Расшифровка лекции Глухова А.А. Диалог Горгий


Министерство образования и науки Российской Федерации
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ
ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ Н.Г.ЧЕРНЫШЕВСКОГО»
Кафедра теологии и религиоведения
Расшифровка лекции: Политика у Греков. Диалог «Горгий» Платона.
Глухов А.А.

Студентки 1 курса 151 группы
направления 48.03.01 «Теология»
профиль «Православная теология»
философского факультета
Хисамовой Дины ИльдаровныСаратов, 2018 г.
Для чего мы читаем Платона? Мы читаем Платона , чтобы понять его решение той проблемы, которая обошла стороной политическая философия ХХ-го века. Это проблема отношения аномальной свободы и, так называемой, коммунитарной справедливости. Справедливости в рамках сообщества. Философия прошедшего века, распавшегося на два ведущих направления, трактовала эту проблему односторонне. Она избегала разговора о политическом бытии в целом.
Платон в некотором смысле опережает наше время, поскольку он предлагает своё решение этой проблемы в сочинении «Государство». Диалог «Горгий» даёт лишь предварительное представление об этом решении. Тем не менее «Горгий» важен. Хотя бы потому, что он позволяет нам понять, что такое «Государство».
«Горгий» весьма близок к «Государству», но это разные тексты. Причем главное различие проясняется если помнить о проблеме свободы и справедливости. «Государство» это прежде всего текст о поисках справедливости, а «Горгий» это текст о свободе.
Представленное здесь финальное описание справедливости кажется схематичным. Оно способно разочаровать или даже вызвать неприязнь, как это было в случае Ханны Арендт. Однако именно «Горгий», пожалуй, лучше всего объясняет, что такое «Государство». Это не просто сочинение Платона, это не просто диалог в десяти книгах, древний трактат по политической философии. Но это суверенный логос, то есть свободная речь, располагающая всей полнотой власти для утверждения справедливой картины мира, бытия и общества.
«Как возникает суверенный логос», «Что такое свободная речь?» и «Почему она справедлива?» – об этом диалог «Горгий».
Ровно тем же самым озабочена политическая философия ХХ-го века.
Я напомню, что после войны, континентальная мысль соглашается, что свобода должна сторониться суверенности. То есть избегать её. Должна оставаться субверсивной, т.е. революционной, подрывной, не претендовать на саму власть.
Арендт предлагает известную формулу – « свобода как не суверенность», в которой всё это собрано. Аномальная свобода принимается только в том случае, если она лишена собственной власти. Т.е. потенциальные способности ограничивают чужую свободу.
И мы судим Платона или Сократа не как исторических жителей, живших две с половиной тысячи лет назад, а по меркам нашего времени. У нас нет иного выбора, после того как прошедший век, с наследием которого мы до сих пор разбираемся, был объявлен веком антиплатонизма.
Интерпретируя этот диалог сегодня, мы должны испытывать его так же, как Сократ испытывает своих собеседников, и в этом нам помогут тексты европейских мыслителей, которые спорят с Сократом и Платоном.
Общие сведения:
«Горгий» был, вероятно, написан в 380-х годах до н.э. Время действия в самом диалоге, так называемая драматическая дата, конец V-го века до н.э., последние годы Пелопонесской войны, предшествующие окончательному разгрому Афин.
Важнейшие события этого периода – это провальная Сицилийская экспедиция 415 г. до н.э., Олигархический переворот 411 г. до н.э.
Афины всё ещё столица морской Империи, но внутренняя борьба между афинским демосом и образованной элитой становится для города роковой, причем в самое ближайшее время. Афины терпят полное военное поражение, а в 404 г. до н.э. власть в самом городе захватывают тираны из, так называемой, «Комиссии тридцати».
Сюжет диалога прост – Сократ и три основных собеседника. Горгий, Пол и Калликл. Отдельные реплики подает Херефонт, и еще молча присутствуют несколько слушателей. Разговор происходит в доме Калликла, который открывает диалог, подаёт первую реплику: «На войну и на битву долгие сборы, Сократ!»
Сократ опоздал к формальному началу беседы, но принес с собой реальную битву.
Как обычно диалог Платона композиционно делится на части, по числу основных собеседников. Но последний собеседник, Калликл, вступает в разговор с Сократом уже на середине текста. Пол и Горгий заняты только в первой половине беседы. Калликл, конечно же, интереснейший собеседник, но отнюдь не ему отдано всё время Сократа до конца текста.
С кем беседует Сократ в финале, если у него не остается других собеседников? С самим собой.
В «Горгие» действительно такая битва, достаточно жесткая игра на выбывание. Недаром первое слово в этом диалоге «Полемус» – война. Победитель получает всё, и в данном случае неограниченную свободу слов.
К сценографии платоновского диалога относят авторский выбор времени, места, участников и действия. Однако, в «Горгие» уместно говорить о нескольких сценах, связанных не только с внешними условиями, но и самими персонажами. Одни из этих сцен сперва невидимы, другие намеренно скрываются. Явно названа только исходная сцена – это дом Калликла. Дом афинского гражданина, частное, не публичное пространство. Частное пространство допускает большую откровенность, но и само публичное пространство в этом городе благоприятствует смелым высказываниям, потому что действие диалога происходит в Афинах, в городе, который славится самой широкой, в Греции, свободой слова, и об этом говорит Сократ.
Казалось бы, созданы все условия для свободы слова. Неудивительно, что собеседники Сократа по очереди выдвигают претензии на то, что их собственная речь совершенна свободна. И в беседе с Сократом свободная речь его собеседников подвергается испытанию. Все они терпят неудачу, но не потому, что Сократ не даёт им говорить. Они сами отказываются от дальнейшей борьбы. Они сами предпочитают молчание откровенности. Их свободная речь имеет некий пространственный предел, определяется некоторой не названной сценой, режимом истины, который для всякого человека оказывается последней опорой его бытия, его реальностью, сверх которой – молчание.
Первый собеседник Сократа это Горгий Леонтийский, прославленный оратор, софист, автор нескольких сохранившихся произведений «Оправдания Поламеда», «Похвала Елене», и в последнем из этих текстов есть фраза, которую можно считать манифестом софистического движения: «Слово –- величайший владыка». То есть свобода слова для Горгия предполагает всегда власть слова, суверенная свобода слова. Но в диалоге он выступает как ритор, автор речей, а не софист. В чем разница?
Сократ, ниже, в беседе с Полом, говорит, что софистика так же относится к законодательному искусству, как красноречие к судебному, к судопроизводству. Законодательство предполагает обладание всей полнотой власти, тогда как в суде речи произносят конкурирующие стороны.
Значит софистика так же претендует на обладание властью, а не просто соперничество. На игровом фоне софист – это обычный чужестранец, приезжий грек, мог бы законодательствовать в Афинах. Таких оснований нет. Софистов в Афинах откровенно не любят.
Другое дело респектабельное искусство красноречия, находящее применение в судах и советах демократического полиса, где слово противостоит слову. И даже если оратор выступает с показательной речью, а Горгий делал такие выступления, он противостоит публике, стремится преодолеть её недоверие, убеждает.
Риторика прекословия предполагает некоторые испытания, она субверсивна, выражаясь современными терминами. Софистика свободна от испытания, она уже располагает всей властью, она суверенна. Свободная речь Горгия колеблется между этими двумя возможностями. В начале диалога он называет свое искусство скромно – красноречие, однако выдвигает претензию, обнаруживающую его исключительные амбиции.
Это противоречие целиком и полностью носит в себе сам Горгий, а Сократ лишь его показывает. Сократ спрашивает Горгия, в чем суть риторического искусства, что такое искусство, которым владеет Горгий. По форме это стандартный определительный вопрос, что есть икс, неизвестное - прекрасное, благо, справедливость. Сократ часто задает такие вопросы и, казалось бы, здесь Сократ занимается обычным делом, он требует определение всего на свете.
Нам известно об этой особенности Сократа со времен Аристотеля, который сказал, что Сократ первым начал применять метод определений, и в ХХ-м веке эта деятельность уже внушает подозрение.
Делез, например, видит в ней чистый логический экстремизм. Он пишет, что Платон сталкивает Сократа то с юношей, то с упрямым старцем, то с известными софистами, то со всеми без разбора. Такой логический террор. И каждому Сократ хочет навязать определительную форму вопроса, исключить иные возможности речи.
Еще раньше, Ницше обвиняет Сократа в установлении власти логической формы над природой человека, в изобретении тирании разума. Арендт, в свою очередь, обвиняет Платона в установлении тирании истины. Для Ницше Сократ – это первый теоретический тип человека, для Арендт Платон –это создатель теоретического образа жизни. Суть в одном и том же.
Сократ в V-м веке до н.э. через свое влияние на Еврипида губит греческую трагедию, а в ХХ-м веке платонизм губит истину политического бытия людей. Ницше с негодованием пишет: «До Сократа, в хорошем обществе чурались диалектических манер. Они считались дурными манерами, они компрометировали. И, что сперва требует доказательства, то имеет мало ценности».
Ницше противопоставляет декаденту Сократа и благородных, лучших людей.
В доме Калликла собралось именно хорошее общество. Первый вопрос, который задает Сократ, буквально значит «В чем мощь, сила, способность искусства Горгия?».
Логический интерес у Сократа не первичен. Он возникает после претензии Горгия на уникальность, на первенство, на обладание лучшим, на власть над другими людьми. Доказательства требует сама власть Горгия, а не логическая её теорема. Горгий буквально предлагает, приказывает всем собравшимся задавать ему вопросы, какие кто из присутствующих в доме пожелает, и обещает ответить на все подряд.
Мощь искусства Горгия проявляется в полном владении речевой ситуацией в доме Калликла, среди присутствующих. На любой вопрос-вызов он даст достойный ответ. Уже в этой формулировке скрыто противоречие – «абсолютная власть», которая действует над ограниченным пространством. Это противоречие между абсолютным, но ограниченным, Горгий не разрешает. Свобода его речи всегда лимитирована, прежде самим Горгием с первой же фразы.
Сократ выставляет это противоречие на всеобщее обозрение. Логическая форма лишь закрепляет, фиксирует реальность. Горгий тут же сам неизбежно выходит за пределы видимой сцены. Он говорит: « Я утверждаю, что ни разу, за много лет никто не задал мне вопроса, который бы меня озадачил». Буквально: «Никто не спросил у меня ничего нового».
Горгий недовольствуется властью над тем, что происходит здесь и сейчас. В своей фантазии он претендует на абсолютное господство над всякой речью, над всем вообще, что может быть сказано.
Претензия Горгия обоснована тем, что он владеет некоторым искусством.
Что же такое искусство? Об этом говорит Пол: «Люди владеют многими искусствами, искусно открытыми в опыте. Ты опытен - и дни твои направляют искусство, неопытен – и они катятся по прихоти случая».
Искусство это то, что позволяет человеку противостоять случаю, вероятности, судьбе, проходить испытания при встрече с реальностью.
Искусный властвует над случайностью. Он повелитель судьбы.
Горгий бросает вызов случаю, представленному случайными вопросами случайных людей, собравшихся в доме Калликла. Состязание искусства и случая – это спор уникального и вероятного. Искусство слова это нечто исключительное, большинство людей ему не причастны, поэтому их речь не свободна, она подчиняется условиям, случаю. И в споре обычных людей шансы участников равны. Вероятность успеха такой в встрече рассчитывается практически математически. Искусство позволяет игнорировать все подобные расчеты и среднюю вероятность успеха.
Горгий одолеет любого. Это совершенно невероятно. Это и есть свободная речь. Она аномальна, она противостоит норме и большинству, и поэтому ей чужда обычная справедливость, которая принимает в расчет других людей. Если тема справедливости в речи Горгия возникает, то только вынужденно. Это бремя того, что его претензия на абсолютную свободу наталкивается на некоторое ограничение. О том, что такое искусство, рассказывает Пол, а не Горгий. Пол удивительный персонаж, он постоянно «выбалтывает» то, что другие скрывают, для него свобода речи не достижение. Его описание искусства позволяет понять, в чем проблематичность свободы мастера. Искусный, как бы лучший в некоторой области опыта, он господин в своей сфере, предел который важно знать, ведь она может затрагивать интересы других людей. Поэтому Горгий старательно это скрывает, ограничивает область своего могущества. Он говорит о том, что он принимает вопросы от присутствующих здесь людей. Однако Пол не видит нужды в таких ограничениях, для него очевидно, что область искусства слова не просто дом Калликла, и речь идет о прекраснейшем из всех искусств.
Он говорит: «Лишь всеми этими искусствами разные люди избирают разное в разных целях, но лучшие избирают лучшее. К лучшим принадлежит Горгий, который причастен к самому прекрасному из искусств».
Искусство слова претендует на власть над другими искусствами.
Когда Сократ спрашивает, что это за искусство, он не просто требует определения. Проблема Горгия в том, что он страстно желает, но не смеет расширить область власти риторики. Горгий не упускает случая похвалить свое искусство, благодаря которому он достиг процветания в чужом городе, но может сказать только «Я лучший среди присутствующих». Он не смеет открыто претендовать на первенство в городе.
Сократ заставляет Горгия точно определить сферу применения красноречия, на что направлена скрывающая в речах сила. Горгий вынужден признать, что красноречие - это способность убеждать словом и судей в суде, и советников в совете, и народ в народном собрании. Такова реальность, политически ценная для проверки искусства Горгия, которую софист утаивал, демонстрируя красноречие в частном доме. Сократ доволен: «Сейчас ты ближе всего показал, что ты понимаешь под красноречием».
То есть таков требовался ответ на определительный вопрос «Что такое искусство?». Показать область применения – сцену, связанную с реальностью этого искусства. На этой сцене Горгий не рискует уже говорить свободно. Вот «режим истины» для Горгия. В своем «режиме истины» человек отвечает за сказанные слова. Неверное слово здесь может стоить жизни.
Горгий признает, что в полисе искусство слова неизбежно касается темы справедливости, но справедливое, законы – это область абсолютной суверенности самого полиса. Чужак не смеет претендовать на то, чтобы определять справедливое в афинском обществе, поэтому Горгий сразу же соглашается с Сократом, что он всего лишь внушает веру в справедливое, но никак не знание.
Но это не спасает Горгия, ведь вера отличается от знания просто: знание суверенно, оно собственность обладающего знанием, а вера – это нечто заимствованное. Это заимствованное понимание о справедливом, чужое мнение. Если оратор внушает веру в справедливое, он лишает своих слушателей суверенного знания о справедливости. Он буквально совершает государственный переворот.
Теперь, когда условие речи Горгия полностью выявлено, Сократ сам просит софиста рассказать о божественной силе красноречия. Прежде Горгию было не трудно прославить мощь своего искусства, когда реальная сцена была еще скрыта, но теперь происходит перелом. Причем без вмешательства Сократа.
Горгий произносит длинную свободную речь, ему никто не препятствует, а до этого Сократ старательно мешал Горгию, он заставлял Горгия давать краткие ответы. Но внезапно похвала красноречию, торжество свободной речи превращается в ее оправдание.
«Не существует предмета, о котором оратор не сказал бы перед толпой убедительнее, чем любой из знатоков своего дела...» , - говорит Горгий, всё ещё прославляя красноречие. - «Но к красноречию нужно относиться так же, как ко всякому прочему средству состязания».
Т.е. в этот момент исключительность красноречия уступает место обыкновенности, нормальности. Тут же возникает тема справедливости. Горгий продолжает: «Ведь другие средства состязания не обязательно превращать против всех подряд, лишь по той причине, что ты выучился кулачному бою... Не обязательно по этой причине бить друзей, увечить их и убивать. Красноречием надлежит пользоваться по справедливости... Ненависти, изгнания и казни, по справедливости, заслуживает злоумышленник, а не его учитель».
Горгий искусно маневрирует между различными сценами полисного пространства. Он мастер своего дела. Но он учит своему искусству других, получает за это плату. Красноречие может быть опасно, несправедливо. Отвечать за ученика придется его учителю. Горгий заранее заготовил себе апологию на черный день. В платоновской апологии Сократа тема ученичества тоже не просто так затрагивается. Поспешная апология компрометирует все претензии софиста на абсолютную власть своего свободного слова. Сократ спрашивает Горгия стоит ли продолжать, и Горгий уже сомневается. И после этого Сократ сводит, наконец, рассуждение к формальному противоречию. Если красноречие учит справедливости, то ученик, оратор не может быть несправедливым. К чему тогда апология? Чего боится Горгий? И Горгий уже неспособен объяснить стесненность своей речи. Он выставлен, как бы, на свою сцену. Он замолкает, и в разговор вступает другой собеседник.
Следующий собеседник Пол. Пол не видит реального условия свободной речи Горгия. Он не понимает причины его поражения и усматривает в происходящем какое-то логическое недоразумение. Пол принимает политическую ситуацию за логическую. Он упрекает Сократа в неподобающем ведении разговора, буквально «неотесанном», каком-то деревенском. Сам Пол открыто говорит вещи, которые Горгий предпочитает не озвучивать. Пол так же предлагает любому спрашивать его, кто о чем вздумает, поскольку уверен, что сможет ответить. Но почему, собственно, свободна речь самого Пола? Сократ предлагает объяснение, которое отвечает действительности.
В Афинах, вообще, принята свобода речи. Это афинская демократическая норма. Но почему полис сдерживает речь Горгия, но не препятствует речи Пола? Они оба чужие в этом городе.
Это любопытный вопрос, решение которого, по-настоящему, открывает для нас кто такое Пол. Этот персонаж остается наиболее недооцененным в диалоге. Если Горгий – прославленный софист, Калликл, пусть даже он фиктивный персонаж – увлекает читателей своими радикальными взглядами, то Пол, реальная историческая фигура, оратор, автор учебника по красноречию – ничем особенным не примечателен. Его беседу с Сократом можно было бы считать самой унылой частью дискуссии, если бы не одно обстоятельство. Пол совершенно обычный человек. Но нет большей экзотики в платоновских диалогах, чем самые обычные люди. Сократ у Платона не редко беседует со столь выдающимися личностями, что читателю приходится напоминать о том, что бывают же и обычные люди.
Так, например, происходит в «Государстве», где Сократ предлагает первый скромный набросок справедливого полиса, для которого у его амбициозных собеседников не находится других слов кроме брани. «Город свиней».
«Да вовсе нет, нормальный, здоровый город», – отвечает Сократ. – «Вполне для меня подходящий». И это для Сократа, которого Федр в одноименном диалоге называет «атопичнейшим», т.е. буквально самым неуместным, самым необыкновенным человеком. Аномальный Сократ выступает в «Государстве» на стороне нормы, а в «Горгие» он находит верные слова для беседы с обычным человеком – Полом.
Норма не является проблемой для аномального Сократа. Это удивительное обстоятельство, к которому следует еще вернуться, оно совершенно не рядовое. Например, норма является самой главной проблемой для Калликла, который тоже является аномальным человеком.
Что, собственно, говорит Пол – что речь нормального человека в обществе, гарантирующем свободу слова, свободна. Этот политический идеал почитаемый сегодня.
В чем проблематичность этого идеала? Пол не замечает переключения между сценами, на которых выступает Горгий. Для Пола сцен, в принципе, не существует, поэтому он уверен, что его речь всегда свободна.
Но для Горгия некоторые сцены, например, полис, определяли реальность его существования, поскольку там решались вопросы жизни и смерти.
Как получает доступ к своей реальности Пол, если он не ориентируется на условия своей речи, если он не замечает различия между выступлением в частном доме и в народном собрании?
Сократ делает поразительную вещь. Он наглядно изображает невидимый план, в пределах которого замкнута свободная речь Пола. Для этого не годится, конечно, знание плана города, но подходит другая наука, так же связанная с различением мест – геометрия.
Пол и Сократ беседуют на языке геометрии. Отнюдь не любой готов говорить на этом языке. Калликл, например, даже не способен его выносить.
Но именно на этом языке общается большинство людей. Естественно, геометрия, о которой идет речь, не связана с построением геометрических фигур и с доказательством теорем. Она, скорее, относится к тому, что можно назвать операциями с распределенным пространством, часть которого сравнивают между собой, подставляют в отношения и пропорции.
Это совсем не примитивная «доэвклидовая» геометрия. Напротив, лишь в ХХ-м веке философы догадываются обобщить все такого рода манипуляции с распределенными пространствами, которые равным образом применимые что в школьной геометрии, что в продвинутой науке, что в повседневном мышлении, и дать им сводное имя. Это логика репрезентации, логика наглядного представления и манипуляции с уже представленным. Такова логика науки и логика человеческой нормальности вообще, логика правильного, рационального, аналитичного, последовательного мышления.
В ХХ-м веке философы говорят, что такое мышление всегда как бы связано с некоторым рисунком, репрезентацией реальности, картиной мира.
Сократ в «Горгие» аккуратно вырисовывает изображение, сцену, внутри которой полностью помещается свободная речь Пола.
Почему Сократ догадывается, как нужно говорить с Полом? Пол молод, про него говорится, что он «молодой и шустрый, настоящий жеребенок» (463е), но он уже не юнец. Он автор учебника по красноречию, родом из Сицилии, приехал в Афины искать успеха, т.е., как бы, он мог приобрести некий опыт. Он опытен, но при этом ещё и не испытан, он ещё не знает, что откровенное слово всегда встречает некоторое сопротивление. Это может значить только одно – Пол нормальный человек, его речь совершенно банальна, поэтому она не знает никаких границ, потому что ей никогда не приходится их преступать. Калликл позже ставит диагноз – Пол «треножен» и «взнуздан». Жеребёнок, но треноженный и взнузданный.
Именно этот диагноз – нормальность Пола – Сократ демонстрирует геометрически. Если верить Полу, искусство возникает как бы само собой, автоматически. Именно поэтому он совершенно не озабочен тем, что доставляет головную боль Горгию проблемой власти искусства. Искусство самозарождающееся как бы естественным образом безопасно. Эмпирия, опытность такого рода адаптивна. Она приспосабливается к условиям, а не меняет их.
Сократ проводит первую геометрическую линию раздела, он отличает искусство от простой опытности, эмпирии. Искусство не адаптивно, по его мнению, но активно. Можно сказать, в том же смысле, в котором употребляет этот термин Делез. То есть, оно способно выдержать некоторые испытания. Не просто возникает автоматически, вследствие эмпирии, но обязательно выдерживает некоторые испытания. А значит, выдерживая такое испытание, оно оказывается способным преодолевать нормы ограничения, устанавливать свою власть и править людьми.
И Сократ предлагает нелестную репрезентацию места красноречия среди других занятий, и самое удобное – это, действительно, изобразить такого рода картинку. Потому что действительно логика репрезентаций – это логика картинок.
Сократ делит все человеческие занятия на две группы: политические и угоднические. Политические занятия обладают собственным пониманием блага, лучшего, а угоднические занятия ориентируются не на уникальное знание лучшего, потому что лучшее всегда в единственном числе, это что-то уникальное, аномальное. Угоднические занятия ориентируются на то, что приятно вообще людям, большинству. То, что принято считать приятным.
Дальше, все эти занятия делятся, в каждом случае, на две группы – одни здесь направлены на душу, другие на тело. И среди тех занятий, которые направлены на душу, в этом случае являются законодательные и судопроизводство. Законодательство – то, что обладает суверенной властью, оно не встречает никакого сопротивления, не предполагает никакого соперника. Это просто в том случае, когда требуется установить какие-то законы, проявление выражения суверенной воли. Судопроизводство, напротив – то, что касается прения сторон.
Врачевание, гимнастика – это как бы политические занятия в том смысле, что они всегда интересны, уникальны.
Угоднические искусства направлены на душу и на тело, и среди тех, которые направлены на тело, выделяются плотское дело и украшение телесное (косметика разного рода), среди тех, которые ориентируются на душу, выделяется софистика и красноречие.
И, таким образом, Сократ с помощью этой картинки предлагает разного рода пропорции. Например, он говорит, что софистика относится к законодательному искусству так же, как красноречие к судопроизводству. Т.е. вот эта вот матрица. Это совершенно как в современных терминах логики репрезентации: у нас есть некоторая картинка, есть распределенное пространство, и можно совершать некоторые операции, можно ставить пропорции, подобия и т.д.
Сократ ровно это и делает. Он предлагает эту картинку и поселяет в ней нормального человека – Пола, и получается, что Пол не может из неё выбраться. Он настолько нормальный, что вот эта картинка совершенно запирает его в себе. Такой лабиринт, из которого он не способен выбраться.
Основание для этой картинки, для этой репрезентации Сократ называет, что важно ввиду последующего разговора с Калликлом, что эти различения он проводит между политическим искусством и всяческими угодническими занятиями, это различие по природе. Политическое всегда направлено на достижение своего, а угодническое это нечто, направленное на то, чтобы угодить другому. Такая, своего рода, странная справедливость, чтобы угодить большинству.
Ещё одно основание - это отличение между знанием и вероятностью. Буквально, отличение между «знанием» и «стохастикой» (вероятностью).
И эта картина, в которой красноречию достается весьма скромное место угоднического занятия, направленного на душу, конечно, противоречит тезису Пола, что красноречие способно выступить против случайных обстоятельств, быть подлинным искусством.
Так как же Пол пытается выбраться из этого лабиринта? Он поначалу возмущается, он считает, что риторы – это тираны в городе, они убивают, кого захотят, отнимают имущества, отправляют в изгнания. Т.е. они очень могущественные. Как же можно им отводить такое скромное место в городе?
И Пол вновь, по неосмотрительности, открывает правду. По существу, он говорит, что в Афинах царит тирания риторики, и такая правда может стоить ритору жизни. Горгий ее боится, а Пол ее даже не замечает. Он даже не замечает, что здесь есть какая-то опасность. Для него это просто апелляция к очевидности, к мнению большинства, к тому, что является для него самым вероятным претендентом на истину.
Сократ возражает парадоксально, вопреки любой вероятности: «Тираны и риторы обладают самой незначительной силой». Т.е. они даже не делают того, что хотят.
«Тираны не делают того, что хотят» – это совершенно невероятное утверждение. И Пол оказывается не готов к тому, что речь – что своя, что чужая – способна говорить нечто, выходящее за рамки общепринятого и банального. Он не находит слов для возмущения. Возникает странная ситуация. Пол – нормальный человек, который говорит о преимуществах тирании, а Сократ, это аномальный человек, который говорит о справедливости. Но Пол не способен сказать по своей теме ничего исключительного. Речь правильного человека о тирании крайне беспомощна. Сократ спрашивает у Пола, что такое тираническая свобода.
Пол отвечает: «Свобода – делать в городе, что сочтешь нужным. Убивать, отправлять в изгнание. Одним словом, поступать, как тебе вздумается». На что Сократ замечает, что такого рода неслыханной тиранической властью обладает любой, кто явится с кинжалом на рыночную площадь. «Исключительное» оказывается самым банальным. Пол не обладает знанием удивительного, а философия начинается с удивления, и поэтому Сократ может говорить удивительные вещи. Поэтому Пол вновь заимствует чужой пример. Он говорит, что Архелай пошел на всемыслимое преступление ради власти над Македонией. Большинство людей позавидуют его счастью, но Сократ готов в одиночку выступить против толпы лжесвидетелей. Его интересует только согласие самого Пола. Сократ выдвигает свои аномальные, удивительные, буквально атопичные тезисы:
«Риторы и тираны не делают того, чего хотят» (467b)
«Лучше претерпевать несправедливость, чем поступать несправедливо» (469b)
«Несправедливый несчастлив» (471a,d)
«Несправедливый особенно несчастлив, если остался безнаказанным» (472e)
«Лучше понести наказание за несовершенную несправедливость, чем остаться безнаказанным» (474b)
На что рассчитывает Сократ с такими невероятными тезисами? Против него выступит большинство людей, а за него разве только истина, но этого для Сократа совершенно достаточно, поскольку он уверен, что истину нельзя опровергнуть. Это определение истины по Сократу. Истина это то, что выдерживает все испытания. Только подлинное искусство причастно к истине и реальности, и такое искусство обладает властью, а значит и преображающей силой.
Сократ геометрически показывает, как нормальный человек Пол, ориентирующийся на мнение большинства, беспомощен против любой аномальной власти. В данном случае власти искусства диалектического.
Нормальный человек обладает самым абстрактным видением реальности, он верит в последовательность ходов, в правила вывода. Он не видит за картиной мира реальность. И для начала Сократ производит эксперимент, если хотите. Пол не может не признать что, с одной стороны, «причинять несправедливость отвратительнее, чем терпеть несправедливость» (474c).
Большинство согласится. Но, с другой стороны, вопреки тезису Сократа, Пол считает, что терпеть несправедливость хуже, чем причинять несправедливость. Сократ расчерчивает логический лабиринт, границы которого для Пола оказываются непреступными. Смотрите – причинять несправедливость отвратительно. Отвратительнее, чем терпеть несправедливость.
«Терпеть несправедливость это плохо. Хуже, чем причинять несправедливость» – так считает Пол.
Сократ хочет показать, что на самом деле причинять несправедливость тоже плохо. Тоже хуже, чем терпеть несправедливость. Он хочет, чтобы Пол «направился» сюда.
Сократа здесь обвиняют в том, что он предлагает ему ложное заключение, которое легко опровергнуть, но, на самом деле, это умозаключение легко опровергнуть, но не для Пола. В этом вся «фишка», потому что нормальные человек Пол не способен с этим справиться. Сократ ему говорит «Вот смотри, отвратительное, о котором мы ведем речь, противоположно прекрасному, а прекрасное – это благо. Следовательно, отвратительное, это зло, и причинять несправедливость, отвратительное, тоже плохо, это тоже зло».
Всё. Это элементарная картинка, но Пол совершенно не способен из нее выйти. Это как бы геометрическое доказательство нормальности Пола.
И, добившись этого скромного успеха, Сократ уже отваживается на подлинную интеллектуальную авантюру. Пол, с одной стороны, не может не признать, что справедливое всегда прекрасно, но, с другой стороны считает, что для несправедливого понести наказание хуже, чем быть безнаказанным.
И, во-первых, тем же самым способом Сократ заставляет Пола признать, что несправедливость, все таки, зло для совершившего ее, потому что это вроде как болезнь, и болезнь естественно зло для того, кто ее носит, поэтому несправедливость тоже зло для того, кто ее совершает. Это тоже самое. Фактически воспроизведение той же самой схемы, но в этом случае Сократ не останавливается на достигнутом. Он заставляет Пола двигаться дальше по начерченному плану, и Пол совершенно не способен уйти с этого пути, и делает уже совершенно нетривиальные выводы.
Они кончают на том, что, если твой враг несправедливо обидел другого человека, нужно всеми средствами добиваться, чтобы он оставался безнаказанным и к судье не попал. А коли, все-таки, попадет, надо подстроить так, чтобы твой враг благополучно избежал наказания; если награбил много золота – ничего бы не возвратил, а несправедливо, нечестиво растратил все на себя и на своих; если же совершил преступление, заслуживающее смертной казни, то не умер бы никогда. Пусть живет вечно, оставаясь негодяем, или, во всяком случае, прожил как можно дольше, ни в чем не изменившись.
На основании предпосылок, согласующихся с мнением большинства, собеседники приходят к заключению, явно расходящемуся с общепризнанным. Пол загнан в угол: «Мне, Сократ, это кажется нелепым, атопичным. Но с тем, что говорилось ранее, у тебя, по-видимому, все согласуется».
И вот это согласие всего со всеми для Пола самое главное, это предел его свободной речи, его независимого суждения о реальности.
Норма оказывается неспособной противостоять натиску аномалии. По сравнению с Полом, Сократ в этой части беседы кажется грубым, агрессивным, почти неприличным. Но всякая исключительность, на самом деле, неприлична на фоне общепринятого.
И, тем не менее, для Платона, в отличие от современных мыслителей, норма – не проблема. Он не считает норму банальностью, злом. Она часть его полиса и, более того, часть каждого человек. Она пассивно допускает другим решать за себя, что такое реальность, что такое добро и зло, что такое справедливость. Но значит она готова, в частности, к принятию справедливости весьма радикального толка, но, впрочем, как и крайней несправедливости, для которой у нее находится вполне рациональные житейские объяснения. Арендт в «Истоках тоталитаризма» пишет об этом поразительном свойстве преступных режимов, их массовая идеология отличается удивительной логической стройностью. Арендт делает вывод, что «логика» виновата. Для достижения политической свободы необходимо отказаться от логики нормы и репрезентации, нужно делать ставку на уникальность политического суждения. Образцовый случай посредственного человека, творящего величайшее зло, описан в книге Арендт «Эйхман в Иерусалиме». Эйхман мыслит нормативно, аналитично.
Формальная правильность умозаключений ничуть не мешает ему планомерно организовывать массовые убийства. Но есть и обратные функции, когда нормальный человек, отдающий себя в полную власть рациональных доводов, допускает величайшую несправедливость по отношение не только к другим, но и к самому себе.
Рассуждения платоновских персонажей обнаруживают поразительное сходство с аргументами героев Маркиза де Сада. В частности, добродетель Жюстины чисто рассудочного свойства, и ритор Пол, обычный человек, в иных обстоятельствах мог бы оказаться или Жюстиной, или Эйхманом, причем это не его выбор. Это случай, судьба, вероятность, которая определяет модель нормального поведения в самых ненормальных условиях.
Но для Платона и Сократа посредственность никогда не является проблемой, потому что они верят в активную силу философии. После ницшианства философии не доверяют или видят в ней лишь нового морального тирана, поэтому нормальность у них всегда заранее, как бы, проклята. Банальность – зло. Нормальность становится злом, тогда как воплощение зла для Платона и Сократа это тиран, а не нормальный человек. После ницшианства полагают, что умения Сократа говорить на языке геометрии, делает его самого рационалистом, рупором приличного морального поведения. Однако Сократ аномальный человек. Беседа с Полом, это пример его справедливости, мирная встреча аномалии с нормой. И на этом, в беседу Пола и Сократа, вторгается Калликл, но он не прерывает его. Пол просто исчерпал свои возможности.
Калликл воплощение трансгрессии, преодоления нормы и границ, антипод нормального человека. Калликл – любимый антиплотонический персонаж европейской постницшианской мысли. Делез в книге «Ницше и философия» 1962 года фактически отождествляет Калликла Ницше.
«Сходство поразительное», - пишет он. - «Кажется, что Ницше близок к Калликлу, а позиция Калликла получает естественное завершение у Ницше».
Делез пытается показать, что в споре с Сократом Калликл все-таки первенствует. Это таким образом важное состязание, результат которого оспаривается вот уже две тысячи лет.
Для Калликла невыносим сам язык геометрии, на котором беседуют Пол и Сократ. С точки зрения постницшианцев – Хайдеггер, Арендт, Делез и др., язык геометрии, так сказать, вообще научный язык, рациональности, нормы, справедливости – это и есть родной язык платонизма, на который у них аллергия.
Европейский мыслитель ХХ-го века изобретает в пику Платона совершенно особый язык – язык свободы, язык спонтанного желания. Калликл – это, как бы, агент свободы, засланный из будущего в прошлое, дающий достойный ответ платоновскому Сократу. Но может быть и наоборот.
За три года до Делеза, Доддс, автор классического комментария к «Горгию» 1959 года, так же обнаруживает сходство между Калликлом и Ницше, но уже высказывает иную гипотезу. Ницше был во многих аспектах своей мысли незаконным и нежелательным порождением.
Калликл своей яркой речью высказывает главные претензии, которые европейские мыслители ХХ-го века адресуют Сократу и Платону.
Калликл настаивает на двух приоритетах: политики перед философией и природы перед законом. В первом случае, к Калликлу могла бы присоединиться Арендт, утверждающая практически тоже самое в своей лекции «Философия и политика», но странным образом Арендт обходит молчанием имя Калликла. Не ссылается на его аргументы, хотя они в точности предвосхищают все то, что она сама говорит.
Во втором случае, на стороне Калликла выступили бы Хайдеггер или Делез.
Когда Сократ говорит на языке геометрии, он дает повод подумать, что это родная речь его философии. Однако, между Полом и Сократом существенная разница. Сократ аномален, он на самом деле гораздо ближе к Калликлу.
Калликл это один из самых загадочных персонажей платоновских диалогов, о котором в афинской истории вообще ничего неизвестно, кроме того, что сказано в диалоге «Горгий». Исследователи спорят, считать ли Калликла реальным или фиктивным персонажем. Доддс считал Калликла реальной исторической личностью, он объяснял отсутствие информации тем, что Калликл погиб совсем молодым в годы афинской гражданской смуты, т.е. буквально через несколько лет после разговора, который происходит здесь.
Даже если и так, то в 380-е годы, когда создавался диалог «Горгий», то есть через двадцать лет, примерно, после драматической даты, Платон был чуть ли не единственным, кто мог вообще помнить Калликла.
Даже имя его был стерто из памяти большинства афинян, не говоря уже о его взглядах. Платону незачем было опровергать взгляды реального Калликла. В любом случае, автор диалога обладал чрезвычайной свободой в создании этого персонажа.
Калликл – это изобретение Платона. Платону не нужно было опровергать взгляда Калликла, напротив, для авторской сверхзадачи, для аномальной свободы и справедливости Сократа требовался особый персонаж, которого невозможно было встретить среди реальных исторических личностей. Платону приходится изобрести идеального врага. Но именно идеальный враг, Калликл, оказывается самым дружественным к Сократу среди участников диалога. Об этом говорится в 485e.
Между ними много общего. Сократ охотно шутит на этот счет. Он говорит: «Мы с тобой, Калликл, ныне испытываем одно и то же, мы оба влюблены, и каждый из нас двоих сразу: я – в Алкивиада и философию, ты – в афинский демос и Демоса, сына Пирилампа.
Пириламп – это отчим Платона. Т.е. Калликл, если он реальная фигура, то он должен был быть достаточно близким знакомым Платона.
Влюблены – Эрос движет как Сократом, так и Калликлом. Эрос – эллинское имя аномалии, трансгрессии, преодоления норм, правил, расчетов и вероятности. Об этом пишут Фукидид, Аристофан, Геродот, этому посвящены специальные диалоги Платона «Пир» и «Федр», об этом, собственно, «Илиада» Гомера. Сократ не хуже самого Калликла или современных философов знает язык свободы и спонтанного желания. В «Пире» Сократ даже утверждает, что это единственное, что он знает. Но в том же диалоге Сократ различает два вида эротической трансгрессии: тираническую и философскую. Ровно об этом их спор с Калликлом.
Калликл без труда покидает пределы логической сцены, ставшей ловушкой для Пола. Калликл раскрывает секрет успеха Сократа. Тот сыграл на невозможности для Горгия и Пола преодолеть стыдливость, сказать вещи, неприятные большинству. Стыдливость – это боязнь выразить желаемое по природе из опасения преступить предписанное законом. Сократ «коварно играет словами», он апеллирует то к природе (желанию собеседника), то к закону (стыдливости и нормальности собеседника), чтобы в итоге привести собеседника к самопротиворечию. Желание собеседника вступает в противоречие с его стыдливостью. Использование такой двойной технической бухгалтерии позволило Сократу «стреножить» собеседников и обосновать свои тезисы.
Но Калликл не из таких. Его речь откровенна и свободна, это признает Сократ. Калликл не испытывает стыда, не боится откровенной речи, он – «парресиаст»(487d).
«Парресия», откровенная речь, условия веридикции философской речи – это тема Фуко, который открывает ее для себя в последние годы жизни через интенсивное чтение Платона, в том числе диалога «Горгий».
Калликл откровенно выбирает правду природы и без стыда утверждает, что по природе хуже и постыднее терпеть несправедливость, чем причинять ее, пусть это и противоречит мнению большинства. Крайне важно обоснование, приведенное Калликлом: «Переносить несправедливость – это удел рабов» (483b)
Калликл отважный протагонист свободы в этом диалоге. Законы и установления большинства людей направлены на подавление свободы, на превращение людей в рабов. Большинство людей слабы, «нормальны» – они охотно, по доброй воле, довольствуются равной для всех участью, и разговор Сократа с Полом лишний раз подтверждает этот мнение. Но есть другие люди, исключительные по природе, им всегда мало назначенного по норме. Их природа не способна удовольствоваться посредственной жизнью, их свобода преступна и нелегальна. Нарушение общественных установлений, социальной справедливости для таких людей справедливое по природе, поскольку, стремясь к аномальной свободе, выдающийся человек воздает должное своей собственнойприроде. Словно предвосхищая современную критику репрессивной власти общества и практик социализации, Калликл говорит:
«Мы, общество, берем лучших и решительных людей в детстве, словно львят, и приручаем заклинаниями и ворожбою, внушая, что все должны быть равны и что именно это прекрасно и справедливо. Но если появится человек, достаточно одаренный природой, чтобы разбить и стряхнуть с себя оковы, я уверен - он освободится, он втопчет в грязь наши писания, и волшебство, и чародейство, и все противные природе законы и, воспрянув, явится пред нами владыкою бывший раб. Вот тогда-то и просияет справедливость природы». (483e -484а)
Эти слова Калликл подтверждает цитатой поэта Пиндара, где прославляется «царь-закон», закон природы, превосходящий все человеческие предписания. Речь завершается утверждением приоритета политической жизни над философией. Философией следует заниматься в меру, ради образования, в юношеском возрасте. Избыток философии губит человека.
«Задержавшись» в философии, человек остается без того опыта, который нужен для того, чтобы стать достойным и уважаемым гражданином. Человек оказывается зажат в своем поведении. Он смешон, в нем что-то рабское, он теряет мужественность, лишен славы, сторонится «середины полиса», обречен на маргинальное прозябание, неспособен на свободное, громкое и дерзновенное слово.
Философия постыдна. Роковой для философии оказывается любое серьезное столкновение с реальной жизнью. Философия бессильна, именно поэтому она гибельна в момент испытания. Калликл заранее уверен в победе над Сократом, но из дружбы не злоупотребляет своим преимуществом. Сократу просто повезло встретить друга, в иных обстоятельствах его ожидает гибель.
Грандиозная речь Калликла – это “locus classicus”, на двух страницах платоновского текста собраны все ключевые темы современной европейской мысли. Здесь можно увидеть, как предвосхищаются – «сверхчеловек», белокурая бестия (Ницше), логика различия, имманентность природы (Делез), дисциплинарная власть знания (Фуко), истина политики перед философией (Арендт), истина поэзии перед философией (Хайдеггер), но самое главное – это оправдание и утверждение аномальной свободы, творческой свободы «художника с бронзовым взглядом». Калликл говорит о самом важном – о достоинстве человеческого бытия: «Может ли в самом деле быть счастлив человек, если он раб и кому-то повинуется? Нет!» (491е).
Подлинный творец не может стыдиться своей свободы, иначе он совершает преступление против себя и своего призвания в этом мире. Природный закон – закон неравенства и различия, когда благом обладает лучший, но это справедливо.
Природная справедливость не принимает в расчет норму, большинство, других людей, сообщество. Она всегда проявляет себя как власть экстраординарного, чуда.
Калликл называет имя того, кто возвышается над большинством – это тиран. Феномен тирании невозможно понять, полагаясь на рассуждения обычного человека, такого, как Пол, который не ведает аномальной свободы. Разговор о тирании не касается ее истины, если не видеть в тирании радикальный ответ на проблему человеческой свободы. Иначе невозможно понять, о какой истине по-прежнему говорит Хайдеггер в 1953 году, после войны, в скандальном тексте «Введение в метафизику», упоминая о националистическом движении. Невозможно понять, почему в своем курсе «О сущности истины» 1934 года Хайдеггер интерпретирует «Государство» Платона, говоря о том, что идея блага – это просвет бытия, реальность, к которой прикасаются лишь немногие избранные, самые выдающиеся художники и поэты, что это и есть высшая человеческая свобода. И тут же, на лекции, призывает нового вождя нации быть еще более радикальным в установлении революционной власти.
Если мы скажем, что никакой философской проблемы здесь нет, то мы останемся вместе с Полом, на уровне представлений о тирании людей, никогда не сталкивавшихся с потребностью в свободной речи. Постницшеанцы ожидают от нас именно этого. Они уверены, что любые опровержения Калликла сводятся к тому, что Сократ уже высказал на геометрическом языке в разговоре с Полом. С этой точки зрения, разница между Сократом и Полом невелика. Даже в своем описании философии Калликл как бы подставляет вместо Сократа нормального человека, того же Пола. Это Пол никогда не знал испытания, и поэтому он не понимает, как возможно дерзновенное слово. Это он не смог бы ничего возразить обвинителю, который потребовал бы для него смерти, обосновав приговор рациональными доводами. Это Пол, как замечено выше, лишен мужества, и в определенных условиях его ожидает участь Жюстины. Но именно к этой моральной норме среднего человека, по мнению современных антиплатонистов, и стремится редуцировать человеческую свободу Платон в диалоге «Горгий». Калликл изображает Сократа Полом, а Сократ, с точки зрения противников Пола, как бы заставляет Калликла признать себя Полом. Диалог между ними стопорится на середине, на торжестве абсолютной банальности. Ответить Сократ сможет, только показав реальность своей философии. Откровенность собеседника радует Сократа, он мечтает пройти новое испытание, ещё приблизиться к истине. Встреча с Калликлом – исключительный случай. Это новый опыт. Состязания с Горгием и Полом уже не способны проверить Сократа. Калликл, по словам Сократа, это лучший из тех камней, которыми берут пробу золота.
Сократ знаком с обоими языками – геометрическим и эротическим – на которых говорят его собеседники. Но Калликл делает то же умозаключение, что и многие европейские философы ХХ-го века, решившие, что все дело в выборе верной логики мышления. Способность Сократа к переключению между языком геометрии и эротики, свободы и справедливости, они понимают только как стремление обмануть и подавить свободу. В отличие от Пола, Сократ знает, что такое аномалия, но использует свое знание, якобы, только для того, чтобы привести аномалию к норме. Разговор Калликла с Сократом дает повод к такому суждению. Сократ хвалит умеренный образ жизни, умение довольствоваться тем, что имеешь, душевную гармонию, добродетель, даже описывает в общих чертах геометрически правильное строение космоса. Это благопристойная и посредственная картина, в ней нет ничего выдающегося, а значит и простора для аномальной свободы. Для постницшеанцев это «конец философии» (Хайдеггер). Он пишет, что вся современная метафизика говорит на языке Платона. Однако на этой картине нет самого Сократа. Сократ атопичнейший, буквально «не имеющий места». Нет такой сцены, такого места в городе или такой логики мышления, которые могли бы стеснить его свободу. Ничего еще не потеряно. Геометрически правильный мир – не ограничение аномальной свободы, это всего лишь выражение справедливости.
Сократ не считает выбор определенного способа мышления решающим. Главное – сохранить верность себе. Никакая логика не достаточна для обладания истиной, которая открывается только в испытании себя, в самопознании. Сократ легко, охотно ведет разговор с Калликлом на его языке: «Всего лучше начать с различия» (500d). В языке Калликла истина различия должна соблюдаться.
Откуда у Калликла знание блага? Свое благо, лучшее по природе, это реализация, цель свободы. Лучшее всегда должно быть исключительным, потому что оно лучшее для себя, но это оказывается не так. Калликл говорит:
«Кто хочет прожить жизнь правильно, должен давать полнейшую волю своим желаниям, а не подавлять их, и как бы ни были они необузданны, должен найти в себе способность им служить, должен исполнять любое свое желание» (492а).
Калликл претендует на свою исключительность, но требует удовлетворять любое желание без разбора. Его уникальность почему-то выражается в стремлении ко всему подряд. Однако творческая личность избегает пошлости, искусный мастер всегда умеет отбирать лучшее. А кто не чувствует различия, остается как бы непосвященным в некое таинство. Искусство не терпит неразборчивости. Сократ пробует повторить трюк, проделанный с Полом. Он набрасывает логическую картинку:
«Если расчесывание зуда – причина низкого, постыдного удовольствия, некоторые удовольствия не достойны выбора, не благо. Следовательно, удовольствие не благо. Благо нельзя определять как удовлетворение желаний».
«Геометрического» доказательства было бы достаточно для Пола, но Калликл принципиально говорит на другом языке, так сказать, «иррационально», поэтому он отвечает: «Все равно удовольствие есть благо, я не хочу противоречить себе». Но совсем не значит, что Калликл действительно сохраняет себе, ведь в данном случае он просто хочет, чтобы его поступки противоречили правилам рассуждения. Калликл также ориентируется на определенную схему мысли, которая требует отвергать все, что признает большинство людей. Но когда Калликл отвергает мнение большинства, он еще не получает знание своего уникального блага, он всего лишь отвергает чужое, общепринятое. Калликл тоже заперт в логическом лабиринте, более того, можно сказать, что у них с Полом по сути один и тот же лабиринт, просто Калликл снаружи, а Пол внутри. Но открытость, простор пребывания на свободе почему-то не освобождает Калликла от лабиринта. Он постоянно возвращается к нему, чтобы постучать по стенам, удостовериться, что это не сон. Он ведет себя, как персонажи Маркиза де Сада, для которых признак реальности – чужая боль. Ни у кого из них нет своего, автономного выхода к реальности, не указанного на плане.
Калликл, в конце концов, уступает: «Я уже давно слушаю тебя, Сократ, и все поддакиваю. Ты все равно радуешься, как мальчишка. Будто ты не знаешь, что и я, и любой другой прекрасно отличаем лучшие удовольствия от худших».
Калликл говорит о различии и он должен признать различие удовольствий. Но конечная цель – это утверждение своего отличия от других людей. И чем ближе эта цель, тем менее свободна речь Калликла. У него нет собственного знания блага, поэтому остается только опровержение общепринятого, но это еще не свобода. Калликл начинает «поддакивать» Сократу, его свободная речь спотыкается, наконец, он признается, что продолжает беседу лишь в угоду Горгию. От свободы его речи ничего не остается, и Калликл отказывается от участия в беседе.
В финале «Горгия» Сократ фактически разговаривает с собой. Это суверенная речь Сократа, аномально свободного человека, но она справедлива. Почему? На самом деле лучше спросить, почему же ей не быть справедливой? Какая связь между свободой и справедливостью? Почему свободный человек не должен быть справедливым? Проблема, лишившая Калликла дара речи, свойственна только его логике. Действительно, нет никакой связи между стремлением к своей свободе и необходимостью совершать несправедливость в отношении других людей. Первое исключительно, а второе относится к соблюдению норм и правил. Как признают Калликл и современные философы, это не просто две разные проблемы – это два разных философских языка, непереводимые и непонятные друг для друга. Нет никакой причины, чтобы они конфликтовали друг с другом. Ни следование общепризнанному, как в случае Пола, ни отрицание общепризнанного, как в случае Калликла, еще не приводят к знанию того, что лучше для себя.Испытывая отвращение к большинству , Калликл постепенно уподобляется предмету своей ненависти, потому что у него нет иного доступа к реальности, кроме отрицания того, что нравится большинству. Калликл признается, что вынужден «прислуживать» демосу (521а). Бывший тиран становится рабом.
Однако, если все так просто, почему воспроизводит себя ошибка, связывающая свободу с несправедливостью? Эта ошибка выживает благодаря теме смерти. Есть лишь один серьезный аргумент в пользу этой связи и он несколько раз упоминается в «Горгии». Реальность для Горгия и Калликла – это сцена, в которой решается вопрос о жизни и смерти. Эта сцена – политическое пространство города. Только в явлениях политической жизни нам становится доступной реальность. Это тезис, который могла бы сказать Арендт.
Отказ признать значимость этой сцены – малодушие. Так поступают те, кто сторонится «середины полиса», кто не готов к настоящему испытанию. Поэтому Калликл постоянно возвращается к месту столкновения с большинством, здесь происходит единственное испытание его свободы, здесь он неизбежно несправедлив. Разговор с Сократом он за испытание не считает. Однако, эта политическая сцена на самом деле ничем не выделяется среди прочих.
Смерть может застать человека и при морском путешествии, смерть – это вообще нечто уникальное в каждом случае. Когда мы связываем решающую для себя сцену, на которой для каждого из нас решается вопрос жизни и смерти, с официальной жизнью полиса, мы всего лишь подчиняемся воле большинства, которое навязывает нам те сцены, в которых мы можем пройти испытание. Мы не можем их выбирать, нам их указывают. Но в этом испытании нет ничего особенного. Отказ от того, чтобы считать эту сцену главным испытанием, не означает отказа от испытания вообще. Свободу Сократа не могут сдерживать никакие сцены. Но в случае Калликла сцены подсказывают, где испытания. Где же испытания, которые проходит Сократ, если у него нет никаких сцен? Что подсказывает ему, что испытание началось? Только он сам. Сократ рассматривает каждую встречу, каждую возможность как новое испытание, поэтому разговор с Калликлом для него очень важен. Сократовская диалектика – это непрерывная анфилада сцен испытания. В каждом аргументе речь идет о жизни и смерти, решается вопрос о реальности. Стремление к самопознанию – это философское дело, не тираническое. Тиран на это не способен. Но мы должны помнить, что когда Платон и Сократ говорят о философе, они как бы изобретают философа в этот момент, потому что в их время еще не понятно, кто такой философ. Философ, это тот, кто занимается собственными делами, не вмешиваясь попусту в чужие (526с).
Эта сквозная формула перейдет из «Горгия» в «Государство», которое можно теперь определить как суверенный логос, выдержавший испытание своей свободы. Но и в финальной части «Горгия» Сократ пользуется суверенным словом – он рассказывает мифы. Миф – это справедливое слово, произносимое господином настоящего. В данном случае это Сократ. В мифе уже нет следов борьбы за свободу, поэтому миф высказывается на геометрическом языке, логике репрезентации, в нем всегда распределяется некоторое пространство. Именно это распределение и есть справедливость. Но от мифа нельзя просто так отмахнуться, поскольку в его основании сама истина, то есть речь, выдержавшая все испытания своей свободы. Это происходит в «Горгии», где миф появляется после того, как Сократ преодолел все испытания.
Один из мифов, рассказываемых Сократом, финальный миф, говорит о суде над душами умерших людей, который вершат сыновья Зевса. В мифе говорится о пространственных распределениях: достойных отправляют на Острова блаженных, а недостойные попадают в Тартар.
Арендт ошибочно полагает, что этот миф признан запугать читателя и страхом принудить его к моральности. Лжнако Сократ прекрасно знает, что Калликлу его рассказ покажется басней, вроде тех, что плетут старухи (527а). Ирония в том, что даже бессильной басне Калликл больше не способен ничего противопоставить, он выбыл из испытания и больше не обладает правом на слово. Это суверенная речь Сократа, он говорит, что хочет.
Другой миф в «Горгии» – космологический. Арендт описывает космос, дружески объединяющий различия, небо и землю, богов и людей. Эта та же «четверица», которая воспроизводится у Хайдеггера в послевоенном тексте «Вещь»: земля и небо, божества и смертные». Хайдеггер, на самом деле, не смотря на то, что он яркий антиплатоник, достаточно часто платонизирует, но он либо говорит о свободе, интерпретируя «Государство» как в курсе 1934 года о сущности истины, либо как в тексте «Вещь» о космической справедливости. Он никогда не ставит проблему перехода между одним и другим. Это как бы выходит за пределы его внимания.
В диалоге «Горгий» Платон решает вопрос об отношении свободы и справедливости, о переводимости между этими двумя языками. И его вывод можно сформулировать следующим образом: «Только свободный может быть справедливым, только справедливый имеет право на высказывание о реальности. Остальным приходится принять миф или пройти испытание.

Приложенные файлы

  • docx 8818503
    Размер файла: 89 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий