самого начала бывшие под его руководством, так и перешедшие к нему от покойного Батюшки или от других духовников, горячо любили отца Сергия, преклонялись перед его гением, повиновались как безусловному авторитету, то и, с другой стороны, отец Сергий отвечал им самым большим вниманием и готовностью служить им вплоть до жертвенной отдачи самого себя ради них.
Таким образом, между отцом Сергием и его духовными чадами устанавливались отношения, как между самым родным, близким и единственным истинным отцом и любящим и в то же время горячо любимым чадом сыном или дочерью..
Эта взаимная любовь особенно остро ощущалась во время более или менее длительной разлуки. Так, уезжая почти ежегодно в отпуск для поправки здоровья, приходившего за год в состояние полного истощения от невероятной перегрузки, отец Сергий в Крыму, любуясь прекрасной природой, морем, цветами, писал в Москву своим духовным дочерям, как он соскучился и тоскует по обычно окружавшим его детям духовным, по этим неописуемо прекрасным цветам их девичьих сердец, их чудных душ. Построенная еще покойным и незабвенным Батюшкой отцом Алексием богослужебно-покаяльная семья теперь росла вокруг отца Сергия. Это составляло редчайшую полноту: не только покаяльная семья, сплоченная в своем пути очищения сердца и достижения духовности единою любовью к общему духовному отцу (с почти достигнутою степенью «откровения помыслов»), но и богослужебная семья (не сравнимая ни с какими другими приходами) с единым устремлением к истинному глубочайшему, почти полностью уставному богослужению, богослужению, которое составляло средоточие и соль христианской жизни (согласно с выражением отца Иоанна Кронштадтского: «Христианство есть богослужение»), возглавляемому отцом Сергием в духе и силе покойного Батюшки, отца Алексия. Поэтому для отца Сергия духовника и настоятеля его чадами были не только духовные дети, но и сослужители. Мы все помним и держим в сердце, какой достигали высоты и глубины и полного вхождения с душой и телом в богослужение Великого поста, его первой недели и, наконец, последней Страстной недели, когда, кажется, уже ничего для нас не существовало на земле: ни работа, ни семья, ни грохочущая тут же за окном столичная улица с трамваями и грузовиками. Все это, кажется, мы и не слышали, или если слышали (не могли не слышать), то только поверхностно физическим ухом, не видели (хоть и видели, когда шли домой) или видели физическими глазами, но это отражалось только на поверхности сознания, не доходя вглубь. А в душе звучали и пели «Покаяния двери», «Помощник и покровитель», «Душе моя, душе моя», «Се, Жених», «Чертог
Твой», да внутренние очи видели чертог, не то на земле, не то на небе, отверстый...
Но средоточием средоточия, солью всякой соли была Пасха! Такой Пасхи мы тоже и не увидим никогда, разве что только удостоимся на небе! <...> Отец Сергий, впитавший и воплотивший в себе тот особый дух «батюшкиного» богослужения, писал: «Богослужение Батюшки, вообще особенное, не укладывающееся в обычные формы пения и чтения на Пасхе, становилось исключительным. Оно при всей своей простоте достигало такой высоты и выразительности, что зажигало, наполняло, потрясало, умиляло до предела. Приемы нашего теперешнего богослужения лишь слабый отблеск его пламенной души. Помните, как он христосовался, помните, как он читал Евангелие, помните, как он произносил Слово Иоанна Златоуста?» Сам отец Сергий, писавший о своем служении как о «слабом отблеске», на самом деле воплотил в себе тот же дух и силу, какие он видел с детства в своем отце. Конечно, каждая личность неповторима, каждый человек имеет свой оттенок, и в служении отца Сергия было что-то свое свободное, неповторимое, не говоря уж об естественных различиях. Батюшка старенький, маленький, с редковатой прядью волос, с неповторимым старческим голосом, как-то иногда по- простонародному произносивший, например, слова «жисть», «болесть». И с другой стороны молодой голос отца Сергия, в произношении иногда еще чуть-чуть заикающийся, но бодрый... Да, но дух и сила батюшкины, и все делалось, как и раньше писал, во имя и от имени Батюшки. В этой дивной службе он настолько соединялся со своими духовными детьми, своими «сомолитвенниками», «сослужителями», что вся церковь становилась новым организмом, соборно совершающим служение духовной семьи. «Я жил вами, писал отец Сергий впоследствии своим духовным детям, вы мною, все вместе через Божию Матерь, святых угодников наших и приснопамятного Батюшку во Христе. Разве можно нас поделить, скажите, где мои уста, где ваши, где мое сердце, где ваше, где моя душа, где ваша, что в храме сделалось мною, что вами. Чем я был для вас, пусть скажет сердце каждого. Я же скажу о вас: вы моя уста, вами я возносил за богослужением свои грешные молитвы, вы мое сердце, вы годами вкладывали в меня „своя тайная”».
Будучи в разлуке (в 1930 году), отец Сергий писал с Севера: «Чувствуете ли вы, мои милые, как утренюет дух мой ко храму нашему и как вечер и заутра и полудне устремляется душа моя к каждому из вас с вами соединил меня Господь; я недостойный и паче всех грешнейший, но я пастырь, и сердце мое истощается, истощается до основания в разлуке с вами. Вы мое дыхание, вы моя жизнь, вы мое радование, вы не заслоняете мне Господа, а показуете, вы не отгоняете Его, а приближаете, через вас познал Господа, в вас Он открылся мне; с вами и от вас возносил я молитвы Ему. Служа вам, служил Ему, видел по образу Божию созданную вашу красоту, возносился к Его неизреченной доброте; знал ваши грехи, оплакивал свои согрешения, видел ваше исправление, посрамлялся перед Ним и просил Его помощи в исправление моей грешной жизни. Словом, многими годами через вас и с вами шел к Нему. Вы мой путь ко Христу». Но вся эта высокая духовность и жизнь в богослужении, которую создал отец Алексий и воспроизвел отец Сергий, конечно, пришла не сразу, а явилась плодом молитвенного и деятельного подвига устремленной воли. Мы знали, как Батюшка в молодых годах совершал Неленостно ежедневные службы в полупустом храме, как Батюшка, потеряв дорогую жену, потопил свое личное горе, по слову и совету старца протоиерея Иоанна Кронштадтского, в горе и нуждах многочисленных людей, приходивших к нему за советом и благословением, как Батюшка пожертвовал свою личную жизнь и даже покой своей семьи для спасения и окормления многих. В подвигах и борьбе шел за ним сын отец Сергий. Посвятив молодые годы тщательному изучению святоотеческой литературы и войдя сердцем и умом в то делание, о котором писали святые отцы, он начал борьбу за рост и исполнение этого делания прежде всего с самого себя. Имея характер горячий, несколько непримиримо взыскательный, с несколько иронической критикой измерявший всякие недостатки копошащихся в своих денных и мелких мыслях, делах и делишках людей, отец Сергий со своим, как говорится, «острым язычком» задевал самолюбие некоторых, особенно тех, кто пришел к Маросейке и к нему с некоторой долей сознания своего достоинства, своего превосходства, образования и воспитания. Все эти чувства и чувстви- ща терпели поражение и порою разбивались об острые камешки словечек и эпитетов и нелицеприятных определений. Не всем это нравилось, и некоторые искали более мягкого любезного ответа, соответствующего принятой в светском интеллигентном кругу норме. Поэтому некоторые не смогли стать духовными детьми отца Сергия и прилеплялись к другим духовникам или же просто оставались «прихожанами», посещавшими храм, а то и разные храмы Москвы.
Отец Сергий сознавал в себе этот недостаток и боролся с ним. Очень трудно переделывать свой характер, и отец Сергий впоследствии, когда наступили времена разлуки, писал о себе как о недостойном грешнике. Нельзя отрицать и того, что и у меня, самолюбивого и честолюбивого, втайне гордившегося своим иностранным происхождением и голубою кровью интеллигента (хотя на самом деле далеко отставшего от эрудиции интеллигента), были моменты огорчения на своего духовного отца. Отец Сергий еще в первые годы священства при жизни Батюшки и в течение дальнейших лет служения вел кружки по изучению святых отцов. Он был настолько начитан богодухновенными учениями святых отцов Египта, Палестины, Аравии, наших русских, что оставшиеся старцы Оптиной пустыни (отец Нектарий и другие) указывали приезжающим из Москвы, что могут надежно пользоваться советами и благословением отца Сергия Мечёва (как прежде они относились к руководству отца Алексия). Вспоминаю, как я был тогда духовно зелен, как мало меня захватила трудная и внешне скучная и строгая аскетическая литература по сравнению с любимым моим предметом литургикой или с историей Церкви и церковного искусства, наконец с живыми и подлинными биографиями как святых, так и деятелей церковных! Нередко клонило в дрему на этих чтениях. Не так относились другие, имевшие большую склонность к возвышенным духовным и аскетическим помышлениям. Некоторые из братьев и сестер были очень близки по духу к отцу Сергию и составляли духовное ядро общины. Так шли годы, прошло десять лет служения его священником (1919-1929) и шесть лет его настоятельства после кончины Батюшки...

М. М. Келлер

Я рано осталась круглой сиротой, жили мы с сестрой [Ириной] у бабушки, которая нас любила, но любовь свою проявляла редко. Росли мы предоставленные самим себе и замкнутые в себе. Друг друга мы очень любили, но каждый жил своей жизнью и был одинок. Порой как было тоскливо без ласки родительской и любви; когда меня никто не видел, я горько плакала и звала: «Мамочка, где ты?» Сестра еще в детстве потеряла веру; чувствуя себя одинокой, попросила нашу двоюродную сестру Киру, чтобы она занялась мной. «Может, Маргарита, веруя в Бога, будет счастливее меня», сказала она. Кира своей доброй, чуткой душой пожалела меня и привела в церковь на Маросейку. Это было весной 1923 года, мне было тогда 12 лет. Пришли мы Великим постом поговеть (Кира, Наташа и я). Церковь была полна народа. Через всю церковь в ризницу тянулась очередь на исповедь. Исповедовал Батюшка отец Алексий. «Вы к кому пойдете на исповедь, к Батюшке или к отцу Сергию?» спросила Кира. «К отцу Сергию», ответила я. Мы встали в главном приделе вперед. Вскоре пришел отец Сергий, и я пошла к нему. Странной мне показалась моя первая исповедь у него. «Что это батюшка не про грехи спрашивает, а про мою жизнь» (с кем живу и т. п.), подумала я. Не понимала я тогда, глупая, что он меня в свою семью принимает.
И так Кира, когда ходила в церковь, звала меня с собой, и я с удовольствием стала ходить с ней на Маросейку. «Вот какая у нас новая богомолка завелась», сказал отец Сергий, и, как бывало, подойдешь после службы ко кресту, улыбнется, что-нибудь скажет, просфорочку даст. Как-то услыхала, что взрослые ходят к отцу Сергию разговаривать, захотелось и мне с ним побыть, поговорить. Прихожу к нему домой, лежит в своей комнатке бледный, больной (нехорошо с сердцем было). Села я рядом и поведала свою скорбь, свое одиночество: что нет у меня матери, нет ласки, любви родительской. Говорю, плачу, а он всей своей чуткой душой переживает мою скорбь: слезы так и текут из глаз, а сам меня по головке гладит. С какой любовью он принимал меня, когда придешь к нему: «Вот кто пришел ко мне, Маргаритка моя».
Помню, в воскресенье поехали к Батюшке на кладбище. Хорошо так бывало: собирались все свои, отец Сергий служил на батюшкиной могиле панихиду, после панихиды благословлял. Я стояла поодаль и смотрела. Вдруг отец Сергий подошел ко мне, взял за руки, сложил их на благословение и благословил меня, так он приучил меня подходить под благословение. Постепенно я привыкла и потянулась к нему, стала ходить на исповедь. С какой лаской, любовью всегда он принимал меня, и невольно душа открывалась ему, а он подробно все расспрашивал, очищая душу мою. Раз покаялась в худой мысли. «Какая мысль?» сразу не смогла сказать... «Не можешь сказать, напиши». Собравшись духом, я покаялась в мысли. Какие бывали радостные минуты после исповеди и причастия, как легко было на душе, как радостно, легко было жить, хотелось всех любить. И так отец Сергий сказал мне ходить на исповедь через две недели, не любил, когда я долго не приходила, иногда сам заставлял исповедоваться, но это бывало редко, я сама обращалась к этому.
Помню как-то долго не шла на исповедь, а захотелось поговорить с ним, подхожу ко кресту и говорю об этом. «А ты когда исповедовалась?» Молчу, сама не знаю когда... «Вот когда придешь на исповедь, тогда и будем говорить». Так постепенно привязалась и горячо полюбила я отца своего, он заменил мне отца и мать, он согрел душу мою, и легко и радостно было жить с ним.
«Поближе, поближе ко мне, ты говори мне все, все...» И я открывала ему всю душу свою, и как легко было жить. Отец мой заботился не только о душе, а о всей жизни моей. Летом посылал за город, заставлял учиться, чтобы получить специальность. Помню, как мне досталось за без спросу брошенное учение: по болезни я много пропустила, отстала и потому не понимала, ученье стало мне в тягость. Я взяла и бросила его. Прихожу на исповедь, и досталось же мне за это. Я заплакала и рассказала, как мне трудно было учиться. Отец Сергий стал меня утешать: «Ну, ничего, ничего, придешь ко мне, поговорим». Вот прихожу, уж очень мне не хочется учиться, говорю, как мне трудно. «Ничего, вот поступишь снова на курсы, закончишь их и тогда придешь ко мне и скажешь! Вот и все, и кончено, кончено», сказал отец Сергий решительно, застучав рукой по креслу. Послушалась, поступила, закончила курсы, пришла и сказала. И как же мы радовались вместе.
Прошли годы, шел 1929 год. Стояла уже осень. Я выросла, мне было 18 лет. Как-то прихожу на исповедь с холодным сердцем, говорю грех, который опять повторила. «Спасибо за хорошее поведение», сказал отец Сергий холодно. Прошу благословения не благословляет. Ухожу, как мне тяжело неужели теперь так всегда и будет. Прихожу домой, креплюсь, втихомолку плачу. Прихожу на другой день в церковь, боюсь подойти под благословение. Решилась, подошла, молча благословил, на сердце стало полегче. Не выдержала, поделилась своим горем со своей сестрой Таней. Через несколько дней Таня говорит: «Отец Сергий тебе велел к нему прийти в субботу на исповедь». Пришла в субботу, поисповедовалась, и вновь вернулась беззаботная счастливая жизнь. Но большое горе, настоящее горе было не за горами. В ночь с 28 на 29 октября взяли нашего дорогого любимого отца. У меня жила подруга моя Тоня. Как-то приходит она из церкви, плачет и говорит: «Отца Сергия взяли!» Точно обухом ударили меня по голове: весь свет стал не таким те же улицы, те же дома, [но] все не такое, всюду одиноко. Мы не могли сидеть дома, вечером пришли в церковь. В церкви было пусто и грустно. Уставшие и осиротелые мы вернулись домой. Так кончилось счастливое детство и юность. Началась новая пора жизни серая, безрадостная молодость. Я ходила на работу, забывалась там, приходила уставшая, забывалась сном. «Что это с Маргаритой, сонная болезнь, что ли?» говорила, недоумевая, сестра. Наконец меня порадовала весточка отцу Сергию дали вольное поселение на три года. «Только бы ему хорошо было, думала я, пусть ездят, живут с ним близкие люди, а я как-нибудь проживу». Жить одной было трудно, около года прошло в забытье (в работе и сне), а потом стала жить [по принципу] «завтра, завтра, не сегодня, так ленивцы говорят». Изредка получала хорошие сердечные письма, отвечала тем же, но о жизни души своей ничего не писала. Вдруг получаю от отца Сергия заботливое письмо: «Ты дурака не валяй, ты должна исповедоваться и причащаться, тебе лучше ходить к отцу Борису». Стала ходить к отцу Борису и понемногу жить духовно, но и его вскоре не стало, осталась я снова одна. Через некоторое время Кира мне говорит: «Маргарита, отец Сергий хочет, чтобы ты к нему приехала».
Сердце не выдержало, и мы осенью 1932 года поехали с Кирой в Кадников. Мы задержались, приехали уже поздно вечером.
Отец Сергий отворил нам дверь. «Что так долго? спросил он. Увидев меня, воскликнул: Маргарита, где твоя коса? Где твоя коса? Зачем ты обстриглась?» Я смущенно ответила, что у меня лезли волосы. «Ну, ничего, теперь мы будем их отпускать». Поговорив немного с нами, напоил чаем. Как хорошо, уютно, тепло было всем вместе. «Ну, завтра все будем исповедоваться, а кто не хочет, пусть отправляется обратно в Москву».
Было поздно, все улеглись спать. Утром отец Сергий поднял нас исповедоваться. Заметив, что на мне нет креста, спросил почему, надел крест и сказал: «Теперь будем носить». В этот день отец Сергий разговаривал с Зоей, а мы с Евфросинией Николаевной ходили на болото собирать клюкву. На другой день мы с Кирой пошли с отцом Сергием в лес за грибами. Он пошел первый, мы вышли немного попозже, шли полем. Увидев отца Сергия вдали около леса, я побежала к нему. Прибежала, запыхавшись, он стоял, радостно улыбаясь, и что-то ласково мне сказал, подошла Кира, и мы пошли в лес. Отец Сергий шел, разговаривая с Кирой, я шла, гуляя, впереди. Набрали грибов, отец Сергий положил наверх все белые, закрыв ими все остальные грибы. «Пусть думают, что я только белых набрал», улыбаясь, сказал он. У меня была фотография отца Сергия, захотелось, чтобы и моя была у него. Вдруг он говорит: «Маргарита, давай я тебя сниму» и снял. В тот же день я с ним ходила заказывать для меня лошадь. По дороге я ему рассказывала, как жила без него. «У тебя совсем чистая детская душа, тебе бы жить где-нибудь в тиши. Ты ходи в церковь к вечерним службам, а то твоя душа совсем завянет. Пение тебе доставит большое утешение в жизни. Утром, как проснешься, перекрестись и скажи: „Слава Тебе, показавшему нам свет”». Когда мы вернулись домой, мне было до слез тяжело уезжать на следующий день: когда мы теперь увидимся, и я убежала плакать в комнату, где никого не было. Через некоторое время меня хватились, а мне не хотелось выходить заплаканной. Отец Сергий вошел зачем-то в комнату и там наткнулся на меня. «Я-то ее ищу, а она вон где, у меня», сказал он ласково.
Стали молиться. «Ну, кто почитает?» спросил отец Сергий. «А вот Маргарита почитает», сказала Кира. «Я не умею, я не хочу!» заупрямилась я. «Как? Как ты сказала? Сейчас же читай!» сказал строго отец Сергий. Пришлось смириться и читать.
На следующий день я с тяжелой душой уехала домой, точно предчувствовала будущее горе вскоре отца Сергия опять взяли, настали опять тяжелые дни, его сослали в лагеря на пять лет. Наконец пришла радостная весточка: отца Сергия перевели работать фельдшером.
Так шли молодые и безрадостные годы. Я работала, единственным утешением было пение. Как-то, проезжая на трамвае, я увидала объявление о приеме в школу медсестер. У меня с детства было тяготение к медицине, а тут еще появилось новое желание окончить школу и поехать работать вместе с отцом Сергием и помогать ему. Я поступила в школу и воспрянула духом у меня была цель, к которой я стремилась, и светлая надежда на будущее. Вскоре пришла радостная весть вернулся отец Сергий. Поехала на дачу, где он был. Приезжаю, сидит окруженный своими в столовой в серенькой рубашке, остриженный, постаревший, но все то же дорогое лицо, те же проницающие душу глаза. Отец Сергий изменился не только внешне, но и внутренне: стал застенчивее, очень нервный, но любви в нем стало еще больше, и он стал нам еще ближе и дороже. Недолго я побывала у него, мало поговорила, он очень устал, но душу мою он согрел своей душевной теплотой.
Шла зима 1939 года. Отец Сергий работал в Калинине в поликлинике, по выходным иногда приезжал к нам. Трудно было достать билеты на дальние поезда, не так просто было занять место на верхней полке, где можно было выспаться. Меня приспособили к этому делу. Я была счастлива. «Пусть другие разговаривают, а мне как хорошо, займу место отец Сергий всю ночь будет отдыхать». Радостная, проводив его и получив несколько теплых словечек, я бежала по пустынной Москве (бывало очень поздно). Так шло все хорошо.
Отец Сергий как-то говорит моим сестрам: «Что это Марго вы мне не покажете, все мельком». А мне говорит: «Марго, почему ты, как все, не придешь, не посидишь, не пообедаешь?» Я стою, ничего не понимаю. «Пускай Марго приедет ко мне», сказал отец Сергий Симе. Сима послала меня к нему с книжкой, которую он просил.
Приезжаю, отец Сергий встречает у поезда, в ушанке, в валенках. Пошли, все покрыто белой пеленой (снегом). Вошли в лес. «Ну, Марго, давай исповедоваться». На ходу, как могла, покаялась. «Марго, если бы ты знала, если бы ты только знала, как я о тебе беспокоюсь». Там, в избе, напоил и накормил меня. Пошли на станцию. «Марго, а у меня валенки прохудились».
Приехала в Москву, с радостью купила валенки. Отец Сергий был доволен: «Какие хорошие валенки мне Марго купила».
Пришла весна, трудно было жить без отца, опять распустилась, а он тут как тут: прихожу к Тане, он сидит у нее. «Марго, ты хочешь исповедоваться?» «Без тебя духовно жить не могу», думалось мне. «Нет», отвечаю я. «Приезжай ко мне в отпуск». Это было мне по душе, говорю: «Спасибо».
Пришел отпуск, приехали на дачу. Жила с сестрами на одной даче, отец Сергий с ребятами на другой. Отец Сергий вскоре уехал на Селигер с Зиной и Валей кататься на лодке. А мы, обе дачи, гуляли, купались в речке и даже в воде снимались.
Приехал отец Сергий, стал нас по очереди звать к себе. Что-то моя очередь никак не дойдет, думала я с нетерпением. Когда уже перестала ждать, как-то вечером пришла Лизочка: «Марго, папа зовет».
Прихожу поздно, Евфросиния Николаевна убирает со стола, отец Сергий сидит за столом. «Ну, давай, Марго, с тобой поговорим». Застигнутая врасплох, я ни с места. «Кому, мне? Мне ты не скажешь?» ласково-укоряюще сказал отец Сергий. Вся душа сразу потянулась к нему. «Мне сейчас трудно, я не приготовилась». «Ну, ничего, приходи завтра утром, пойдем встречать Алешу, ребята впереди, мы с тобой позади и поговорим», сказал он ласково, отпуская меня.
Утром пришла к отцу Сергию, встретили Алешу и пошли в лес разговаривать. На этот раз <...> отец Сергий полушутливо сказал: «Тебя бы за это следовало как следует хворостиной». [Прибавил] : «Вот, возможно, будет война, тебя возьмут; если убьют, то это ничего. Только смотри не забалуй у меня, тогда я тебя хворостиной, так и знай хворостиной, я имею на это полное право, да, я имею на это полное право». Поисповедоваться не успела, надо было уезжать. «Марго, ты приезжай под Москву, я буду там», сказал отец Сергий мне.
Когда была под Москвой, отец Сергий говорит: «Марго, я не знаю, у кого мне в Москве остановиться». «А у меня, я стерегу у Тани квартиру, все уехали». Он обрадовался: «Ты встречай меня, я приеду».
Встретила, приехали, оставила отца Сергия с Кирой, а сама поехала по делам дальше. Отец Сергий прожил у меня около недели, было очень хорошо дел целая куча: отца Сергия кормить, принимать гостей, с ним по гостям ездить. «Марго, ты понимаешь, мне люди, люди нужны», сказал отец Сергий.
Помню один вечер: сидели мы в столовой, пили чай, разговаривали, уютно, хорошо было. Я выпалила: «А я донор». «Кто тебе разрешил?» Я посмеиваюсь, тогда отец Сергий уже строго: «Кто тебе разрешил быть донором?» Тогда я поняла, в чем дело, что не имею права без благословения, и стала объяснять, как было дело.
Потом отец Сергий разговаривал в Таниной комнате. Было уже около первого часу ночи. Вдруг отец Сергий зовет меня и говорит: «Марго, давай с тобой поговорим». «Да уж поздно, Вы устали, какие там разговоры». «Садись, поговорим». Сажусь. «Марго, тебе Вася нравится?» «Да». «А ты его любишь?» «Нет». «А ты бы пошла бы за него замуж?» «Нет». Поговорили немножко, отец Сергий сказал: «Завтра поисповедуешься, а сейчас будем спать».
Так прошло несколько счастливых дней. Уезжая, отец Сергий сказал: «Марго, приезжай ко мне через месяц». Приехала под преподобного Сергия, остановилась у Феди. Пришел отец Сергий. «Марго, а я тебя ждал в поликлинике». Помолившись, разошлись, осталась я с отцом Сергием. «Ну, Марго, давай исповедоваться, ты останешься здесь, а я завтра приду».
На следующий день отец Сергий пришел к вечеру; помолившись, пили чай, за столом шел разговор, какое сейчас трудное и опасное время. Я очень расстроилась, настроение испортилось. На другой день отец Сергий взял меня с собой в поликлинику, по дороге зашли в магазин посмотреть книги. Шли вместе, вдруг вижу, я одна осталась, отец Сергий стоит позади и на меня смотрит. «Что Вы так на меня смотрите?»
«Марго, увижу ли я тебя еще?» Эти слова меня еще больше расстроили. Потом были в поликлинике, отец Сергий показывал мне свой кабинет. Посмотрел мои уши, нашел в них пробки и промыл. После отправил меня за керосином и велел дождаться, пока не закончится работа. «Потом поедем ко мне домой».
Дома мы поели, потом сели разговаривать. «Марго, ты бы пошла за Васю?» «Нет!» «Не хочешь за Васю, я найду тебе другого, обязательно найду!» «Я вообще не хочу выходить замуж, семья свяжет меня по рукам и ногам, а я хочу быть с Вами». «Марго, да я ведь не всегда буду, потом меня не будет, ты останешься одна». Я никак не хотела слышать, что отца Сергия не будет. «Ну, как хочешь, неволить тебя не буду». Поговорив еще немного, отец Сергий сказал: «Теперь ты дорогу знаешь, приходи завтра ко мне исповедоваться».
На другой день поисповедовалась. Отец Сергий писал, а я не могла удержаться, плакала, очень тяжело было расставаться, точно сердце чувствовало, что больше не увижу его. Когда я уходила, отец Сергий крепко прижал к своей груди и поцеловал в голову, так простился со мной навсегда мой любимый отец. На следующий день провожал меня на вокзал.

А.Н. Черткова

Первый раз я увидела отца Сергия Великим постом, в день Благовещения, в год смерти Батюшки, отца Алексия, когда мне было десять лет. Жили мы тогда в небольшом переулке, выходящем на Котельническую набережную, в доме, расположенном напротив церкви, в которой служил папа. Нас было пятеро сестер и брат Володя.
Володя как-то сказал нам, что в Благовещение поведет нас исповедоваться к отцу Сергию. И вот в этот день мы отправились на Маросейку. Из нашего переулка вышли на набережную и шли гуськом за Володей. День был солнечный. Тронулся лед и шел по Москве-реке огромными глыбами. Воздух был насыщен весной. На фоне голубого неба сияли купола Кремля. Все кругом радовало и веселило. С набережной мы повернули в Китайский проезд, вышли на Варварскую площадь, оттуда поднялись в гору и вышли на Маросейку, где увидели небольшой храм, одной из своих сторон плотно прилегающий к глухой стене жилого дома. Перешли улицу. Вошли в храм. Поднялись по крутой внутренней лестнице. Народу в храме было много. Стояли две очереди на исповедь: одна, очень большая, к отцу Сергию, другая, поменьше, к отцу Лазарю. Нас, детей, провели к отцу Сергию без очереди. Как прошла исповедь, в памяти не осталось, помню только, что встретил нас отец Сергий очень ласково, и я ушла от него в каком-то по-детски приподнятом настроении.
Хочется несколько слов сказать о Володе. Он был очень религиозным с детства, глубоко самообразованным, необыкновенно жизнерадостным, веселым, добрым, горячим, обладал хорошим слухом и голосом. Много радости, веселья вносил он в жизнь нашей большой семьи. Много добра делал для других. Он готовился стать священником; задерживало только то, что он не был еще женат. В то неустойчивое время (двадцатые годы) Володя многих привел к Церкви вообще и очень многих к отцу Сергию, чем и мы обязаны только ему.
Так наши детские сердца потянулись туда, где нам все показалось особенным, хотя мы и воспитывались в религиозной обстановке. Но до Маросейки мы, дети, ходили только в один храм где служил папа.
К отцу Сергию мы привязались с первых встреч и вскоре стали ходить на Маросейку самостоятельно, без взрослых. Часто шли прямо из школы (когда учились в вечерней смене). Бегали обычно пешком, так как денег на трамвай не было. Жили мы очень скромно.
С большой любовью, теплотой и заботой принял нас отец Сергий под свое покровительство, в свою духовную семью, и мы глубоко почувствовали его большую любовь. Душа постоянно рвалась в храм, где служил наш дорогой батюшка. Как благодатно он совершал богослужение, как дорого было его благословение! Легко и отрадно было тогда на душе. Радость наполняла наши сердца. И мы, будучи еще детьми, так легко выстаивали длинные службы, которые совершал отец Сергий по уставу. Отец Сергий стал для нас любящим, заботливым, никого не забывающим духовным отцом. Он все видел, все знал, все понимал, всех объединял, всех направлял. Он знал грехи каждого из нас. И знал то, что каждому из нас нужно. Он не только внутренне объединял всех своих духовных детей в одну семью, но усиливал это единение внешней обстановкой.
Церковь всегда была тесно заполнена народом. Братья и сестры нашей большой семьи стояли в храме на постоянных местах. Большинство несли послушания по церкви. В ризнице для своих была оборудована раздевальня. Стоять в храме без пальто было значительно легче. Большинство из сестер носили косынки и надевали их с благословения отца Сергия. Также с его благословения большинство носили платья, пошитые из одинакового материала серого цвета, а братья из такого же материала имели рубашки. Я была счастлива, когда мне сшили такое платье.
По двунадесятым и местным праздникам, на Страстной неделе в Великий Четверг и Великую Субботу отец Сергий, чтобы дать возможность всем причаститься, для своих проводил общие исповеди в нижнем очень маленьком храме (в полуподвальном помещении), куда посторонних не допускали. Здесь же проводились спевки. Пели только свои. Платных певчих не было. В главном приделе верхнего храма, справа и слева от центра были отгорожены довольно большие места для правого и левого хора, так как певчих было много. Регентами на правом клиросе были Мария Тимофеева и Клавдия Невзгодина, а на левом Мария Семенова и Анна Тарасова (которая стала женой отца Владимира Отта; хорошо помню их свадьбу).
На солее между двумя приделами постоянно стоял аналой, там всегда исповедовал отец Сергий.
Углубляя единение своих духовных детей, отец Сергий установил ежедневное чтение общей для всех главы Евангелия. Впоследствии, чтобы твердо держаться, не сбиваясь и не теряя этого единства, Евангелие стали читать, начиная ежегодно с церковного новолетия (с 1 сентября по старому стилю) первой главой от Матфея.
Несмотря на то что маросейская семья была очень большой, отец Сергий неоднократно благословлял всех одинаковыми иконами.
По большим праздникам и в Прощеное воскресенье все мы ездили на кладбище, на могилку отца Алексия, где отец Сергий служил панихиду и всех благословлял. Когда ехали на трамвае туда и обратно, каждый стремился садиться с отцом Сергием в один вагон.
Отец Сергий заботился об отдыхе каждого, советовал многим, как провести отпуск; давал советы, куда пойти работать или учиться; благословлял молодежь ходить в театр, интересоваться искусством, литературой; говорил, что почитать из светской или духовной литературы.
Своим духовным детям, наиболее эрудированным по разным вопросам, он поручал заниматься с более слабыми и детьми. С нами вопросами богослужения отец Сергий поручил заниматься Тане и Жене Куприяновым. Они были тогда еще очень юными. Ходили с длинными косами. К ним мы горячо привязались. Для меня они остались воплощением внутренней и внешней красоты. Да, Таня и Женя сочетали в себе все: ум, знания, доброту, любовь, скромность и русскую красоту. Много хорошего они вложили в наши детские сердца. Позднее Таня стала женой Бориса Александровича Васильева.
Мы занимались по воскресеньям. В нашей группе было одиннадцать человек. После поздней обедни вместе с Таней и Женей шли всей гурьбой к нам или к ним домой (на Арбат). А после занятий с Таней и Женей, которые шли ко всенощной, мы опять заходили в храм за тем, чтобы получить благословение отца Сергия. Он выходил к нам на амвон в приделе, где не было службы, благословлял нас, и мы уходили домой.
Обычно после каждой всенощной отец Сергий благословлял весь народ, подходили к нему так же, как к кресту после обедни. Такой порядок, как мне кажется, был заведен только у отца Сергия. Если он был не очень усталым, то часто сопровождал свое благословение словами: «Господь с вами» или «Господь с вами, родная», и произносил их так проникновенно и ласково, что тепло и радостно становилось на душе.
На Рождество Таня и Женя обычно делали для нас «елку», на которой всегда бывал отец Сергий и многие взрослые из маро- сейских. На «елках» иногда устраивали спектакли, сочиняли стихи (гимны, приветствия) отцу Сергию, подбирали мотив и под руководством Володи приветствовали батюшку отца Сергия хором. Раз как-то Таня и Женя сочинили для нас пьесу, которая называлась «Рождественская ночь». Эта «елка» осталась незабываемой. Содержание пьесы было такое: лесные и полевые цветы пробудились в Рождественскую ночь. К ним явились три ангела и сообщили о рождении Христа. Столько души было вложено нашими незабвенными Таней и Женей в это маленькое, но необыкновенное их творчество. Смастерили они для нас и прекрасные костюмы, сделали красивую декорацию.
Я была Незабудкой. Выступала первой. Боялась. Со страхом поднялась из снежного сугроба, и в центре зрителей, где было темно, сверкнули два креста. Это были отец Сергий и папа. Больше я уже никого и ничего не видела. Стало еще страшнее, и я действительно с большим испугом, как это и нужно было, произнесла: «Что случилось? Кто нас разбудил?»
Гимн и приветствия отцу Сергию пели с такой душой, с большим подъемом. Тогда были на «елке» и наши маросейские регентши и другие из певчих. Хор получился большой, управлял им Володя. Было очень торжественно. Для отца Сергия такое приветствие было неожиданным. Он был сильно растроган и необыкновенно тепло ответил нам. Он говорил тогда о любви так, что хотелось плакать. Все были счастливы. А сверкающая огнями елка была такой рождественской!
В те далекие годы были у нас еще и дорогие для многих Дубки, которые тоже были тесно связаны с Маросейкой. Дубками называлось местечко, где среди леса стоял большой деревянный двухэтажный дом, от которого приблизительно на два километра не было никакого жилья. Дом этот достался по наследству или по завещанию моей старшей сестре Шуре от бабушки. Здесь летом жила наша семья. Сюда, кажется, начиная с 1923 года, приезжали многие маросейские и проводили здесь свои отпуска. Неоднократно приезжал и отец Сергий. Особенно полюбили Дубки Таня Куприянова и Володя Коншин, которые стали их постоянными обитателями. О Дубках в своих воспоминаниях написала Ира. Повторять не буду.
Когда мы стали постарше, тоже по инициативе отца Сергия, с нашей группой стал заниматься некоторыми вопросами литературы отец Борис. Осталось в памяти, как на первых занятиях он затронул вопрос о том, в чем видели добро и зло в мире русские писатели. В частности, с этой точки зрения очень интересно говорил отец Борис о Достоевском, Гаршине, Чехове, Льве Толстом. Каждому из нас он дал темы для докладов. Но, к сожалению, занимались мы непродолжительно. Что-то помешало не помню...
Забота отца Сергия о нас не имела границ. С его благословения мы занимались и в третьем кружке рукоделием. Елена Матвеевна (пожилая маросейская сестра) учила нас вышивать.
Отец Сергий был очень горячим и иногда очень, очень строгим. Были случаи, когда некоторых своих духовных детей выгонял с исповеди или из церкви. Но очень быстро он посылал уже за ними. И по храму бежала Павла или неспешной походкой шла Мария Александровна Залесова выполнять приказ отца Сергия.
На себе его строгость я испытать не успела. Но однажды, когда он был у нас дома в гостях, возможно, кто-то из старших что-то сказал ему про меня. Он посмотрел в мою сторону (мы все сидели за столом) и сказал: «Кому нужна ласка, а кому таска». Но мне показалось, что глаза его улыбались. Так я и не поняла, к кому относились эти слова. Если ко мне, то тоже не понятно, что же мне, наконец, нужно, ласку или таску. Я была очень живым ребенком и, может быть, что-нибудь натворила. На Маросейке мне дали прозвище Мышка, которое в то время твердо закрепилось за мной. Звали меня так все до отъезда моего в Минск. Иногда называл меня [так] и отец Сергий. И вот совсем недавно, в день своего ангела, я встретила в церкви Павлу, и когда спросила ее, узнает ли она меня, в ответ услышала: «Мышка?» Не виделись мы более сорока лет. Меня очень удивило, что такой я осталась в ее памяти. Будучи на Маросейке, обычно мы с ней встречались только в храме. В домашней обстановке мы были вместе всего лишь два-три раза. По-видимому, близость между членами маросейской семьи была более тесной, чем мы сами себе это представляли.
Годы, связанные с Маросейкой, остались самыми светлыми в жизни. Они были насыщены общением с богато духовно одаренными людьми. В церкви, где отец Сергий с таким благоговением совершал богослужения, мы бывали так часто, что радость жизни не успевала покидать нас. И несмотря на то что жизнь тогда во многих отношениях была очень трудной, даже мы, дети, сталкивались с большими огорчениями и невзгодами, но с отцом Сергием переносить все скорби было легко. Его заботам не было предела. Нас много, он один. И невозможно постичь умом, когда же он успевал познать душу каждого, заботиться о каждом, знать, что нужно каждому, и каждого согревать своей неисчерпаемой, отеческой любовью. Он вел каждого вперед. И казалось, что так будет всегда...
В 1929 году 29 октября наша семья осиротела...

***

С тех пор прошло пятьдесят лет. За эти годы я видела отца Сергия лишь однажды (в 1936 или 1937 году, точно не помню) мимолетно исповедовалась у него в подмосковном лесу. Сестра моя Тоня ездила к отцу Сергию в годы его ссылки. Когда он увидел ее после нескольких лег разлуки, сразу обратил внимание на ее сильную худобу. Как он забеспокоился! Он забросал ее вопросами: «Что с Вами? Вы больны? Как так можно? Немедленно покажитесь врачу...» Его лицо выражало беспокойство, сочувствие, заботу. Он не мог успокоиться и без конца возвращался к вопросу о ее здоровье. Когда Тоня вернулась домой, то по распоряжению отца Сергия ее срочно направили к одному из маросейских врачей. Переменили для нее обстановку. Несколько месяцев она жила в семье Прянишниковых, где ее старательно лечили и значительно усилили питание. Здоровье Тони благодаря вмешательству отца Сергия было восстановлено.
И вот сейчас, когда думаешь об отце Сергии, то чувствуешь его все таким же любящим, заботливым, обращенным к своим духовным чадам, всевидящим и никого из своей большой духовной семьи никогда не забывающим. Так ярко стоит он перед глазами в своем священническом достоинстве, озаренный такой прекрасной духовной и внешней красотой, в полном облачении, с крестом в руках, всех призывающий.
В моем восприятии отец Сергий ярко воплотил в своей жизни основные заповеди Божии, суть которых изложена словами Христа в 22-й главе Евангелия от Матфея, в стихах 37 и 39: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим... возлюби ближнего твоего, как самого себя.
Наш дорогой батюшка через всю свою жизнь пронес неизмеримую любовь к Богу и к ближним. Вот таким, любящим всех, сияющим духовной красотой, встает он в моей памяти.
Среди своих духовных детей отец Сергий оставил немало ярких светильников.
5 декабря 1979 года

С. А. Энгельгардт

I

По природе пылкий, горячий, иногда даже вспыльчивый, отец Сергий с самого начала своей пастырской деятельности стремился обуздать свои порывы, перевоспитать самого себя. Он поставил себе целью «понять и помочь». Он решился отказаться от стандартного способа «мерить все и вся на свой аршин»; в какой-то мере отказаться от своего собственного «я», глубоко проникнуть в человеческую природу, правильно понять каждого члена своей паствы и, поняв, помочь. И он вполне достиг этой цели. А как ему трудно было первые годы после смерти отца Алексия.
Живой, веселый, любитель пошутить, даже высмеять, он иногда не замечал, что своей шуткой задел больную струну в душе своего собеседника. Так было однажды и со мной. Не помню, о чем мы говорили, но это и неважно. Отец Сергий был в хорошем настроении, веселый, шутил. А я еще не привыкла к нему, мне еще было трудно говорить с ним, делиться с ним своими переживаниями. И веселые шутки отца Сергия тяжело отзывались в моей душе; мне казалось, что ему дела нет до чужого горя, чужих переживаний, что все это для него «пустяки». И когда одна из его шуток особенно сильно задела больную струну, я не выдержала и сказала: «Отец Сергий, человеческая душа не футбольный мяч». Он сразу изменился: стал серьезным, глубоко задумался и молчал несколько минут; а потом заговорил со мной тепло, ласково, проявляя полную готовность «понять и помочь».
А со временем это его стремление «понять и помочь» выразилось в его душе как чувство полной преданности воле Божией, безграничной любви к Господу и к страждущему человечеству.
Прошло немного времени после смерти отца Алексия, и отец Сергий почувствовал, что не под силу ему управиться с такой многочисленной и трудной паствой. «И вас не спасу, и сам с вами погибну», сказал он нам потом (о своих тогдашних мыслях). И решил он ехать к старцу отцу Нектарию и просить у него благословения на то, чтобы ему отказаться от своей паствы.
Старец в то время жил уже не в Оптине, а в селе Холмищи, в 30 километрах от станции Думиничи (до 1929 года Брянская губерния, ныне Калужская область).
Целые сутки просидел отец Сергий на станции и не мог нанять лошадь, чтобы ехать в село; и вернулся в Москву.
Через некоторое время я поехала к отцу Нектарию и по указанию отца Сергия сказала ему, что отец Сергий пытался приехать к нему и не смог. Старец ответил: «И хорошо сделал, что не доехал; я бы все равно не благословил его на это».
Отец Нектарий как-то сказал мне: «Ты знала отца Алексия?.. Его знала вся Москва, а отца Сергия пока знает только пол-Москвы. Но он будет больше отца».
Но отец Сергий, как и многие из нас, не сразу смог понять отца Нектария, который юродствовал, и нередко очень трудно было выяснить, как надо правильно воспринимать его слова.
Отец Сергий кому-то сказал: «Я не понимаю такое старчество. Я ему говорю о серьезном, а он мне отвечает шуточками». Так было сначала, но постепенно все более прочным становилось общение отца Сергия со старцем, который все глубже проникал в его душу.
Трудно бывало и мне. Зная, что он уже недолго будет с нами, старец благословлял меня почаще приезжать к нему, нередко сам назначал срок приезда и однажды сказал: «Приезжай ко мне как можно чаще и гости у меня как можно дольше».
Отец Сергий не всегда одобрял эти частые поездки. Он отчасти жалел меня, зная, что поездки стоят дорого, а весь мой заработок выражается в оплате частных уроков; а кроме того он считал, что может сам разрешить все мои недоумения, что мне нет надобности ехать за этим к отцу Нектарию.
Иногда отец Сергий говорил мне: «Зачем вам ехать к отцу Нектарию? Ведь вы же совсем недавно были у него». Я могла только ответить, что отец Нектарий благословил приехать в этот срок.
Я часто не понимала старца, плакала, досадовала на него, однажды даже сказала ему: «Я к вам больше не приеду», на что он с усмешкой и тонкой иронией в голосе ответил: «Неужели не приедешь?» Старец, как и я сама, знал, что он так крепко держит мою душу в своих руках, что я не могу не приехать к нему. Но я чувствовала, что отцу Сергию это еще не вполне понятно, что его сердце еще не полностью прилепилось к старцу.
Другой Оптинский старец, отец Анатолий, который умер за год до кончины отца Алексия, благословлял народ, сидя в кресле, так как из-за большой грыжи ему трудно было долго стоять. А потому, подходя к нему по очереди под благословение, все становились на колени. И в скиту иногда кое-кто становился на колени, принимая благословение отца Нектария. Вот почему, когда духовные дети отца Нектария приезжали к нему в Холмищи, то, подходя к нему под благословение, становились перед ним на колени.
Когда отец Сергий приезжал к отцу Нектарию, он подходил к старцу первым. Отец Нектарий протягивал ему руку, которую отец Сергий благоговейно целовал.
Однажды, когда при отъезде уже все подошли к старцу под благословение, отец Сергий снова подошел к отцу Нектарию, стал перед ним на колени и с чисто детским выражением лица сказал: «Батюшка, и меня благословите, и меня перекрестите». Старец нагнулся к нему и с бесконечной лаской и любовью во взгляде осенил его крестным знамением. И в следующие поездки к отцу Нектарию отец Сергий таким же образом встречался и прощался со старцем.
У меня вошло в привычку при отъезде, когда все простятся со старцем, еще раз незаметно получить его благословение. Так что последнее его благословение всегда было мое. Старец знал это и всегда мне в этом помогал.
Однажды уезжал отец Сергий, еще кто-то и я. Мы простились со старцем и уходили из его приемной через сени в половину хозяина. Я шла последней. Отец Нектарий тихонько следовал за нами, но никто этого не заметил, кроме меня. Выйдя в сени, я быстро сделала шаг назад и повернулась к старцу. Отец Нектарий благословил меня и тут же ушел в свою комнату, а я поспешила догнать отъезжающих.
Другой раз у меня был упорный соперник. Уезжали отец Сергий, молодой человек (не духовный сын отца Сергия), который бывал раньше в Оптине, а в Холмищи, кажется, [приехал] первый раз, и я. Отец Нектарий предлагает отцу Сергию задержаться еще на один день, но отец Сергий никак не соглашается, уверяя старца, что в Москве его ждут неотложные дела. Мы попрощались со старцем и ушли на половину хозяина. Пока отец Сергий укладывал свои вещи, я побежала к отцу Нектарию. Вслед за мной пришел и молодой человек. Старец стал угощать нас конфетами. Так как мы долго не возвращались, отец Сергий потерял терпение, пришел к отцу Нектарию и стал нервно нас торопить с отъездом. Отец Нектарий встретил отца Сергия большущим куском халвы: «кусочек с коровий носочек», как выразился он, и сказал отцу Сергию, что ему надо подкрепиться на дорогу. После этого отец Нектарий поднес ему стакан холодного чаю, чтобы запить халву. А юноша и я наперегонки отправились получать «последнее благословение». Отец Сергий совсем растерялся, стоял, смотрел, молчал и вдруг обиженно сказал: «Батюшка, а меня?» Старец радостно перекрестил его. Но на этот раз я все-таки успела в последнюю минуту встретиться со старцем и получить его «последнее» благословение.
К поезду мы опоздали и долго сидели на станции. Но потом выяснилось, что где-то уже дальше произошло крушение товарного поезда, и пассажирское движение было приостановлено, пока не расчистили железнодорожные пути. Хотя отец Сергий приехал в Москву значительно позже, чем хотел, все его «неотложные дела» как-то сами собой разрешились благополучно.
В другое время отец Сергий, крайне переутомленный от бесконечных забот, стал таким нервным, что говорить с ним было очень трудно. Я спросила его: «Вы мой духовный отец?» «Да», ответил он. «Должна ли я Вам все говорить что думаю, что делаю, что переживаю?» «Да, конечно», ответил он. «Ну, и я думаю также, сказала я, но когда я Вам говорю о себе, Вы начинаете раздражаться, и это вызывает у меня желание не говорить Вам ничего. Если я неправильно думаю или поступаю, лучше объясните мне, почему это неправильно, вместо того чтобы раздражаться». Отец Сергий сразу же стал говорить спокойным голосом. Но когда я поехала к отцу Нектарию, я стала ему жаловаться на отца Сергия: «Совсем стал невозможный, ничего ему сказать нельзя, на все сердится, Я скажу ему слово, а он мне десять в ответ». Старец ответил: «А ты знаешь, как дитя сердится? Рассердится, а потом улыбнется. Так и он. И на душе у него никакой досады нет». И я возвращаюсь вполне утешенной. Я уже знала, как отец Сергий ценит старца, как горячо любит его, с каким интересом всегда слушает, когда я рассказываю ему о своих поездках, а потому и на этот раз я охотно делюсь с ним своими впечатлениями. «А ведь я жаловалась на вас отцу Нектарию», сразу заявляю я. «Ну, ну, расскажи, как ты жаловалась на меня отцу Нектарию», веселым голосом шутит отец Сергий. Изредка, в хорошие минуты, минуты особой душевной близости, отец Сергий обращался ко мне на «ты».
В течение долгого времени отец Нектарий убеждает меня в том, что мне надо выхлопотать митру для отца Сергия. Я возражаю, что отцу Сергию она совсем не нужна. «Ему она не нужна, говорит отец Нектарий, но она вам нужнее, его духовным детям». Я, конечно, ничего не предпринимаю, хотя Ольга Ефимовна Корзина, которая уже выхлопотала у митрополита Сергия митру для отца Владимира Богданова и другую еще для кого-то, уверяет меня, что она очень легко выхлопочет митру для нашего отца Сергия и что у нее есть хорошие камешки для митры. И каждый раз, как я приезжаю к отцу Нектарию, он спрашивает меня: «Выхлопотала митру для отца Сергия? Ты делаешь большое упущение, что не хлопочешь об этом». Я в полном отчаянии, не знаю, что делать. Ведь спросить самого отца Сергия нельзя, ведь он откажется, а что скажет тогда старец? Беседую с несколькими членами нашей общины: кто за, кто против. Смущает всех указание старца. Наконец сговариваемся, что соберемся два-три человека у доктора Петра Александровича (наш председатель). Петр Александрович дает свое согласие на то, чтобы мы встретились у него, но предупреждает, что сам он вмешиваться в это дело не будет. Но тут новое затруднение. Борис Александрович и Мария Николаевна говорят, что собираться у Петра Александровича без благословения отца Сергия мы не имеем права: следовательно, кто-то должен сказать ему об этом. Но кто должен сказать? И как объяснить причину собрания? Все решают, что говорить с отцом Сергием должна я. Делать нечего. Прошу отца Сергия разрешить мне поговорить с ним. Он весело соглашается и приглашает меня в комнату отца Алексия, а Мария Николаевна и Борис Александрович ждут в столовой. Я сообщаю отцу Сергию, что в этот вечер после всенощной нас несколько человек хотят собраться у Петра Александровича. Лицо отца Сергия становится серьезным. «Зачем?» спрашивает он. У меня все так наболело в душе, что я не в силах ничего объяснить, ничего сказать и с трудом отвечаю: «Хлопотать Вам митру». Отец Сергий нервно вскакивает со стула и грозно произносит: «Мне? Митру? Запрещаю!» Наболевший вопрос наконец разрешен. Нервы, подобно туго натянутым струнам, вдруг расслабляются, и я начинаю рыдать. Отец Сергий, который не может спокойно смотреть на плачущего человека, взволнованно хватает мою голову обеими руками, прижимает к своей груди, старается успокоить: «Миленькая, не надо, успокойтесь». И под влиянием его искренней огромной доброты, я успокаиваюсь. Отец Сергий снова садится за маленький столик, и я объясняю ему все дело. Когда я говорю, что Петр Александрович отказался принять в нем участие, отец Сергий радостно восклицает: «Молодец Петр Александрович, спасибо ему» и объясняет мне, что когда-то раньше Петр Александрович хотел выхлопотать отцу Сергию какую-то награду, а он ему запретил, и Петр Александрович дал ему обещание никогда больше не делать этого.
Возвращаюсь в столовую и говорю, что собрание не состоится, кратко объясняю почему. Мария Николаевна очень рада и весело потирает руки. Борис Александрович недоуменно смотрит вперед и что-то неясно бурчит, можно только разобрать, что «все- таки очень хорошо».
Старец Нектарий больше не спрашивает меня о митре.

II

Весна 1928 года. За целый год никому не удается побывать у отца Нектария. Едут и возвращаются ни с чем. Хозяин не допускает к старцу, говорит, что сам старец не хочет никого принять и что в сельсовете очень следят за его домом. До нас доходят слухи через родственников хозяина, что отец Нектарий часто болеет.
В начале апреля 1928 года отец Борис Холчев и я едем по благословению отца Сергия в Холмищи. В лесу тает снег, везде широкие ручьи, дороги нет. С большим трудом мы наконец добираемся пешком до села. Уже темно, в селе все спят, и хозяин впускает нас в дом. Утром нас зовут к старцу. Отец Нектарий просит поднять его с постели и усадить в кресло, а потом велит позвать нас. Он очень слабенький. Мария (гомельская) говорит, что он давно не сидел в кресле и, только когда узнал, что мы приехали, захотел перейти с кровати на кресло. Отец Нектарий благословляет нас и с трудом произносит: «Когда приедет отец Сергий?» Это были его первые слова. Мы отвечаем, что отец Сергий очень хочет приехать и поручил нам спросить об этом. Старец говорит, чтобы мы сообщили отцу Сергию, чтобы он приехал, как только сможет.
Мы посылаем в Москву очень длинную телеграмму, и отец Сергий очень скоро приезжает вместе с доктором Сергеем Алексеевичем Никитиным. Отец Сергий подходит к постели умирающе
го старца и опускается на колени. Отец Нектарий приветствует его словами: «О вас не беспокоюсь». «Спасибо, батюшка, спасибо», радостно и взволнованно отвечает отец Сергий.
Мария монахиня, которая живет у хозяина и ухаживает за отцом Нектарием, восклицает: «Значит, отец Сергий больше не будет болеть!» Отец Сергий перед этим страдал от сильных головных болей. Отец Борис смотрит на меня и тихонько спрашивает: «А вы понимаете, что хотел сказать отец Нектарий?» «Понимаю», отвечаю я. Для нас обоих все ясно. Это период церковных смут, когда во главе Церкви был митрополит Сергий. Отец Нектарий знает, что отец Сергий ни при каких обстоятельствах не поколеблется, не откажется от своих убеждений. И слова старца сбылись.
Позднее отец Сергий несколько минут беседовал со старцем наедине.
На следующий день отец Сергий уезжает вместе с отцом Борисом и с Сергеем Алексеевичем. На просьбу старца снова приехать к нему поскорее, отец Сергий дает ему обещание приехать через неделю. Отцу Нектарию очень хотелось, чтобы отец Сергий был с ним при его кончине. Но, к сожалению, этого не случилось. Отец Сергий позднее сказал мне, что он собирался снова приехать в Хол- мищи через неделю, но столько было капризов и ссор среди его духовных детей, да и его матушка Евфросиния Николаевна стала его отговаривать ехать, ссылаясь на его усталость и трудности дороги. И он уступил всем и не поехал, о чем очень скорбел потом.
Отец Сергий просил меня дать ему телеграмму, когда старцу станет совсем плохо. Сергей Алексеевич сказал, что отец Нектарий сможет еще прожить недели две-три, но не больше. Через несколько дней я попыталась послать отцу Сергию телеграмму, но даже верховой не смог проехать ни на станцию Думиничи, ни в волостное село, где был телеграф. Снег сильно растаял, реки разлились, и Холмищи были отрезаны от внешнего мира. А старец заметно слабел с каждый днем. И только накануне кончины отца Нектария к нему неожиданно приехал из Киева его духовный сын отец Адриан Рымаренко, который и читал над ним отходную, а потом вместе с местным сельским священником облачил его.
Получив телеграмму о кончине старца, отец Сергий немедленно приехал. Приехали также и отец Петр Петриков, и отец Андрей (Эльбсон) (духовные дети старца), и кое-кто из мирских. Корзины, муж и жена, привезли гроб и деревянный крест. Из Оптины приехал младший келейник старца отец Петр (простой монах), а остальные ждали в Козельске, считая, что тело старца должны привезти туда.
Незадолго до кончины старца Мария при мне три раза спрашивала отца Нектария, где его хоронить. Он к этому времени уже почти не говорил, а отвечал нам жестами. Старец каждый раз указывал рукой назад, в сторону сельского кладбища. И каждый раз на вопрос Марии, отвезти ли его тело в Козельск, отец Нектарий отрицательно качал головой. Оптинские монахи были сергиане.
Торжественно отпели старца и на руках отнесли на сельское кладбище и поставили деревянный крест на могиле. Но позднее приехали из Гомеля духовные дети отца Нектария, привезли свой крест и поставили его с другой стороны, считая, что нами крест был поставлен неправильно. Так и стоят на могиле старца два креста, один в ногах, а другой у головы.

III

Хорошо сознавая, что основные христианские добродетели покаяние и смирение, отец Сергий учил нас этому. Но учил он не просто словами, назиданиями, проповедями, а учил нас собственным примером. Увидит отец Сергий, что провинившееся чадо не хочет признать своей вины, упрямо настаивает на своей правоте, считает себя обиженным им, так он первый просит прощения. Земно поклонится, бывало, и скажет: «Ну, простите меня». То есть простите, что я не сумел вас понять должным образом, не сумел оказать вам нужную помощь, чтобы вернуть на правильный путь.
Когда-то в душе отца Сергия прозвучал голос Спасителя: Любиши ли Мя? (Ин. 21:15, 16 и 17) и Паси овцы Моя (Ин. 21:16 и 17). Сочетая в себе горячность апостола Петра и нежную любовь апостола Иоанна, он, семейный человек и любящий отец, всецело преданный воле Божией, весь отдался служению опекаемой им пастве. И заботливо опекал ее до конца своей жизни, и не пришлось ему сказать: «Камо грядеши, Господи?» (см.: Ин. 13:36).
Моя последняя встреча с отцом Сергием была в Москве, у моих друзей. Отец Сергий сказал мне, что сам не знает, куда он теперь поедет, что он кому-то написал, но не сказал кому (это был отец Борис Холчев), запрашивая о возможности приезда, и теперь ждет ответа. Я сказала отцу Сергию, что я всецело в его распоряжении, что я охотно поеду по его указанию в любое место нашей страны, чтобы выяснить, где ему удобнее поселиться. Я предлагала ему, просила его согласиться на то, чтобы я поехала с ним на его новое место жительства, где бы оно ни было, с тем чтобы служить ему, вести его несложное хозяйство. Я сказала отцу Сергию, что я легко откажусь и от своей службы, и от квартиры и вещей, которые можно поручить кому-нибудь продать, и последую за ним, а в настоящее время у меня имеется достаточно большая сумма денег (я одно время совмещала педагогическую работу в двух учреждениях), чтобы иметь возможность ехать на разведку. Отец Сергий категорически отверг мое предложение и с большой любовью в голосе сказал: «Я все понимаю, но вам нельзя». Он предвидел, что его ожидает, и не хотел, чтобы кто-нибудь из его духовных детей потерпел за него.
Я передала отцу Сергию все имеющиеся у меня деньги, сказав, что ему они могут пригодиться сейчас при переезде, а мне вполне хватает моего теперешнего оклада. Отец Сергий взял мой пакет с деньгами, а на следующий день сказал мне: «Вы не знаете, что вы для меня сделали. У меня не было денег даже на билет». Вечером перед поездом Мария Николаевна принесла ему еще какую- то сумму денег.
Я не смогла найти такси, и на Ярославский вокзал мы поехали в метро втроем: отец Сергий, Елена Сергеевна и я. Попрощалась я с отцом Сергием молча на площадке при выходе из метро. Было уже очень поздно, мне надо было вернуться к знакомым, у которых я оставила свой портфель с учебниками, так как на следующий день с утра рано должна была ехать на занятия. Так что дождаться отхода поезда я не могла. На платформе дожидались отца Сергия другие его духовные дети.
Отец Борис долго очень болезненно переживал кончину отца Сергия. Он считал, что были возможности его спасти от заключения, увезти его куда-нибудь так, чтобы никто не знал, где он, как это сделали духовные дети митрополита Гурия, когда увезли его в Фергану, и он несколько лет жил под Ферганой, и никто там не знал, кто он. И с большой горечью в сердце отец Борис обвинял всю паству отца Сергия в том, что в то трудное для него время никто не позаботился о нем: «Никто, кроме нас, не помог ему», сказал мне отец Борис.
Только позднее, при перестройке собора в Ташкенте, когда достать весь необходимый материал можно было только нелегальными путями, «слева», как говорится, отец Борис сказал мне: «Отец Сергий не смог бы жить в наше время». Я охотно с ним согласилась. Да, не смог бы при его абсолютной, тончайшей до совершенства честности, не допускавшей ни в чем ни малейшей фальши и обмана.
Господь знал, когда призвать к себе своего верного ученика.

***

Угасли в нас благие порывы наших юных дней, погрязли мы всецело в мирских делах, и вот отняты у нас настоящие пастыри, и нет в настоящее время таких людей, как отец Сергий. Вот и бродят люди, как в темном лесу, жаждут света, жаждут выйти на прямую дорогу, и встречают их на каждом шагу и серые волки, и волки в овечьей шкуре.

Л. А. Дилигенская

Не раз, бывало, придешь к отцу Сергию в состоянии полной опустошенности, и, казалось, ничего особенного он не скажет, а уходишь вдруг с ясностью, миром в душе и, главное, с твердым решением, как можешь, а все же «работать Господеви». Однажды я пришла в таком удрученном состоянии, что и сказать не могла ни слова разумного, а только твердила:
Не могу, не могу больше так жить...
Отец Сергий крепко прижал мою голову к себе, молча благословил и сунул апельсин. Дело было зимой. Я еще никак не могла прийти в себя и прямо от отца Сергия поехала к Батюшке на Лазаревское кладбище. Пришлая в сумерки. Издали виднелся огонек лампады. Подойдя к могилке, вдруг ощутила возможность выплакаться, что почти никогда мне не удавалось. И когда, наклонившись к земле, я долго плакала, из сумки выкатился апельсин. Взяв его, в этом оранжевом шарике я так ясно ощутила, так «материально» любовь и ласку отца Сергия, его бережное и внимательное отношение к моему состоянию. Словами этого не объяснишь на душе стало не просто спокойно, но тихо и радостно.
Снова прихожу к отцу Сергию в тяжелом состоянии:
Если бы Вы знали, как мне скучно без любимого дела, без школы!
Но без Бога скучнее.
А у меня Его все равно нет. В этом-то и вся трагедия, что я отказалась [от Него], не имея другого.
Этому я не верю.
Говорю вам истинную правду: у меня нет ничего. Своим уходом из школы я только всех провоцирую.
Говорите сколько угодно я вам не верю.
В тот период «отхода» казалось, что говорю с отцом Сергием на разных языках и мы не можем понять друг друга. Вот один из примеров. В разговоре, тщетном, как все последнее время, отец Сергий наконец сказал:
Вам ведь надо на все схему дать чувствовать вы отказываетесь, в Бога вы не верите, к своим близким ничего не ощущаете. Так ведь?
Да, так.
Причаститься следует.
В ответ молчу. В день своих именин все же пошла в церковь. Постояла литургию с огромным трудом, все противилось внутри... Зашла к отцу Сергию. Он поздравил, а дальше молчит: и у него нет больше слов. Потом задал несколько вопросов о служебных моих делах, пошутил о новой прическе:
Я вас такой еще не видел.
А я уже давно такая.
Молчание...
Ну, очень рад, что в этот торжественный день вы нас посетили.
Дал просфору. На этом расстались.
Как-то пришла к нему домой. На душе тяжесть от невольного отречения. Рассказываю обо всем. Он нездоров, лежит. Слушает очень внимательно. Я стремлюсь передать не только факт, но и свое отношение к нему, как получилось, что правда оказалась хуже лжи. Я ведь не лгала, когда на вопрос ученицы, верующая ли я, отвечала «нет». Тогда это было правдой. Но эта правда жгла мне душу. Отец Сергий долго молчал. Наконец тихо сказал:
Самое ужасное то, что вы с такой легкостью говорите об этом.
Этого я уже не выдержала: а я-то с таким трудом выговаривала каждое слово. Стремительно вскочила и выбежала. На лестнице меня догнали, сказали, что отец Сергий зовет меня. И здесь снова я встретила такую любовь, такое внимание... Отец Сергий, как всегда, все понял.

***

С обычной для новоначальных ревностью на первых порах хотелось изменить всю жизнь и сразу все перестроить. Как своевременно, мудро отец Сергий сдерживал ревность не по разуму. В школьные годы театр играл ведущую роль в моей жизни. Начав ходить
в церковь, я сразу же решила совсем отказаться от посещения театра и кино. Как-то отец Сергий спросил меня, видела ли я «Гамлета» во 2-м МХАТе. Я с гордостью ответила, что теперь не хожу в театр. Он улыбнулся и сказал:
А вот теперь непременно пойдите, посмотрите «Гамлета» с Чеховым, а потом мне все расскажите. Сам я не могу пойти, но меня интересует постановка и как Чехов исполняет.
С большим вниманием через несколько дней отец Сергий выслушал мой отчет о спектакле. И не раз бывало, что отец Сергий посылал меня на лекцию, выставку и после подробно расспрашивал. Однажды отец Сергий с какой-то хитроватой улыбкой сообщил:
А знаете, я даже дипломную работу написал в университете на тему «Психология творчества»...
И много лет спустя, узнав о моей творческой работе, он прислал мне поздравительную телеграмму. А как-то в Москве, будучи в гостях у моих близких, он внезапно вышел из закрытой комнаты (ему сказали, кто пришел) и с большим интересом расспрашивал [меня] о творческой работе, рассматривал фото...
Интересен и такой факт: в самые глухие годы моего отхода от Церкви я занималась ритмикой. И эти занятия внесли в мою жизнь совершенно новое отношение ко всему окружающему: после непрестанной тоски, полной депрессии и равнодушия к окружающему, я ощутила несвойственную мне радость бытия и какого-то нового приятия самого физического существования и повседневной жизни. Меня саму это так поразило, что я написала об этом отцу Сергию (шел 1930 год). В ответе отца Сергия на это письмо был отмечено, что самый факт ощущения мною впервые непосредственной радости жизни уже положителен и мне надо непременно продолжать занятия.
Еще в московский период отец Сергий всегда подшучивал над моим увлечением творчеством Андрея Белого и незаметно старался предостеречь от крайности этого увлечения: иногда подробно расспрашивал, что именно меня привлекает в Андрее Белом, иногда подшучивал, но никогда не поучал и не остерегал открыто. Как-то, подходя под благословение после службы, я вдруг услышала: «Я не такая, я иная, я вся из блёстков и огня». С изумлением я взглянула на него и встретила насмешливую улыбку. И тут же ласково он добавил:
Ну, как поживает Андрей Белый и все прочие?
В день именин пошутил: «Надеюсь, все рыцари сегодня в сборе у вас?» Но стоило ему увидеть, что действительно больно от его слов, отец Сергий сразу переходил на серьезный тон и внимательно расспрашивал, рассеивал смущение и огорчение. С необыкновенной осторожностью умел он направлять на основной путь при всяческих отклонениях от него.
В период моего отхода отец Сергий никогда не отказывал мне во встречах и, разговаривая будто бы на отвлеченные темы литературы, искусства, чутко улавливал настроение. И впоследствии осторожно подводил меня снова к богослужению, предложив сначала только присутствовать, постепенно вовлекал в активное участие. Так даже на расстоянии, через посредников, отец Сергий продолжал следить и направлять. Когда в 1930-х годах удалось мне увидеться с ним, отец Сергий сначала тоже говорил лишь на отвлеченные темы, понимая, что самый факт встречи с ним был для меня решающим. И как значительно провел он исповедь, к которой я подошла после 10-летнего перерыва! И дополнил это таким душевным разговором и встречей с его детьми, чувствуя, как мне нужно было в это время душевное тепло. Отец Сергий поделился со мной своей радостью о старшей дочери, что она смогла самостоятельно решить свой духовный путь в момент, когда осталась одна. Рассказал и о своей тревоге по поводу болезни другой дочери. Своей откровенностью он помог ощутить утерянную с ним близость. С мягким юмором отзывался отец Сергий об увлечении своего сына футболом: «Я скоро буду говорить, как в английском анекдоте: у меня три умных сына, а четвертый футболист».
Редкие встречи 1930-х годов запомнились своей особой значительностью. Вот отец Сергий в штатском платье, в стеганке, какой-то напряженный, замкнутый в себе. Но в разговоре опять узнаешь его прежнего, снова чувствуешь его заботу, тревогу за тебя. Развернул присланный сверток там продукты, среди них жареная курица. Недовольно завернул обратно. «Что они, с ума сошли, сейчас (был пост) прислать курицу!»
Настоящему общению мешала необычность обстановки, главное его напряженность от возможности прихода посторонних, от недостатка времени. И говорить было трудно: в этой обстановке все собственные дела казались мелкими, не стоящими внимания. Единственное ценное это непосредственная встреча, возможность услышать его голос.
Когда он работал в поликлинике [в Калинине], в ушном кабинете, здесь уже стало все по-другому. Приедешь, сидишь в приемной. Отец Сергий выходит в белом халате: кажется, никого не видит, а чувствуешь, что заметил. После приема проходит мимо, не здороваясь, но на ходу скажет: «Поезжайте на трамвае до конца». Едешь с ним порознь, а уже около леса он перейдет на твою сторону, и только войдя в лес, встретишься по-настоящему... Самое незабвенное это исповедь и причастие в лесу после стольких лет «блуждания на стране далече». С каким глубоким чувством он произнес: «Примири, соедини Святей Твоей Церкви!» Поздравляя после причастия, отец Сергий спросил:
Сколько вам сейчас лет?
Тридцать три.
Да, годы ответственные.
И снова поздравил.
В 1920-е годы в Москве можно было слушать многих известных проповедников, но проповеди отца Сергия носили совершенно другой характер. При том что они всегда были содержательными, всегда открывали что-то новое, главное было в другом: они призывали к деланию. Они были насыщены таким волевым началом, что, слушая их, нельзя было оставаться только слушателем возникало непреодолимое желание испробовать на себе, на своем опыте все то, о чем он говорил. В меру своих сил и возможностей каждый из слушавших проповеди отца Сергия стремился воплотить сказанное в свою жизнь. В каждом его слове был столь сильный призыв кдействию, что не раз непосредственно после проповеди приходишь к нему и просишь благословение на какое-то делание, связанное столько что сказанной проповедью. И второе: через свое слово отец Сергий всех нас приводил к глубокому понимаю церковного богослужения, к вхождению опытно в церковный круг. И это было не
мимолетное увлечение, не просто временное, а сейчас можно уже сказать: это внедрено во всех нас как самое основное в жизни. Я не знаю никого из нашей семьи, кто не был бы охвачен особой любовью к богослужению, не испытывал особо трепетного отношения в ожидании того или иного церковного праздника. Мы с юности узнали свойственный каждому празднику его особенный аромат, только ему одному присущие особенности. С какой углубленной серьезностью подводил нас отец Сергий к началу церковного круга! Как трепетно ожидали мы ночной службы под 1 сентября (ст. ст.)! Как ждали мы благословения «венца лета», ощущали ответственность за наступающий год, вспоминали уже отшедших и каким торжеством звучало в заключение: «Тебе, Бога, хвалим...»!
В день Воздвижения Креста Господня все внимание было направлено на осознание Креста Господня, единого пути для тех, кто хощет по Мне идти (ср.: Мф. 16:24; Лк. 9:24)... И так каждый праздник. А подготовка к Великому посту! Это подлинно была встреча с «весной постной». С каждой подготовительной неделей все трепетнее и трепетнее было это ожидание. И вот наступает Прощеное воскресенье. Уже утром после литургии мы подходим торжественные, радостные ко кресту. Отец Сергий тоже улыбается и говорит: «Вот какие вы все светлые и радостные»...
И так день за днем он буквально вел нас по церковному кругу И не только в своих проповедях и беседах отец Сергий раскрывал перед нами тайну богослужения, но прежде всего в самом своем служении, в своем отношении к Таинствам, к церковным песнопениям, ко всему церковному строю. Он делал и нас соучастниками этой жизни. То, что зачастую он повторял: «Христианство не учение, а жизнь», это самое отец Сергий давал нам впитать в себя через богослужение.
Прошло полвека, а и сейчас внутреннему слуху открыты многие слова в его неповторимой интонации: «Услыши ны, Боже, Спасителю наш, упование всех концев земли и сущих в мори далече... » Или во время полиелея, когда пелись полностью два псалма, выделялся его голос таким насыщенным благодарением, восхвалением Господа... Каждое слово, сказанное или пропетое отцом Сергием, было действенно, пронизано непосредственным чувством близости Божией и непреклонной верой в то, что оно будет услышано...
И в проповедях не было ничего лишнего: ни внешнего красноречия, ни внешней подачи формы. Только единое стремление, чтобы поняли и пошли по пути действенной духовной жизни. Как часто его краткие проповеди заканчивались одним и тем же: «И тогда мало-помалу мы будем идти по истинному пути духовного делания». И, конечно, именно этой непреклонной убежденностью, этим опытным знанием духовной жизни так сильно воздействовало слово отца Сергия.
Однажды в Страстную неделю у меня тяжело заболела мать. Она жила за городом, и я подошла к отцу Сергию просить благословения пробыть оставшиеся дни Страстной недели и встретить Пасху за городом. Отец Сергий знал, что для нас значит пропустить эти дни и не быть в нашем храме. И он так светло посмотрел на меня и сказал: «За это решение вам сократятся мытарства». Сила его убежденности была так разительна, что я была просто потрясена этими словами. И не поразительно ли, что, несмотря на отрыв от своего храма, от встречи Светлого дня вдали от него, никогда с такой силой не пережила я последних дней Страстной, как в этот раз, и Самая Светлая Заутреня не была омрачена (для меня) моим внешним отдалением...

***

Впервые я видела смерть в тот год, когда пришла на Маросейку. Умирал мой дядя, и в последнюю ночь я дежурила около него вместе с одним родственником. О смерти я всегда много думала и с малых лет ощущала ее как черную пропасть, какой-то страшный переход в ничто. С малых лет у меня бывало какое-то обостренное ощущение небытия. Но когда мне пришлось лицом к лицу столкнуться со смертью (дядя умирал постепенно, в последнюю ночь был почти без сознания и в бреду лишь говорил отдельные слова, звал свою мать, давно умершую), меня поразила простота умирания, какая-то даже будничность этого великого события. Все произошло незаметно, очень просто: стало прерываться дыхание, нарушился ритм вдоха и выдоха, все затихло, и вот уже и не слышно. Прикладываем к губам зеркало все чисто. Все. Пораженная, я пришла к отцу Сергию и рассказала ему обо всем. «Вот вам Бог послал великое дело: присутствовать при смерти. Запомните это навсегда».
Была среди нас совсем юная девочка К. лет 15-16. Вначале она ревностно ходила на богослужения, потом появлялась все реже и реже. И вот однажды отец Сергий рассказал нам, что пришла К. очень нарядная, завитая и даже немного подкрашенная. Пришла проститься с ним и сказать: «Теперь Вы обо мне не беспокойтесь, я нашла свою дорогу в жизни». Через несколько дней отец Сергий сообщил о ее скоропостижной смерти (менингит). Отец Сергий сказал: «Да, теперь я о ней не беспокоюсь. Бог знает, кому когда послать смерть».

3. Д. Прянишникова

Что было жизнью, все шло через него для меня. Он был мне отцом и матерью, а теперь думаю о нем как о единственном солнышке. В декабре 1924 года в первый раз мы с сестрой пришли в его храм (мне было 20 лет). Мы об этом священнике слышали в кружке студенческой молодежи, изучавшей Евангелие. Пошли посмотреть. Многолюдно, храм тесный, но очень хорошо. Стали бывать. В марте следующего года вместе стояли в первый раз в очереди на исповедь. На исповедь шла, как на казнь; хотя чувствовала, что мне необходимо, но все же не знала, хватит ли решимости дойти, стать на ступеньку... сказать. Сказано.
Ну а теперь?
Я отвечала:
Бог меня спас.
И он улыбнулся сектантской этой формуле.
Он в эту субботу говорил об исповеди, о недопустимости общей исповеди, о необходимости самопосрамления при исповедании грехов. Мне казалось: он и обо мне говорит, а сестра пошла вторично исповедоваться после его слова. Год после того я жила как на крыльях, так радостно. Время от времени приходила исповедоваться и причащаться. На слова была скупая не умела сказать толком ничего. Он переспрашивал мое имя и говорил:
Я помню вас, только имя забыл.
А я думала, как же можно запомнить столько народу.
А вы знаете, что ваше имя значит?
Я знаю жизнь.
Когда год минул, неожиданно пришла в полный упадок. Пришла к нему.
Батюшка, вы помните, с чем я к вам в первый раз пришла?
Он говорит:
Напомните, мне трудно вспомнить.
А я ничего сказать не могу, и он припомнил сам, и это было чудом для меня.
Тогда он стал учить меня сразу идти исповедоваться в таком состоянии, не откладывая. Этому он меня выучил, а больше, кажется, ничто хорошее ко мне не привилось.
Он меня спрашивает:
Как вы молитесь?
А я не очень понимаю, что он хочет знать. Мне казалось, о молитве вообще невозможно говорить. Насилу от меня добился, какими молитвами я молюсь, я ответила:
Молитвой Господней и своими словами.
Тогда он стал мне объяснять, что в духовной жизни, как и в науке, мы пользуемся опытом других людей, мы не можем дойти до всего сами. И в молитве надо пользоваться опытом святых отцов и молиться их молитвами. Тогда я снова стала читать молитвы, еще с детства выученные по сокращенному молитвеннику. Позднее, по средам, он говорил о молитве и о том, что каждому человеку необходимо иметь свое правило, определенное отцом духовным. Он сравнил правило с одеждой: слишком короткая не прикрывает, в слишком длинной можно запутаться. Тогда он и мне положил коротенькое правило.
Он спрашивал на исповеди, как я живу, кто у меня родители, какая семья; а я удивлялась: зачем ему это все? Как-то сказал мне прийти поговорить после молебна в среду или пятницу он принимал в эти дни, а я думала: о чем же я буду говорить? Он опять велел прийти. Я пришла и не знаю, что сказать. А он ждет. Я спросила, как научиться смирению. Вот его слова, как я их помню: «Смирение это самое глубокое, основа всего. Чтобы научиться смирению, надо прежде всего себя полюбить, полюбить то прекрасное, что есть в человеке, и заботиться об этом, возвышать его. Надо помнить, что своего в нас хорошего нет, хорошее только от Бога. Грехи это наше».
Говорил о молитве среди дня: «В трамвае вы или на работе, вспомните и принесите молитву мысленно: „Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную”. Или просто: „Господи, помилуй!” и никто и не узнает, что вы с Богом».
Говорил о том, что к молитве надо себя принуждать: пусть кажется, что нет молитвенного настроения, надо все же сделать усилие. «У вас пусто в душе, вам больше нечего Богу принести, кроме этого усилия, но Бог примет его, как последнюю лепту вдовицы (см.: Мк. 12:41-44 и Лк. 21:1-4)».
Я держалась особняком: я же в общине не своя. Когда на могилу ездили к отцу Алексию, я не ездила, думала, что я там чужая и мне нельзя. Потом стала привыкать: ходила за благословением на какое-нибудь дело и к сестрам общины. Да ведь мне ничего не надо было, мы только с сестрой думали: какие мы счастливые! В церковь ехали, как домой с чужбины.
Тогда я других храмов не знала, не ходила, когда кто звал в другую церковь. Отчего так хорошо было у нас? Теперь уже, сравнивая с другими приходами, ищу ответа. У настоятеля, у сослужащих и поющих была одна душа в богослужении, а с ними и у всех молящихся. Общая молитва захватывала и несла, как на крыльях. Сейчас отличу, когда хор наемный и часто из неверующих равнодушных людей. «Земное наше небо», после называл батюшка свой храм. И в храме, хотя я мало кого знала, но все были не чужими, а родными: все были духовные дети одного отца. Это запомнила с самого начала со слов Павлы, она подводит какую-то женщину в первый раз на исповедь и говорит: «Мы же теперь с тобой сестры, духовный отец у нас один».
Народу всегда было много и исповедников много. Весь год отец Сергий под воскресенье всю всенощную исповедовал, когда можно было оторваться от службы. Помню, говорил со мной и вдруг замолчал, прислушиваясь к стихирам. Тогда и я услыхала; и как же они пели! Во время утрени исповедовал в конце канона, потом хвалитные стихи, и вдруг он уходит и падает на колени перед престолом: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» И стоишь на коленях в полутьме под образом Младенца Иисуса, и виден залитый светом алтарь, и поют позади «Слава в вышних Богу» как у врат Царства Небесного.
А в праздники такая радостная служба была! Я сейчас и забыла, какая это торжественная радость. Он учил нас приникать
к жизни Спасителя и праздник принимать не как воспоминание, но переживать его, как бы присутствуя при самом событии. И на самом деле присутствуем у Церкви нет времени, только сердце далеко не всегда открывается этому.
О службе недельной, день за днем, можно написать книгу. Но не мне, а кто лучше и больше знает. Кажется, вечером с воскресенья на понедельник батюшка никого не принимал, а оставлял этот вечер, чтобы помолиться самому. Я не знала и пошла исповедоваться, и попало же очередной сестре, что она меня пустила. А меня все же ласково принял, но мне стало неловко.
В среду и пятницу служил батюшка долгий молебен (с водосвятием), а после принимал всех, у кого были вопросы к нему. По средам вечером пели параклис Божией Матери перед Феодоровской иконой, а после одно время батюшка говорил слово о молитве. Мы с сестрой по очереди слушали. Здесь бы рассказать самое главное, а я не сумею. Он говорил, что вначале надо ум вводить в слова молитвы, чтобы не произносить их без внимания, и потом говорил и о сердечной молитве.
Великим постом на первой неделе своих духовных детей постоянных не принимал, а оставлял для нас вторую и третью недели. И мы заранее у одной из сестер записывались, кто на какой день и час, чтобы можно было не спеша, как следует обо всем рассказать. И вот в первый раз, кажется во вторник на второй неделе, жду утром, жду, а батюшки все нет. Говорят, нездоров, я чуть не плачу. М. А., которая меня записывала, посмотрела на меня и исчезла куда-то. Приходит запыхавшись: «Идите наверх». Как наверх? Оказалось, на квартиру к батюшке. Пришла, долго ждала, там уже без меня людей полно было. Сижу, никого не знаю из домашних, не знаю, куда себя девать, неудобно. Позвали. Маленькая комнатка, много икон и батюшка, усталый, но ласковый. Исповеди такой раньше у меня не было: казалось, ничего не осталось на душе и во всем, что меня окружало, чтобы не раскрылось в этот раз перед батюшкой. Все до последнего уголка он видел. Я стояла на коленях; входил Р., входила девочка, мне было все равно, я не оглядывалась. А когда уходила, уже прощаясь со мной, он вдруг подал открытую коробку пастилы. Я взяла конфету и не знаю, что с ней делать, а он смеется.
В 1926 году многие собирались с батюшкой в Саров, а мы с сестрой не посмели попроситься. Мы говорили друг другу: «На будущий год попросим и нас взять», а на будущий год там ничего не осталось. Когда, бывало, едем на Маросейку (от нас более часа трамваем), то чувство такое, будто домой едешь: там, в храме, самое-самое родное и дорогое.
Лето 1927 года было очень тяжелым (на практике, в Воронежской области на опытной станции, меня полюбил глубоко несчастный юноша; а в октябре он с собой покончил). Одна, глупая и неопытная, я считала себя во всем виноватой. Меня утешали, но батюшка написал: «Не обвиняйте себя во всем, но и не оправдывайте целиком. Построже к себе на будущее время. Это нам с вами урок на всю жизнь». Урок этот, хоть и был памятным, но, увы, мало чему научил. После того около года находилась в каком-то оцепенении чувств; только в храме оживала.
Не помню, в какой день это было, батюшка оставил на общем собрании всех сестер (сестра раньше уже бывала, но я не знала). Сейчас смутно помню, о чем он беседовал в тот раз (не о том ли, почему мы особенно чтим на Маросейке нескольких святых о каждом из них?), но помню, как глубоко чувствовалось, что он отец, а мы дети, которых ведет каждого по-своему любящей и сильной рукой. Радостными бывали эти редкие встречи и, казалось, пролетали мгновенно.
В нижнем маленьком храме, как в подземелье первых христиан, бывала общая исповедь сестер. Это не противоречило отрицательному отношению отца Сергия к общей исповеди: он нас часто исповедовал, знал каждого и каждую лучше, чем мы сами. А общую исповедь устраивал только под большие праздники, когда всем хотелось причаститься помимо обычных двух раз в месяц, как он благословлял.
Со мною же выходило чаще, по грехам моим, прослушаю общую исповедь внизу, а подойдя к нему, прошу меня наверху отдельно принять. И он принимал.

В.Д. Прянишникова

С 14 до 34 лет я жила вне Церкви. Юное увлечение Толстым и толстовством надолго оттолкнуло от нее. Душа томилась и тосковала без духовной пищи, не находя ни в чем удовлетворения. Только в 34 года встретилась с людьми, старавшимися жить по Евангелию, и потянулась к ним душой. Я начала понемногу читать Евангелие и молиться, верить в истинность Евангелия и божественность Иисуса Христа, но протест против Церкви все еще жил в душе. Случайно попала в храм, не для молитвы, а чтобы увидеть новых друзей, только что вышедших из тюрьмы. И я их увидела, и увидела, какой улыбкой озарилось бледное лицо молодого священника, когда он проходил мимо них, кадя иконам.
Я стояла и возмущалась: зачем позолота в храме, зачем кадило, зачем облачения? Зачем храм и священники? Дух (есть) Бог; и иже кланяется Ему, духом и истиною достоит кланятися (Ин. 4:24). Ум протестовал, а душа тянулась к богослужению и чувствовала смутно, что здесь истина и красота, невыразимая словами. Следующую субботу поехала туда же, и во время великого славословия казалось, что стою на небе, а не на земле. Но жизнь Церкви оставалась все-таки чуждой и непонятной. Странным казалось, зачем бледный священник все время исповедует и к нему стоит очередь на исповедь. Зачем после чтения Евангелия благословляет и все подходят под благословение. Но все же каждую субботу бывала там и наконец решилась подойти под благословение после чтения Евангелия. Священник внимательно посмотрел в лицо (мне стало неловко от этого взгляда) и благословил.
Так понемногу привыкала к церковной жизни, не зная и не понимая ее. Великим постом решилась говеть и пошла на исповедь, хотя не чувствовала никаких грехов и не знала, что сказать на исповеди. Был, правда, один факт, смущавший меня, пристрастие к одному лицу, но я решила его утаить. И приступила к исповеди с холодным и гордым сердцем, признавшись, что из-за Толстого отошла от Церкви и давно не причащалась. Батюшка вежливо поговорил со мной, объяснив, что Толстой неправильно понимал Евангелие, так как он знал древнегреческий язык, а Евангелие написано на новогреческом, и, накрыв епитрахилью, дал отпущение грехов. А среди всенощной вышел на амвон и сказал слово о том, какова должна быть исповедь. Он говорил о вреде общей исповеди. Общую исповедь мог проводить отец Иоанн Кронштадтский, который видел, что есть в душе человека, и не допускал к Чаше не покаявшихся. Но мы не можем так делать. При общей исповеди грех так и остается при человеке. «Вот пришел ко мне один, говорит, что один грех тяготит его уже шесть лет. “Как часто причащаетесь?” “Каждое воскресенье”. “А исповедуетесь?” “Исповедуюсь на общей исповеди”. И вот когда он исповедался по-настоящему, он освободился от этой тяжести. Почему надо исповедать грех перед священником, а не только перед Богом? Потому что сущность исповеди есть само-посрамление: исповедь есть страдание кающегося и сострадание ему священника. Многие приходят на исповедь с холодным сердцем, рассказывают о своих грехах спокойно, как будто о чем-то постороннем. А вот пришел мальчик и плачет, у сестры конфетку взял. Вот как надо исповедоваться, родные мои».
Каждое слово этой проповеди ударяло в сердце; казалось, батюшка говорит обо мне и для меня. Я стояла в слезах и после всенощной пошла вторично на исповедь. Не помню, что я говорила, только поведала о том, что хотела утаить, и отец Сергий посоветовал поступать так, как полезнее будет для души, лучше видеться пореже. Тепло, ласково, задушевно принял он меня во второй раз. Я начала ходить к нему на исповедь. Я была высокого мнения о себе, о своем уме и характере, способностях, меня везде хвалили и, казалось мне, любили. А батюшка на исповеди слушал меня небрежно, то напевая, то перелистывая чье-нибудь письмо.
Но через полгода после первой исповеди пришло ко мне тяжкое и страшное искушение: оно налетело, как буря, и толкало к греху. Мучилась ужасно. Я чувствовала, что своими силами не справлюсь с этим искушением, что погибну, и пошла за помощью в храм, ставший для меня дорогим.
Батюшка слушал меня всей душой он действительно сострадал мне, старался со всех сторон воздействовать на меня. Я сгорала от стыда и чувствовала себя грязной, низкой, хуже всех.
На другое утро подошла к нему с такими же чувствами, он посмотрел и вдруг поклонился мне низким, полным уважения поклоном...
Это было осенью (вероятно, 1925 года), а зимой вновь поднялся в душе протест против Церкви, бунт против послушания духовному отцу. Я пришла к отцу Сергию и сказала, что боюсь в церкви потерять волю, стать безвольной. В первый раз он не обратил внимания на это. Но в следующий раз я твердила то же. Тогда он ответил резко и сурово:
Вы читали жития святых?
Читала.
Плохо читали. Церковь зовет нас к подвигу, а вам хочется в богадельню.
Как удар бича хлестнули эти слова, показались горькой, незаслуженной обидой. Ночью плакала и размышляла над этими словами и наконец осознала их справедливость.
Батюшка, я больше не хочу в богадельню, заявила ему на следующей встрече.
А-а, улыбнулся он.
Постепенно батюшка стал родным, храм стал родным, молящиеся в нем стали родными. Батюшка стал отцом любящим, ласковым, иногда строгим; он был не только отцом, но и руководителем ко спасению, благодатным учителем, который знал волю Божию и передавал ее нам. Мы несли ему свое горе, скорби, грехи, огорчения, а уходили с легкой радостной душой. Господь дал ему дар снимать скорби с других. Он рассказывал, как раз пришла к нему женщина с великой скорбью единственного сына зарезало трамваем. И Господь помог ему снять с бедной матери эту скорбь она ушла успокоенная, облегченная. Присутствие в храме, на богослужении стало настоящим праздником. Служба, руководимая батюшкой, была исключительной. Он делал возгласы нараспев. Голос его пел, как скрипка, и в этом дивном пении изливалась его душа перед Богом. Хор следовал за ним в воодушевленной молитве, в музыке необыкновенной красоты. Души молящихся присоединялись к хору, и общая молитва восходила к небу, как светлый столп. Казалось, что святые, написанные на иконах и на стенах, присутствуют живые и молятся вместе со всеми. Батюшка рассказывал, что богослужение в его храме обращало к Богу неверующих.
Всенощная под большие праздники это был духовный подъем, ликование, восторг. Помню всенощную под Вербное воскресенье, всю залитую светом, и сияние на лицах братьев в золотистых стихарях, раздававших освященную вербу. Иным было богослужение будничное. Полутемный храм, разноцветные огоньки лампадок, негромкое простое пение, молитва священнослужителей умиленная и покаянная. Мы жили, как в раю, и не знали, что мы в раю; думали, что так жить будем всегда.
Батюшка старался наладить мою домашнюю жизнь, взаимоотношения с родными. Прежде всего с сыном. Сыну исполнилось 11 лет, он рос без отца (ему было полтора года, когда отец пропал без вести на войне). Воспитывала я его дурно, неровно, то балуя, то раздражаясь. Все мои искания до прихода в Церковь шли мимо сына он оказался помехой в стремлении заниматься наукой и сделать научную карьеру. Бедный мальчик рос в атмосфере моего горя, недовольства, неудовлетворенности и сам был нервный, издерганный. Батюшка поставил сына передо мной как цель, как великое ответственное дело.
Я просила разрешения привести сына к нему.
Приводите, только подойдите с ним без очереди.
Я подумала: «Ничего, и в очереди постоит».
Вы слышите, Валентина? Вы поняли меня?
Да, я поняла и привела сына без очереди, несмотря на ропот в очереди. Батюшка обласкал, обнял его.
Мальчик хороший, сказал он мне после, только не дергайте его. Запрещать надо немногое, но чего нельзя, того уже нельзя твердо.
Батюшка хороший, сказал мне сын. Я сказал ему, что отвинтил и взял себе кнопку [для] звонка от чужой двери, а он говорит: «Это ты сделал потому, что у тебя не было денег. Когда тебе понадобятся деньги, то приди и скажи мне, я дам тебе».
Отношения с сыном стали любовными и дружескими. Я работала в школе, и он старался помогать мне как мог. Помогал исправлять диктанты. Мы вместе читали Четвероевангелие и параллельно Фаррара с одинаковым увлечением. Он понемножку стал молиться. «Как у вас с сыном? спрашивал батюшка. - А ка» с мамой?» С мамой было труднее; у нас часто случались споры, недоразумения, горькие обиды друг на друга. Я только требовала от мамы, а ей ничего не давала; у меня не было никакого почтения ней, а хотелось, чтобы она меня слушалась.
И все же понемножку отношения стали лучше. Мама не сколько раз съездила в мой любимый храм, и молитвенное пенно захватило и ее, до тех пор равнодушную к церкви. «Чувствую, что душа покрыта корой грехов и не может воспринимать, как надо», сказала она после всенощной. Особенно потрясла ее песнь Богородицы: «Величит душа моя Господа...»
Но маме не по силам было ездить далеко, она стала ходить в ближний храм и там говеть. И понемногу оттаивала и смягчалась ее душа, и я, которая с высоты своего самомнения хотела учить ее, с удивлением увидела, что она идет вперед с горячностью, с огнем, которого у меня не было, что она способна на подвиг со всей цельностью своей натуры и что мне никогда ее не догнать. И отношения наши улучшились сами собой.
Батюшка вызвал как-то маму в храм и стал ее просить, чтобы она следила дома за мной и за сестрой, чтобы мы не брали на себя выше сил; «а я буду следить здесь, нельзя на пони класть такой же груз, как на слона».
Мама-то у вас какая! говаривал он не раз.
Один раз применил ко мне строгость, когда я нарушила его прямое запрещение. Мой проступок был опасен не только для меня, но и для других; а я пришла и сказала о нем без раскаянья, с пустотой в душе.
Вы знаете, что я должен вас прогнать за это отсюда, сказал он.
Знаю, ответила я, внутренне оправдывая себя.
Тогда я не могу вам дать разрешения.
И я ушла и уехала домой.
Дома опомнилась, пришла в себя. Уйти от него и из храма было невозможно. Я решила: буду стоять у задних дверей храма, у входа, и молить о прощении, пока батюшка не простит. Но на первую обедню я все-таки не поехала, осталась дома, чтобы хоть теперь послушаться батюшку. Я начала помогать отцу разбирать бумаги на его столе, а в душе было смиренно и даже светло. (Вероятно, батюшка помолился за меня.) Среди дня раздался звонок приехала подруга.
Сегодня по всему храму искали Валентину, у которой есть сын. Батюшка велел тебе передать, что ничего не имеет против того, чтобы ты сегодня вечером пришла в храм...
Я поехала вечером, после службы подошла к нему приложиться к кресту. Подошла с полным сознанием вины, стыдясь за себя.
А, пришла. Ну, ничего, ничего... Только чтобы это было в последний раз.
Несколько месяцев спустя спросил меня:
А вы не обижаетесь на меня и не сердитесь?
Нет, никогда.
А как я вас тогда, помните?
Вы были правы.
Да, я был прав, произнес он твердо.
Вопрос:
Как мне смирять себя?
Ответ:
У вас есть сын служите ему с любовью, со смирением, и тогда вы почувствуете, что жизнь ваша кончена, и жить станет очень легко.
Я жаловалась на местного священника отца В., на его «светскость»:
У него нет святоотеческого фундамента.
А у вас большой святоотеческий фундамент.
Он пресуществление Даров объясняет по Платону.
Он с вами говорил по-умному, как с умной, а с вами надо по-глупому, как у отца Сергия. Ах, Валя, Валя, и судит, и рядит, и венцы раздает... Нет стандартного типа христианина, не могут все быть как один...
Я выгнала из класса мальчика (за ложь) и велела прийти вместе с матерью, а потом испугалась за него: мальчик был в дурной компании и с дурными наклонностями. Побежала к батюшке. Он сказал: «Надо подходить к детям с любовью и не относиться к ним, как к преступникам, хотя бы они того и заслуживали»...
«Покаяние состоит не в том, чтобы на исповеди умилиться, пролить слезы, а потом взяться за прежнее, а в том, чтобы в душе перед Богом чувствовать себя величайшим грешником. Надо держать в сердце плач о грехах, причем этот плач может быть и без видимых слез».
Из письма:
«Отречение от мира шире пути иноческого. Иночество есть один из видов этого отречения. Его высшая форма. Заживите по- настоящему для Господа и Его жизни, и почувствуете, что вы идете тем же путем, что и иноки... Только не забывайте, что сейчас время особенного служения ближним (о папе и Мите я уже не говорю). Пусть в вашей мере это служение будет и вашей молитвой, и вашей жизнью в Нем и с Ним. Никогда еще так не страдали Его братья меньшие, как теперь. Главное, живите для Бога и в Нем с людьми, исполняя в меру все поведенное каждому христианину. Тогда, в свое время, если благословит Господь, войдете легко и в лик ангелоподобных. Только так, а не иначе...»
Из письма (по памяти):
«Вы правильно решили поставить молитву на первое место. Наладится молитва, наладится и все остальное. Главное не спеша, внимательнее. Чтение акафиста желательно, но не обязательно, по очереди: один день Господу, другой Божией Матери. “Будь мужественна во всех случаях, и Сам Бог будет твоим учителем в молитве. Нельзя словами научиться зрению, ибо это есть природная способность; так и благолепие молитвы нельзя познать от одного учения. Ибо она в самой себе имеет учителя Бога, учащего человека разуму, дающего молитву молящемуся и благословляющего лета праведных”.
Эти слова Лествичника я написал вам, родная, в ободрение ваше.
...Если вы услышите от кого-нибудь дурное про меня, то придите и расскажите мне, потому что это может быть правда. Я человек грешный, но из-за этого не надо смущаться ни в отношении Бога, ни в отношении Церкви».

Е. 0. Костецкая

<... > Промыслительным для меня событием явился мой приход на Маросейку к отцу Сергию Мечёву, совершившийся ровно тридцать лет назад. С человеческой точки зрения это событие совершенно непонятно: почему я, коренная ленинградка, не могла найти себе духовного руководителя в Ленинграде и должна была найти его в абсолютно чужом мне городе. Необъяснимым также является то, что мой приход на Маросейку был не только одним важным этапом моей жизни, но обусловил и до сих пор как-то обуславливает различные ее моменты.
<...>
В 1922 году я пережила очень большое горе. Я принуждена была уйти от моего духовного руководителя, ставшего главою обновленчества, и покинуть основанное им братство. Братство это было для меня дорогою семьей. В течение двух лет я вся ушла в работу в нем, и другой жизни, чем в братстве, для меня не существовало. Осиротев духовно, я решила никогда больше ни в какие церковные организации не вступать и не искать никакого духовного руководства. Я оказалась совершенно одинокой, нужно было буквально начинать жизнь заново, черпать силы из каких-то новых духовных источников.
Интересуясь всегда изобразительным искусством, в 1923 году я поступила в Институт истории искусств и решила заниматься византийской и древнерусской живописью. Я сразу почувствовала связь иконографии с литургикой и одновременно с изучением ее принялась изучать православное богослужение, правда, главных образом, насколько оно отражалось в изучаемых мною памятниках. Результатом этих занятий стало то, что у меня появилась какая-то потребность простого уставного богослужения, которое прежде казалось мне скучным и утомительным; я начала вдумываться в слова различных песнопений, и их глубокий смысл постепенно стал открываться для меня. Занятиям иконографией я посвящала все свободное от педагогической работы время в них черпала необходимые жизненные силы.
Я ходила в церковь, раз в год говела по обязанности, но от жизни в церкви я себя совершенно сознательно удаляла. Однако в тайне души я искала духовного руководства и завидовала тем, кто имел возможность открывать свою душу определенному духовнику. Некоторые близкие люди имели руководителей и советовали мне обратиться к тому или иному, но я, если можно так выразиться, обжегшись раз, не хотела и пробовать, продолжая мучительно вариться в собственном соку.
Зимой 1926 года я поступила в Академию истории материальной культуры, в разряд древнерусской живописи, где вполне могла продолжать изучение иконографии. Еще в мою бытность в Институте истории искусств я познакомилась с памятниками церковной живописи в Москве и некоторых других старинных русских городах. Работая в Академии истории материальной культуры, я могла ездить в командировки в эти города и с увлечением изучать эти памятники на местах.
Летом 1926 года я была командирована в некоторые города Московской и Владимирской областей. Так как в разъездах приходилось возвращаться по несколько раз в Москву, то я решила остановиться на Покровке у знакомых, бывших ленинградцев. Оказалось, что женская половина семьи с детьми уехала на дачу, но муж моей знакомой любезно предложил расположиться в одной из свободных комнат и быть как дома. «Что вы намерены делать сегодня вечером?» спросил он. Была суббота, и я сказала, что собираюсь пойти ко всенощной, но не знаю куда. Хотелось бы поближе, так как я устала, а на другой день надо уже рано утром ехать в один из подлежащих изучению городов. «А пойдите на Маросейку к Ильинским воротам, там, говорят, до 11 часов вечера Богу молятся», немного иронически посоветовал мой знакомый.
Я вышла на улицу в нерешительности. «Почему непременно идти к Ильинским воротам, можно и поближе. Вот почти напротив церковь Успения известный памятник нарышкинского стиля» (ныне несуществующий). Я поднялась по высокой лестнице и вошла в большую, очень красивую церковь. Служба только что началась, народу было мало. Мне почему-то стало не по себе, и я очень скоро вышла, словно меня что-то вытолкнуло, и быстрыми шагами пошла к Ильинским воротам. Смотрю: направо у самого тротуара стоит небольшая церковочка простой архитектуры XVII века. Вход прямо с улицы. Поднимаюсь по чугунной лестнице и вхожу в маленький скромный храмик, освещенный лучами заходящего солнца. Идет всенощная. Народу много. Мелькают белые косынки значит, братство. Поют прекрасно на довольно низких тонах с канонархом все положенные стихиры на «Господи, воззвах». На левом клиросе управляет совсем молоденькая тоненькая девушка в белом платье с полураспущенной косой, перехваченной черным бантом. Я и сейчас, как живую, вижу эту девушку. Она стоит напряженная, как струна, вся отдалась важному делу и крепко держит в руках многочисленный хор. Служит седой священник низенького роста («Маленький генеральчик», подумала я). И вдруг мне кажется, что я нахожусь в чем-то родном и близком, и как-то отрадно, но вместе с тем и грустно становится на душе. Я простояла незаметным образом всю всенощную и вышла из храма одна из последних. «Что это за церковь?» прежде всего спросила я моего хозяина. «Это братство покойного отца Алексея Мечёва, очень известного в Москве священника», ответил он. «А кто же руководит после его смерти братством?» «У него остался сын, тоже священник». Больше никаких сведений я получить от него не могла. Почему-то воображение сразу нарисовало мне этого современного руководителя братства в виде высокого, очень худого и изможденного монаха в черном подряснике.
На другой день я очень рано утром выехала из Москвы, но во время посещения городов я постоянно мысленно была в понравившейся мне церковочке и, когда случалось возвращаться в Москву, обязательно заходила в нее: она как бы притягивала меня, привязывала к себе. Настоятель храма был в отпуске, служили разные священники, не производившие на меня особого впечатления.
В день отъезда в Ленинград по окончании командировки я решила вечером зайти в мою церковочку еще раз. В храме чувствовался какой-то подъем. Служили соборне, и за предстоятеля молодой, очень полный священник с большими строгими глазами. Я сразу почувствовала разочарование: ведь я представляла руководителя братства изможденным аскетом, а тут вдруг такой толстый. Да и служит, слишком растягивая слова. Я не стала подходить под благословение после Евангелия и поспешила на вокзал. Но и в Ленинграде в течение всей зимы часто думала о поразившей меня церкви: «Какая она замечательная, а настоятель мне не нравится».
Хотя моей специальностью была византийская и древнерусская живопись, я очень интересовалась и архитектурой. Будучи летом 1926 года в Александрове и подробно познакомившись с памятниками бывшей Александровской слободы Ивана Грозного, я была поражена западным порталом Успенского собора, не похожим на остальные порталы московского стиля и носившим явные следы декоративного итальянского искусства эпохи Возрождения, хотя и в московской интерпретации XVI века. Заинтересовавшись этим памятником, почти совершенно неизвестным в литературе, я начала усиленно заниматься как александровским порталом, так и порталами других современных ему храмов и весною 1927 года прочла в Академии доклад о влиянии итальянского декоративного искусства на некоторые русские памятники церковной архитектуры. После этого мне было предложено заняться выявлением на территории Средней России других архитектурных памятников, носящих следы влияния итальянского декоративного искусства эпохи Возрождения. Я была очень горда тем, что мои занятия в области архитектуры увенчались успехом, и с жаром принялась за изучение соответствующей литературы. Неожиданно я нашла упоминание о том, что среди памятников архитектуры Калужской губернии в селе Ильинском Перемышльского уезда имеется церковь Успения, носящая следы итальянских архитектурных влияний. Я, конечно, очень заинтересовалась тем, что представляется новый объект для изучения, и просила командировку, которая мне и была предоставлена.
В 20-х числах июня 1927 года я отправилась в Москву, а оттуда в Калугу для выяснения предстоящего маршрута. Перед отъездом из Ленинграда я получила путевку на июль в Дом отдыха ЦЕКУБУ в Болшеве, куда я собиралась поехать после командировки в Калужскую губернию. Не помню, заходила ли я на Маросейку проездом через Москву.
В Калужском художественном музее, где я получила исчерпывающие указания насчет проезда в село Ильинское, я слышала разговор о том, что в музее «Оптина пустынь» только что произошли большие аресты. Название «Оптина пустынь» прошло мимо моих ушей, ведь я была полна интереса только к итальянским архитектурным деталям и горела желанием как можно быстрее попасть в село Ильинское. Но это оказалось не так просто. Мне пришлось переночевать при Калужском музее, а затем на лошадях ехать почти целый день в захолустный городишко Перемышль, переночевать там и только на следующее утро отправиться в Ильинское, находящееся в верстах десяти от Перемышля. Дорога утомила, и я с неудовольствием думала о том, что опять обратно придется ее проделать. Я спросила возницу, нельзя ли иной дорогой добраться до какой-нибудь железнодорожной станции, чтобы возвратиться в Москву. «Такая дорога есть, отвечал возница. Можно из Ильинского ехать до Оптиной пустыни (это будет верст двадцать пять), а там до Козельска версты четыре. В Козельске сядете на поезд и после пересадки в Сухиничах будете в Москве». «Конечно, нужно возвращаться этой дорогой», решила я. И мне вдруг почему-то неудержимо захотелось посетить Опти- ну пустынь, и интерес к церкви села Ильинского стал пропадать. Поэтому я мало огорчилась, когда, приехав на место, смогла убедиться, что никаких итальянских архитектурных деталей XVI века в церкви не существует и что вообще она, будучи построена несомненно в более позднее время, представляет собой для моей работы мало интересного. Мне даже было приятно, что не придется вести каких-нибудь научных исследований, могущих задержать мою поездку в Оптину.
С каким-то легким и приятным чувством я пустилась в обратный путь по новой дороге и стала ставить моему вознице разные вопросы о современном состоянии Оптиной пустыни. Но он мог только сказать, что в настоящее время это музей, при котором, поскольку у меня есть командировка для изучения памятников Калужской губернии, я смогу остановиться. Только несколько монахов ютятся в стенах монастыря, остальные живут в Козельске Единственный старец находится сейчас вдали от Оптиной, в деревне, и к нему можно ездить только тайком.

***

Никогда я не забуду этот переезд от Ильинского до Оптиной. Был прекрасный июньский день. Солнце, хоть и яркое, не палило, а как бы ласкало. Дорога шла сначала полями и лугами, расположенными то на плоской местности, то на холмах, а потом начался лес. и в течение нескольких часов до самой Пустыни мы ехали среди столетних высоких сосен. Воздух был напоен особенным ароматом. По дороге не попадалось ни души. Тишина была полная. Я которая десять лет не была в деревне и выезжала из Ленинграда только в командировки, всем существом наслаждалась красотой окружавшей природы. Лежа на дне медленно двигающейся телеги, устланном свежим сеном, я предавалась своим мыслям. А подумать было о чем.
Меня довольно рано начали занимать различные вопросы отвлеченного характера, преимущественно религиозной мистики, но интерес к ним был скорее теоретический, так как в то время, не отрицая учения Церкви, я стояла далеко от нее и не ощущала потребности в общении с нею. Еще в студенческие годы я заинтересовалась старчеством. Как это случилось, было бы долго рассказывать. Скажу только, что вопрос о старчестве в древневосточной и русской Церкви до того захватил меня, что я сделала его темой одного из моих магистерских экзаменов. Но незаметно вопрос о старчестве из теоретического плана стал для меня переходить в план практический. Читая творения святых отцов, я всем своим существом почувствовала, что указываемый ими путь есть единственно правильный, ведущий к Богу через Церковь, но что это путь трудный и вступление на него невозможно без определенного духовного руководства. Я также знала, что это руководство не отошло в область предания, что оно существует и по наши дни. Отсюда было бы вполне естественно, чтобы я обратилась к какому-нибудь опытному духовному лицу и просила бы его наставить меня на путь церковный. Но я этого не сделала по причине моей страшной гордости. Мне было хорошо известно, что к старцам шли не только одни неграмотные бабы, что с Оптиной пустынью были связаны многие лучшие носители русской культуры XIX века. А я даже стыдилась как-нибудь обнаружить, что вопрос необходимости духовного руководства не только теоретически занимает мой глупый гордый ум, но что этот вопрос становится для меня вопросом жизненным.
Просить ввести меня в Церковь означало бы смириться, ну а смиряться я не хотела. Поэтому я продолжала собственными усилиями искать в книгах ответы на запросы моей души и, конечно, не находила их. Правда, в 1920 году я начала жить церковной жизнью, но после того как в 1922-м должна была выйти из братства, к которому принадлежала (о чем сказано выше), я опять удалилась от Церкви. И вот по дороге от Ильинского в Оптину в душе поднялись воспоминания о моих прежних занятиях старчеством (чему прошло уже около десяти лет), а также и о тех духовных переживаниях, которые были связаны с этими занятиями. Я чувствовала, что еду не только в интересный музей, отражающий некоторые стороны духовной жизни русского народа, но еду к старцам, руководителям этого народа. Хотя их самих сейчас и нет, но я все же попаду в обстановку, которую они создали, буду ходить по той земле, по которой они ходили, смогу поклониться их могилам. Но не одни только мысли о старцах-руководителях занимали меня. Одновременно с этими мыслями во мне проснулись родственные воспоминания, связанные с Оптиной.
Дело в том, что оптинский старец Макарий (в миру орловский помещик Михаил Николаевич Иванов) был старшим братом моей родной прабабушки Варвары Николаевны Ивановой, вышедшей замуж за Николая Васильевича Глебова. На младшей дочери последних Ольге Николаевне женился В. В. Левенец. От этого брака произошла моя мать Зинаида Васильевна. <...>
Меня, конечно, очень интересовал [пра] дедушка старец Макарий, мне так хотелось знать какие-нибудь подробности его жизни, но я стыдилась спрашивать о нем по той же гордости: чего это вдруг столь умная и ученая девица интересуется какими-то монахами? Раз только у меня хватило мужества завести речь о старце Макарии с вдовою Павла Николаевича Глебова, старшего брата моей родной бабушки Ольги Николаевны, Анной Кондратьевной. Отес ее был немец и воспитывал ее в лютеранском духе. Она никогда не видела монастырей, боялась монахов и относилась к ним враждебно. Вскоре после свадьбы Павел Николаевич повез ее в Оптину, чтобы представить своему дяде старцу Макарию. «Со страхом и трепетом, рассказывала бабушка Анна Кондратьевна, стояла я у ворот скита, куда женщины не допускались. И вдруг вижу, выходит ко мне старичок небольшого роста, в подряснике. а в руках у него огромный букет георгин и других осенних цветов, который он, ласково улыбаясь, подносит мне. Я была очень тронута подобным знаком внимания, и вся моя робость сразу прешла». Этот рассказ бабушки Ани навсегда врезался в мою память Меня поразило, что старец, к которому за советами стекалась вся Россия (бабушка была у старца в 1858 году, за два года до его кончины), чтобы ободрить и обласкать молодую светскую женщину | приветствовал ее наиболее доступным для нее образом. Я решить по приезде в Оптину прежде всего посетить его могилу как бы] пойти к [пра]дедушке в гости.
Солнце уже садилось, когда я подъехала к музею «Оптинь пустынь». Меня сразу повели в канцелярию музея, где заместитель директора пообещал на другой день показать все экспонаты и велел проводить в скит в отведенную для приезжих келию. Пройдя через весь монастырь, не поразивший меня своими архитектурными памятниками, я с провожатым вступила в густой сосновый лес. Нельзя было предположить, что очень скоро за ним появится скит. Он занимал довольно большую территорию, обнесенную каменными стенами с небольшою колокольнею над святыми вратами. Войдя в них, я очутилась как бы в саду с правильно проведенными дорожками, цветниками и фруктовыми деревьями, среди которых стояли домики бывшие келии.
В настоящее время они все, кроме келий старца и скитоначальника, превращенных в музейные объекты, и келий, взятых Главнаукой в качестве помещений для командированных, сдавались частным лицам под дачи.
Усталая после дороги, я очень быстро легла спать в отведенном мне домике, который мне очень понравился. Но предварительно я спросила у косившего траву около келии монаха (одного из немногих ютившихся в монастырских стенах), где находятся могилы старцев. Узнав, что они в монастыре, я на другой день рано утром пошла туда и с некоторым трудом отыскала их по фотографиям за алтарной частью Введенского собора. Могилы старцев довольно известны, и потому я не стану описывать их. Могила старца Амвросия была в полном порядке, чего нельзя было сказать о могиле старца Макария, находящейся в часовне вплотную с могилой старца Амвросия. (В этой же часовне <...> был погребен старец Иосиф.) Дверь в часовню старца Макария, снятая с петель, была прислонена к стенке. Надгробие, представляющее собою металлический, выкрашенный в коричневую краску гроб с надписями желтой краской, стояло прямо на земле. Оно было, несомненно, сдвинуто с места, а земля вокруг него словно разрыта. При виде заброшенности этой могилы мне стало очень грустно. Я положила земной поклон, постояла немного и принялась бродить по кладбищу в ожидании часа, когда можно будет осмотреть келии старцев. Заместитель директора повел меня обратно в скит, в келию старца, которая, по его словам, сохранилась в том виде, в каком она была при старце Амвросии, а затем в келию скитоначальника, в которой были собраны все предметы, принадлежащие старцу Макарию в бытность его скитоначальником. Я не буду описывать внешний вид келий. Впечатление было такое, словно старец Макарий куда- то вышел. Каждая деталь напоминала о нем, как о живом. Мне стало казаться, что я не имею права быть в этой келии, куда бы я не была допущена при жизни старца, что мое место перед галерейкой у скитских врат, а я стою и с любопытством разглядываю те предметы, которые являются священными. Взволнованная, я обратилась с каким-то вопросом к заместителю директора, который сказал, что затрудняется с ответом: «Знаете, я сейчас поведу вас в скитскую библиотеку, где над материалами Оптиной пустыни работает некий Б. Он, вероятно, может вас лучше осведомить, чем я». В библиотеке, помещавшейся в здании недостроенной Амвро- сиевской церкви, он меня познакомил с высоким худым стариком, к которому я сразу почувствовала большую симпатию и с которым разговорилась откровенно. Узнав о моих родственных отношениях к старцу Макарию, Д. В. Бельгард сказал: «По всему, что вы говорите, видно, что вы должны приходиться сродни покойному Михаилу Павловичу Глебову». «Я его двоюродная племянница», отвечала я. «А я его самый близкий товарищ, в течение всего курса наук просидевший с ним за одной партой в Училище правоведения». Отрадно было встретить товарища дяди, и я почувствовала в нем духовно близкого человека. <...>
Вернувшись после обеда в келию, я легла отдохнуть от впечатлений и чувств, нахлынувших на меня, но заснуть не могла. Что-то заставило встать и направиться в монастырь к собору, за которым была могила старца Макария. Войдя в часовню, я вдруг упала на колени перед надгробием, приникла к нему головой и стала со слезами просить старца послать мне руководителя, причем обращалась к нему не как к постороннему, а как к близкому и дорогому родственнику: «Дедушка, ты видишь, как мне трудно одной, замкнутой в своей гордости. Ты, который при своей жизни наставлял многих, пошли мне такого руководителя, какого найдешь нужным для меня. Ведь я твоя правнучка, и ты обязан мне помочь!» И в течение всего времени, проведенного в Оптиной, я по нескольку раз ходила на могилу старца и упорно требовала дать мне руководителя.
Приехав в Оптину, я рассчитывала пробыть там сутки и вернуться обратно в Москву, так как наступал срок путевки в дом отдыха, а вместо этого жила здесь уже четыре дня и уезжать не хотела. Я осматривала достопримечательности музея и библиотеки, познакомилась со многими интересными документами, как, например, перепиской по поводу смерти Льва Толстого; побывала на монастырской обедне в Козельске, несколько раз заходила к Бельгарду. Накануне отъезда, который должен был быть рано утром, дочь Дмитрия Валериановича Наташа зашла под вечер ко мне и предложила погулять по берегу Жиздры. Был тихий вечер, солнце уже почти село. Мы шли по узкой тропинке, и Маруся рассказывала о том, как она в прошлом году ездила со своей сестрой Наташей к старцу Нектарию. Между прочим она сказала, что спрашивала старца, к кому в Москве ей обращаться за духовным руководством. «И что же вам сказал старец?» с интересом спросила я. «Он направил меня на Маросейку к отцу Сергию Мечёву». При этих словах Маруси какой-то неведомый голос совершенно ясно и отчетливо сказал мне: «И ты пойдешь тоже к нему». «Нет, не пойду», гордо ответила я. «Пойдешь». «Нет, ни за что на свете». «Посмотрим».
Как сейчас слышу этот диалог, происходивший в моей душе. Чтобы не выдать волнения, охватившего меня, я начала спокойным тоном расспрашивать Марусю о Маросейке и об отце Сергии, но так и не помню, какие сведения она сообщила. На другое утро я со слезами покинула Оптину, досадуя, что из-за путевки в дом отдыха должна лишить себя возможности пребывать в столь благословенном месте.
Приехав в Болшево, я никак не могла успокоиться. В моей душе какой-то голос императивно заставлял меня идти на Маросейку к отцу Сергию, а я все время упиралась. «Ну, хорошо, сказала я наконец. Пойду, посмотрю». Решила отправиться в Москву под праздник Петра и Павла. Любимая моя церковь была набита народом, было жарко и душно. Служба отца Сергия мне понравилась больше, чем в первый раз, но меня совсем не тянуло к нему, а в душе все время раздавался голос: «Пойдешь к нему, пойдешь к нему». Я чувствовала, что не могу больше противиться этому голосу, что изнемогаю в борьбе с ним, и во мне подымалось какое-то враждебное отношение к отцу Сергию. Не знаю, долго ли еще могла продолжаться в душе подобная мучительная борьба, если бы не произошел один случай, заставивший меня подчиняться голосу свыше.
На другой день, переночевав у знакомых на Покровке и отстояв обедню, я вернулась под вечер в Болшево и застала на веранде компанию отдыхающих. Они собрались, для того чтобы прослушать доклад отдыхавшего в Болшеве московского профессора С. Хотя доклад уже начался, я села послушать его. Совершенно не помню, о чем был доклад, кажется, об идее пространства и времени. Интересно было то, что докладчик в своем изложении высказывал явно идеалистические взгляды. Когда начались прения, он спокойно отпарировал все нападки. Какой-то совсем молодой ученый под конец бросил ему в лицо: «Идя таким путем, вы можете докатиться и до христосика». «Этого я совершенно не боюсь», невозмутимо ответил С.
Доклад и докладчик заинтересовали публику, и в течение следующего дня были заметны группы отдыхающих вокруг С. Я тоже заинтересовалась, что это за человек, который может так смело высказывать противные духу времени взгляды. Да и сам доклад возбуждает много интересных вопросов. Я никогда не любила заводить разговоры с незнакомыми людьми и с трудом обращалась к посторонним с вопросами, но тут вдруг что-то начало подстрекать меня: «Пойди, поговори с С.». Я несколько дней не решалась. Наконец в день отъезда С. по окончании срока отдыха в Москву расхрабрилась, подошла к нему и поставила какой-то вопрос относительно его доклада. Он немного как будто удивился, но тут же предложил пройтись с ним по окружавшему дом отдыха лесу. Я совершенно не помню содержания нашего разговора, знаю только, что в нем мы коснулись области христианской и нехристианской мистики. «Вероятно, вы теософка, антропософка или принадлежите к какой-нибудь секте?» спросил С. «Я православная». «А, вот как, немного удивился он. Это очень хорошо!» В конце разговора он предложил мне зайти к нему в Москве, обещая дать какое-то сочинение, в котором говорится о затронутых нами вопросах. От разговора с С. у меня остался странный привкус. Не поймешь, кто он. С одной стороны, как будто христианин, а с другой нет. Но разговаривать с ним интересно. Во всяком случае, почему не продолжать знакомство?
Я собиралась поехать на Маросейку накануне дня Казанской Божией Матери ко всенощной, а перед тем решила зайти к С. Он встретил меня очень любезно, дал какую-то довольно толстую тетрадь с текстом, написанным на машинке, и начал беседовать на религиозно-философские темы. Его речи на этот раз мне не понравились, в особенности, когда он впал в какой-то агрессивный тон, говоря об апостоле Павле. Видя, что я смотрю на часы, он спросил: «Куда вы торопитесь?» «Ко всенощной, завтра праздник». Мне показалось, что С. как-то странно улыбнулся.
Во время всенощной я молилась очень рассеянно. Мысль как-то невольно останавливалась на разговоре с С. и на писании, которое он мне дал. Вопрос о том, что мне все же надо будет обратиться к отцу Сергию, в этот вечер как-то отошел на задний план Придя после всенощной к знакомым на Покровку, я принялась за чтение полученной рукописи. Содержание ее ошеломило меня И чего тут только не было: и неоплатонизм, и индуизм, и розенкрейцерство, и еще какие-то непонятные мистические учения наряду с грубыми и пошлыми выпадами против «официального христианства», ставшего религией фарисеев с апостолом Павлом во главе В конце концов вся эта нелепая смесь приводила каким-то образом к анархизму, основоположниками которого являлись Христос (?).
Бакунин и Кропоткин. Дальше, конечно, идти было некуда. Я отшвырнула от себя рукопись и задумалась. В душе начало закипать возмущение и негодование, но не на С. и его кощунственное писание, а на самое себя. «Ах ты, умница, думала я. И что дернуло тебя, только что вернувшуюся из святого места добровольно и сознательно лезть в помойную яму? Ты думала только так поговорить с интересным на первый взгляд человеком, а на самом деле ты испачкала себе душу. Ведь ты сейчас находишься в зависимости от очень скверной личности, и неизвестно еще, как ты развяжешься с ней». У меня было почти физическое ощущение какой-то липкой грязи, приставшей ко всему моему внутреннему существу, от которой нужно было избавиться во что бы то ни стало. Что нужно было для этого сделать? В душе поднимался неумолимый ответ: обратиться, и притом немедленно, к отцу Сергию.
Почти не сомкнув глаз в течение ночи, я пошла на другое утро к ранней обедне на Маросейку. Оказалось, что служит отец Сергий. Я дождалась конца обедни, вышла из храма на площадку лестницы, ведущей во двор, и стала ждать отца Сергия. Он появился через некоторое время, разговаривая на ходу с какими- то женщинами, и собирался уже спуститься по лестнице во двор, чтобы идти к себе домой. Но в эту минуту я бросилась ему наперерез, и он сделал шаг назад. «Батюшка, мне необходимо с вами поговорить», сказала я, не беря благословения. «Сегодня я не могу», ответил он и хотел пройти мимо, но я настойчиво повторила: «Мне необходимо именно сегодня. Я приезжая». «В таком случае зайдите ко мне домой в двенадцать часов».
Было часов девять. В моем распоряжении еще три часа. Значит, я успею вернуть рукопись С. до разговора с отцом Сергием. Я вышла на площадь Дзержинского к несуществующей сейчас церкви Гребневской иконы Божией Матери, села на груду бревен за церковью и наскоро написала записку С., в которой говорила, что мне его писание ни с какой стороны неприемлемо. Я надеялась, что С. не будет дома, но он увидел меня в окно. Я молча протянула ему рукопись. «Я так и знал, что вы мне ее вернете, сказал он. Конечно, не все могут вместить того, что здесь написано. Вот вы теперь, вероятно, пойдете каяться к священнику?» «Обязательно», ответила я и вышла.
Вот я снова у Ильинских ворот, вхожу в церковный двор, подымаюсь во второй этаж небольшого белого дома. Женщина, которая мне открывает, на вопрос, можно ли увидеть отца Сергия, говорит, что он лежит. «Он сам назначил мне прийти в двенадцать часов». «В таком случае проходите». Из передней я прошла в столовую, а оттуда в небольшой светлый коридор. Женщина, встретившая меня, постучала в одну из дверей, спросила, можно ли войти. Получив утвердительный ответ, она впустила меня в маленькую, но светлую комнату, стены которой были выкрашены в розовый цвет. Направо у кровати у стены, увешанной иконами, среди которых точная копия иконы Владимирской Божией Матери, лежал на спине отец Сергий. Голова его была слегка запрокинута, он дышал довольно тяжело. Ворот белого подрясника был расстегнут, и видно было, что на области сердца у него холодный компресс. Я остановилась как вкопанная. «Садитесь, сказал отец Сергий, глазами показывая на кресло у кровати ближе к изголовью. Ну, что у вас?» Я с минуту помолчала, а потом вдруг разразилась потоком слез. Отец Сергий с удивлением, как мне казалось, посмотрел на меня и поставил какой-то вопрос, но я говорить почти не могла, а все плакала, «Ну, вот что, сказал тогда отец Сергий. Сегодня мы с вами разговаривать не будем. Отправляйтесь домой, успокойтесь, а приходите ко мне послезавтра, в субботу, за час до всенощной. Да и для меня это лучше, так как сейчас я должен ехать на кладбище». Я вышла и подумала: «Вероятно, это очень хороший священник. Вот он чувствует себя плохо, а все-таки принял меня, да еще на кладбище собирается. Может быть, и лучше, что у меня не вышло с ним никакого разговора сегодня. К субботе я обдумаю все, что хочу ему сказать».
Не помню, осталась ли я до субботы в Москве или отправилась в Болшево. Знаю только, что около пяти часов в субботу я явилась к отцу Сергию снова на дом. На этот раз открывшая мне женщина сказала, что отец Сергий велел мне идти в церковь и ждать его на клиросе, около придела. Я вошла в храм. Он был пуст, только несколько сестер приготовляли его ко всенощной. Я встала около клироса перед иконой Феодоровской Божией Матери. Через несколько минут из северных дверей главного алтаря вышел отец Сергий и пригласил меня на клирос. Он встал у аналоя, готовый выслушать меня. Я начала говорить быстро и бессвязно. Что я говорила, я не совсем помню. Вероятно, это касалось главным образом моего последнего происшествия с С., а может быть, и каких-нибудь других вопросов. Знаю только, что я ничего не говорила ему о моей поездке в Оптину и о том, что не по своей воле пришла к нему. Отец Сергий слушал меня молча, не прерывая. Я все время стояла перед ним, опустив голову. Вдруг у меня появилось ощущение, что отец Сергий пристально смотрит на меня. Я подняла голову, тоже взглянула на него и обмерла. Он стоял передо мною, выпрямившись во весь рост.
Его большие глаза казались почерневшими от гнева. Взгляд этих глаз пронизывал меня насквозь. Я чувствовала, что мне от него никуда не скрыться. «Как на Страшном суде», мелькнуло в голове. Отец Сергий таким образом смотрел на меня несколько мгновений и наконец произнес низким грозным голосом: «Да молитесь ли вы когда-нибудь?» И я сразу почувствовала, что по-настоящему я как будто никогда и не молилась. «Нет», еле слышно пролепетала я. «Ну, поэтому у вас все так и выходит». И не меняя тона, отец Сергий начал обличать меня в моих основных грехах. Что он говорил, я тоже совершенно не помню. Знаю только, что никто еще ни до, ни после него не говорил мне столь горьких истин. Я горела, как в огне, и готова была провалиться сквозь землю. Отец Сергий вдруг оборвал свое обличение и сказал: «Теперь идите, сейчас начнется всенощная». «Можно мне еще раз прийти к вам?» робко спросила я. «Я сейчас уезжаю в отпуск на три недели». «А могу ли я прийти, когда вы вернетесь?» «Можете», как-то небрежно сказал он и, не благословив, ушел в алтарь.
После всенощной я вышла в каком-то странном состоянии. Конечно, мне было больно и стыдно. Самолюбие мое было уязвлено страшно. Но в глубине души я чувствовала, что мне так и надо и что иного обращения я не заслуживала. Теперь я решила проводить остаток моего отпуска в Болшеве, так как соседки по комнате начали иронизировать над моими постоянными поездками в Москву. По истечении срока путевки я переехала в Москву на Покровку, продолжала изучать памятники древнерусского искусства и ходить на Маросейку. Отца Сергия все еще не было. Он появился накануне Первого Спаса. Когда после выноса креста я подошла под благословение, он посмотрел на меня удивленными глазами и полуулыбаясь спросил: «Как, вы все-таки опять пришли?» «Опять пришла», ответила я, смело взглянув ему в глаза, которые на этот раз были не грозные, а скорее ласковые. «Удивительно», сказал он и покачал головой. А мне на душе стало легко и весело.
Срок моего пребывания в Москве подходил я концу. Накануне Преображения я была после обедни у отца Сергия на квартире. Опять застала его лежащим. В руках его была газета, и он часто заглядывал в нее во время беседы со мною и слушал меня как-то небрежно. Я сказала ему, что скоро уезжаю в Ленинград и хотела бы поисповедоваться у него и причаститься на Преображение. Он сказал, что поисповедует меня в храме после всенощной, и углубился в газету. (Впоследствии я узнала, что в этом номере была Декларация митрополита Сергия.)
Моя первая исповедь у отца Сергия была краткой и не произвела на меня впечатления. Он все время молчал и как-то рассеянно слушал. «Исповедует, как всякий обыкновенный священник, решила я мысленно, но тут же прибавила: Вероятно, я сама виновата, что получила мало удовлетворения». Сразу же после Преображения необходимо было уезжать в Ленинград, а как мне этого не хотелось! Перед самым отъездом я просила отца Сергия взять меня под свое духовное руководство. «Зачем это вам? словно удивился он. Неужели у вас в Ленинграде мало священников?» «А я хочу к вам». Он промолчал. «Ну, хоть приехать еще раз зимою можно?» «Можно».
После Нового 1928 года я попросила командировку в Москву и приехала туда накануне Рождественского сочельника. Остановилась на этот раз в каком-то общежитии (почему-то у моих знакомых на Покровке было неудобно), но когда я зашла к Бельгардам, с которыми познакомилась в Оптиной, они взяли с меня слово, что во время моих последующих командировок в Москву я буду останавливаться у них. Прямо с поезда я пошла на Маросейку. Отца Сергия у обедни не было. Я услышала разговоры о том, что он серьезно болен, что у него было кровоизлияние в ухо. Я, конечно, очень опечалилась. Обедня в навечерие Рождества Христова прошла без отца Сергия, но во время всенощной он как будто вышел на полиелей, точно не помню. В самый день праздника он служил раннюю литургию, и как только кончил, заспешил домой. Народ стал тесниться, стремясь подойти под благословение. Несколько братьев, охраняя отца Сергия, сдерживали толпу. Я, успевшая облюбовать себе место в приделе около Распятия, отошла в сторону, чтобы не быть на дороге отца Сергия. Вдруг слышу: «Вот кого мне надо». Передо мною отец Сергий, страшно бледный, совсем больной. «Через полчаса зайдите ко мне наверх».
Когда я пришла, он уже лежал и сказал, что трое членов братства собираются на некоторое время в Ленинград, спросил, не могу ли я оказать им содействие при осмотре достопримечательностей. «Зайдете еще ко мне перед отъездом», прибавил он.
Не помню, служил ли отец Сергий последующие дни. Поисповедоваться мне у него не удалось. У меня к отцу Сергию были вопросы, так как перед самым моим отъездом из Ленинграда начались в тамошних церквах недоумения и колебания по поводу последнего Декрета митрополита Сергия. Когда я пришла к отцу Сергию перед самым отъездом в Ленинград, он не дал мне ответа на мои вопросы, сказав, что надо еще выяснить многое. Он попросил меня зайти в Ленинграде к отцу Ф. А. и передать ему от него письмо. Отцу Сергию хотелось знать ориентацию ленинградского духовенства. «Я только немного знаю жену отца Ф. А., а его совсем не знаю». «Скажите, что вы моя духовная дочь и что я вас прислал». Я была очень обрадована этими словами, словно получила какие-то права духовного гражданства. Я не чувствовала больше одиночества, так как отец Сергий старался меня поддерживать. Если кто-нибудь из братства ехал в Ленинград, он обычно направлял их ко мне. Это случалось, конечно, не часто, но все же я могла входить в общение с членами братства, а также изредка писать отцу Сергию о своих духовных нуждах.
До лета 1928 года я не имела возможности попасть в Москву. Летом опять были командировки в Московскую и Владимирскую области. Свой последующий за командировками отпуск я решила провести в самой Москве, чтобы бывать как можно чаще на Маросейке, жадно наблюдая за тем, что там происходило. О моих наблюдениях скажу ниже, пока продолжаю мое повествование в хронологическом порядке.
В одну из командировок предыдущих годов я встретила в Москве человека, к которому прониклась серьезным и глубоким чувством. Я очень быстро осознала, что из этого чувства по не зависящим от меня обстоятельствам ничего выйти не может. Исповедуясь у отца Сергия еще в первый раз, я сообщила ему кратко, просто как факт, что люблю, и спросила, плохо это или нет. «Не зная всех подробностей, ничего сказать не могу», ответил он. Но о подробностях я ему говорить не хотела, а он не стал про них спрашивать. Всю зиму 1928 года я не могла побороть свое чувство, а продолжала лелеять его, вследствие чего, конечно, издергала и истощила свою душу. Но, уезжая из Москвы в конце лета того же года, я решила в прощальном разговоре с отцом Сергием, происходившем в храме, сказать ему о том, что, сознавая бесплодность своих мечтаний, я все же не могу с ними расстаться. «Всякие мечтания надо оставить, серьезно произнес отец Сергий, а не то ваша душа расплывется в какой-то кисель, и собрать вы ее не сможете. Но освободиться от этих мечтаний трудно». «Я постараюсь, сказала я, сама не своя, только прошу вас мне помочь». «Хорошо, я помолюсь», ответил отец Сергий.
Я сошла с клироса с ощущением сильнейшей физической боли. Казалось, внутри меня все разрывается. Я пошла в раздевалку и всем телом оперлась на перекладину вешалки, словно боясь, как бы боль не вырвалась наружу. Это продолжалось несколько мгновений. Потом я вдруг почувствовала, что боль начинает затихать, спокойствие и умиротворение воцаряются в душе. Постояв немного и помолившись, я поехала на вокзал. Со мной совершилось какое-то чудо: всякое чувство любви вышло из моей души. Я несколько раз в течение осени и зимы, проводимых в Ленинграде, пыталась вызвать его снова, как обычно двигают каким-нибудь членом тела, когда хотят удостовериться, что этот член действительно больше не болит, но никаких эмоций в душе не возникало. Сказать, что я справилась с собою собственными силами, было нельзя, потому что никакой борьбы со страстью в моей душе не возникало. Было бы вполне естественно, когда я пыталась вызывать угасшее чувство, чтобы оно снова охватило меня, если бы я была предоставлена самой себе. Поэтому полное и быстрое исцеление от душевного недуга можно считать происшедшим исключительно по молитве отца Сергия.
Приехав в Москву в начале 1929 года на Рождество, я сказала отцу Сергию, что он меня избавил от чувства, которое балластом лежало на душе, и попросила разрешения навестить моего знакомого, так как он и его родственники, узнав, что я в Москве, могут удивиться, что я не захожу к ним, и даже обидеться на это. Кроме того, мне хотелось удостовериться, насколько прочно мое выздоровление. Я думала, что отец Сергий не разрешит, но он спокойно сказал: «Что ж, пойдите». Я увиделась с любимым еще так недавно человеком, проговорила с ним дружески целый вечер, не ощущая при этом ни малейшего чувства любви. На другой день я заявила об этом отцу Сергию. Он одобрительно улыбнулся. Правда, в день моего отъезда, когда он повел меня к себе, чтобы дать для прочтения сборник своих проповедей (он тогда мне не сказал, что эти проповеди его), он вдруг остановился на площадке перед своей квартирой, очень строго посмотрел на меня и сказал: «Вы только для виду говорите, что приезжаете в Москву для Маросейки, на самом деле вы приезжаете для того, чтобы повидаться с любимых: человеком». «Как вы можете так говорить, неужели же вы мне не верите?» в отчаянии крикнула я и хотела тут же бежать вниз по лестнице, но отец Сергий быстро остановил меня, посмотрел ласково и сказал: «Да нет же, верю, верю. Я это только так. Какая вы право». И я сразу успокоилась.
Этот 1929 год был для меня каким-то особенным. После Рождества мне удалось попасть еще в Москву на Благовещение, которое в этом году совпадало с выносом Креста. Я присутствовала на всенощной и слышала проповедь отца Сергия, в которой он говорил, что Матерь Божия, отвечая архангелу словами «буди Мне по глаголу Твоему» (см.: Лк. 1:38), добровольно и безропотно восприняла Голгофский крест. На следующий день вечером отец Сергий говорил об осуждении и злоречии и приводил пример послушника, который оказался мудрее своего старца тем, что не только не передавал пустыннику оскорбительных слов старца, а наоборот, искажал их в благоприятном для пустынника смысле.
По возвращении из Москвы я почти сразу начала хлопотать о командировке в Москву на Страстной неделе, так что в Вербную субботу была опять на Маросейке. Как-то совсем по-новому я воспринимала там службы Страстной седмицы. В Страстную Среду отец Сергий объявил, что начнет исповедовать днем до повечерия. Я еще раньше просила у отца Сергия разрешения причаститься в Великую Субботу и поэтому должна была исповедоваться в Великую Пятницу, но вместо того чтобы уйти после обедни домой до вечера, я осталась в храме. Вдруг неожиданно для самой себя стала в очередь на исповедь. «Ведь вы, кажется, собирались исповедоваться в пятницу?» спросил меня отец Сергий, когда я взошла на клирос. «Мне нужно сейчас», сказала я, совершенно не думая о том, что я зря отнимаю время у отца Сергия, когда столько народа ждет его, и что с моей стороны это страшная неделикатность, граничащая с нахальством.
Я начала исповедоваться так, как не исповедовалась еще никогда. Передо мною вдруг необыкновенно ярко встали все мои грехи, соделанные за всю мою жизнь. Казалось, что в душе вскрылся какой-то огромный нарыв и из него ручьями течет гной. За одним грехом беспрерывно показывался другой. Я словно надавливала на свою душу, чтобы облегчить ее. То, что казалось мне не стоящим внимания пустяком, в данную минуту оформлялось как совершенно определенный грех, от которого нужно было избавиться во что бы то ни стало, и именно сейчас, сию минуту. Отец Сергий слушал все время молча и потом проникновенно сказал: «Слава Богу, что Он дал вам возможность покаяться в грехах всей вашей жизни».
Никогда не забыть мне служб конца Страстной седмицы, в особенности утрени и литургии Великой Субботы. С последним трамваем я приехала с Марусей Бельгард на Маросейку и в молитвенной тишине вместе с некоторыми сестрами ожидала погребения Спасителя. Отец Сергий говорил перед Плащаницею: «Ныне Богочеловек нуждается в нашем участии, в нашей любви, как нуждается в этом в свое время каждый человек. Он, пришедший в мир, чтобы послужить нам, отдавший душу свою за избавление многих, претерпевший ради нас оскорбления и заушения, предание и оставление всеми и позорную смерть, требует теперь нашей помощи, нашего участия в Его погребении» (цитирую по записи). Затем отец Сергий говорил, что здесь, у гроба Господня, мы должны покаяться и просить прощения и исцеления души, а иначе мы не сможем почувствовать и радости воскресения. Причащалась я не только за литургией Страстной Субботы, но и Светлого праздника.
Мне трудно описать эти дни. Помню, что я была поражена за пасхальной обедней тем, как отец Сергий читал Евангелие по-гречески. Необычным казалось, что он произносил слова не по-новогречески, как обычно они произносятся за богослужением, а по-древнегречески, с соблюдением всех правил классического произношения и интонации, отчего евангельский текст звучал необыкновенно красиво. Когда я прощалась с отцом Сергием на следующий день перед вечерней, я посмела выразить ему мое восхищение (это случалось со мной по отношению к нему довольно редко). Он засмеялся и передразнил меня: «Ну уж будто так замечательно».
Помню также, что после пасхальной обедни, подходя ко кресту, на вопрос отца Сергия: «Как вы себя у нас чувствуете?» я неожиданно для самой себя сказала: «Первая и последняя Пасха!» Я никак не думала тогда, что мои слова могут сбыться.
Уезжать мне на этот раз пришлось в первый день Пасхи, сразу после вечерни, так как поезд отходил довольно рано. Как сейчас, помню узкий двор, весь заполненный белыми косынками, это сестры ждали отца Сергия, чтобы вместе с ним в нижнем храме провести вечер Светлого праздника. Какие они счастливые! Только я одна недостойна принять участие в ликовании этой большой семьи. Я отправилась на вокзал с грустным чувством, которое вскоре прошло уж очень велика была милость Божия, которую я получила.
Я вернулась в Ленинград 6 мая (Пасха в том году была поздняя), и чуть ли не на другой день мне в Академии предложили на необычайно льготных условиях путевку в один из санаториев Крыма или Кавказа на пять недель, причем местком прямо упрашивал поехать. В это время года желающих не было, путевки могли пропасть. Я решила отправиться в Кисловодск посмотреть Кавказ. В вузе, где я преподавала, меня отпустили до конца июня, и я снова выехала в Москву. Оказалось, что поезд будет три часа стоять в Москве, и я решила, конечно, съездить на Маросейку. Это было воскресенье, поздняя обедня только что началась. Отец Сергий вышел на клирос, где он обычно исповедовал и принимал, и я подошла к нему вне очереди как приезжая. Он очень приветствовал мою поездку в Кисловодск, дал мне даже поручение к местному священнику и сказал: «А на дорогу следует причаститься». (Я, словно ожидая этого предложения, еще в вагоне, сидя на изолированном месте, вынула из портфеля канонник и прочитала правила.) Я отстояла всю обедню, причастилась, прослушала благодарственные молитвы и спокойно отправилась на вокзал. «Приезжайте к нам на Троицу», сказал отец Сергий, отпуская меня.
В Кисловодске я попала в прекрасный санаторий ЦЕКУБУ в комнату на двоих с очень милой женщиной, так что было вполне спокойно. Кисловодск сам мне не понравился: дальние прогулки в горы оказались для меня вредны, и я больше сидела в одиночестве на террасе, примыкавшей к нашей комнате. Хотя я еще в памятную среду на Страстной неделе до дна вычистила свою душу, но у меня появилось много вопросов относительно некоторых обстоятельств моей жизни, в которых я сама не могла разобраться, греховны ли они или нет. Я знала, что на Троицу всякие разговоры, конечно, будут невозможны, а больше трех дней не смогла бы пробыть в Москве, почему и решила изложить все мучащие меня вопросы письменно.
Приехав в Москву накануне Троицы в субботу утром, я вручила отцу Сергию мое писание, извиняясь, что, несмотря на желание быть краткой, оно вышло очень длинным, Когда я на другой день во время часов пришла на исповедь, отец Сергий двумя словами снял с моей души все, что тяготило ее. Он как бы прочел в моем письме не только те вопросы, которые я ему ставила, но даже и те, которые я решила не ставить. Не больше 5-10 минут пробыла я у него на клиросе, а вышла в полном удовлетворении.
С 1 июля начались мои обычные командировки, а затем отпуск, который я опять провела в Москве на Маросейке. За несколько дней до отъезда в Ленинград мне пришлось увидеться с одним известным архитектором, реставратором памятников московской старины, который с болью в сердце сказал, что в ближайшее время должны взорвать Чудов и Воскресенский монастыри. «Ведь собор Чуда Архистратига Михаила памятник начала XVI века, совершенно не изученный. Его нужно было бы тщательно обмерить, а в Москве сейчас некому. Что ваша Академия смотрит?» с досадой добавил он. У меня вдруг мелькнула в голове блестящая идея. «А хотите, я постараюсь устроить выезд в Москву научных сотрудников разряда древнерусской архитектуры?» «Буду вам очень благодарен».
В ночь после службы погребения Божией Матери я поспешила в Ленинград и провела в Академии агитацию за необходимость изучения исторического памятника, которому в ближайшее время грозила гибель. Перед отъездом в Москву одной из сотрудниц разряда русской архитектуры для обмеров Чудового собора я ей сказала: «Я вам устроила интересную командировку, теперь вы должны под тем или иным предлогом вызвать меня в Москву, хотя помощь моя вам в деле обмеров может быть лишь фиктивной». Действительно, через три дня я получила от нее вызов, обеспечивающий мне доступ на территорию Кремля. Конечно, прежде чем идти туда, я отправилась на Маросейку.
В Москве я провела несколько дней: днем пропадала в Кремле, а утром и вечером, конечно, на Маросейке. В день моего отъезда отец Сергий служил всенощную (вероятно, это была пятница). Я решила, что могу проститься с ним после всенощной, но почему-то она началась позднее обыкновенного, очень затянулась, и я во время канона начала уже нервничать, что придется уехать без благословения. Запели «Величит душа моя Господа». Чувствую, что необходимо уходить, а уйти обидно. Отец Сергий совершает каждение. Он идет по переполненному храму, останавливается на минуту передо мной, перекладывает кадило из правой руки в левую, осеняет меня широким благословением и говорит: «Ну, теперь поезжайте с Богом».
Избалованная необычайно частыми поездками в Москву, я тщательно изыскивала предлоги поскорее попасть туда, как вдруг в начале зимы была поражена страшным известием: отца Сергия арестовали и через некоторое время выслали на три года в глухой городишко Вологодской области. Я думала, что для меня иссякнет всякий источник духовной жизни, тогда как на самом деле он должен был забить в другом месте, и столь же необычайным и чудесным образом.

***

Хотя из первых же страниц повествования о моем приходе на Маросейку к отцу Сергию видно, какие впечатления произвели на меня как храм, так и его настоятель, мне все же хочется подвести итог тому, что было мною пережито на Маросейке за 1927-1929 годы.
То, что я собираюсь говорить об отце Сергие, будет носить односторонний характер. Ведь все, кто пишет свои воспоминания о нем, видели его, так сказать, под двумя аспектами, то есть как личного духовника и как руководителя большого братства. Оба эти аспекта в воспоминаниях членов братства тесно слиты в один целостный образ. Члены братства могут подробно рассказать об огромной работе, проведенной отцом Сергием для поддержания и укрепления дела, завещанного ему отцом Алексием, о тщательном и систематическом воспитании, которое он давал как отдельным членам братства, так и всем им в совокупности. Но несмотря на то что в храме я бывала только урывками, все виданное и слышанное мною не может изгладиться из моей памяти. Поэтому я считаю себя вправе сказать о моих впечатлениях хотя бы несколько слов.
Прежде всего поражало обилие молящихся, причем чувствовалось, что это не случайная публика, а постоянные прихожане. Порядок был полный: не слышно пустой болтовни, никто суетливо не ходил взад и вперед по храму, не было мальчиков, бегающих из алтаря и в алтарь. Туда вообще входили лишь дежурные братья. Заранее выстраивалась очередь к отцу Сергию на исповедь, и эту очередь регулировали специально приставленные сестры. Вся атмосфера храма была молитвенно сосредоточенной. Служба была полная, уставная, насколько это возможно в приходской церкви. Пели два мощных, прекрасно спевшихся хора, причем в смысле состава голосов не чувствовалось разницы между правым и левым клиросами. Когда служил отец Сергий, пели с каким-то особым подъемом. Сначала, как я говорила, мне показалось, что отец Сергий слишком тянет. Затем это впечатление как-то сгладилось, и я почувствовала в его манере давать возгласы большую музыкальность и напевность. Служил отец Сергий очень просто, без всякой нарочитости, а получалось очень торжественно и благолепно. Проповедей его я слышала немного, но они были кратки, доходчивы, полны содержания. Основная их мысль была выражена четко. Говорил он очень образно, горячо, с увлечением, но без всякого ложного пафоса.
Мое внимание всегда привлекали взаимоотношения между пастырем и паствою. Я заметила, что обычно одни священники были для немногих избранных душ, другие же для массы. Одни работали, если можно так выразиться, вглубь, а другие вширь. У отца Сергия было гармоническое совмещение той и другой деятельности. Он как-то раз сказал мне: «У меня к людям бывают самые разнообразные отношения: одни обращаются ко мне постоянно, другие же только раз, случайно по-исповедавшись у меня, но все же я вошел с последними в какое-то общение и чувствую ответственность за их души». В отце Сергии поражало отношение к соприкасающимся с ним людьми: пришедшие в «единонадесятый час» получали от него столько же, как и понесшие тяготу дне и вар. Внешне не было различия между членами братства и просто прихожанами первые не занимали относительно вторых какого-нибудь привилегированного положения, даже в храме они не стояли на каких-нибудь определенных местах.
По окончании литургии или молебна, когда отец Сергий давал крест, я подходила одна из последних. Стоя в стороне, наблюдала, как народ идет к нему. Многим он говорил что-нибудь приятное или радостное для них, и они отходили со счастливым выражением лица. Другим он строго выговаривал, иногда даже резким тоном, и они удалялись опечаленными, так что становилось их жаль. Но будь он ласков или строг, все равно в нем чувствовался отец огромной, тесно сплоченной семьи. К членам братства у него проявлялась какая-то нежная любовь и заботливость.
Однажды летом 1929 года я зашла к нему наверх утром, как договорились с ним заранее. «Можете ли вы оказать мне услугу? спросил он. На днях день рождения одной из наших, и мне хочется доставить ей удовольствие взять ей билет на „Вишневый сад” у Станиславского, но мне самому неудобно». «Я охотно это сделаю, ответила я. Объясните только, где находится театр». «А я провожу вас. В Москве вас никто не знает, а потому я вас моим внешним видом скомпрометировать не могу». И мы пошли вместе. Доведя меня до театральных касс, он отошел в сторону и ждал. Я купила два хороших билета и вручила их отцу Сергию. Он был очень доволен, что сможет доставить удовольствие своей духовной дочери.
Говоря о моем отношении к отцу Сергию как к духовному' отцу, я считаю лучшим изменить самый способ изложения. До сих пор это было повествование о том, как это отношение складывалось в историческом плане, а сейчас мне хочется показать образ моего духовного отца, навсегда запечатлевшийся в моей душе, независимо от условий времени и пространства. Мое изложение, естественно долженствующее быть на всем протяжении динамичным. на некоторых своих этапах будет статичным. Правда, для того чтобы полнее осветить образ отца Сергия, мне придется иногда упоминать о фактах, происшедших не в Москве, а во время пребывания отца Сергия в ссылках (на что я указываю в соответствующих местах), но не думаю, чтобы это смогло нарушить изложение в целом.
Меня в Ленинграде часто спрашивали: «Что такое вы нашли в отце Сергии и его братстве? Чем он лучше наших ленинградских священников?» Одно лицо мне даже заявило: «Не могу себе представить, чтобы лейтмотивом жизни белого священника было бы покаяние». А у отца Сергия покаяние было лейтмотивом всей его жизни. Именно это и поразило меня прежде всего. О покаянии он говорил в большинстве своих проповедей. (Я слышала их мало, но читала в записи.) Он всегда подчеркивал покаянный характер православного богослужения. Раз (не помню, по какому поводу) он в моем присутствии стал говорить о песне трех отроков, которые, будучи брошенными в печь огненную, перед предстоящими им страданиями за веру в Бога, каялись прежде всего в своих грехах: «Согрешихом, беззаконновахом, неправдовахом пред Тобою...» В письме, присланном братству из Кадникова к Пасхе 1930 года, отец Сергий указывал, что в службе пасхальной утрени, наряду с ликующей радостью, в словах кондака и икоса «Падшим подаяй воскресение» звучит сознание человеческой греховности. Однажды на мою просьбу написать мне что-нибудь в каноннике, он карандашом начертал следующее: «Вера наша покаянная вера».
Покаяние наше Таинство по преимуществу, ибо во всех Таинствах мы только получаем от Бога, в покаянии же мы сами даем Богу. «Возми бремя от мене тяжкое греховное...» (Великий покаянный канон Андрея Критского). Отец Сергий, как я об этом говорила выше, первый вызвал во мне неизведанное дотоле чувство покаяния, и это чувство в большей или меньшей степени всегда возникало у меня в его присутствии. Отношение к своим поступкам и внутреннему состоянию души как-то само собой делалось внимательнее. Никогда не появлялось в душе: «Ничего, сойдет». Бывало, что в день после причащения у меня вдруг вставало воспоминание о каком-нибудь забытом или неосознанном грехе, и я в сильном смущении заявляла об этом отцу Сергию. Он успокаивал меня, говоря, что это бывает, что душа, просветленная принятием Святых Таин, начинает замечать в себе то, чего раньше не замечала. Очень внимательный к тому, что я говорила ему о своих грехах, отец Сергий не позволял мне возмущаться ими или впадать из-за них в отчаяние. «Это признаки гордости, говорил он. Вы считаете себя выше всех и не допускаете мысли о том, что вы можете впасть в какой-нибудь самый обычный грех. Нужно учиться переносить сознание своей греховности со смирением». Помню, как однажды он сказал мне: «Пожалуйста, не делайте мне сцен из- за своих грехов».
В описываемое мною время многие руководители братств, подражая старцам, очень строго держали своих духовных детей, не разрешая им ни шагу ступить по своей воле, а те часто с напускным смирением играли в послушание. И про отца Сергия я тоже слышала от ленинградцев отзывы вроде: «Что у нас в Ленинграде? Вот в Москве отец Сергий развел такое старчество, какого и в Оптиной нет». Конечно, я не знаю, каким образом вел отец Сергий свое братство и до какой степени в последнем было развито послушание своему руководителю. Я могу говорить в этом отношении только о себе. Когда я однажды, впав в уныние от своих грехов, сказала отцу Сергию: «Сломайте мою волю», он мне ответил: «Что вы, ведь таким образом можно только искалечить человека духовно. Не ломать нужно волю, а бережно и осторожно направлять ее к добру». Никакого послушания отец Сергий от меня не требовал. Со мною раз произошел такой случай. Приехав в 1927 году в Кисловодск в санаторий, я сразу же с дороги вымыла голову. От особого свойства тамошней воды волосы у меня слиплись до того, что я никак не могла их расчесать. Соседка по комнате любезно предложила остричь их. Так как волосы были у меня плохие и жалеть их было нечего, я охотно согласилась. Когда же я на Троицу приехала в Москву, одна знакомая сестра спросила меня, получила ли я благословение отца Сергия на то, чтобы остричься. Я была очень удивлена этим вопросом, но все же на всякий случай решила извиниться перед оцом Сергием за то, что поступила самочинно. «Ну, постриглись, так и постриглись, ответил он, полушутя- полусерьезно. Но если бы спросили предварительно, греха бы не было». «Да ведь, отец Сергий, я это сделала не из кокетства, не для того чтобы быть по моде, а по необходимости». «Ну, тогда ничего». Я все же не совсем успокоилась и спросила: «Так я и не знаю, о чем же нужно вас спрашивать. Ведь можно дойти до того, что станешь просить разрешения, из какой материи и каким фасоном сшить платье». И получила следующий ответ: «Надо спрашивать обо всем, что так или иначе смущает душу, никакой общей нормы здесь установить нельзя. Бывают случаи, когда и вопрос с фасоне платья может иметь для человека известное значение».
Когда и каким образом появилось у меня сознание необходимости послушания отцу Сергию, я не знаю. Могу только сказать что оно пришло само собой, без какого-либо внешнего понуждения или какой-нибудь душевной ломки. Я была убеждена (или, вернее не убеждена, а всем существом чувствовала), что отец Сергий дает моей душе именно то, что ей нужно. Я инстинктивно ощущала, что все его действия в отношении меня абсолютно правильны. Хотя я и редко воспринимаю непосредственно все события, происходящие в моей жизни, а обычно пропускаю их сквозь призму критики, я ни разу не допустила мысли, что со мною следовало бы обращаться иначе, чем обращается отец Сергий. Должна сказать, что отец Сергий часто находил нужным считаться с указанной особенностью моей психики: если я спрашивала его, можно ли мне сделать то или другое, и он находил, что нет, то кратко, но обстоятельно объяснял, почему нельзя и что может произойти, если я поступлю так, как намеревалась. Из всего вышесказанного не следует делать вывода, что отец Сергий никогда не бывал со мною строг (достаточно вспомнить первый момент знакомства с ним) и что общение с ним было для меня неизменно приятным. Но я твердо знала, что эта его строгость мне на благо.
Расскажу следующий случай: отец Сергий любил и знал древнерусскую иконопись. Ему было известно, что я работаю в этой области. Он познакомил меня с Марией Николаевной [Соколовой] и показал некоторые ее работы. Однажды вечером я зашла к нему на квартиру. У него были две сестры (кто именно, точно не помню, вероятно, одна из них была Мария Николаевна). Разговор зашел об иконописи. Может быть, я слишком авторитетно выразила свое мнение по поводу какого-то памятника, но вдруг отец Сергий сказал: «Ну, что мы, москвичи, понимаем в иконах. Куда нам до ленинградских ученых» и начал резко насмехаться надо мной. Что он говорил, я сейчас точно не помню, но только что-то весьма нелестное для моей особы. Сестры весело и благодушно смеялись, а я кусала губы и ушла при первой к тому возможности. Во мне кипели возмущение и злоба. «Как смел он поднять меня на смех, да еще перед посторонними людьми?» Я готова была топать ногами, самолюбие мое страшно страдало. Мне хотелось что-нибудь разорвать или бросить на землю. Целый вечер я не могла успокоиться, но на следующее утро ясно почувствовала, что никакой обиды мне отец Сергий причинить не хотел, а поступил он так со мной потому, что мне это было полезно. Но я также почувствовала, что я обязана сказать ему о моем вчерашнем настроении и попросить у него прощения. Я пошла на Маросейку. Не без внутренней борьбы поднялась на клирос и поклонилась земно отцу Сергию. «За что это?» спросил он. «За вчерашнее». «А, вот как! Что, гордости много?» спросил он. «Много», прошептала я. «Ну, хорошо еще, что сознаете», и слегка улыбнулся.
Но однажды, когда я провинилась, отец Сергий, будучи в то время в очень нервном состоянии духа, сказал мне нечто весьма обидное и по существу несправедливое, так как если я и согрешила, то лишь потому, что была введена в заблуждение. Конечно, выговор был мною заслужен, но в данном случае и тон, и самые слова превышали, по моему мнению, размер греха. Я никак не могла переварить услышанного от отца Сергия и через некоторое время наконец сказала ему, что он меня сильно обидел. «Каким образом?» спросил отец Сергий. Я повторила ему его же слова. «Неужели я так сказал? В таком случае простите меня» и он низко поклонился мне. По тону его голоса было слышно, что его резкость по отношению ко мне ему неприятна. А у меня обиду как рукой сняло, и на смену ей появилось чувство глубокого умиления перед этой великой душой.
Ничего невыполнимого или особо трудного отец Сергий от меня не требовал. Узнав, что у меня очень большая нагрузка, как педагогическая, так и научная, он подробно говорил со мной, как нужно распределять свое время, о необходимости устраивать себе ежедневно «мертвый час». Кроме положенных утренних и вечерних молитв никакого особого правила он мне не давал, но рекомендовал ежедневно прочитывать по главе Евангелия, именно ту, которую в данный день читали все члены братства (так что я себе составила расписание евангельских чтений). К выполнению же правила он относился строго: «Если вы себя чувствуете очень усталой, когда ложитесь спать, лучше читайте вечерние молитвы не перед самым отходом ко сну, а несколько раньше, пока глаза еще не слипаются».
Отец Сергий, говоря со мною о моих внутренних делах, часто подкреплял свои слова ссылками на какой-нибудь духовный авторитет, но вообще мне всегда казалось, что говорит он не от себя. Однажды я спросила его, могу ли я молиться за руководителя того братства, в котором я была до 1922 года. (Руководитель этот, как я уже говорила, стал во главе обновленческого движения.) «Нет, быстро довольно резко ответил отец Сергий. Зачем это вам?» «Но ведь именно он, а никто другой, привел меня к Церкви». Взор отца Сергия стал очень сосредоточенным. «Подождите», сказал он. Я удивленно посмотрела на него. Он сидел на своем обычном месте, на клиросе, у аналоя, низко опустив голову, и молчал. Я поняла, что он молится. Затем, подняв голову, он медленно, как бы задумчиво, произнес: «Можете молиться, только не за литургией». Мне показалось, что отец Сергий нашел этот вопрос очень серьезным и, не желая самолично разрешить его, устремился на мгновение в горний мир, чтобы просить разрешения у Всевышнего.
Отец Сергий выслушивал меня очень внимательно, не прерывая, и затем отвечал кратко, точно, исчерпывающе. Мне всегда казалось, что к словам отца Сергия ничего нельзя прибавить или убавить. Помню, что меня очень мучил вопрос, могу ли я как верующий человек, заниматься преподаванием в школе и в вузе. Я подробно изложила отцу Сергию свои по этому поводу соображения. «Пока вас не заставляют вставлять в ваш лексикон безбожные слова и выражения можете». И этот краткий ответ отца Сергия стал для меня нормой, определяющей мое отношение к окружающей обстановке.
Отец Сергий был широко образованным человеком в области как богословских, так и гуманитарных наук, и по целому ряду вопросов от него нередко можно было услышать очень глубокие и оригинальные замечания. Но вообще «интересных» разговоров с отцом Сергием на богословские или философские темы я никогда не вела, потому что это было для меня не нужно. Раз как-то летом я решила пересмотреть все свое религиозно-философское мировоззрение и для этого спросить кое о чем отца Сергия, который здесь, в Кадникове, был менее загружен, чем в Москве. Помню, однажды начала говорить ему о том, каким образом религиозно настроен