Щербина Федор — История Кубанского казачьего во..

Федор Андреевич Щербина История Кубанского казачьего войска История казачества – Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6001352 «История Кубанского казачьего войска / Федор Щербина.»: Вече; Москва; 2012 ISBN 978-5-4444-0482-9 Аннотация Книга знаменитого казачьего деятеля, исследователя и литератора Ф.А. Щербины расскажет читателям об истории Кубанского казачьего войска, о его быте, о схватках с горцами Кавказа, о том, как в течение столетий казачество выживало в непростых условиях. Вашему вниманию предлагается сокращенная версия прекрасного двухтомника, увидевшего свет накануне Первой мировой войны. Федор Щербина История Кубанского казачьего войска Введение В науке принято подразделять прошлое человечества на два отдела – на историю и предысторию. Первая обнимает жизнь людей со времени появления о них письменных источников, вторая касается первобытного человека. Но исторически и первобытный или доисторический человек одинаково вращались в естественной обстановке, среди природы в разнообразных ее проявлениях. Исторические условия, вытекавшие из взаимоотношения людей, тесно переплетались поэтому с условиями естественно-историческими, составлявшими обстановку природы. Эта точка зрения была положена автором в основу утвержденной военным министром программы по «Истории Кубанского казачьего войска». История казачества была бы не полна и не планомерна без истории края, без знакомства с естественною обстановкою и условиями, при которых пришлось жить и действовать казаку. Настоящий первый том «Истории Кубанского казачьего войска» обнимает собою собственно историю края и заселения его казачеством. Кубанский край, разделенный рекою Кубанью на две части – горную и степную, отличается разнообразием и богатством естественных условий. Благодаря этим условиям и выгодному положению края, здесь обитал человек с незапамятных времен и сюда всегда тяготели народы, проходившие мимо Кавказа. Есть основание предполагать, что в самую отдаленную от нас эпоху – в палеолитический период каменного века – жил уже здесь дилювиальный человек. Существование первобытного человека на Кубани в следующий неолитический период каменного века подтверждается многочисленными данными доисторической археологии. Аналогичные указания по этому предмету кроются и в основе кавказских мифов. Прометей, давший огонь людям, несомненно был представителем их в самые отдаленные от нас времена. В мифах об одноглазых великанах сохранились следы людоедства, характерные для людей каменного века. Сказания об амазонках обнимают ту часть предыстории, когда у людей существовали коммунальные брачные отношения, перешедшие потом путем эволюции в позднейшие формы семьи и брака. Наконец, в легендах о богатырях воплощена героическая эпоха первобытных людей, создавших сложные и близкие уже к историческим формы жизни. Некоторые богатыри, как Редедя, были заведомо историческими личностями. К представлениям о богатырях народ приурочил многочисленные исторические памятники, встречающиеся в Кубанской области и Черноморской губернии. Это дольмены или богатырские хаты, представляющие собою гробницы людей неолитического периода, как об этом свидетельствуют археологические находки – костяки людей, способы погребения и предметы домашней обстановки. Вероятными строителями дольменов были киммерийцы, обитавшие на Кубани и по берегам Азовского и Черного морей. Об этом народе, как и о древних скифах, остались в истории смутные воспоминания. Несомненно, однако, что обе народности принадлежали к одному и тому же корню арийцев. Колыбелью арийцев принято считать Азию, но в Азии оказалась только одна отрасль арийцев – индоиранцы, небольшая по численности и незначительная по культурному развитию группа. Между тем в Европе установлено шесть арийских групп, многочисленных, высококультурных и связанных между собою сходством языка: греки стоят по языку ближе всех к итальянцам, итальянцы к грекам и кельтам, кельты к итальянцам и германцам, германцы к кельтам и литве, литва к германцам и славянам, но между славянами и греками как бы выпало одно лингвистическое звено, которым замыкался бы общий круг арийских наречий. Такой язык, близкий, с одной стороны, к славянскому, а с другой к греческому, оказался у древних индусов, потомки которых – индоиранцы – обитают в Азии. Очевидно, что именно предки индоиранцев вышли из Европы в Азию, так как трудно предположить, чтобы от маленькой индоиранской народности, жившей будто бы в глубине Азии в Бактриане, отделилось целых шесть мощных народов, прошедших Азию и занявших всю Европу. Данные кубанской предыстории усиливают вывод о колыбели арийцев в Европе. До P. X. не было ни одного случая передвижения народов из Азии на север Кавказа. Прародитель греков Прометей находился на Кавказе у Эльбруса, а его сын Девкалион с женой Пиррой ушли отсюда к юго-западу в Грецию и восстановили здесь, после потопа, род человеческий. Таким образом, в легенде этой как бы кроются намеки на то, что когда-то одна часть арийцев осталась на Кавказе, а другая подвинулась отсюда на юг. С тех пор остались указания, что с севера, с Кавказа, ходили люди на юг, в Азию, а не наоборот. Древние писатели и пророк Иезекиль передают, как народ Гот, или скифы, делали набеги на обитателей Мaлой Азии, как скифы преследовали в том же направлении киммерийцев, как вообще Северный Кавказ и Кубанская область считались странами, имевшими своих коренных обитателей. Такой страной, удобной для колонизации и торговых сношений с местными народами, признали Кавказ и древние греки. В IV веке до Р. X. они основали ряд торговых колоний по Черноморскому побережью – на Кавказе и в Крыму. В ряду этих колоний скоро приобрело первенствующее значение Босфорское царство, расположенное по обеим сторонам Таманского пролива и существовавшее почти целое столетие. Средоточием торговых сношений и военных сил служил собственно Таманский полуостров, с греками во главе; а главную массу населения составляли скифо-меоты, обитавшие обособленными группами в нынешней Кубанской области. Первой по времени исторически известной народностью, пришедшей на Кубань извне, были готы, также арийцы, жившие раньше в Швеции и на берегах Балтийского моря. Они были предшественниками и единоплеменниками варягов, основавших Русь, и жили на Северном Кавказе с IIР† по VI век. Готы принесли на Кубань христианство и одновременно с местными народностями были покорены гуннами. Собственно готов нельзя считать новой расой, так как они были арийского происхождения. Чуждая арийцам народность явилась в первый раз на Кавказе в лице гуннов, принадлежавших к монгольской расе, а за ними уже следовали в смешанном порядке тюрки и монголы. Гунны появились на Кубани в конце IV столетия, вышли из глубины Монголии в 372 году, разбили, в своем стремительном натиске, на Кавказе аланов, предков нынешних осетин, и прошли отсюда дальше в Западную Европу, слившись с аланами и скифами. Это было первое нашествие азиатских кочевников на коренное население Кавказа и Европы. За гуннами, в VII веке, следовали хазары, вышедшие также из Восточной Азии и занявшие Северный Кавказ, Таманский полуостров и Крым. Особенно усилились они в VIII столетии; с IX столетия власть их ослабела и они были частью покорены, а частью вытеснены новыми кочевниками Восточной Азии – печенегами. В это время появилась на Кубани третья народность – торки. Все эти народности были тюркского происхождения. Сначала хазары, в союзе с торками, вытеснили печенегов с Северного Кавказа обратно за Волгу; но позже печенеги покорили хазар и в течение X столетия были господствующим племенем в южнорусских степях и Кубанской области, а в начале XI столетия их вытеснили сначала на Дунай и затем на Балканский полуостров торки. Торки недолго оставались в Кубанской области и вообще в южной России; они были покорены половцами. Последний натиск тюркских народностей из Азии через Кавказ на Европу представляло нашествие половцев, занявших юг России, половцы сосредоточили свои главные силы в устьях Дона и степях, примыкавших к нему со стороны Кавказа и Волги. Здесь в 1184 году они разбили русских в известной битве на р. Калке, а 40 лет спустя, в свою очередь, были побеждены и почти уничтожены монголами. В то время, когда из Азии через Северный Кавказ шли в Европу полчища кочевников – сначала гунны, за гуннами авары и венгры, далее печенеги, торки и половцы, аборигены края продолжали оставаться на местах. Часть их ютилась в горах Северного Кавказа, а часть подавалась севернее к южнорусским степям. Так уцелели на Северном Кавказе, с одной стороны, потомки киммерийцев черкесы, а с другой – потомки скифов – славяне. Последние, славяне, получившие уже название русских, прочно были связаны с кубанскими местами еще с конца X века. В 965 году русский князь Святослав, ходивший походом на Дон и в Крым, пробрался к берегам Кубани и, победивши здесь черкесские племена – яссов и коссогов, овладел Таманским полуостровом, или Тмутараканью. Русские господствовали здесь до 1127 года, когда половцы овладели Босфорским царством. Столетием позже русские вместе с половцами подпали под власть монголов. Монгольским игом, точно туманной пеленой, покрываются страницы Кубанской истории. Что делалось в эту эпоху в Кубанской области и на Северном Кавказе – трудно сказать. Но впоследствии оказалось, что киммеро-черкесы остались на своих местах. Более того. Когда пала Золотая Орда и обессилели монголы, – черкесы объединились с татарами. Но в это время на арене Кубанской истории появляется новая народность, явившаяся сюда с запада. Это были генуэзцы. Пора владычества кочевников проходила. На смену шла культура, принесенная западноевропейскими мореплавателями и торговцами. Генуэзцы заняли бывшее Босфорское царство и вошли в близкое соприкосновение с черкесами, насаждая между ними христианство и развивая торговые сношения. В период расширения торговой и культурной деятельности генуэзских колоний в Крыму и на Кавказе началось влияние турок на кавказские народности. Покоривши татар, они повели деятельную пропаганду ислама между ними и черкесами. В течение 275 лет, начиная с 1479 года, когда крымский хан Менгли-Гирей принял протекторат Турции, и оканчивая 1774 годом, когда, по Кучук-Кайнарджийскому договору, кубанские степи перешли во владение России, турки номинально и фактически были властителями Северного Кавказа и Кубанской области. Вот в эту-то эпоху, по крайней мере в течение двух столетий с половиной, между русскими войсками и воинственными народностями Северного Кавказа начинаются длительные кровавые столкновения. Россия шаг за шагом подвигалась к Кавказу. Передовыми бойцами в этой продолжительной борьбе были казаки. Казачество к тому времени сформировалось уже во многих местах – на Днепре, на Дону, на Урале и по Тереку. Прототипом этих казачьих войск послужила запорожская казачья община. Запорожская Сечь состояла из товарищества равноправных воинов, объединенных совместной жизнью и защитой русской народности и религии. В основе ее лежало выборное начало и несложная внутренняя жизнь казачества под непосредственным контролем всех полноправных членов общины. В 1775 году под влиянием стремления к централизации русского правительства, последним была разрушена Запорожская Сечь, как свободный союз вольного казачества. Одна часть обездоленных запорожцев перешла в Турцию, основавши в устьях Дуная турецкий Запорожский Кош, а другая разбрелась по разным местам южной России. Когда же в 1787 году возникла вой-на России с Турцией, тому же русскому правительству потребовались для военных целей лучшие разведчики и знатоки местных военных условий – запорожцы. Бывшим запорожским старшинам – Сидору Белому, Антону Головатому и Захарию Чепиге – Потемкин поручил собирать сичевиков в «волонтерные команды». Казаки дружно откликнулись на этот призыв. В течение 6 месяцев, с 20 августа 1787 года по 31 января 1788 года, собравшиеся запорожцы составляли уже настолько внушительные силу, что князь Потемкин, главный виновник разрушения Запорожской Сечи, немедленно, одним почерком пера, обратил «волонтерные команды» в «казачье войско», заменивши первое название вторым. И так же естественно, под давлением живой действительности, Потемкин сразу допустил появление у вой-ска традиционных кошевого атамана, вой-скового управления, старшины и обычного у запорожцев военного строя из конницы, артиллерии, пехоты и гребной флотилии. Таким образом, по своей внешней организации войско напоминало Запорожскую Сечь; недоставало ему самого главного – собственных земельных владений. Призванные на службу запорожцы принимали самое деятельное участие в войне с турками, заявив себя целым рядом выдающихся подвигов и неутомимой службой передового разведочного отряда. Войско получило название «Войска черноморских верных казаков», в отличие от «неверных» казаков, перешедших в Турцию. Черноморцам временно была отведена земля между Днестром и Бугом, и во время войны они начали уже устраиваться на указанных землях. Но урок, данный запорожцам разрушением Сечи в 1775 году, и щедрая раздача правительством земель представителям военно-административного мира, заставили казаков искать таких мест, где можно было бы закрепить за войском землю навсегда. В этих видах черноморцы задумали перейти с Буга на Кубань. Раз наметивши эту цель, войско с замечательной последовательностью провело задуманный план. На собранной по этому поводу раде казаки постановили просить земли на Фанагории или в Тамани «с окрестностями оной». В этом духе написано было прошение на Высочайшее имя и выработана инструкция депутатам, избранным для посылки в Петербург. Во главе депутации стоял войсковой судья А.А. Головатый. Этот замечательный деятель сумел осуществить желания войска, как они выражены были на Войсковой Раде, в прошении и в инструкции. Формула о пожаловании войску земли в Тамани «с окрестностями оной» внесена была целиком в жалованную грамоту вой-ску от 2 июля 1792 года. На Черноморское войско, подчиненное в отношении управления таврическому военному губернатору, возложена была охрана границ России по р. Кубани «от набегов народов закубанских». Заселение края производилось в течение двух лет – в 1792 и 1793 годах. Войско и вой-сковое население были подразделены на четыре части и каждая часть передвинута была из-за Буга на Кубань особо. Но самое расселение войска на новых местах было соединено с большими затруднениями. Вместо того, чтобы предоставить способы размещения переселенцев всему войску, в лице избранных им для этого представителей, войсковое начальство произвело расселение по личному своему усмотрению. Три лица – кошевой атаман Чепига, войсковой судья Головатый и войсковой писарь Котляревский – приняли на себя самозваную роль учредителей и законодателей порядков вой-ска, роль, не предоставленную им ни Высочайше пожалованной грамотой, ни другим каким-либо законодательным актом, ни полномочиями от войска. Уничтоживши совершенно традиционные формы самоуправления Запорожской Сечи, высшие казачьи власти составили и преподнесли войску свой законодательный акт под именем «Порядка общей пользы». Этим актом войско лишено было выборного начала и общественного контроля над действиями властей. Оставлены были лишь внешние формы запорожского устройства и учреждений, и изъята была душа их – Войсковая Рада. Тяжелую годину пережило Черноморское войско в это время. Вследствие неудачного выбора войсковыми правителями пунктов расселения, казакам пришлось по несколько раз переносить с места на место целые куренные селения. Требовалось все завести и создать заново. Экономическая жизнь и хозяйственные начинания выразились поэтому в самых скромных и примитивных формах. Войсковые средства и повинности, внутренний и семейный быт, судебные установления, религиозные нужды, умственные потребности – все это лишь зарождалось, оформлялось и росло или чахло в зависимости от окружающих условий и внешнего разрушения старинных казачьих порядков. Под влиянием «Порядка общей пользы» казачья старшина явно выделилась в особый класс, захвативши в исключительное пользование лучшие войсковые земли и угодья, всячески эксплуатировала служилых казаков и куренное население, не в меру преследуя сословные интересы в ущерб интересам всего казачества. На почве экономического слабосилия казачьей массы и сурового угнетения ее правящей старшиной возник так называемый персидский бунт. Казаки, похоронившие в персидском походе половину своих товарищей, голодные, ничего не имущие и обобранные старшиной, выразили свои претензии в письменной жалобе войску. Но эти справедливые требования казаков войсковой атаман Котляревский и старшина искусственно раздули в бунт. Это был заключительный акт казачьих вольностей, похороны казачьего самоуправления и старинного народного уряда. Старшина окончательно свела счеты с рядовым казачеством, занявши место правящей администрации. Одновременно с заселением Черномории велась колонизация и Старой Линии, примыкавшей к Черномории с востока. Сюда шли не вольные казаки, как это было у черноморцев, а вопреки исконным казачьим обычаям и порядкам служилые полки, отбывшие, сверх срока, очередную военную службу на Линии. Эта несправедливая мера взволновала всю Донщину. Волнения донцов начались пятью годами раньше персидского бунта у черноморцев, но, выразившись в более резкой форме, по общему своему характеру они поразительно напоминают волнения черноморцев. Казаки отстаивали свои старинные права и привилегии, верили в высокую правду Петербурга, послали посланцев к царице и крепко стояли за свои казачьи порядки. Когда же ожидания казаков не оправдались, исконные казачьи порядки были поломаны и правда, с точки зрения казака, была поругана, – дело перешло в открытый бунт и вооруженные сопротивления. До кровопролития, однако, не дошло; казаки смирились; зачинщики были наказаны; но и правительство ограничилось переселением на Кубань трети казаков, оставив остальные две трети их на родине на Дону. Волнениями двух войск – Донского и Черноморского – заканчивается собственно история края. Казаки, потерявшие свои вольности, осели на местах тех самых аборигенов, от которых, быть может, произошли. В предлагаемой Истории Кубанского края проведена общая связующая нить смены одних народностей другими, смены, восходящей к отдаленным временам первобытного человека и предыстории. Как последнее звено в этом непрерывном ряде народов, казаки заняли край при иных исторических и международных условиях сравнительно с условиями жизни предшествовавших им народностей. Казакам предстояло поэтому заново, применительно к изменившейся исторической обстановке, создать позднейшие формы жизни. Богатый естественными дарами Кубанский край обилен и историческими памятниками пребывания в нем людей. На обширных его пространствах природа и люди оставили много неизведанных еще тайников старины. Но, с одной стороны, динамические законы природы, непрерывно то созидающие, то разрушающие естественную обстановку всего живущего, а с другой – дерзкая рука человека-хищника потревожили уже драгоценные богатства этих тайников. Одни из них совершенно разрушены, безвозвратно утеряны для людей, другие сильно повреждены, обесценены для науки. Казачество, изведавшее, в силу исторической необходимости, все муки борьбы, кровопролития, насилий и разрушения, умело, однако, созидать лучшие по времени формы социальной жизни и проявлять творческие способности в области мирной деятельности. И теперь, в лице своих передовых представителей, оно может бороться с хищничеством и вандализмом, разрушающими памятники старины. Время не ждет, и история родины говорит своим детям: пощадите мои памятники, сберегите мои сокровища! Глава I Борьба русских войск и казачества с горцами и татарами Стремление славян и русских к Кавказу имело за собой глубокие исторические причины. Борьбе из-за Тмутаракани предшествовало пребывание славян в Предкавказье, а этому периоду более отдаленные времена единения славян с аборигенами Кавказа – арийцами. Правда, это предположения, покоящиеся на ограниченном историческом материале, но только допустивши их, можно понять особенность тех отношений к Кавказу славяно-руссов, которые возникли в темную доисторическую эпоху и прошли красной нитью в последующие времена вплоть до наших дней. Кавказ, или, точнее, Предкавказье, славяно-руссы всегда считали своим. С кавказскими народностями у них не только велись войны, но и поддерживались определенные связи. Чем отдаленнее было историческое время, тем прочнее были, по-видимому, эти связи. Русские князья женились на горских княжнах, а русская казачья вольница на Тереке и отчасти на Дону в первые времена своего существования буквально-таки добывала жен на Кавказе. И лишь тогда, когда появились в Предкавказье народы тюркского происхождения и когда тюрки, принявшие ислам, привили его и к кавказским горцам, – возникла глубокая рознь между славяно-руссами и кавказскими горцами. На религиозной вражде к русским черкесы объединились с турками и татарами. Впрочем, много значила в этом отношении не только религиозная рознь, но и известная степень культурного состояния у различных народностей. И горцы, и татары одинаково считали военные грабежи обычным способом добывания материальных средств. Самую ценную добычу для них представлял ясырь, русские пленники и пленницы, которыми торговали черкесы, татары и турки. Таким образом, религиозная ненависть усугублялась чисто экономическими побуждениями. С точки зрения религиозного фанатизма, русский был для черкеса, татарина и турка «гяур», неверный, с точки зрения экономической – доходная статья и сам лично, и его скот, и имущество. Если с своей стороны русские платили противникам тем же, то постоянная их заботливость сводилась к удержанию Предкавказья за собой и к недопущению политического могущества здесь тюркских народностей. Этот основной политический мотив неоднократно и ярко отражался потом на отдельных эпизодах продолжительной и упорной борьбы русских не столько с горцами, сколько с турками и татарами. Когда в 1559 году турецкий султан Селим, начавши войну с Персией, решил провести свои войска через Азов до Астрахани, а отсюда Каспийским морем до Ширвани, то русский царь Иоанн Грозный, не желая иметь вблизи сильного соседа в лице турецкого султана, в случае удачи его военного плана, приказал воспрепятствовать проходу турецких войск от Азова до Астрахани. И донские казаки вместе с русскими вой-сками «силой отогнали турок» с занятого ими пути на Астрахань. Этим простым актом определились дальнейшие планы русского правительства на Кавказе. 3 ноября 1722 года император Петр Первый послал особую грамоту на Дон по этому предмету. «В видах предосторожности от прихода кубанцев и других орд», решено, согласно мнению военной коллегии, посылать в степи для разведывания команды «с добрыми командирами», которым поручалось иметь с турками и татарами «ласковое обхождение по мирным трактатам, яко с приятелями следя однако за ними». «Ежели, – говорится далее в грамоте, – случится для лучших всяких ведомостей посылать шпионов, то посылать как на Кубань, так и в Крым под образом купцов». В особой приписке к этой грамоте Донскому войску приказано быть в готовности к походу против закубанцев. 1 января 1723 года войсковой атаман Василий Фролов доносил Петру Великому, что он послал на ногайскую сторону к Кубани восемь человек «бозовых татар» – Салтыггана Астаева с товарищами. Посланные пробрались в таманскую резиденцию Копыл и узнали, что Кубанский Бахтыгирей Салтан с служителями своими находился за Кубанью при р. Битле и что там по за Кубанью кочевала и его татарская орда. Султан приказал татарам, чтобы они кормили лошадей и были готовы к походу, но куда – никто не знал. Слухи ходили, однако, между копыльским населением, что поход кубанской орды подготовлялся против русских, на случай, если бы переговоры русских и турецких комиссаров, происходившее в ту пору, не привели к взаимному соглашению. В среде самих татар и горских племен не было также мира и согласия. Родовые распри, случайные столкновения, взаимное соперничество, притязания на господство сильных над слабыми, набеги и проч. – все это вело к розни и ссорам между народностями, обитавшими по обе стороны Кубани. 31 октября 1723 года Артемий Волынский донес военной коллегии о целом ряде таких фактов. Кабардинский владелец Арсланбек Татархан Кайсым Беков писал Волынскому, что Мусосовы дети привели в Кабарду крымское войско, что войска этого «пришло, яко саранчи», и оно отнимает у них «хлебную сторону, и что поэтому ни скота, ни живности у них не стало и остались так, как сироты, и во всем голодны». Сам Арсланбек находился во вражде с Али Мурзиным, сыном Каншава, так как последний разорял его, соединясь с крымским ханом, а Арсланбек разорял Каншава с калмыцким войском. Волынский распорядился, чтобы терский комендант через посланных особо нарочных узнал, насколько справедливы сообщения Арсланбека, о котором ходили слухи, что он хотел искоренить всех кабардинских князей, чтобы быть одному владельцем. За содействие Бахты-Гирей Салтану Арсланбек обещал по два ясыря со двора. В особом доношении от того же 31 октября Волынский сообщил в военную коллегию полученное им от 29 октября известие, что на Кубани между татарами произошла ссора: был убит брат Бахты-Гирея Салтана, а этот последний в отместку убил четырех кипчацких мурз, о чем Бахты-Гирей и сообщил крымскому хану. Посланные ханом войска взяли Крым, весь кипчацкий улус, с тремя тысячами населения, и кроме того, охотой последовало в Крым тысяча кибиток этсанцов. Показания в этом духе даны и Моисеем Сукочевым, бежавшим из плена с Кубани. Для наказания кипчатцев хан послал одного своего сына Нурадына Салтана, который, отправляя татар в Крым, приказал грабить их имущество: «лошади и прочее отнимают и хлеб, где сыщут в ямах, берут и лошадьми своими травят и жилища жгут и пустошат, а овцы велел крымским татарам отнимать и брать себе на пищу». Разумеется, от взаимной розни татар и черкесов русским было не лучше. Враждуя между собою, они не упускали случая живиться русским добром и захватывать в плен русское население. 14 августа 1725 года дали показания два русских пленника, бежавшие с Кубани на Дон, казак Тимофей Кузнецов и некто Никита. За шесть лет плена Кузнецов был перепродан несколько раз и успел побывать у тавлинцев, кубанских татар, переменивши несколько хозяев. По словам Кузнецова, Бахты-Гирей, собравши из каждой кибитки по человеку, пошел потом с этим войском против черкесов. Идти же против русских войск Бахты-Гирей не имел намерения и вообще татары российских войск опасались. Иногда распри татар принимали характер государственных возмущений и в дело вмешивались турки. Как видно из грамоты Екатерины Р†I Донскому войску от 8 ноября 1725 года, в этом году произошли серьезные беспорядки в Крыму и на Северном Кавказе, поколебавшие власть Турции. Великий визирь извещал через русских посланников, что «Крымский Статский министр Жантемир Ширинбей, согласясь с Бахты-Гиреем Дели Салтаном, забунтовал и ушел оный Ширинбей из Крыма в Кубань, где оба они, противники, Ширинбей и Бахты-Гирей Дели Салтан, собрали себе войска и бунтуют противу Порты Оттоманской». Турецкое правительство, посылая против бунтовщиков крымского хана и Самсончи Агу с янычарами на Азов, предупреждало русских, чтобы они приняли предосторожности против бунтовщиков и чтобы русские власти не только не оказывали протекции бунтовщикам, но арестовали их и известили бы о том Порту. С своей стороны русские стали следить за действиями бунтовщиков на Кубани и есаул Донского войска Сарин сообщил, что Бахты-Гирей с Ширинбеем и с его партизанами соединились, из-за Кубани вышли и стали на Кагальнике. Хотя истинные их намерения не были известны, но, по-видимому, союзники хотели «ударить на Крым». Русское правительство, не вмешиваясь в турецко-татарские распри, предписывало лишь, чтобы донские казаки опасались бунтующих. Из допроса беглого калмыка Безека войсковым атаманом 22 марта 1726 года выяснилось, что татарской ордой Кубани в это время заправлял Сали-Гирей Салтан, а бунтовщики Бахты-Гирей и Крымский Джантемир Аджи бежали в горы во владение абазинских черкес. У последних не было войска и в помощь к ним пошло только человек триста заволжских калмыков, ставших лагерем на р. Челбасы близ Кубани. Калмыки эти ограничились, однако, тем, что разбили и ограбили турецких подданных, ехавших из Азова на Кубань с товарами, а сами потом ушли в свои улусы, к Волге. Необеспеченность имущества и личности была характерной чертой того времени. Грабили в дороге и на местах жительства, увозили в плен людей и просто продавали их, как выгодную статью дохода. Самые набеги сводились большей частью к добыче «ясыря», и тот, кто имел больше ясыря, считался наиболее богатым человеком. Продажа поэтому людей в неволю составляла зло не только у татар, черкесов, турок и пр., но и у русских. В Московском архиве главного штаба сохранилось за 1727 год очень интересное дело, из которого видно, как это зло пустило глубокие корни даже на Дону в среде казаков. В переписке воронежского губернатора генерала Лихарева и генерала фон Вейзбаха есть указания, что в разных местах сидели колодники, изобличавшиеся в целом ряде преступлений – в уступке неприятелю пороху, свинцу, в продаже в плен людей, в подготовке побега донских казаков с Дона к Некрасову и т.п. Одним из допросов беглого солдата Василия Серого устанавливается целый ряд возмутительных фактов этого рода. Серый был «опасно на едине спрашиван и подыман», т.е. подвергнут пытке, и сам добровольно поставил себя в это положение, а стало быть, едва ли измыслил следующий ряд фактов. Казак станицы Прибытной Андрей Росторгуй продал, по его словам, в 1726 году до Петрова дня туркам в Азов полпуда пороху да полсвиньи свинцу. Той же станицы казак Филимон Шляпин отослал из Черкасска в Азов туркам девку Нелиду Московку в сообществе с казаком Катусыным и двумя работниками, взявши за девку сто рублей. Казаки станицы Средней Козлов, Баран и сын Петрова подговаривали его, Серого, к побегу к Некрасову на Кубань. Казак Нижней Рыковской станицы Федор Слезкин продал ночью туркам русскую девку Анну за 80 рублей. Казак станицы Скородумовой Парфен Богатырка «продал туркам лавочного своего сидельца бурлака воронежца Ивана» и проч., проч. Один беглый солдат Серый привел в своих показаниях шесть случаев продажи пороху и свинцу, семь случаев продажи женщин, два случая продажи мужчин и два случая бросания в воду лиц, которые могли дать важные показания, или всего, следовательно, 17 криминальных случаев. И все это рассказано с такими подробностями и точностью, что не вызывает сомнений. Очень интересны показания Серого относительно побега донцов к Некрасову на Кубань. Кроме единичных случаев этого рода к побегу готовились целые городки и станицы. По словам Серого, верховые городки все хотели идти с Дону на Кубань к Некрасову. Причина бегства – тяжелая жизнь и стеснительные порядки, заведенные правительством на Дону, – введение переписей, паспортов и пр. Центр тяжести в этом отношении, как и у некрасовцов, крылся в стеснении религиозной свободы. По-видимому, казаки, собиравшиеся бежать к Некрасову на Кубань, были староверы и их особенно возмущали перепись и паспорт, как видимые признаки антихристовых ухищрений. Около того же времени в течение целого ряда лет в судьбах народностей, населявших нынешнюю Кубанскую область, начинают принимать участие калмыки, кочевавшие за Волгой и в Астраханской губернии. То самостоятельно, то в роли союзников они производили набеги на татар и на черкесские племена, угоняя скот и уводя население в плен. Как видно из «доношения» князя Михаила Голицына в военную коллегию, калмык Цай-Раши, опрошенный по распоряжению генерала фон Вейзбаха 9 декабря 1727 года, показал, что в улусы наместника Калмыцкого ханства Черендондука и матери его ханши Дармы Балы явился известный Бахты-Гирей Дели Султан и подготовил десять тысяч войска для похода на Кубань. Бахты-Гирей не имел намерения нападать на Черкасск, но его союзники калмыки держали совет о том, чтобы пойти с войском под Чирский городок на черкасских юртовых калмыков, так разорить их, чтобы ни одного калмыка при Черкасске не было. Вследствие этого Донские казаки выбрали на войсковом кругу старшину Ивана Володимирова, которому и поручили принять предосторожности против нападения калмыков. Из другого, от 7 января 1728 года, доношения князя Голицына, на основании сообщения полковника и воеводы Беклемишева, видно, что Бахты-Гирей с калмыцкими вой-сками переправился через Кубань, пошел по реке Лабе и в урочище реки Салбы угнал у этеанского мурзы Беркута Султана Мамбетя и у татар Эмбулукского рода до десяти тысяч лошадей с несколькими татарами. Часть калмыков отправилась отсюда с добычей в свои улусы, а Бахты-Гирей с двумя тысячами калмыков остался на реке Куме. Отсюда он предупредил Черендондука и ханшу Дарму Балу, чтобы они ни сами не шли на Кубань, ни войск не посылали. Из последующих донесений дворянина Семена Казанцева, капрала Тимофея Зеренинова, казака Максима Бобрикова и калмыка Сатова с товарищами выясняются некоторые подробности набега Бахты-Гирея на своих единоплеменников и последствия этого набега. Бахты-Гирей с калмыками угнали одних лошадей и не тронули населения. Когда калмыки направились в обратный путь, за ними погнались кубанские татары, которые почему-то прошли только до урочища «Желтый Камыш» в верховьях реки Егорлыка и отсюда повернули назад. Глава кубанских татар Салат-Гирей, услышавши о нападении на его подвластных калмыцкого войска, привел из Крыма до 20 тысяч татар, но калмыки с Бахты-Гиреем благоразумно уклонились от открытого столкновения, боясь драться в горах и опасаясь русских войск. В этих затруднительных обстоятельствах Бахты-Гирей будто бы просил Черендондука прислать ему еще войска. С своей стороны, как сообщил князю Голицыну подполковник и саратовский воевода Беклемишев, кубанские татары, в частности, этеанцы и эмбулукцы, находясь между собой в несогласии, просили Бахты-Гирея взять их под свое покровительство и изъявили даже желание переселиться к калмыкам. Калмыкам пришлось по душе это предложение, так как этим путем они рассчитывали усилить свои войска, а Бахты-Гирею распределить татар по улусам между калмыками. Когда Беклемишев послал к наместнику Черендондуку и матери его ханше Дарме Бала капрала Тимофея Зеренинова для удержания калмыков от похода на Кубань, ханша на словах передала капралу, что так как все калмыцкие улусы выкочевали на нагорную сторону, то калмыцкие вой-ска пошли для охраны их; кучшские же татары причиняют калмыкам много обид, бьют людей, угоняют табуны лошадей, берут население в плен и проч. В таком же духе были написаны и письма ханши и сына ее Черендондука к Беклемишеву. Из показания новокрещенца калмыка Шорхота Менко, а по-русски Захара, видно, что он был в начале 1728 года в отряде в 40 калмыков с Бахты-Гиреем. Отряд в течение месяца стоял при реке Лабе, не производя никаких действий, но калмыки старались помирить Султана Бахты-Гирея с султаном Салат-Гиреем, чего и достигли. Султаны помирились и поделили между собой владения: Бахты-Гирею достались владения вниз по Кубани от аулов Этишку-Улу, а вверх по Кубани от тех же аулов Салат-Гирею. Калмыки потом двинулись к Волге, но до них дошел слух, что Бахты-Гирей с сорока человеками единомышленников оставил доставшиеся ему владения и бежал в горы, опасаясь Салат-Гирея. Те же обстоятельства подтверждаются показаниями русского переводчика Андрея Иванова, который был послан русскими властями к калмыкам для выяснения положения у них дел и походов на Кубань. Иванов сообщил, что, проезжая от Царицына до Черного яра нагорной полосой, т.е. правым берегом Волги, он всюду видел войска калмыцкого владельца Дондук-Омбо. Калмыки были в плачевном положении. Большая часть их шла пешими, а лошади их едва брели без всадников, пища же у калмыков «была пшеница невеянная, которую они, в воде разводя и разболтавши, пили». Калмыки говорили, что хотя простояли на Кубани три месяца и терпели нужду, но походом своим на Кубань довольны, так как им удалось сделать Бахты-Гирея «действительным султаном» и сами они помирились с кубанцами, крымцами и турками. Но вместе с тем приятели калмыки толмача Андрея Иванова передали ему, что хотя Бахты-Гирей и Салат-Гирей помирились и «через пересылку присягами утвердились», но Бахты-Гирей сообщил калмыкам, что Салат-Гирей собрал до десяти тысяч войска, с которым и намеревался напасть на калмыков. Так как лошади у калмыков от бескормицы отощали, то Бахты-Гирей советовал калмыкам поскорее возвратиться домой и дал им на дорогу по бычку на десять человек да невеяной пшеницы. Владельцы калмыков и Бахты-Гирей взаимно присягнули в верности, и калмыцкие войска отправились в свои улусы. Другой свидетель, дворянин Яков Татаринов, которого власти так же, как и толмача Андрея Иванова, посылали на разведку к калмыкам, сообщил очень интересный факт участия казаков в распрях татар. По его словам, при противнике Бахты-Гирея султане Салат-Гирее было этсанцев, черкесов и «запорожцев всего тысяч десять и вора Игнатки Некрасова сын Мишка с донскими воровскими казаками в шестистах человеках». Таким образом, запорожцы и некрасовцы в 1728 году прошли от устьев Кубани к реке Лабе, и, надо полагать, это обстоятельство имело решающее значение: казаки усилили Салат-Гирея и поддержали его престиж. Тот же Татаринов указывает на действительные причины, под влиянием которых калмыки ходили на Кубань и принимали деятельное участие в распрях татар. Когда, сообщил Татаринов, Дондук-Омбо, игравший вообще важную роль в походах калмыков на Кубань, узнал о бегстве Бахты-Гирея в горы, то был сильно опечален, так как Дондук-Омбо и Бахты-Гирей были близкие друзья и Дондук-Омбо решил совсем переселиться с подвластными ему калмыками на Кубань во владения Бахты-Гирея, в чем они и дали взаимную клятву. Мало того, сам наместник калмыцкого ханства Черендондук «договорился» с Бахты-Гиреем, «что ежели он, Бахты-Гирей, там на Кубани усилится, то всем калмыцким улусам зимовать и летовать между рек Волги и Кубани и ему, Бахты-Гирею, их, калмык, охранять, а им, калмыкам, с ними за одно тоже чинить». Таковы были те совершенно понятные побуждения, под влиянием которых калмыки усердно поддерживали Бахты-Гирея. Очевидно, прикубанские степи и пастбища манили кочевников калмыков и в этом крылся секрет их первых походов на Кубань. 8 марта 1729 года князь Голицын донес в Государственную Военную Коллегию, на основании сообщений полковника Бахметева и подполковника Беклемишева, ведавших калмыцкие дела, что Бахты-Гирей побуждал Черендондука и других владельцев калмыков идти войной против России. Посланные Бахты-Гирея заявили калмыкам, что турецкий султан и крымский хан назначили Бахты-Гирея калгой на Кубани и в знак его достоинства прислали ему золотое знамя. Так как по указу султана и хана приказано ему, Бахты-Гирею, идти с весны войной против России, то Бахты-Гирей приглашал и калмыков идти с ним. Черендондук и другие владельцы отклонили, однако, это предложение, указавши своему союзнику, что они клялись помогать ему против его врагов на Кубани, а не против русских, под протекцией которых находятся калмыки, и что поэтому, поддерживая дружбу с Бахты-Гиреем, они тем не менее не пойдут против России. Теперь они пользуются русскими пастбищами в Приволжье, а тогда, когда они поднимут оружие на Россию, русские могут отнять у них эти пастбища и окончательно обездолить их. Скоро, однако, и Бахты-Гирей Дели Султан сложил свою неспокойную голову. Как показал стрелецкий сын Степан Иванов Санников, бежавший из плена от некрасовских казаков, весной 1729 года Бахты-Гирей поехал с Кубани с небольшим количеством людей к темиргоевским черкесам для получения с них обычной дани в тысячу ясырей. В ожидании дани Бахты-Гирей стоял с своим маленьким отрядом вблизи черкесских жилищ. Вдруг ночью черкесы, собравшиеся в значительном количестве, бросились на становище Бахты-Гирея, убили его и брата его сераскира и разогнали остальных татар. Когда весть об этом дошла до Азова, то азовский паша послал нарочных для выяснения обстоятельств дела. Возвратившиеся нарочные сообщили, что темиргоевские черкесы действительно убили Бахты-Гирея с братом и что мертвые тела их увезены из Копыла в Крым. В апреле 1733 года бежали из плена от татар казак станицы Манокской Степан Чекалин и юртовой калмык Беке. Оба они были посланы в составе партии 55 казаков и калмыков, под командой казака Лариона Седого, для взятия языка под улусы Дондук-Омбы и в вершинах р. Ей взяли калмыка лет тридцати; но проведавшие об этот калмыки нагнали отряд, отняли плененного калмыка, отбитых лошадей и взяли Чекалина с пятью калмыками в плен. По рассказам Чекалина и Беке, Дондук-Омбо зимовал по Кубани. В это время к нему приезжали посланные от наместника калмыцкого ханства Черендондука для примирения, но мировой не состоялось, и Дондук-Омбо с Черендондуком остались противниками. Таким образом, часть калмыков перешла на жительство в прикубанские степи, а один из крупных и влиятельных калмыцких владельцев Дондук-Омбо оказался во враждебных отношениях с наместником калмыкского ханства Черендондуком. С этого времени Дондук-Омбо начал, по-видимому, играть видную роль в среде калмыков. Он завладел значительным пространством нынешней Кубанской области. В исторических документах упоминается, что улусы Дондук-Омбы кочевали по речкам Керпили и Челбасам, часть калмыков он направил на Копылу, а заставы были расставлены по р. Ее, т.е. по нынешней скверной границе Кубанской области. По другим сведениям, кочевки калмыков производились по всем вообще степным речкам нынешней Кубанской области. В 1733 году произошли обстоятельства, вызвавшие столкновения между татарами, горцами и русскими войсками. Как видно из письма ландграфа Людвига Гессен-Гомбургского князю Барятинскому, крымские и кубанские татары, соединяясь с чеченцами, тавлинцами и другими горскими племенами, имели намерение пройти через Дербент в Персию. Этот план войны с персами через кавказские ворота со стороны Каспийского моря поддерживался и Турцией. Соединенные войска двинулись с запада на восток по р. Кубани и прошли до притока ее р. Белой. Здесь загородили им дорогу русские войска под командой генерал-майора Еропкина, в отряд которого прибыл и ландграф Людвиг Гессен-Гомбургский. 11 июня произошло столкновение. Неприятели, по выражению ландграфа, «в великой силе обрушились с оружием на русский отряд, но получили храбрый отпор и, оставивши на месте около полутора тысяч убитыми и ранеными, принуждены были ретироваться в горы». Это, однако, не остановило татар и черкесов. 15 июня они напали на русскую команду у Прорвинского городка и снова получили отпор. Но ввиду малочисленности русских и необходимости отступления к крепости Св. Петра, ландграф считал возможным прорыв татар и черкесов через Дербент. Ландграф распорядился поэтому выслать 25 июня партию нерегулярных войск под командой черкесского полковника Бековича, который, соединясь с войском ханского сына Казбулата, следил за движениями союзников, а генерал-майору предложено было заградить путь «в ближнем расстоянии» от Дербента. В заключение ландграф Людвиг сообщил князю Барятинскому, что гребенские казаки вместе с брагунскими владельцами напали на татарские орды, «много их порубили и в полон взяли». Калмыки, однако, не принимали никакого участия в этом предприятии татар. По показанию бежавшего в Черкасск калмыка Сандука, «противник», как именуется он всюду в документах, Дондук-Омбо кочевал в это время в вершине р. Челбас, брат его Бачкурга на Егорлыке, а Четер ниже их над Кубанью по Еланкечу, т. е. «на броду». Бачкурга противился всячески тому, чтобы его калмыки шли на казачьи городки для взятия языка и участвовали в походе против русских. «Лучше, – говорил Бачкурга, – ему рыбу таранину есть, нежели на Кубани баранину». Вообще же между калмыками ходили слухи, что все их владельцы – Дондук-Омбо, Бачкурга и Четер Тайша – с своими улусами сильно желали по-прежнему кочевать при Волге, но опасались репрессий со стороны русского правительства. Около того же времени другой пленник, Иван Осипов, бежавший с Кубани, сообщая о задержке «Крымских и Кубанских войск» гребенскими казаками, передал со слов татар, что «противник калмыкский» Дондук-Омбо не кочевал уже по Кубани, а отправился на Волгу. 6 сентября 1733 года войсковой атаман Донского войска Андрей Лопатин доносил императрице Анне Иоанновне, что посланный им под видом купца казак Иван Кульбаков на разведку в Азов видел, как 29 августа пришли в Азов «два судна с пушками и прочей артиллерией» и с строевым лесом. Пришедший на судах грек передал Кульбакову, что привезено было восемьдесят пушек и 900 мастеров сербов и что к осени еще придут в Азов из Царьграда тридцать судов с людьми и запасами. По слухам, турки намерены были починить Азовскую и Петровскую крепости и заново возобновить Каланчинскую башню. Кульбаков узнал также, что бывший в Азове некрасовец Ивашка Мельник с шестью товарищами и с рабочими людьми строил по тракту от Азова на Ачуев значительные мосты через реки Бейсуг, Ею, Черную и Кагальник с таким расчетом, чтобы эти мосты могли выдержать «всякое войско и тягость». 28 сентября новый беглец калмык Тугус на допросе сообщил донским казакам, что Дондук-Омбо с калмыками были еще на Челбасах, а Четер Тайша у Копыла, и что будто бы калмыки непременно перекочуют на Волгу. В этих видах Дондук-Омбо послал от себя к хану Черендондуку посла Губана Шарана с товарищами с предложением совместного кочевания, но предварительно хан должен был прислать свою мать Дарму Балу или кого-нибудь из знатных старшин к Дондук-Омбо, как залог примирения между противниками. В то же время, ввиду долгого невозвращения послов, Дондук-Омбо в начале августа послал своего зайсанга Чуплея к Крымскому хану, у которого просил разрешения перекочевать, вследствие бескормицы на Кубанских степях, к Азову на Крымскую сторону. Таким образом, и в этом случае возвратиться с Кубани на прежние кочевья по Волге побуждали калмыков чисто хозяйственные соображения: не было кормов. Упомянутый выше казак-разведчик Иван Кульбаков сообщил войсковому атаману 19 ноября, что Дондук-Омбо с своими улусами продолжал еще кочевать по Челбасам, прочие владельцы по Ее и Бейсугам, a Четер у моря ниже Азова. Обстоятельства, по-видимому, не благоприятствовали перекочевке калмыков с Кубани на Волгу. В 1734 и 1735 годах калмыки были на Кубани. 13 августа 1735 года выбежал с Кубани на одной лошади в Черкасск татарин Оракчи, уроженец кубанский, которому, однако, татары говорили, что «он русской породы», почему он решился бежать к русским. По словам Оракчи, крымские татары не оставили мысли о походе в Персию через Северный Кавказ и крымский хан снова собрал с этой целью войска. В то же время Дондук-Омбо с калмыками и черкесы Большой Кабарды напали на жилища Рослан Бека и угнали много овец. Дондук-Омбо остался кочевать вблизи Кабарды, и не было слухов о том, что он намерен перекочевать на Волгу. В августе того же года стоявший на Темерницком форпосте (вблизи нынешнего Ростова) ротмистр Яков Шамшин слышал от русских купецких людей, что крымский хан переправился уже с войсками из Крыма на кубанскую сторону и что он послал под Кабарду для взятия языков нескольких татар и некрасовских казаков, которых, однако, черкесы всех побили. Дондук-Омбо и калмыки действовали заодно с черкесами, да и черкесы были все в согласии между собой, а у тех черкесов, которые были «маловерны» и уклонялись от враждебных действий против крымских татар, они брали аманатов и силой заставляли их быть в союзе с ними. Наконец 3 октября пленник яицкий казак Иван Трондин показал, что, по слухам в Азове, крымский хан с войсками не пошел в Персию, а возвратился в Крым к зиме. В 1737 году, во время походов графа Миниха, к Дону были направлены почти все донские казаки, так что оставались по станицам по два, по три и в редких случаях по пяти стариков, да и те, по словам наказного атамана Ивана Фролова, были «весьма страмные и престарелые». Отвлечение казаков дало возможность кубанским горцам и калмыкам делать набеги на Дон. Так 4 мая в четыре часа дня кубанцы напали на станичных рабочих людей, бывших на пашнях за Доном, и забрали их в плен. Калмыки из улусов Дондук-Омбы, кочевавшие вблизи Дона и казачьих поселений, также «начали подбегать под станицы и чинить нападения». В Есауловской станице были убиты ими два казака, а других они били плетьми и грабили. Таким образом, отвлечение казаков в армии Миниха и Ласси дало возможность татарам и черкесам идти на Дон с военными целями и отчасти соблазняло и калмыков, грабивших казачьи станицы и городки малыми шайками. Между тем на Дону стало известно, что даже Дондук-Омбо, услышавши о движении татар и черкесов к Дону и к его улусам, поспешно откочевал от Дона к Волге. 5 августа пойманный казаками татарин Ак Мамбет Аулу Оргила сообщил, что кубанские мурзы соединились под обшим начальством сераскира Салим-Гирея, сына известного Бахты-Гирея, что к татарам примкнули кубанские и горские темиргоевцы, часть азовских турок и некрасовские казаки и что образовавшийся таким образом отряд около шести тысяч человек двинулся к верховьям Кубани и отсюда направился под калмыцкие урусы Дондук-Омбо, но калмыков не настиг. Тогда татары и черкесы поворотили к Дону и, пройдя между Цымлой и Кумшаком ночью, перебрались на другую сторону Дона. Здесь они сожгли и разорили Кумшацкий городок, причем деятельную роль играли при этом некрасовские казаки. Такие же показания дал и другой пленник темиргоевский черкес Девлетле. Дела, однако, были более серьезного характера, чем показали пленники, взятые отдельно от главного отряда татар и черкесов. Из донесения войскового атамана Ивана Фролова императрице Анне Иоанновне видно, что татары и черкесы, переправившись через Дон, прошли вверх по этой реке 194 версты и всюду нападали на казачьи станицы. Казачье население очутилось в крайне тяжелом положении. «За крайним малолюдством, – говорится в донесении императрице, – на казачьих женок и взрослых девок надевали платье казачье и выставляли таковых с ружьями против неприятелей». Неприятели захватили очень много населения, попалили хлеба и сено, угнали целые табуны скота и вообще причинили массу бед населению, а затем быстро скрылись к себе на Кубань. По точному учету, произведенному впоследствии, оказалось, что нападению подверглось шесть станиц и совершенно разорен Кумшацкий городок, взято было в плен 968 душ населения, убито и ранено 41 человек, угнано более 4 тыс. лошадей, 10 тыс. коров, 500 телят и 21 900 овец, сожжено 300 домов, 350 базов и 12 400 копен хлеба. Набег этот вызвал тревогу не только между донским и вообще южнорусским населением, но и в среде русского правительства. Правительствующий Сенат, не в пример военным властям, обезлюдившим Донскую область, «приказал в Воронежскую и в Белогородскую ryбернии и тех губерний в ближайшие к Москве Севскую, Орловскую, Шацкую провинцию, в Азов и к генералу князю Барятинскому, в генеральную войсковую канцелярию и к генералам-фельдмаршалам и кавалерам графу фон Миниху и фон Ласси послать указы с крепким подтверждением велеть от показанных кубанских нападений иметь крепкую предосторожность». В этих видах Сенат распорядился, чтобы, на основании имеющихся данных о расположении русских войск на юге, организовать защиту и написать калмыцкому хану Дондук-Омбо, чтобы он дал вспоможение калмыцкими вой-сками. С своей стороны генерал-фельдмаршал Ласси, назначая казаков для защиты их родины, распорядился задним числом (13 августа), чтобы назначенные им казаки, бывшие в его армии, спешно прибыли на Дон и, соединившись с местными военными силами, «постарались всеми мерами тех кубанцев догнать и разбить». Но пока все это так красноречиво изображалось на бумаге, кубанцев и след простыл. Русское правительство порешило во что бы то ни стало наказать татар и черкесов за их набеги на донские станицы. В этих видах приказано было донским казачьим полкам в соединении с калмыцким вой-ском Дондук-Омбо двинуться на Кубань и разгромить татар и горцев. 1 декабря вой-сковой атаман Иван Фролов с донскими полками и калмыцкий хан Дондук-Омбо с калмыками соединились на р. Ее и отсюда сделали переход до р. Челбасы. Впереди же отряда было пущено 200 казаков и 200 калмыков о двуконь для разведки. От р. Челбас и до Кубани на расстоянии ста верст татары заранее выжгли степи; но русские и калмыцкие войска перешли их и заняли Мултанский остров, образуемый рукавами Кубани, захватили здесь и под г. Темрюком до тысячи татарских кибиток. Относительно поисков и нападения русско-калмыцких войск на татар Мултанского острова в разных официальных документах находятся неодинаковые сведения. Вой-сковой атаман Иван Фролов, упомянувши в своем донесении императрице Анне Иоанновне «о разбитии тысячи кибиток» под Темрюком, говорит далее о пушечной стрельбе и высадке янычар из Темрюка, окончившейся неудачно для защитников этой крепости. Вообще же, по словам Донского атамана, много людей из упомянутой тысячи побито и потонуло, около тысячи душ обоего пола взято в плен и захвачено две тысячи лошадей, пять тысяч рогатого скота, сто верблюдов и пятьсот баранов. Весь Мултанский остров русско-калмыцкие войска разорили. Особенно донские казаки желали отомстить некрасовцам, но «изменники некрасовские казаки жили по островам за водяными заливами и багнами в крепких местах», так что пробраться к ним оказалось невозможно. Был лишь разорен и выжжен их лучший городок Хань Тюбе, причем убито было два некрасовца и захвачено тысячу голов скота. Атаман убеждал калмыцкого хана Дондук-Омбу перейти Кубань и напасть на татар и черкес на левом берегу этой реки; но Дондук-Омбо не решился на это предприятие, так как Кубань не замерзла, бродов и переправ не было, по правому же берегу ее все степи были заранее татарами выжжены, а в горах, где засели противники, понаслышке, свирепствовала моровая язва. Сведения эти подтверждались показаниями пойманного за Кубанью татарина Чюмали, взятого в плен янычара Муртазы и убежавшего в русские войска некрасовца Якова Поляка, или Коржихина. Интересны показания этого последнего, бросающие некоторый свет на своеобразную общину беглых казаков некрасовцев. Бежавший показал, что зовут его Яковом Васильевым Коржихиным, что он польский уроженец из города Рыхволя и 15 лет тому назад ушел с родины в Запорожскую Сечь, а лет десять отсюда к некрасовским казакам. Это, следовательно, был доброволец казак, ничего общего с донскими беглецами не имевший. Три года назад он женился на дочери некрасовца Степанова и прижил с ней одну дочь. До прихода русских войск Яков изыскивал средства, чтобы бежать на Дон, и бежал, воспользовавшись приходом их на Мултанский остров, оставивши жену и дочь. По словам беглеца, некрасовские казаки и татары были заранее предупреждены местным сераскиром о возможности нападения русских. Некрасовские казаки, побросавши свои жилища, перебрались на острова и за болота. Отсюда, в случае если бы Кубань покрылась льдом, они намерены были бежать далее в горы. Некрасовцев было до семисот человек, кроме женщин и детей, и они могли выставить до 500 воинов. Бедняки были склонны бежать в Россию и в тайне хранили свои помыслы; большинство же, и в том числе богачи и заправилы, были против побега, так как уверены были, что «российская государыня никак их в вине не простит и, по приходу их на Дон, повелит всех перевешать». Поэтому казаки зорко следили друг за другом и немедленно передавали татарским властям тех, кого заподозревали в намерении бежать к русским, а татары продавали их в горы черкесам. В том же году пятнадцать запорожцев, бывших у некрасовцев, хотели уйти на лодках в море, а оттуда на Дон, но некрасовцы предали их татарскому султану, а последний продал их в горы и в Крым. Таким способом некрасовцы держали в страхе и повиновении сторонников России. Более подробные сведения о походе русских и калмыцких войск на Кубань содержатся в сообщении правительствующего Сената в Государственную военную коллегию от 27 декабря 1737 года. Соединенные войска, придя на Кубань, имели дело здесь с эдешкульской ордой татар, занимавшей Мултанский полуостров от Копыла до берегов Черного и Азовского морей. В числе других жилищ донцы и калмыки взяли столичный город татар Копыл, «который не малой величины и валом огражден», разорили его «в конец» и захватили много добычи. С 26 ноября по 3 декабря весь наличный мужской пол, носивший оружие, был побит и только немногие спаслись бегством или утонули при переправе через Кубань, «причем жен и детей до десяти тысяч душ в полон взято, а еще более того в реке Кубани оных потонуло». Одни калмыки Дондук-Омбы на свою долю взяли 20 000 лошадей, «скота же и баранов бесчисленное множество», так как, вероятно, весь скот с Кубани в те места был согнан. Точно так же казаки и калмыки «другими вещами такое изобильство и богатую добычу достали, что они такого с давних времен не помнят». Так дорого был куплен набег черкес и татар на донские станицы. Дондук-Омбо добычу отправил в свои жилища, а сам с войском и казаками остался у Кубани, выжидая, когда она замерзнет. 13 апреля следующего, 1738 года, бежавший некрасовец показал, что Кубанский сераскир собрал до десяти тысяч войска и сто пятьдесят человек некрасовцев, намереваясь идти на донские казачьи станицы. То же подтвердил другой некрасовский казак, бежавший из упомянутого Кубанского отряда сераскира Салат-Гирея, находившегося на р. Челбасах. Собственно, о некрасовцах и этот беглец сообщил, что многие желают возвратиться в Россию, но боятся, что или будут казнены, или же отнимут у них старую веру и заставят принять новую. К тому же и кубанцы знали о намерении некрасовцев перебраться в Россию и зорко следили за ними. Было даже предположение разобрать всех некрасовцев по рукам ввиду их неблагонадежности. Наконец, бежавший некрасовец передал русским властям, что в городах Темрюке, Тамани и в Ачуеве турки не прибавили войск, но, по слухам, намерены были с весны строить город на Черном ерике. Со своей стороны и Россия шаг за шагом надвигалась на Крым и одновременно не упускала из виду Северного Кавказа, тем более что обе эти местности связаны были пребыванием одной и той же народности – татар, имевших одного хана и зависимых от него управителей. Русские не хотели ограничиться походом на Кубань 1737 года. 2 августа 1739 года калмыцкий хан Дондук-Омбо писал поисковому атаману Даниле Ефремову, что посланными им калмыками были взяты четыре закубанца и в числе их один уздень, которые сообщили о присылке крымским ханом посланцев на Кавказ с поручением взять отсюда часть войска. Стали переправляться в Крым и откочевывать к морю и другие татары, бросая даже засеянный хлеб. В этих видах Дондук-Омбо просил поскорее отправить казаков для соединения с калмыками, чтобы напасть на закубанцев прежде, чем они успеют снять хлеб. С своей стороны он известил о том же и кабардинцев, которые также должны были примкнуть к отряду и вместе идти против закубанцев. В другом письме к тому же атаману Даниле Ефремову от 8 августа Дондук-Омбо писал, что войска его для похода в Темрюк, Тамань и Ачуев совершенно готовы, но у кабардинцев свирепствует моровая язва, почему опасно было бы их присоединить к отряду. Посланный Дондук-Омбо на словах прибавил, что калмыцкие войска находились уже на р. Керпили, в расстоянии дня езды от Ачуева, и чтобы русские войска поспешили соединиться с калмыками, иначе можно упустить удобный для нападения момент. В то же время пойманный донцами татарин Малтабара, хорунжий Кубанского сераскира, на допросе 14 августа показал, что еще в прошлом месяце Крымский хан Менгли-Гирей присылал к Кубанскому сераскиру нарочного с требованием, чтобы кубанские мурзы и татары переходили в Крым. Здесь требовалась их помощь, так как русские войска шли на крымцев и стояли уже у Молочных вод. Сераскир успел собрать тысячу всадников, которые вошли в Крыму в тридцатитысячный ханский отряд, отправленный к Молочным водам, где русских, однако, не оказалось. Так как Кубанский сераскир и татары слышали, что на Кубань пошел Дондук-Омбо с калмыками, то намерены были, по прибытии из Крыма, своих жен и детей перевезти в Крым, а «Кубань оставить пуст», так как от калмыков и донских казаков стало им жить затруднительно; «в Тамани же, в Ачуеве и в Темрюке весьма малолюдно, не более как человек по двести». Татары, перебираясь сами с Кубани в Крым, некрасовским казакам назначили для местожительства в Крыму озеро Сарыкуль, т.е. Желтое озеро, хотя они и просили татар оставить их жить на берегу Черного моря в горной его части. Между тем Дондук-Омбо послал калмыков с частью казаков за Кубань против так называемых кундуровских татар, живших вблизи черкесов, «базадак и натахани», т.е. бжедухов и натухайцев, в количестве двух тысяч кибиток. Татары, с приходом калмыков и русских, ушли в горы, а начальствовавший над ними Киргин-Гирей, сын Бахты-Гирея и родной брат сераскира Селим Гирея, бывшего в то время в Крыму, вышел против калмыков и русских, был разбит и сам пал в сражении. Впереди калмыкам и русским предстояло осуществить довольно сложный план взятия Темрюка, Тамани и Ачуева, при одновременном нападении на эти крепости с моря и с суши. Предположено было, что Дондук-Омбо с калмыками и казаками перейдет на Мултанский остров и двинется оттуда к названным трем пунктам. В то же время от Азова пойдет часть казаков берегом, а часть флотилией, и все три отряда, долженствовавшие действовать совместно по одному плану, одновременно должны напасть на Ачуев, Темрюк и Тамань, чтобы соединенными силами с моря и суши овладеть этими турецкими крепостями. Но при осуществлении план этот оказался трудно исполнимым по своей сложности и, главное, по отсутствию сколько-нибудь удобных проходов берегом вдоль моря. В конце августа флотилия под командой генерал-лейтенанта Дебриллия двинулась морем от Азова вдоль побережья, а вместе с ней следовал по берегу отряд казаков и калмыков в 1826 человек под командой наказного атамана Петра Еркаширы, подчиненного генералу Дебриллию; Еркашир с казаками и калмыками удачно переправились через pp. Кагальник и Ею, на Долгой косе, где ныне станица Должанская, посланный Еркаширой казак Никифор Камышеватский нашел «на яру в лещадях» ордер Дебриллия, которым он приказал отрядить двести человек казаков, долженствовавших следовать у самого берега при флотилии. Тот же Никифор Камышеватский привез с урочища Кучук-татар, расположенного при Бейсугском заливе, другой ордер Дебриллия, полученный Еркаширой 5 сентября при устье р. Челбасы, а 7 сентября он имел личное свидание с генералом в названном урочище Кучук-татар. Конный отряд, перейдя pp. Челбасы и Бейсуг, направлен был в урочище Актар-Бактар, надо полагать, в местность, где потом основан был черноморскими казаками Ахтарский поселок или Алтари. Вследствие полного незнакомства с местностью, Еркашир с конницей попал в «непроходимые заливы и соляные озера и великие грязи». Напрасно Еркашир посылал казаков и калмыков в камыши и болота – флотилии не могли найти. Только есаул Григорий Мартынов случайно нашел ордер генерала Дебриллия на берегу протока у большого городища; в ордере были указания, где найти Актар-Бактар. Конница нашла это урочище и при нем городище. Отсюда Дебриллий приказал отряду перебраться в лодках через громадный залив к морскому берегу. Привязавши лошадей к лодкам, казаки 15 сентября начали, благодаря попутному ветру, переправу и потеряли лишь 27 лошадей. Подойти, однако, к Ачуеву не позволила местность и переполненные водой рукава Кубани-Протоки. Посланные казаки и калмыки не могли также сыскать языка, а неприятель между тем заметил опасность и принял предосторожности. 18 и 19 сентября неприятель имел уже дело с малыми отрядами нападающих. 20 сентября войска стали лагерем у Протоки и началась переправа пушек и мортир; но ночью налетел сильнейший морской шторм, которым разнесло паром, вымело на берег и разбило суда, а артиллерийские вещи и другие припасы залило водою. В вой-сках распространилась паника от этого потопа. Гренадеры взгромоздились на пушки, покрытые водой, и в помощь Дебриллий потребовал конницу. С полудня 21 сентября вода начала спадать. К городу Ачуеву удалось потом подвезти три пушки с мортирой и зарядами. Тогда из Ачуева открылась пальба из пушек, а когда стемнело, то русские, заложивши малые шанцы, начали, в свою очередь, бомбардировать Ачуев. От бросания бомб загорались строения в Ачуеве и пожар длился целые сутки. Но в полночь снова начала повышаться вода, разнесшая мост. Полковник Бахметев, осаждавший Ачуев, вынужден был на лодках перебраться с войском и артиллерией 22 сентября в русский лагерь. Тем и окончилась попытка взять Ачуев. Прибывшие сюда же посланцы от калмыков сообщили, что часть калмыков расположилась по Кагальнику и Ее, а часть у Ангалах, т.е. у нынешнего Ангелинского ерика. Починившись и оправившись, флотилия отправилась морем по прежнему пути назад, а донская конница двинулась на Дон снова вдоль берега также по прежнему пути. Письмом от 8 октября 1746 года новый Кубанский сераскир Сеадет-Гирей уверял войскового атамана Данилу Ефремова, что произведенный перед тем набег на Дон, с явной целью добыть языка, был устроен не татарами, а кабардинцами, и без ведома его, Сеадета. Во втором письме от 30 октября тот же сераскир употребил в дело тон оскорбленной невинности, видя в действиях атамана Ефремова недоверие к измышленному им, Сеадетом, бое татар с кабардинцами и базадокцами, которых якобы преследовали татары после того, как на Дону было два человека убито, один умер от ран и один взят в плен. Сераскир честью заверял, что ввиду дружественных отношений между Россией и Портой он, Сеадет-Гирей, не может говорить неправды. В таком же духе писал и Крымский хан войсковому атаману Даниле Ефремову на Дон. Впоследствии же выяснилось из постановления Военной коллегии от 26 декабря 1746 года, что набег на Дон произвели татары не без участия сераскира Сеадет-Гирея. Дело в том, что носились слухи о разрыве мира Турции с Россией и о подготовлениях турок к войне. Набег, надо полагать, произведен был с целью добытия языка, и плененный молодой казак, вероятно, был препровожден в Турцию для снятия показаний. Но в данном случае дело на этом и остановилось. С появлением на Северном Кавказе в роли командующего войсками генерал-майора де Медема русское правительство, или, вернее, этот деятельный генерал попробовал склонить горцев к более мирным отношениям с русскими путем взаимных договоров. В этих видах генерал Медем послал к кубанским черкесам кабардинского владельца Джанхота Сидокова и узденя Шабаз-Гирея, а после присоединил к ним дворянина Терского войска ротмистра Батырева. Посланные побывали в числе прочих у предводителей важнейших черкесских племен – темиргоевцев и бесленеевцев, всюду склоняя принять русское подданство, дать присягу и аманатов. Переговоры эти длились и затягивались. Черкесы полуизъявляли желание войти в мирные отношения с русскими, но ссылались то на неудобства своего положения при зависимости от турок, то на необходимость посоветоваться с кабардинцами и другими горскими племенами. Кабардинцы в это время приняли уже русское подданство и являлись как бы посредниками между русскими и черкесами. Сам Джанхот Сидоков был знатным владельцем в Кабарде. Однако за всеми этими переговорами и отговорками сквозило явное нежелание кубанских черкесов принимать русское подданство. В конце концов темиргоевцы и и бесленеевцы, как главенствующие племена, заявили, что они не согласны ни быть «в вечном подданстве» у России, ни дать аманатов, а склонны дать только присягу и подписку о том, чтобы «с русскими не воевать и воровских набегов на русские жилища не производить». Но именно этим двум обещаниям меньше всего можно было верить. Русские собственно и добивались подданства черкесов с целью прекращения военных действий и воровских набегов; а черкесы жили войной и военными грабежами, и едва ли нашелся бы хоть один владелец, который мог бы удержать подвластное ему племя от набегов и грабежей, в чем истые горцы видели молодечество, удаль и своего рода героизм. Более прямые и откровенные предводители черкесов открыто высказывались против всяких союзов с русскими. «Известный же вор и злоумышленник», выражаясь языком русских официальных бумаг, Арсламбек (он же Сокур) Аджи и его сын Биарслан напрямик заявили ротмистру Батыреву, чтобы он больше на Кубань не ездил, угрожая в противном случае поймать его и отослать к Крымскому хану, так как они считали Батырева не посланником, а шпионом, который один прекрасно знал все кубанские и крымские дороги и, следовательно, мог попутно с мирными переговорами доставлять русским очень важные сведения для военных целей. Отец и сын не ошиблись. Когда на Кубани собралась партия черкесов в 500 человек, намеревавшаяся произвести набег на русские поселения, узнавший про это Батырев успел известить генерала Медема о готовящемся нападении. Таким образом, хлопоты посланных генералом Медемом кабардинцев Джанхота Сидокова и Шабаз-Гирея с ротмистром Батыревым не привели к желанным результатам. Только ногайцы, как ближайшие соседи русских, дали присягу на подданство России. Сам Батырев пришел после неоднократных своих поездок за Кубань к тому заключению, что не было положительно никакой надежды на то, чтобы кубанские черкесы доброй волей согласились вступить в подданство России. Сообразно с этим, и генерал Медем в своем доношении императрице Екатерине II от 13 ноября 1769 года писал: «Сколько я не старался ласковостью склонить (горцев) в подданство Вашего Императорского Величества, но ни что не предъуспело, почему не остается иного способа, как поступить с ними, употреблением оружия Вашего Императорского Величества». Свои дальнейшие намерения генерал Медем отложил до следующего года. По плану генерала Медема, русские вой-ска должны были весной соединиться с калмыцкими и вместе двинуться за Кубань. В это же время кабардинцы должны были послать депутата к Екатерине II с выражением верноподданнических чувств. Но война с турками и носившиеся слухи о помощи их горцам, по-видимому, поколебали кабардинцев. Под разными предлогами они начали оттягивать посылку депутата в Петербург, в действительности же поверили слухам, что султан турецкий отправил на Кавказ массу золота для горских племен, и поэтому кабардинцы были склонны отложиться от России. Вскоре они разбились на две партии – сторонников России и противников ее. Сторонники решили одни послать депутата от себя, известного Джанхота Сидокова, который был раньше избран всеми кабардинцами. Тогда в свою очередь и противная России партия выставила своего кандидата в депутаты Коргока Татарханова, чтобы скрыть таким образом следы своего сочувствия к Турции. Все это связывало генерала Медема и мешало ему осуществить план набега на закубанских черкесов. К тому же и калмыки действовали несогласно с планом Медема. Наместник калмыцкого ханства Убаша хотел действовать самостоятельно и не желал соединяться с русскими войсками. Напрасно Медем старался убедить его в том, что, действуя независимо от нее, он может причинить вред тем из горцев, которые склонны или же пожелали принять подданство России. Убаша стоял на своем. В то время, когда калмыцкие войска были уже почти на Кубани, новое обстоятельство – набеги чеченцев на русские владения и на дорогу в Грузию – заставили на время отложить поход русского корпуса за Кубань. Когда наконец генерал Медем наказал примерно чеченцев, явилась возможность двинуться за Кубань. 8 июля Медем сообщил императрице о покорении чеченцев и об обращении в подданство России их вместе с Али Султаном Казбулатовым и о движении на Кубань для соединения с калмыцкими войсками. Прежде, чем произошло это соединение, кубанский Казигирей султан и очень многие мурзы просили у калмыцкого хана содействия для перехода в подданство России, о чем хан дал знать генералу Мелему. Калмыки и бывший при них русский полковник Кишенсков еще до прибытия Медема послали полуторатысячную партию калмыков для розысков и выяснения, в каком состоянии находились города – Копыл, Темрюк и Тамань. Партия эта, следуя вдоль Кубани, на всем своем пути до Копыла не встретила ни одной души. Старого Копыла, когда-то сожженного русскими и калмыками, не оказалось также на прежнем месте. Новый Копыл выстроен им на острове Кубани. Несколько дней калмыки простояли в скрытом месте вблизи Копыла, но во все это время ни в Копыл, ни из него не последовало ни единой души. Тогда калмыки попытались взять крепость приступом. Не имея возможности подойти к крепости на судах, они бросились вплавь на лошадях с одними копьями и саблями, но Копыл оказался окруженным земляным валом с глубоким рвом и укрёплен рогатинами. Тогда калмыки бросились к воротам и пробовали попавшимися под руку камнями разбить их. Проломав небольшие дыры, они не могли проникнуть в город, так как неприятель поднял орудийную и оружейную пальбу. Потерявши одного убитого и шесть раненых, калмыки отступили от Копыла и бросились вплавь через Кубань к своей стоянке, а оттуда направились к главным своим силам. Генерал Медем выступил из Моздока 3 августа с 2163 человек войска. 15 августа в пути он получил от полковника Кишенскова рапорт о том, что калмыки кинулись за Кубань. 7 августа шли всю ночь, 8-го переправились через Кубань и продолжали путь безостановочно днем и ночью, а 9-го на рассвете подошли к неприятельским жилищам. Разделивши силы на две части, калмыки произвели наступление, и хотя встретили сильный отпор со стороны неприятеля, но сломили его и заставили разбежаться в разные стороны. При этом было убито до 100 черкесов и 23 человека взято в плен, калмыки потеряли 12 убитыми и 20 человек было ранено. А главное, они захватили массу скота и одних баранов до 500 тысяч голов. Захват скота, наверное, и был той побудительной причиной, под влиянием которой калмыки не хотели соединяться с русскими. 11 августа калмыки снова переправились на правый берег Кубани, а 20 августа стал вблизи их лагерем и генерал Медем. В это время к генералу явился мурза Атажука Ахлов, принявший русское подданство, и просил защитить его от горцев, собравших трехтысячное войско для нападения на жилище мурзы и его подвластного населения. Медем распорядился 21 августа послать в помощь Ахлову казаков и тысячу калмыков. Но 28 августа калмыки самовольно ушли из охранительного отряда. 21 августа посланы были от калмыцкого хана и генерала Медема к бесленеевцам, темиргоевцам и другим черкесским племенам, находившимся под властью турок, манифесты о призыве их в русское подданство. Горцам поставлен был ультиматум: или принять русское подданство, или же подвергнуться оружию русских и калмыков. Горцы объявили посланным, что они приняли их за шпионов, и была даже попытка изрубить их; но потом они отпустили посланцев, предупредивши, чтобы они больше к ним не являлись и писем не возили, так как все горцы будут стоять до последней капли крови за веру и отечество. В этом случае закубанские черкесы оказались более несговорчивыми, чем при мирных переговорах. В это время к черкесам прибыл посланник турецкого двора Чухадар Сулейман Ага с крымскими мурзами и привез целую арбу золотой монеты для раздачи горцам. Это, разумеется, еще больше укрепило черкесов в намерении идти против русских. Турецкие посланцы обещали также черкесам прислать в помощь некрасовских казаков и пушки. Тогда генерал Медем предложил наместнику калмыцкого ханства соединиться с ним и двинуться соединенными силами против горцев. Четыре дня генерал Медем уговаривал наместника привести в исполнение предложенный им план наступления на черкесов. Убаша остался глух к убеждениям и решил уйти в свои улусы. 31 августа калмыки сняли лагерь и отправились к Волге. A 1 сентября Медем получил через секунд-майора Таганова от кабардинского владельца Касая Атажукина известие о том, что закубанские черкесы собрали на присланные турецким правительством деньги до 30 тысяч войска. Медем послал гонца просить помощи у Убаши. Но и на этот раз наместник калмыцкого ханства не послал генералу войска, считая слухи о тридцатитысячном отряде вымыслом. Медем вынужден был снять свой лагерь и двинуться к русским границам. Отряд Медема занял позиции у Бештовых гор или Пятигорья. Черкесы в свою очередь не решились преследовать русских, подозревая, что калмыки ушли не в свои улусы, а скрылись в засаде. Когда же выяснилось, что калмыки действительно ушли на Волгу, время для преследования было упущено. Горцы попытались было напасть на лагерь Медема у Пятигорья, но предупрежденный об этом генерал выслал против них два отряда, и, несмотря на малочисленность русских, обстоятельства так сложились, что горцы были разбиты. На зиму генерал Медем ушел на линию и сам возвратился 26 октября в Моздок. Весну и большую часть лета следующего, 1771 года, русское войско, находившееся под командой генерала Медема, провело спокойно. Горцы не предпринимали враждебных действий; Медем не располагал надлежащими силами, чтобы двинуться за Кубань, не открывши границы для набегов. В начале июня месяца Медем получил от полковника Дондукова известие о том, что партия закубанских черкесов в 700 человек, под предводительством мурзы Сокура Рослан Бека, отправилась в донские места на грабежи. Кабардинский владелец Касай Атажукин и секунд-майор Тоганов уведомляли также Медема, что черкесы, начиная с Копыла и до верховьев Кубани, соединились и вместе с некрасовскими казаками переправились через Кубань и тремя отдельными частями пошли к Дондукову и по Калаусу. Медем с своей стороны поручил полковнику Дондукову встретить с русскими войсками и калмыками неприятеля в надлежащих местах. Поисками, однако, не были обнаружены следы горцев. Меняя несколько раз направление, войска двигались с расчетом встретить неприятеля. Кабардинцы также находились в неспокойном состоянии, и Медем опасался, что они соединятся с закубанскими горцами, почему располагал движение отрядов так, чтобы воспрепятствовать этому соединению. И в то время, когда Медем, усиливая действующие отряды новыми подкреплениями, указывал места для передвижения их, 19 июля он получил от майора Криднера известие, что горцы разбиты за Кубанью русским отрядом под командой его, Криднера. Оказалось, что известный предводитель горцев Сокур Арсланбек пробрался на Дон, напал здесь на Романовскую станицу, ограбил ее и, забравши пленных, отправился за Кубань. Узнавши об этом от русского мальчика, взятого горцами в плен в Романовской станице и бежавшего по дороге из-за Кубани, с места, где расположился Сокур Аджи, полковник Дондуков, выделивши часть войска с майором Криднером, сам с остальными силами двинулся по следам успевших уже уйти за Кубань черкесов. Передовой отряд в сто человек при поручике Урахове и донском полковнике Карпе Кирееве нагнал неприятеля в 13 верстах от Кубани вблизи Лабы. Сокур Аджи успел уже соединиться с кочевавшим здесь населением. Отряд атаковал черкесов, вскоре к нему присоединился с главными силами и майор Криднер. Сражение произошло вблизи степной речки Джекинли и длилось с 5 до 12 час. ночи. Несмотря на упорное сопротивление, черкесы были разбиты. На месте было оставлено 532 трупа, в том числе несколько мурз, узденей и Биараслан, старший сын предводителя Сокури Аджи, разорено было до 1000 кибиток, пленено до 300 душ, и в том числе дочь Казбулата и жена с дочерью Бек Мурзы, влиятельных горских предводителей, отбито двое мужчин и четыре женщины, плененных в Романовской станице, и захвачено до 13 000 голов разного рода скота. Разбитые горцы поспешно отправились в горы, а русские войска двинулись назад на линию, опасаясь преследовать дальше неприятеля ввиду свирепствовавшей за Кубанью моровой язвы. К обычным неурядицам и столкновениям народностей на Северном Кавказе присоединились новые обстоятельства, могшие осложнить ход дел. Как видно из реляции генерал-майора де Медема, Екатерина II разрешила четырем татарским ордам – Едисанской, Буджацкой, Джембулуцкой и Едичкульской – перекочевать из крымских владений на Северный Кавказ. Для татарских кочевок были назначены места от р. Чубура по р. Ее к ее верховьям и отсюда по трем Егорлыкам и Калаусу и «далее, если нужда настоять будет, по степям к Астрахани». Орды, как сказано в реляции, должны были находиться под протекцией России. В действительности же отдельные партии татар соединялись с горцами и делали набеги на Дон и русские владения, и в важных случаях, когда волнения охватывали под влиянием турецкой агитации горские племена Северного Кавказа, в общем движении принимали прямое или косвенное участие и татары. Кочевники эти, с которыми южнорусское казачество вело столь долгую и упорную борьбу, во всяком случае, вредили спокойствию русских границ и пограничного населения. Волнения в среде кабардинцев и закубанских черкесов побудили осенью 1771 года генерал-майора Медема направить русские войска за Кубань с карательными и преду-предительными целями, и майор Криднер проник с небольшим отрядом за Кубань далеко в горы, преследуя одного из наиболее враждебных русским владельцев черкесов Келемета. Келемет с своим аулом убрался на время в недоступные части гор. На месте стоянки русские захватили только 450 штук скота. Но когда Криднер двинулся обратно к Кубани, черкесы начали преследовать и тревожить его отряд. Ночью черкесы пытались угнать лошадей, принадлежащих отряду, и захватить пикет, но неудачно. Стычки окончились поражением одного казака в отряде и 5 убитыми черкесами. Движения русских войск за Кубанью, в пределах черкесского местожительства, заставило их подумать о своем положении. Некоторые из владельцев сами предложили принять русское подданство, чтобы избавиться от нашествия русских войск и соединенных с таким нашествием реквизиций и разорения. 15 октября к премьер-майору Фромгольту, действовавшему по поручению Медема с особым отрядом по р. Лабе, явились представители некоторых горских племен, приняли присягу на русское подданство и от четырех фамилий – Кипчаковой, Манготовой, Наврузовой и Казбулатовой – дали четырех аманатов. В 1771 году, по мысли графа Румянцева, проектировалась еще одна мера, долженствовавшая способствовать более спокойному состоянию племен, населявших Северный Кавказ. Как видно из ордера графа Румянцева генерал-майору Бринку от 27 ноября 1771 года, на Кавказе предполагалось образовать удельное ханство для Шагин-Гирея в случае, если бы этот последний не был утвержден крымским ханом. Проектированная Румянцевым мера находилась в связи с тем обстоятельством, что в это время в нынешнюю Кубанскую область передвинуты были ногайские татары, кочевавшие в Бессарабии, под общим именем Буджацких татар. Попавши под покровительство России, татары сами просили русское правительство переселить их на Кубань. Поэтому четыре орды: Едисанская, Едишкульская, Джамбулукская и Буджацкая в мае 1771 года перешли р. Дон и заняли степные части нынешней Кубанской области. Применительно к требованиям своего кочевого быта, татары расположились отдельными ордами вдоль степных речек Еи, Ясеней, Албашей, Челбас, Бейсугов, Керпилей, азовских рукавов Кубани и проч. Часть их осела в пределах нынешней Донской области по левому берегу р. Кагальника, или старинного Каяла. Как видно из донесения знаменитого Суворова князю Потемкину, отдельные орды состояли приблизительно из следующего количества семей: в Едисанской орде, делившейся на два поколения – правое и левое, считалось около 20 000 казанов или семейств, в Едишкульской, состоявшей из четырех поколений – Минского, Бурлацкого, Казшацкого и Каракитайского, – 24 000 казанов, в Джамбулуцкой 11 000 казанов и в Буджацкой 700 казанов. Далеко раньше до этого переселения на правом берегу Кубани кочевали еще три ногайские орды – Наврузская до 8000 казанов, Бестинеевская до 6000 казанов и Касаевская до 4000 казанов. Таким образом, на Кубани в то время было около 73 700 семейств, или до 370 тысяч душ обоего пола, считая семью в 5 душ обоего пола. При таком численном составе ногайские орды были сразу же поставлены в неблагоприятные политические и хозяйственные условия, благодаря, с одной стороны, близости к занятой ими местности других народностей, а с другой – условиям кочевого быта с примитивным скотоводческим хозяйством. С севера сидели донецкие казаки, занявшие Маничскую степь и все пространство до р. Кагальника, с востока кочевали калмыки и возникли русские поселения по линии, соединившей донское казачество с терскими казаками, с юга по левому берегу Кубани разбросаны были давнишние обитатели этой части Кавказа – черкесские племена, а с запада край отрезан был Азовским морем с его многочисленными лиманами, озерами и болотами. Ногайские орды очутились таким образом как бы в тисках. Раньше осевшие народности вели то же скотоводческое хозяйство, что и вновь прибывшие ногаи. Естественно, что старожилы не могли добровольно поступиться смежными степями и пастбищами в пользу пришельцев и что на этой почве неминуемо должны были происходить столкновения, недоразумения и кровавые распри. Так и случилось. Дело началось с того, что кочевавшие раньше по правому берегу р. Кубани три ногайские орды, как только прибыли из Бессарабии их соплеменники, вынуждены были, вследствие стеснения в пастбищах, перейти на левую сторону Кубани. Но осевши здесь в соседстве с черкесскими племенами и сдружившись с ними, эти три орды татар сразу же стали во враждебные отношения к четырем пришедшим ордам и сделались потом непримиримыми их врагами. Калмыки также не могли поступиться своими владениями, как кочевники, а черкесы были союзниками трех старых татарских орд. Наконец донские казаки были исконными врагами татар и зорко следили за своими владениями, особенно за ценной для кочевников Манычской степью. Собственно, серьезными противниками прибывших татар были одни донские казаки. Не говоря уж об исторически сложившейся неприязни казака к татарину, донцы и свое скотоводческое хозяйство вели в ту пору подобно татарам. Сена казаки почти не заготовляли, и главная масса скота находилась и летом и зимой на подножном корму. Поэтому неурожаи трав и суровые, многоснежные с гололедками зимы также были страшны для казака, как и для татарина. Скот погибал тысячами. Так, в суровую зиму 1780 года на Дону погибло до полумиллиона штук рогатого скота, лошадей и овец. Понятно, что казаки ревностно оберегали свои пастбищные места и степи и готовы были при малейшем подходящем случае свести свои старинные счеты с исконными врагами – татарами. Осевшие прикубанские татары считались подданными крымских ханов сначала Сагиб-Гирея, а потом Шагин-Гирея; ханы же, в свою очередь, находились под покровительством России. Со стороны русского правительства представителем состоял пристав татарских орд, которым назначен был подполковник Лешкевич. Пристав имел пребывание с небольшой военной командой в Ейском укреплении, в конце косы, пролегающей к нынешнему городу Ейску. Отсюда он следил за татарами и по своим обязанностям должен был не только наблюдать за ними, но и защищать их интересы при столкновениях с соседями. Подполковник Лешкевич, видимо, так и выполнял свои обязанности, почему его недолюбливали донские казаки как человека, лишавшего их возможности «разделываться» при всяком случае с татарами и державшего их в неопределенном выжидательном положении разноречивыми сообщениями о намерениях татар. Что касается внутренних распорядков в татарских ордах, то в основе взаимоотношений татар лежало родовое начало и семейный союз – «казан», так как вокруг казана, котла для пищи, объединялась татарская семья. Орды же управлялись беями, т.е. князьями – родоначальниками. Влиятельным беем, оставившим заметные следы о своей деятельности в татарской истории, был Джан Магомет-бей, энергичный и умный старик, без обычной татарской лукавости, на слово которого можно было положиться. Первой бедой, обрушившейся на головы ногайских татар, были собственные их неурядицы. Дело в том, что в среде татарских представителей ханского рода шла борьба из-за престола. В год переселения татар из Бессарабии на Кубань крымским ханом был Сагиб-Гирей, сторонник России. Противник его Девлет-Гирей, приверженец Турции, пытался с помощью мятежа свергнуть Сагиб-Гирея с престола, но безуспешно. В 1773 году турецкий султан предоставил в распоряжение Девлет-Гирея целую армию, численность которой по одним сведениям доходила до 40 000, а по другим даже до 80 000 человек. Войска эти погружены были в Синопе на 120 галиотах, т. е. больших турецких судах, и во главе их стали Девлет-Гирей и турецкий паша Хаджи-Али-бек. Армия направилась к Суджук-кале, нынешнему Новороссийску, чтобы здесь высадиться. Но вблизи этого города, против урочища Карабурун, турки неожиданно столкнулись с русским флотом, находившимся под начальством вице-адмирала Синявина. Это было 21 августа 1773 года. Бой начался потоплением русскими выстрелами неприятельского судна, а закончила его ужасная буря, поднявшаяся на море. Турецкие суда были разнесены по морю, из 120 галиотов уцелело только 23 с войском от 9 до 12 тысяч. Вот эти остатки турецкой армии и высажены были Девлет-Гиреем в Суджуке. Отсюда и начал свои поиски за ханский престол Девлет-Гирей. Потерянные на море части войска Девлет-Гирей решил пополнить черкесами и ногайскими татарами. С этой целью он повел деятельную агитацию между горцами за Кубанью и татарами в степях. Он пустил в ход подарки и всюду показывал султанский фирман, которым повелитель «правоверных» приказывал мусульманам стать под его знамена для борьбы с «гяурами», неверными. Не столько религиозный фанатизм, сколько подарки оказали воздействие на горцев. Кабардинцы, черкесские князья, едишкульские мурзы и пр. дали согласие на участие в войне против русских; в самом Крыму влиятельные ширинские мурзы, не благоволившие к хану, обещали помощь Девлет-Гирею. Оставалось склонить к тому же самого влиятельного между татарскими беями Джан-Магомета. Но прямой и правдивый старик, в душе ненавидевший русских, хорошо помнил тот ужасный погром, который был произведен русскими войсками у татар во время последней турецкой войны, когда великий визирь отказался пропустить через Дунай в Турцию единоверных татар, и немедленную помощь со стороны тех же русских, как только татары признали власть России. Поэтому, несмотря ни на какие подарки и происки Девлет-Гирея, Джан-Магомет-бей решительно отказался от участия в его рискованном предприятии. Горские князья, обратившееся к Джан-Магомет-бею за советом по этому поводу и узнавшие его мнение, дали слово отказаться от данного ими обещания Девлет-Гирею и не идти против России. Узнавши об этом, Девлет-Гирей принял выжидательное положение, не переставая волновать татар и горцев. По его советам и проискам едишкульские татары ворвались внезапно в Донскую область, напали на Романовскую станицу, перебили часть жителей, разорили жилища и, захвативши скот и имущество, двинулись обратно в степи. Но казаки успели догнать татарскую партию, разбили ее наголову, убивши на месте до 40 татар и отбивши обратно скот и имущество. Таким образом, искра была брошена в горючий материал, вражда между казаками и татарами приняла характер взаимной угрозы. Этого только и нужно было Девлет-Гирею. Первые союзники хана были найдены. В то же время изменились и политические обстоятельства в пользу Девлет-Гирея. В Турции, после умершего султана Мустафы, взошел на престол его слабый наследник Абдул-Гамид, благоволивший к Девлет-Гирею. Новый султан прислал ему сильное подкрепление войском, и Девлет-Гирей предпринял решительные действия против России и союзных ей татар. В начале марта 1774 года он послал значительный отряд под начальством своего брата калги Шаббас-Гирея для покорения Джамбулуцкой орды, а сам с 10 000 турок и татар двинулся туда же из Тамани другой дорогой. Но прежде, чем он успел соединиться с братом, последний был разбит русскими войсками и донскими казаками в верховьях реки Еи. Эта неудача только раздражила Девлет-Гирея. Он решил во что бы то ни стало отомстить русским при первом удобном к тому случае. Такой случай скоро представился. Узнавши, что пристав татар полковник Стремоухов снарядил большой обоз с провиантом для войск, расположенных на Кубани, Девлет-Гирей вместе с горцами перерезал путь военному транспорту, сопровождаемому двумя полками донских казаков при одной пушке, и сделал засаду в скрытом месте у реки Калалы. Девлет-Гирей располагал в 20 раз большими силами, чем донцы, и заранее был убежден в победе и приобретении больших запасов хлеба, служившего особенно заманчивой приманкой для его войска. Казаками командовали полковники Ларионов и знаменитый впоследствии Платов, которому было в ту пору всего 23 года. Когда донцы расположились на ночлег, к Платову подошел один из старых казаков и предложил ему прилечь ухом к земле. На вопрос казака, что слышит молодой полковник, последний ответил, что слышит шум, похожий на крик птиц. Опытный казак объяснил, что это действительно кричат птицы, но птицы кричат ночью тогда, когда бывают разложены огни и, судя по крику птиц на большом пространстве, огней должно быть много. Из этого казак заключил, что вблизи должно находиться много татар и что к утру надо ожидать их нападения на транспорты. Платов и Ларионов немедленно распорядились устроить вагенбург, т.е. род заграждения людей повозками и кулями с хлебом, и казаки засели в этом вагенбурге. Догадки казака оправдались. Ранним утром татары, предводимые ханом, с ужасными криками «Алла! Алла!» стали окружать казаков. Завязался ожесточенный бой. Казаки усиленной перестрелкой не дозволяли татарам подойти к своему нехитрому укреплению, засевши за повозками. В самом начале боя Платов выбрал двух казаков на лучших лошадях и поручил им прорваться через татарский строй и перебраться на другую сторону р. Калалы, чтобы известить об опасности стоявшего здесь с полком полковника Бухвостова. Окруженные небольшой командой, казаки бросились на татар. Татары сразу же рассеяли нападавших, заставивши казаков искать спасения в вагенбурге. Но меткий огонь из пушки, ружей и пистолетов, произведенный отсюда, заставил в свою очередь отступить и татар. Семь раз с ужасными гиками татары бросались на казаков и семь раз были отбиты. У казаков была перестрелена треть лошадей, убито и ранено немало людей. Казаки пришли в отчаяние, полковник Ларионов поколебался и стал советоваться с Платовым, не лучше ли сдаться татарам. Но Платов решительно восстал против этого, рассчитывая на скорую помощь. И действительно, из посланных двух казаков один был убит в первой стычке с татарами, но другой успел проскользнуть и известил Бухвостова об отчаянном положении казаков и транспорта. Скоро Платов заметил вдали поднимавшуюся пыль и обратил на нее внимание казаков. Казаки различили за пылью скачущих всадников. Это скакали донцы с полковником Уваровым. Стремительно бросились они на татар, а Платов то же сделал в свою очередь, посадивши на лошадей часть своих казаков. Татары были опрокинуты. Смешавшись, они натолкнулись на гусарский полк, с которым спешил на помощь Бухвостов. И татары в конце концов были разбиты. Около пятисот татар осталось на месте убитыми и масса раненых. Впоследствии выяснилось, что Девлет-Гирей располагал отрядом в 20 000 человек и что, кроме татар и черкесов, в отряд входили нескрасовские казаки и какие-то «арапы», по донесению Бухвостова. Со стороны русских было убито восемь, 15 без вести пропало и 54 человека ранено, лошадей убито 288 и ранено около трехсот. Разбитый при Калалах Девлет-Гирей продолжил, однако, волновать татар и черкесов, вербуя в среде их сторонников с помощью подарков и разного рода обещаний. Обстоятельства благоприятствовали ему. В это время Пугачев громил Поволжье и казаки были отвлечены для борьбы с ним; с востока грозили донскому населению, лишенному военных сил, калмыки и киргизы; на русские войска, стоявшие по Кубани, стали нападать черкесы в разных местах. Произошел целый ряд сражений, закончившихся, однако, не в пользу горцев, татар и Девлет-Гирея. Так, 20 мая 1774 года донские казаки, посланные на разведку под командой полковника Уварова, встретили партию черкесов на р. Лабе и разбили ее, пленивши 8 человек. В начале июня отряд из регулярных и казачьих полков Бухвостова, Уварова, Платова и Данилова в кровопролитном и упорном сражении разбил громадное скопище черкесов вблизи татарского города Копыла. В разгаре битвы полки Уварова и Бухвостова, преследуя неприятеля, ворвались в самый Копыл и овладели им. 21 июня русские войска, посланные в горы против натухайцев и едисанских татар, вновь разбили наголову неприятеля. 7 и 8 июля русские отряды вели жаркую перестрелку с темиргоевцами, а 9 июля многочисленная толпа горцев напала на русский отряд, находившийся под начальством бригадира Бринка, но была разбита. Наконец, 3 августа произошло еще одно сражение между русскими войсками и черкесско-татарскими, в то время, когда русский отряд под командой Бибикова переправлялся через Кубань на степную сторону от натухайских владений. Горцы устроили засаду, и отряд очутился в очень опасном положении, и только благодаря трем донским казачьим полкам, переправившимся вплавь через Кубань на лошадях под градом неприятельских пуль и оттеснившим татар, русские войска перешли Кубань. Это было последнее сражение с черкесами, так как 21 июля 1774 года был заключен Кючук-Кайнарджийский мир с Турцией и черкесы добровольно прекратили военные действия. Во все это время Девлет-Гирей принимал деятельное участие в организации черкесских и татарских партий для борьбы с русскими. Лично он рассчитывал захватить с помощью чеченцев города Моздок и Кизляр, но чеченцы и здесь не имели успеха. Когда же был заключен мир и обнаружилось, что Девлет-Гирей все время преследовал свои личные цели, пытаясь объединить татар и сделаться независимым от Турции ханом, – турки по приказанию султана Абдул Гамида схватили Девлет-Гирея и отправили в Константинополь. Кючук-Кайнарджийский мир ненадолго, однако, обеспечил спокойствие в кубанских степях. Уже в начале 1777 года стало известно, что турецкий султан Абдул Гамид дал тайное повеление горцам о нападении на русских и обещал, в случае успеха, дать черкесам в подкрепление турецкие вой-ска. И черкесы заволновались. 6 июня, в 20 верстах от Темрюка, на одном из постов было замечено неприятельское судно, скрывшееся в камышах. Извещенный об этом донской полковник Кульбаков поскакал с казаками и гусарами на этот пост. Хотя здесь его и успокоили, что опасности нет, но, отпустивши гусар, он распорядился, чтобы казаки не расседлывали лошадей и чтобы караульные зорко следили за окрестностями. К вечеру усилился ветер, и местность покрылась густым туманом. И вот под покровом тумана черкесы ночью подкрались к посту и начали резать спящих казаков. Пока казаки разобрали, в чем дело, многие из них поплатились жизнью; но скоро они оправились, сели на лошадей и разбили в свою очередь черкес. Немного спустя черкесы также ночью напали на донской полк Бyколова, но были опять отражены. Наконец в декабре того же 1777 года очень значительный по численности отряд черкесов перешел Кубань и напал на татарский город Копыл, в котором были расположены русские войска, но и здесь, после кровопролитного сражения под стенами города, черкесы ушли за Кубань разбитыми. В 1777 году русские войска занимали Северный Кавказ по двум линиям – от Черкасска на Ставрополь и далее и от Черкасска берегом Азовского моря до Тамани и отсюда до Копыла и несколько выше по Кубани пикетами. Собственно же прикубанские степи – нынешние Ейский, Кавказский и части Екатеринодарского и Темрюкского отделов – находились под кочевьями татарских орд. В том же 1777 году возникла мысль об усилении кавказских войск. Генерал-майор Якобий представил 28 сентября князю Потемкину Таврическому проект сформирования двух казачьих полков – Хоперского и Волгского. Хоперские казаки жили в Новохоперской крепости, нынешнем г. Новохоперске Воронежской губернии, в находящихся вблизи нее станицах Красной, Пыховке и др. По роду службы хоперцы делились на комплектных и некомплектных. Первые, как и другие казаки, получали жалованье от казны, вторые содержались на собственный счет. Но те и другие употреблялись исключительно для внутренней службы – «для сыску воров и разбойников». Генерал Якобий предложил образовать из хоперцев определенный по штату казачий полк с обычным для казаков жалованьем, провиантом и фуражом. Так было положено начало хоперскому полку, который вошел частью в состав нынешнией Кубанской области. Как видно из справки по рапорту генерала Якобия, хоперский полк пришел на линию 26 ноября 1777 года, и так как неизвестно было, какое и в каком размере жалованье и содержание будут получать казаки, то до разрешения этого вопроса решено было им выдавать только месячный провиант. Ордером графа Румянцева от 29 ноября 1777 года командующим кавказским корпусом был определен знаменитый полководец, в ту пору генерал-поручик Суворов. Вой-ска, находившиеся под командой Бринка, поступили также в распоряжение Суворова. Таким образом, нынешняя прикубанская часть области на некоторое время стала ареной деятельности одного из выдающихся в истории военных деятелей. Между тем черкесы продолжали враждебно относиться главным образом к русским войскам. Так, в ноябре месяце черкесы переправились на двух лодках через Кубань и напали на казачий пикет, но своевременно были отражены, оставивши на берегу в первую ночь двух горцев убитыми, а во вторую трех, причем убит был также и казак. По донесению подполковника Лешкевича с Еи, горцы пробирались также на р. Челбасы. Здесь они напали на татар Едисанской орды и отбили много лошадей, направясь к вершине р. Бейсуга. Но капитан Пейч с русским отрядом и татарами отбил лошадей. Русский отряд возвратился потом в Ейский редут, донеся по начальству, что на «Челбасских развалинах» было истрачено «семь пушечных зарядов и сожжено десять сажен фитиля». Около того же времени до начальства стали доходить слухи о скопищах черкесов выше деревни Заны, о присоединении к этому скопищу Батыр-Гирея султана с татарами и о прибытии в Суджук-кале до тысячи турок. Движение горцев началось с малых отрядов. Сначала переправилось через Кубань около 200 человек горцев в 70 верстах выше деревни Заны. Разделившись на две партии, одна схватила на посту казака, а другая отбила у татар до 40 волов и взяла семь татар Едисанской орды. Погоня из русских и татар отбила только одних волов, но не могла настичь черкесов. 29 ноября генералу Бринку сообщил сераскир, что черкесы начали переправляться через Кубань в трех местах выше и ниже Зан значительными скопищами. Генерал-майор Бринк нарочно допустил черкесов перейти Кубань, оставшись сам в наблюдательном положении. Горцы имели в виду, разбивши русских, забрать с собой татар за Кубань. Горцы, жившие в Занах, сразу же стали переправлять свои семьи и имущество за Кубань на черкесскую сторону. Местами двинулись и татары к Кубани частью по предварительному соглашению с черкесами, а частью принужденные к тому силой. С своей стороны, генерал Бринк, выбравши удобный момент, приказал полковнику Барабанщикову с донским полком двинуться против черкесов и постараться навести их на засаду. Барабанщиков искусно провел этот маневр, и горцы были разбиты. Одновременно, т.е. 29 ноября, собравшиеся скопища горцев начали переправу и в другом месте – на Таманском острове. Около шестидесяти парусных лодок с черкесами направились лиманами к Таманскому берегу, избравши местом высадки и нападения редут, расположенный у косы; но командир редута капитан Зыков дал сильнейший отпор врагам, вынужденным ретироваться обратно в горы. Таким образом, разбиты были обе партии черкесов. Предположенный ими план не осуществился. Татары возвратились на свои места, только некоторая их часть да жители Зан ушли с черкесами в горы. Уход черкесов из Зан Бринк считал очень важным, так как занцы всегда держали себя двусмысленно, а оставивши совсем Заны, бывшие единственным черкесским селением на правом берегу Кубани, они тем самым очистили Кубанское правобережье и дали возможность для более правильных наблюдений за всеми черкесами. В начале 1778 года прибыл на Кубань Суворов. 17 января он донес об этом графу Румянцеву, а 28‑го из лагеря при Копыле сообщил ему об осмотре местности по всему Таманскому полуострову. Суворовский рапорт по этому поводу дает сжатую и интересную характеристику местности и положения русских войск. Из русского лагеря при Копыле Суворов отправился через Темрюк в Тамань, отсюда к устью черноморского рукава Кубани, а затем левым берегом ее до Копыла. Первое, что бросилось в глаза Суворову, это изменения в географии края. Неподалеку от Темрюка, где по прежним картам значился залив, Суворов нашел свободный «проезд» верхом и на возах, покрывавшийся только во время весеннего половодья на полтора аршина водой. Ближе к Темрюку был пролив, соединявший лиман с морем, глубиной от трех до пяти четвертей, а по сторонам дороги прилегала болотистая, поросшая камышами местность. По дороге к Тамани Суворов нашел старинную гавань с укреплением и базаром. В 12 верстах от Тамани устье Кубани, «выходящее заливом», и отсюда в десяти верстах Кизилташ, где остались еще следы укрепления. От устья Кубани по Черному морю шла стрелка, огибавшая залив, a от нее к югу по черноморскому берегу находилась главная и важная турецкая пристань Суджук-кале, т.е. нынешний Новороссийск. Русло Кубани шло через лиманы речными протоками мимо некрасовских селений. Кроме двух удобных пристаней – Таманской и у старого укрепления между Темрюком и Таманью – Суворов считал многие места морского берега удобными для приставания мелких судов. Существующие русские укрепления Суворов «нашел не бесполезными». Чтобы они имели большее значение, по мнению Суворова, необходимо были возвести новые укрепления с правой стороны Кубани от переправы к Копылу. Абазинцы и черкесы, говорит Суворов, исполнены непрестанной склонностью к грабежам и воровствам, но, при несомненной личной храбрости, не отличаются стойкостью, как это показал капитан Зыков, отбивший 31 ноября с слабо укрепленного редута одной пушкой значительное полчище горцев. Такие укреп-ления и на указанных местах будут поэтому иметь значение. Но еще лучше было устроить «хороший шанец» по ту сторону Кубани, связавши таковой с постами правобережной стороны. Такое расположенное «на собственном грунте» черкесов укрепление сдерживало бы их порывы к набегам. «Некрасовский пост, прозванный Екатериненской крепостью», содержался исправно и служил бы, по мнению Суворова, «дальным упором Суджуку». «Наблюдавшееся здесь похвальное нераздробление войск, – говорит Суворов, – имело некоторые невыгоды». Разъезды сильно утомляли людей и истощали лошадей. В этих видах Суворов проектировал ряд дополнительных укреплений по Кубани с таким расчетом, чтобы отдельные части войск находились в наблюдательном положении по местам, а для лучшего наблюдения за неприятелем Суворов решил выжечь все плавни и камыши, по которым прятались и пробирались черкесские шайки, и расположить посты между более крупными укреплениями на переездах, чтобы большой нужды в разъездах не было. Татары, или ногайцы, по характеристике Суворова, отличались «всегдашним непостоянством, коих нравы сходны с башкирскими, легкомысленны, лакомы, лживы, не верны и пьяны». Их близкое соседство с беспокойными абазинцами и черкесами требует наложения «какой-либо военной узды». Особенно неуживчивы черкесы. Они неоднократно пробовали делать нападения на пикеты, но большей частью безуспешно. А когда проезжал линию Суворов, они стреляли в него и его спутников из ружей на расстоянии восьмидесяти сажен, но стрелки они худые, о чем Суворов судил по стрельбе их с сошек. Наконец, Суворов при объезде позиций имел случай встречаться с некрасовцами и говорить с ними через реку Кубань. По рассказам некрасовцев, они лишены жилищ и бродят бесприютно в горах. Всего населения у них около трех тысяч душ обоего пола и от шести до восьми сот строевых. Суворову они выражали готовность жить спокойно и желание возвратиться на русскую сторону. Таковы результаты десятидневного осмотра Суворовым местности и позиций русских войск в нижней части р. Кубани. С свойственной этому полководцу быстротой и сообразительностью, Суворов создал очень простой и практический план, вытекавший из развития принятой уже системы. Оставивши базисом для армии Копыл, лежавший у деления Кубани на два рукава – азовский и черноморский, Суворов наметил главные укрепления и второстепенные посты так, чтобы русские войска по возможности задерживали прорывы горских шаек в степную полосу Прикубанья, не ослабляя людей и лошадей частыми и усиленными разъездами. Но Суворов не мог сразу же приступить к сооружению укреплений. В январе стояли еще холода, и Кубань покрывалась настолько толстым льдом, что черкесы свободно переправлялись на другой берег и отходили от него версты на две вглубь степей. С наступлением теплой погоды, как только начнет таять земля, Суворов рассчитывал немедленно приступить к сооружению укреплений. Пока же он представил графу Румянцеву второй план укреплений вверх по Кубани – против шапсугов, натухайцев, божедухов, против pp. Лабы, Урупа и далее вплоть до Моздокской линии. Это могло бы разъединить черкесов и татар, поставивши русских в господствующее положение. Для осуществления своего плана Суворов считал необходимым снабжение укреплений несколькими дюжинами пушек, которые он просил отпустить из Азова, и один пехотный полк с тремя егерскими ротами. Вместе с этим соображениями Суворов доставил Румянцеву новые сведения о закубанских горцах. По показаниям ушедших из черкесского плена, силы горцев составляют около двадцати тысяч, из которых вооружено ружьями, саблями и луками – не более 15 000. Пороху и свинцу у черкесов мало. За горсть пороху дают овцу, а свинец так высоко ценится, что за пять пуль отдают хорошую бурку. Русских черкесы боятся, татар считают плохими единоверцами и единомышленниками. Пищи и кормов у них обилие. Ближайшими к Таманскому полуострову племенами управляют три султана, из которых Батыр-Гирей султан считался самым сильным, влиятельным и храбрым. Всех вообще черкесских орд восемь: 1) Абаза, 2) Черкес, 3) Тукай, 5) Кабарда, 5) Базадук, 6) Шапсуг, 7) Темиргой и 8) Угай. Из них самая большая Абазинская. Кабарда и Угай, хотя и находятся в сношении с другими ордами, но живут смирно. В горах проходы тесные и леса большие, а по склонам гор, где живут черкесы, дороги ровные и реки «не топкия, поелику в них обитает камень». Таким образом, и в данном случае Суворов уловил общие и наиболее существенные черты горских племен, и проектированный план Кубанской кордонной линии был принят и осуществлен в силу необходимости. Осуществление суворовского плана пришлось не по сердцу горцам. Как только началось возведение укреплений, черкесы стали усиленно нападать на пикеты и тревожить русские войска. Хотя эти набеги всегда почти оканчивались отражением или даже поражением черкесов, но это не останавливало их намерений. Такова была стычка горцев с отрядом подполковника Фока, как сообщил об этом Суворов Румянцеву рапортом от 27 февраля. Одна партия горцев разбита была драгунами и казаками, а другая, попавшая в лесу на засаду русской пехоты, сильно пострадала от пехоты и спешившихся драгун. В мае черкесы напали на крепость Троицкую и на Славянский фельдшанец, но в обоих случаях они были отражены русскими войсками. Заметивши, что горцы снова начали собираться, русские сделали засаду и разбили наголову партию их около ста человек, причем горцы оставили в руках русских 19 человек убитыми и трех раненых. В июне замечено было значительное скопище черкес в пяти верстах по Кубани против левого фельдшанца. Посланный туда со ста казаками и драгунами прапорщик Татаров скрылся в кустарнике и, давши переправиться в течение ночи до пятисот горцев, напал на них на другой день, подкрепленный ротой пехоты. Горцы не устояли и бросились вплавь в Кубань, понесши поражение и оставивши в руках русских пять человек, изрубленных гусарами, и убитых лошадей, 45 живых и несколько ружей и луков со стрелами. Особенно жестокая расправа с горцами была произведена отрядом полковника графа Соллогуба. Составленный из трех рот гренадерского полка и одной мушкатерского, двух эскадронов гусар Славянского полка и 550 донских казаков, при трех пушках, отряд этот переправился на лодках при Благовещенской крепости и, сопровождаемый опытными проводниками – двумя братьями мурзами Джан Мамбетом и Килимбетом и кузнецом Белозерского пехотного полка Покотиловым, бежавшим из плена от черкесов, ночью 19 июля внезапно обложил натухайский аул Хапай. Атакованный с четырех сторон и подожженный Хапай весь выгорел вместе с населением. Бывшие вблизи аула на сенокосах черкесы убиты и изрублены, по приблизительному расчету, в количестве до 400 человек. Между горцами поднялась тревога. Абазинцы и черкесы, скопившиеся до 5000 человек, пытались при возвращении отряда отнять пленных, взятых в Хапае в числе сорока душ обоего пола. Произошло жаркое сражение. Пленники были перебиты солдатами и казаками, а горцы с большим уроном отражены. По предположениям русских, в этом сражении погибло до трехсот черкесов. Русский же отряд во все время действий потерял 13 убитыми и 38 ранеными. В сентябре того же года была оказана помощь Гаджи-Гирей Султану в его борьбе с Дулак-Султаном. Отряд под начальством полковника Гинцеля двинулся, согласно указаниям Гаджи-Гирея, к Лабе, 17 сентября перешел через Кубань вброд выше Павловской крепости и скрывался в течение ночи и следующего дня. В следующую ночь отряд двинулся к р. Лабе с таким расчетом, чтобы прибыть на рассвете к аулам, где жил противник Гаджи-Гирея Дулак-Султан; в действительности же войска подошли в 10 часов дня. Черкесы заметили русских и приготовились дать отпор. Такой исход дела заставил полковника Гинцеля обратиться за разъяснениями к Гаджи-Гирею. Последний сознался, что он ночью послал своих людей, чтобы они предупредили население о готовящейся опасности, не желая подвергать свои аулы разгрому. Между тем количество черкесов росло. Сражение становилось неизбежным, но когда полковник Гинцель обратился к Гаджи-Гирею с просьбой, чтобы он принял со своими людьми в нем участие, Гаджи-Гирей решительно заявил, что он не может драться с братьями, и сам уехал от отряда и стал в пяти верстах от него на высоком кургане для наблюдения за предстоявшим сражением. Тогда русские, не желая дальнейшего усиления противников вновь прибывавшими всадниками, стремительно атаковали черкесов. Последние были опрокинуты и обратились в бегство через реку Лабу. Черкесы понесли при этом большой урон. Многие из них были убиты пушечными и ружейными выстрелами, а другие вместе с лошадьми потонули в Лабе. В этот момент Султан Гаджи-Гирей просил более не преследовать бегущих, надеясь, что после такого урока аулы снова подчинятся ему, а сам решил вступить в переговоры с аулами. Но в то время показались новые толпы черкесов. Явилась конница от ногайских и темиргоевских орд и сам Дулак-Султан с двумя тысячами войска. Толпы противников приблизились к русскому отряду на орудийный выстрел, а часть их начала обходить отряд, чтобы отнять взятый скот. Полковник Гинцель попросил Гаджи-Гирея оставить переговоры с аулами, и, отделивши часть отряда с двумя пушками, направил его на встречу черкесов с поручением не стрелять, пока неприятель не подойдет на ружейный выстрел. Встреченные ружейными и картечными выстрелами, черкесы пришли в замешательство. В ту же пору бросились на неприятеля казаки и конница. Неприятель побежал вверх по Лабе. Разра-зившаяся буря с сильным дождем и градом не позволила закончить сражение, но черкесы не пытались уже нападать на русский отряд, начавший обратный путь. По некоторым предположениям, черкесы потеряли в одном только первом сражении около 300 убитыми. Взято было в плен несколько мурз, отбиты некоторые русские пленники и захвачена масса ружей, сабель, луков, колчанов со стрелами, бубнов и пр., а также около 500 голов рогатого скота и до 80 лошадей. Отряд при этом потерял только двух убитыми и трех тяжело раненными. Столь малый урон объяснялся, надо полагать, тем, что пушечные выстрелы не позволяли черкесам подступать близко к русскому отряду. После Гаджи-Гирей сообщил полковнику Гинцелю, что Дулак-Султан изъявил готовность подчиниться Гаджи-Гирею. Поражения не останавливали черкесов в их намерениях. В свою очередь и черкесы делали нападения на русских, и одно из таких нападений окончилось полным поражением русских. 23 сентября ночью значительная партия черкесов переправилась удачно незамеченной через Кубань возле Архангельского фельдшанца. Лесистая местность и густой туман благоприятствовали этому набегу. Когда туман начал рассеиваться, то находившийся в фельдшанце капитан Миокович распорядился, чтобы в поле для пастьбы были выгнаны часть лошадей и волов. Лишь только скот отошел несколько от фельдшанца, как скрывавшиеся в ближайшем лесу черкесы бросились на скот и на фельдшанец. Навстречу им вышли за ворота фельдшанца, или, как сказано в документах, «перед паланку», гусары и пехота. Началась перестрелка. Так как черкесы стали угонять лошадей и волов, то капитан Миокович, оставивши несколько человек для защиты «паланки», сам с одной частью гусар и пехоты решил отбить скот, а другую часть с поручиком Сабовым отправил к броду, чтобы отрезать путь к отступлению неприятеля. Имея численное превосходство, черкесы убили капитана и перебили солдат, а на поручика Сабова у брода бросилась в то же время еще большая толпа, и его с солдатами постигла участь капитана. Перебивши и переранивши часть солдат, защищавших фельдшанец, черкесы свободно переправились потом через Кубань, угнавши скот и лошадей. Черкесы, конечно, торжествовали свою победу, и в истории прибавился факт, осложнивший дальнейшие отношения между горцами и русскими. Второй успех черкесов состоял в нападении на Всесвятский фельдшанец. Дело происходило таким образом. 24 октября в 9‑м часу утра к Всесвятскому фельдшанцу подкралась, под прикрытием тумана, двухтысячная толпа татар. Нападающие разбились на две части, из которых одна часть окружила шанец, пытаясь взять его, причем тяжело ранен был стрелой казак, а другая часть бросилась к колодцам, куда в то время было послано 24 человека вооруженных солдат с ефрейтором, для охраны поившихся лошадей и взятия воды. Татары убили одного из солдат, а остальных 24 человека взяли в плен; захвачено также было 20 лошадей и 30 штук рогатого скота. Заметивши неудачу нападавших на фельдшанец, которым причинен был значительный урон пушечными и ружейными выстрелами, из фельдшанца татары направились с Ильиными и отбитым cкотом к Кубани для обратной переправы на ту сторону ее. Подполковник Шеин, узнавший о нападении татар на Всесвятский фельдшанец, бросился в погоню за татарами, но прежде чем он успел подойти к Кубани, татары ушли. В нападающих солдаты и казаки узнали знакомых татар, из которых многие кочевали возле фельдшанца, как подвластные России. 27 ноября полковник Штерич узнал, что черкесы готовятся перейти Кубань и напасть на русские укрепления. Взявши в свое личное командование часть пехоты, конницы и одну пушку, Штерич отправился вверх берегом по Кубани между Марьинской крепостью и Архангельским фельдшанцем. В одном из закрытых лесных мест он наткнулся на значительную толпу начавших уже переправляться чрез Кубань черкесов. Русские немедленно открыли пальбу из пушки и ружей. Часть черкесов была перебита и потоплена, остальные отступили от Кубани и скрылись на том берегу ее. В русском отряде были ранены две лошади и сам командир отряда полковник Штерич в шею. 3 декабря генерал-майор фон Райзер сообщил Суворову, что к бригадиру Макарову обратился таманский каймакан с просьбой пропустить в Тамань для переговоров посланное от Батыр-Гирея лицо. Батыр-Гирей обращался к брату своему крымскому хану Шагин-Гирею с предложением подчиниться его власти, но не получил от него ответа. Вследствие этого Батыр-Гирей решил послать кого-либо к таманскому каймакану для переговоров по этому вопросу. Генерал Райзер дал это разрешение и приказал бригадиру Макарову всячески способствовать этим переговорам. Того же 3 декабря генерал Райзер донес Суворову, что Гаджи-Гирей султан прислал ему два письма. В первом из них он выражает приверженность свою к ставленнику России крымскому хану Шагин-Гирею и в доказательство препроводил генералу беглого русского солдата и захваченную у русских лошадь. Вторым письмом он просил генерала отпустить Ильмурзу, захваченного в плен при сражении с Дулак-Султаном, и возвратить захваченный при этом рогатый скот. Сообщая о происках горцев против Шагин-Гирея и об уходе в горы с неприязненными целями Дулак-Султана, Шагин-Гирей просил прислать ему для защиты русские войска – две тысячи конницы и десять тысяч пехоты с пятнадцатью пушками, поручивши ему и командование. Для привлечения же противников на свою сторону Шагин-Гирей просил снабдить его также и деньгами. Иначе он окажется в невозможном положении. Гаджи-Гирей выразил желание поехать с этой целью или к крымскому хану, или к генералу Райзеру. Узнавши об этом, Суворов приказал генералу Райзеру отправить дружественные письма султанам Гаджи-Гирею, Казы и Арслан-Гирею, с подарками первому 500 р., а двум последним по 300 р. и разными вещами, обнадеживши, что и впредь они не останутся без вознаграждения от русского правительства за их приверженность. Все это время турки не переставали волновать черкесов и в начале 1778 года отправили демонстративно многочисленный флот к берегам Крыма, как бы желая тем показать татарам и горцам свою готовность к войне с Россией. Суворов, однако, не допустил даже набрать пресной воды на полуострове. Поэтому Порта, не признавшая татарским ханом ставленника России Шагин-Гирея, июньским трактатом 1779 года вынуждена была сделать и эту уступку. И, несмотря на это, черкесы, подстрекаемые агентами Турции, продолжали тревожить ногайские орды и русские войска на Кубани. Особенно враждебно отнеслись они к построенным, по распоряжению Суворова, крепостям, редутам и укреплениям по правому берегу Кубани. Так как и после заключения последнего договора с Турцией большая часть Кубанского корпуса была передвинута внутрь России – в Донскую область и Бахмутскую провинцию, а сторожить Кубанскую линию и границы земли войска Донского по Кагальнику остались одни казаки, и притом в уменьшенном количестве – три полка по Кубани и два по Манычу и Кагальнику, то еще 30 мая 1779 года ногайский пристав подполковник Лешкевич доносил Донскому атаману, что черкесы намереваются произвести нападение на русские войска и ногайские аулы. На следующий день 31 мая он сообщил, что черкесы перешли Кубань и остановились лагерем в верховьях р. Керпилеи и что Ейское укрепление, где он пребывал, находится в опасном положении, так как лишено защиты. Черкесы составили план двойного нападения на русские владения. Кабардинцы должны были тревожить моздокский корпус русских войск, отвлекая военные силы в пределах нынешней Терской области, а закубанские черкесы произвести нападение на ногайские орды. Предводитель черкесов Дулак-Султан в конце мая перешел Кубань, взял в плен татарскую заставу и послал сераскиру Касаевской орды Аслям-Гирею приглашение о совместном действии против русских. Хотя касаевские татары и отвергли это предложение под предлогом мести со стороны русских, но сам Аслям-Гирей обещался соединиться с черкесами в случае успеха у черкесов. 30 мая черкесы угнали табун казачьих лошадей, пасшихся близ Алексеевского фельдшанца, разбили казаков под командой есаула Михеева, убивши 18 казаков, и ворвались в самое укрепление, изрубивши двух казаков и несколько жителей. Одновременное нападение черкесов под предводительством Дулак-Султана на Ставрополь было отражено с большим уроном у черкесов 180 казаками Донского Кутейникова полка. Отсюда Дулак-Султан направился на касаевские аулы в вершину р. Егорлыка, умертвил трех мурз, захватил много татар в плен и двинулся вверх по Ее на ногайские аулы Джамбулукской орды. Джамбулукские ногаи успели, однако, собрать до 2000 войска и нанесли столь сильное поражение черкесам при р. Ее, что Дулак-Султан принужден был бежать за Кубань. В то же время касаевские татары, прогнавши своего сераскира Аслям-Гирея, соединились с татарами Наврузовской орды и загородили дорогу на Кубань бежавшим черкесам с Дулак-Султаном. Здесь они напали на черкесов с двух сторон, разбили их наголову и отняли все награбленное ими имущество. Сам Дулак-Султан едва избежал плена и спасся бегством в горы. Кабардинцы также были разбиты в трех кровопролитных сражениях при pp. Малке и Подкумке и за Малкой русскими войсками под командой генерала Фабрициана. «Одних горских князей, – говорится в донесении о последней битве 29 сентября за Малкой, – побито здесь до 50, а черни до нескольких сотен. Но русские не ограничились этим, а двинулись в Кабарду. Тогда кабардинцы стали просить пощады, присягнули России и дали знатных аманатов в обеспечение мира». Прошло два месяца, и черкесы снова напали на ногайские аулы, кочевавшие по рекам Бейсугу, Ясени и Ее, захватили купеческие татарские фуры с товаром и забрали в плен много людей и скота. Черкесами снова предводительствовал Дулак-Султан; с ним был и изгнанный татарами Аслям-Гирей, прекрасно знавший беззащитные места и слабые пункты у татар. Тогда вооружились поголовно все татары и под начальством мурзы Мамбета Мурзабского встретились с черкесскими полчищами близ Ейского укрепления. Произошло упорное и кровопролитное сражение. Черкесы были разбиты ногайцами и прогнаны за Кубань. С обеих сторон пало много людей. Но черкесы не успокоились. Как только настала весна следующего года, они собрались в значительном количестве, под предводительством Дулак-Султана, Аслям-Гирея, Кизил-бека и Дугузея, и двинулись против ногайцев. На этот раз черкесы разбились на отдельные отряды. Передовой отряд под начальством Дугузея напал на аулы Джамбулукской орды, разгромил татар, овладел большим транспортом с воинскими принадлежностями, принадлежавшими подрядчику донскому есаулу Шапошникову, и проник до самого Ейского укрепления. Однако здесь 28 марта напали на черкес, в свою очередь, татары и поразили их настолько решительно, что немногие успели спастись бегством за Кубань, а сам Дугузей был убит на месте битвы. Все, что было в руках черкесов, захватили татары и разделили между собой. Удачнее действовали Дулак-Султан и Кизиль-бек, ограбившие несколько аулов Капшатской орды и угнавшие до полутора тысяч татарских лошадей. Отряд Аслям-Гирея, двинувшийся к Ставрополю, был разбит донскими казаками, а сам Аслям-Гирей был взят в плен. В январе 1779 года татары Касаевской орды обратились с просьбой к Крымскому хану Шагин-Гирею о принятии их под свое покровительство и защиту от черкесов и русских. Согласно предварительному разрешению хана, они просили назначить им сераскиром брата хана Арслан-Гирея. Вместе с писаным прошением по этому поводу касаевцы послали особого уполномоченного Али Мурзу, которому поручено было на словах дополнить просьбу в случае какого-либо недоразумения. Касаевцы кочевали по р. Ташле Ярлыком от 21 февраля 1779 года. Крымский хан выразил свое согласие на принятие касаевцев под свое покровительство и назначение им сераскиром Арслан-Гирея. Таким образом, касаевские татары, подчинившись Крымскому хану, тем самым поступили в ряды народностей, подвластных России. В начале 1779 года на Кубани было спокойно. Генерал Райзер доносил графу Румянцеву от 16 февраля, что союзные татары «обитали в тишине», и даже «закубанские черкесы стали несколько спокойнее», страшась русского оружия. Еще в декабре месяце прошлого года полковник Штерич прислал Райзеру армянина Семена Аврамова, которому Султан Шагин-Гирей и мурзы Бей хазы, Шеретлук и Девлет, принадлежавшие к Атукайскому поколению, поручили заявить их желание жить в мире с русскими и повиноваться Крымскому хану, обещая подтвердить это присягой. Русские власти всячески старались содействовать черкесам в этом отношении. В том же рапорте генерал Райзер сообщил графу Румянцеву, что сераскир Арслан-Гирей возвратился из Крыма, проехал под именем находившегося при нем Аги через Благовещенскую крепость, не давши о себе никакого известия, и стал в не указанном ему ханом месте на Кара Кубани вблизи русского поста. Отсюда Арслан-Гирей послал Крымскому хану ряд доносов на доброжелательных России татар, и в том числе на Джан-Мамбета мурзу. Последний сообщил Райзеру, что Арслан-Гирей послал двух человек – одного к Батыр-Гирею, а другого в Темиргой с предложением соединиться для совместных действий против России. Генерал Райзер считал необходимым удалить Арслан-Гирея к Азову в случае, если подтвердятся указания Джан-Мамбета мурзы. Пока Арслан-Гирей находился в Крыму, здешние народы, говорит Райзер, «в преизобильном удовольствии и тишине находилися». С появлением же сераскира начались волнения, и сам он привез с собой Агу из персиян, человека очень сомнительного и уличенного уже раз в намерении организовать вооруженное нападение на русских, за что сам Крымский хан Шагин-Гирей приказал посадить его, Агу, в крепкую тюрьму. В заключение генерал Райзер донес о проделках Батыр-Гирея, жившего между абазинцами. Прежде выраженное желание Батыр-Гирея находиться в подчинении Крымского хана и в мире с русскими оказалось обманом. Как только «покрылась льдом» Кубань, черкесы начали производить мелкими шайками набеги. Напрасно полковник Гамбом просил Батыр-Гирея унять черкесов. Султан не принимал никаких мер. Мало того. Через бежавших из черкесского плена русского солдата и грузина обнаружено было, что Батыр-Гирей собирал черкесов, чтобы напасть на Новотроицкую крепость. Генерал Райзер принял с своей стороны предупредительные меры. 11 февраля, по сообщению полковника Штерича, в пределах Архангельского фельдшанца черкесы пробовали переходить Кубань, но не имели удачи, так как были своевременно отражены русскими войсками с значительным уроном. С своей стороны Суворов нашел необходимым разослать закубанским народам письма с приглашением жить в миролюбии, о чем он донес графу Румянцеву 17 марта. «Всех закубанских племен черкесским и грузинским беям, – писал Суворов, – узденям и всем вообще надежным приятелям моим через сие объявляю: получаю я известие, что из ваших народов многие хищники, скопляясь большими шайками, переправляются воровством через Кубань и как неприятелей наших ногайских скот, имение и людей, так и российских лошадей воруют, и нападая на наши караулы, оказывают часто злодейство». Это побудило его, Суворова, обратиться с увещательными письмами. Необходимо подчиниться Крымскому хану и жить с ногайцами и русскими в дружбе. Если же черкесы не прекратят своих набегов, то Суворов грозил «переправить через реку Кубань войска и наказать огнем и мечем». Тогда, заключает свое письмо Суворов, «вы сами на себя пенять должны будете». Разумеется, на черкесов мало подействовали эти увещательные письма. Но замечательно, что величайший у русских и вообще во всем мире полководец меньше всего желал прибегнуть к оружию и проливать кровь. Во всей деятельности А. Суворова на Кубани ярко проглядывает эта симпатичная черта. 1779 год прошел, однако, без особых столк-новений между русскими и черкесами. Этому способствовало, впрочем, спокойное состояние дел в международной политике. Носились слухи, что между русскими и турками не предполагалось войны. Французский посол в Константинополе советовал туркам поддерживать мир. То же говорили цезарцы и прусаки. Турецкий султан явно ухаживал за русским посланником и посылал ему кушанья, что считалось у турок особым знаком внимания. Одновременно посылались из Турции и на Кавказ приказания жить в мире с русскими. Тем не менее это мирное течение жизни на Кубани не обошлось без маленьких шероховатостей. Рапортом от 2 апреля 1779 года полковник Штерич донес генералу Рейзеру, что черкесы взяли в плен возле укрепления Архангельского четырех гусар, которые поехали за дровами не в указанное место, где находилась охрана, а в лес, наполненный засевшими черкесами. При тогдашнем состоянии края русских войск все-таки было мало, чтобы можно было избежать подобных случаев. В самом деле, по расписанию на май 1779 года все войска были расположены по отдельным районам и укреплениям следующим образом: 1. Курский пехотный полк находился на Таманском полуострове. Хотя на этом полуострове и было два очень важных укрепления – Тамань и Темрюк, но в них, благодаря отдаленности и изолированности от черкесских границ, можно было ограничиться содержанием одних караулов. Большее значение имел Солнечный фельдшанец в устье Кубани, как место «перелазов», почему сюда требовалось и большее количество войска для ограждения границы от черкесов. На Таманский пост назначено было три пушки артиллерии и пятьдесят казаков Кубанского казачьего полка для содержания почт и нужнейших пикетов. Командующим здесь был бригадир Макаров. 2. Тамбовский пехотный полк был расположен между Духовым и Сарским фельд-шанцами, обслуживая находившиеся между ними Екатерининскую крепость, Спасский фельдшанец, Новотроицкую крепость и Славянский фельдшанец. Гренадерские роты этого полка и батальон Астраханского драгунского полка предназначались для разъездов на случай усиления действующих частей. Для почтовых нужд и пикетов находился здесь Донской казачий Кульбакова полк; к артиллерии Тамбовского полка и Астраханского драгунского батальона добавлены были две пушки, а общее начальствование над двумя полками и батальоном с артиллерией поручено было полковнику Гамбому. Во второй район входили, следовательно, места по линии от Темрюка к Копылу. 3. Благовещенская (при Копыле) крепость служила центром следующего, третье-го района охраны. Сюда входили Правый и Левый фельдшанцы, Каракубанский, Керпильский и Бейсугский редуты, Римский и Ангелинский фельдшанцы, т.е. главным образом укрепления внутренние. Здесь расположены были Низовский пехотный полк, Донской казачий Денисова полк, батальон Астраханского драгунского полка и батальон Белозерского мушкатерского полка, с двумя добавочными к имевшимся по частям пушками. Охрана Каракубанского, Керпильского и Бейсукского редутов, как внутренних укреплений, ограничивалась содержанием караулов; Римский и Ангелинский фельдшанц охранялись гарнизонами батальона Белозерского полка, который назначался вместе с тем для прикрытия артиллерийского парка; центр же тяжести составляли Благовещенская крепость, Правый и Новый фельдшанцы. Главным начальником был полковник фон Галль. 4. Особенно усиленно охранялась Марьинская крепость, лежавшая выше по Кубани. Здесь под командой полковника Юзбаши находились гренадерские роты Белозерского и Нижегородского полков, составлявшие главный резерв, затем гусарский Волынский полк, Донской казачий Грекова полк, и на усиление обозной при частях артиллерий назначено было шесть орудий главной полевой артиллерии. 5. Еще выше по Кубани, для охраны границы в пределах Архангельского, Нового и Гавриловского фельдшанцев, расположены были один батальон Белозерского мушкатерского полка, Иллирийский гусарский полк, две гренадерские роты Алексеевского полка и Донской казачий Яновского полк. Кроме обычного состава артиллерии, два орудия назначены были для защиты главного пикета, находившегося при броде через Кубань между Архангельским и Гавриловским фельдшанцами, и два орудия для резервов. Резервные роты с этими добавочными орудиями предназначались для «беспрестанного движения» между Александровской и Мариинской крепостями. 6. Алексеевский пехотный полк занимал Александровскую крепость, Михайловский и Западный фельдшанцы и предназначался для движений между Александровской и Павловской крепостями под командой полковника фон Ейгеля. 7. «Нижегородского пехотного полка батальон мушкатеров занимает Павловскую крепость и восточный фельдшанец, сюда же отнесены «три эскадрона гусарского Украинского полка с двумя полковыми единорогами и двумя орудиями главной полевой артиллерии». Затем батальон Нижегородского полка с двумя единорогами, двумя орудиями и с тремя эскадронами Украинского гусарского полка предназначены были для закрытия Царицынской крепости, Всесвятского и Державного фельд-шанцев. Наконец, для содержания почт и пикетов как по Азовской дороге, так и через Павловскую крепость до Ставрополя назначен Донской казачий Барабанщикова полк. Располагая таким образом войска, Суворов не назначил определенных пунктов для корпусной и полковых квартир. «Полковые квартиры», по распоряжению Суворова, должны быть в лагерях, а корпусная квартира там, где будет находиться Суворов по требованию обстоятельств. Все же начальники, особенно казачьи, должны находиться «в нужнейших местах» и зорко следить как за неприятелем, так и за сторожевыми частями русских войск. В этом заключалась гарантия «oт воровских шаек закубанских разбойников». Таким образом, при Суворове русские укрепления на Кубани представляли довольно разбросанную, но тесно связанную сеть пунктов, устроенных главным образом на местах, наиболее удобных для переправ черкес через Кубань. Главное внимание было обращено на Таманский полуостров, защита средней и верхней частей Кубани была более слаба, и система укреплений здесь должна была развиться еще впоследствии. Вообще же назначение русских войск сводилось исключительно к пограничной службе. Суворов, как лучший авторитет и специалист в военном деле, заботился главным образом о том, чтобы путем правильно организованной пограничной службы предотвратить по возможности кровопролитные столкновения русских с черкесами. К черкесам этот знаменитый полководец относился предупредительно и дружелюбно, русские войска щадил, и все его распоряжения сводились к обеспечению мира между различными народностями, а не вражды и соединенных с ней военных действий. Не войну, а мирное течение жизни ставил на первый план этот замечательный человек. В 1781 году началось движение в среде татар. Татары были недовольны ставленниками хана и жаловались на непосильное обложение налогами. Так как, с одной стороны, татары не оставляли при этом своего намерения завладеть Манычской степью, а с другой, волнения татар сопровождались сборищами и передвижениями массами, то русское правительство приняло предупредительные меры, показывавшие готовность войск к борьбе. Сам крымский хан Шагин-Гирей просил о примерном наказании его подданных. В сущности же за этими кажущимися возмущениями ногайцев крылись справедливые требования. Налоги были велики, правители бесцеремонно обирали массу, а стеснения экономического характера и близкое соседство горцев, не перестававших враждебно относиться к некоторым ногайским ордам, естественно толкали их к переходу на Манычские степи – подальше от черкес и в более благоприятные пастбищные условия. Когда сами мятежные татары передали предводительство Джауму-Аджи, одному из влиятельнейших мурз, лишивши этой власти руководившего их действиями мурзу Амурат-Султана, то, естественно, возгорелась вражда между этими двумя соперниками. Амурат-Султан открыто грозил убить Джаума-Аджи. Оба имели своих сторонников. Джаум-Аджи, желая передвинуть татар ближе к Кубани, велел перекочевать им с р. Бейсуга на р. Керпили. Здесь он собрал совет и предложил на его разрешение вопрос о том, остаться ли татарам на месте и грудью отстаивать свой независимость от русских войск и хана, Шагин-Гирея, или же перей-ти Кубань и предаться черкесам. Такая постановка вопроса заставила часть татар уйти в другие места и под прикрытие русских войск. Когда затем Джаум-Аджи распорядился, чтобы оставшиеся с ним татары двинулись к вершине р. Керпили, в урочище Качалтас, отстоявшее всего в 20 верстах от Кубани, – татары разбились на две части, из которых одна не захотела исполнить это распоряжение. Произошла резня. Не подчинившиеся распоряжению Джаума-Аджи татары направились в прежнюю сторону к устьям р. Керпили; здесь они соединились с раньше ушедшими татарами и решили соединенными силами напасть на своих противников, занявших урочище Качалтас. 20 августа произошло новое сражение между противниками, не приведшее, однако, к какому-либо определенному решению или соглашению. Джаум-Аджи, потерявший в этом сражении старшего сына, оставивши на Керпилях заготовленный хлеб и сено, перешел с единомышленниками на левую сторону Кубани. Чтобы прекратить распри между татарами и воспрепятствовать части их переходу к черкесам, по распоряжению князя Потемкина была произведена военная демонстрация: одна часть русских войск под начальством генерал-майора Пиля двинулась от Азова, перешла р. Ею и направилась к р. Керпили, а другая под командой генерал-майора Фабрициана вышла из Ставрополя навстречу. Так как войскам не приказано было пускать в ход оружие, то встревоженные татары скоро успокоились. Джаум-Аджи снова собрал совет за Кубанью. Поддерживая свое прежнее предложение, он советовал принять пока выжидательное положение. Часть татар настаивала на слиянии с горцами; елишкульский мурза Муса предложил двинуться к Суджук-кале, сесть здесь на турецкие суда и переехать на прежнее жилище в Бессарабию. В половине октября 1781 года, после одного из сражений татар с сторонниками России Безак-агою, Шура-мурзой и Топай-агою, около 10 000 семейств Еинсанской орды и половина орды Буджакской привели в исполнение план Мусы, отправились в Суджук-кале, откуда и перевезены были турками в Бессарабию. Остальные татары по-прежнему остались на левой стороне Кубани в устьях Лабы. Около этого времени переменил политику и крымский хан Шагин-Гирей. Он устранил от власти каймакана Османа-Агу, чего, собственно, и добивались татары, назначил на это место Али-Агу, человека более добросовестного и доброжелательного, и простил всех бунтовавших против него татар. Татары на время успокоились, хотя в ту же пору постигла их новая беда – эпидемия среди людей, дороговизна хлеба и недостаток кормов для скота. Часть населения вымерла, масса скота пала. В таких исключительных условиях часть татар снова пыталась пробраться на Манычскую степь. Тав-Султан с девятитысячным аулом просил позволения перейти на Маныч, под предлогом отделения от мятежников. В действительности же татар гнала сюда необычайно суровая зима, отсутствие кормов и гибель скота. Атаман Донского войска Иловайский всячески противился переходу татар на Манычские степи, в которых нуждались и казаки, терпевшие также от суровой зимы и недостатка кормов; но вынужден был разрешить татарам кочевать по речкам Кагальник и Егорлык, не приближаясь ближе 20 верст к р. Манычу. Когда же 12 джамбулукских татар напали на казака и изранили его, то Султан Шагин-Гирей в угоду донцам приказал согнать бедствовавших татар с Манычской степи. Но ногайцы не слушались ни атамана, ни хана, да и не могли слушаться, так как гибли от стужи и голода. Посланным против них казакам они говорили: «Вы видите, что мы сами по нынешней зиме пропадаем, да и скот наш гибнет… Что хотите, делайте с нами, хоть режьте нас, только не дайте нашему скоту понапрасну гибнуть от бескормицы». В 1782 году возмущения татар против хана Шагин-Гирея приняли крутой оборот. Против него восстали родные его братья – Батыр-Гирей, назначенный ханом в сераскири кубанских орд, и Арслан-Гирей. Сторонник братьев, также родственник хана и приближенное к нему лицо, Мехмет-Гирей, напал на ханский дворец, из которого Шагин-Гирей успел бежать в Керчь, и завладел ханской столицей – Бахчисараем. Ханский престол занял Батыр-Гирей, назначивший брата своего Арслан-Гирея сераскиром. Потемкин поручил Суворову усмирить татар и возвратить престол русскому ставленнику – Шагин-Гирею. Суворов быстрыми движениями заставил татар покориться Шагин-Гирею, а его братьев и Мехмет-Гирея захватил в плен. Хан простил братьев, а Мехмет-Гирея приказал побить на площади камнями. В 1783 году, – после того как бывшие за Кубанью татары со своими вожаками, едисанскими мурзами Джаум-Аджи, Катарсой и Арсланом, и едишкульским мурзой Мусою-Таламбетовым направились в количестве 4000 семейств в Сухум-Кале и отсюда переправились на турецких суднах в Бессарабию, – Потемкын убедил Шагин-Гирся отказаться от престола в пользу России. Приведение в подданство татар России поручено было Суворову. Первым распоряжением этого замечательного человека было приказание атаману Донского войска Иловайскому, все время упорно стремившемуся громить татар и побуждавшему к тому же и казаков, остановить поголовное ополчение казаков, собранное против татар. «Покорение ногайцев, – писал Суворов Иловайскому, – может быть, обойдется без всякого кровопролития». Собравши свои войска около Ейского укрепления, Суворов пригласил сюда же татарских мурз, обласкал их, называя «старинными приятелями», угостил сытным обедом и водкой; солдатам он также приказал обходиться с ногайцами возможно деликатнее и радушнее. Татары выказывали явное расположение к русским. В то же время, в видах предосторожности, Суворов распорядился занять отдельными частями своего корпуса важнейшие татарские пункты, особенно города Копыл и Курки. 28 июня, в день восшествия Екатерины II на престол, Суворов собрал татар для присяги русской царице, обставивши особой торжественностью этот акт. Суворов задал по этому случаю пир татарам на славу. На ровном месте татары были размещены небольшими группами и рассажены по старшинству, как это велось по их обычаям. Сто зарезанных быков, 800 овец и 500 ведер водки произвели свое действие. Татары пили за здоровье императрицы, кричали: «ура!» и «Алла!», скакали на лошадях, смешавшись с казаками и русскими. Два дня продолжался пир, на третий утром 30 июня ногайцы разъехались по степям, считая себя «друзьями» русских. Вместе с ними Суворов послал в степи офицеров, которые, под живым впечатлением торжества в Суворовском лагере, привели к присяге всех татар на местах. Чтобы закрепить окончательно за собой татар, русское правительство пустило в ход обычный прием, вербуя сторонников в высшем классе татар между мурзами и влиятельными ногаями. Многим из них даны были места в русской службе, одни произведены были в штаб-офицерские, а другие в обер-офицерские чины. Хану Шагин-Гирею была назначена пенсия по 200 000 р. в год. Край сразу был умиротворен. В декабре 1783 года была заключена конвенция с Турцией, в силу которой Турция отказалась от притязаний на Крым и Тамань, и границей между обеими державами была назначена р. Кубань. Татары, однако, привыкшие к самостоятельности и всю жизнь свою кочевавшие и передвигавшиеся, не могли сразу стать в определенные русским правительством условия прикрепления к известной местности. Кочевать и передвигаться было еще куда; были еще за Кубанью, рядом с черкесскими владениями, свободные места, существовали и побуждения к объединению с черкесами на почве религиозного единства и одинаковых воззрений на набеги и «барантачество». Вслед за манифестом о покорении Крыма и Тамани, ногайский пристав подполковник Лешкевич доносил Суворову, что «едисаны, джамбклуки, касаевцы, каишатцы и каспулатовцы не перестают один другого грабить, скот отбивать и, где кому удача послужит, в свои аулы отгонять. Когда же, по мысли князя Потемкина, ногайские татары должны были переселиться еще дальше на восток, в уральские степи в соседство с киргизами, согласившиеся было на это татары в момент выселения подняли новый бунт. Суворов, которому было поручено переселить на Урал ногайцев, действуя с обычным своим тактом и стремительностью, собрал ногайцев к Ейскому укреплению, разъяснил мурзам выгоды переселения ногайцев на вольный степи и разбил для удобства передвижения каждую орду на отряды или колонны, поручивши сопровождать каждую колонну русским войскам. Начальство над правым флангом передвигавшихся колонн поручено было Лешкевичу, а над левым полковнику Телегину. Сам Суворов следовал с казаками позади татар. Донцы с своей стороны выставили поголовное ополчение к границам передвижения татар в видах предосторожности. Но когда весть о выселении татар при такой обстановке разнеслась по степям, то татары, естественно, были смущены. В массе раздался глухой ропот и опасение, что татар ведут в уральские степи на верную гибель. Татары с сожалением вспоминали о прежней своей независимости, а весть о том, что прежний хан Шагин-Гирей направился в Тамань и готов восстановить прежнее управление татарами, послужила поводом к открытому возмущению. Ночью 31 июля, отойдя около 100 верст от Ейского укрепления, татары бросили свои кибитки и скот, напали на войска подполковника Лешкевича и на орды, сочувствовавшие переселению. Вспыхнул ожесточенный бой, в котором было убито 1300 татар и 20 человек драгун и донских казаков, в том числе секунд-майор Прижневский и Масленицкий. Суворов поспешил с казаками на место сражения. Напрасно он уговаривал татар подчиниться переселению и успокоиться. Татары твердили, что они «рабы Императрицы», но имеют и своего хана, идущего к ним из Тамани. Тогда Суворов велел русским вой-скам принять выжидательное положение, чтобы выяснить намерения татар. 1 августа 10 000 джамбулуков отделились от остальных татар и повернули назад. На р. малой Ее они кинулись на роту Бутырского полка. Началась битва, в которой русскому отряду грозило окончательное истребление, но тут подоспели подкрепления из русских войск, и тогда, по выражению Суворова, «началась полная рубка татарам». Произошло действительно нечто ужасное, неподдающееся никакому описанию. Опрокинутые драгунами и казаками ногайцы бросились в болотистую речку, вязли в ней и поражаемы были пулями и картечью, столпившихся у реки татар рубили и кололи казаки и драгуны; арбы и имущество с яростно истребляли сами татары, чтобы не досталось оно русским; собственных женщин резали, а грудных детей вырывали у матерей и бросали в реку. Отчаяние было полное, и татары точно обезумели в этом ужасном бою. Убиты были предводитель татар Канакай-мурза, знатные татары и до 3000 человек черни. Со стороны русских было убито и ранено около 100 человек. Сражение, начавшееся на рассвете, окончилось в час пополудни. Русские войска преследовали побежденных на расстоянии 30 верст и отняли до 20 000 лошадей и рогатого скота, татары понесли невероятный урон людьми, скотом и имуществом. Эта ужасная расправа русских войск с татарами в сильнейшей степени озлобила и остальных ногайцев. Во главе недовольных стал Тав-Султан, считавшийся до того приверженцем России. Он задумал возвести на ханский престол своего воспитанника Арслан-Гирея, брата Шагин-Гирея. Этим планом он привлек на свою сторону бывших его врагов – едисанских и едишкульских мурз и заручился обещаниями о помощи черкесов. Татары заранее условились при крике: «казанка!» броситься на русскую стражу, изрубить ее и направиться к Кубани и черкесам. Так они и сделали, напавши на казачью команду у р. Кугo-Еи. Извещенные об этом донцы под начальством походного атамана Себрякова бросились в погоню за татарами, настигли их вечером 10 сентября у р. Куго-Еи, и снова было разбито здесь и жестоко поражено сильное скопище татар под предводительством пяти джамбулукских мурз. Несмотря на это, мятеж, однако, разгорался. Русская пехотная стража, находившаяся при ордах, была изрублена татарами вблизи Ейска. Тав-Султан нападал на малые отряды и громил их. Увлеченный этими успехами, Тав-Султан напал на Ейское укрепление, намереваясь взять его, но был отбит с значительным уроном русской пехотой и казаками под командой Лешкевича. Тогда Тав-Султан направился за Кубань, усилил свой отряд черкесами и закубанскими татарами и в августе снова осадил Ейск. Несколько раз он пытался взять это укреп-ление приступом, но не имел успеха и вынужден был удалиться навсегда за Кубань, боясь встретиться с войсками Суворова. Так как выяснилось, что при возмущении татар участвовал прежний хан Шагин-Гирей, то князь Потемкин приказал его арестовать. Но Шагин-Гирей успел уйти за Кубань из Тамани раньше, чем посланная команда прибыла в этот город. После, когда усмирены были татары, Шагин-Гирею Потемкин разрешил возвратиться в Россию, и последний татарский хан был послан в Воронеж. Несмотря на значительную пенсию от русского правительства и жизненные удобства, Шагин-Гирей под влиянием тоски по утраченном престоле просил разрешения отправиться в Турцию, рассчитывая, что турки не будут ему мстить за прошлое. Хан, однако, жестоко ошибся: лишь только он явился к своим единоверцам, как отдан был приказ сослать его на остров Родос, и здесь турки вероломно его задушили. Между тем бегство Шагин-Гирея из Тамани к черкесам побудило Суворова ускорить поход против татар, укрывшихся за Кубанью по Лабе. Ночами с предосторожностями Суворов, распустивши слух о своем отъезде в Полтаву, пробрался к устью Лабы. Ночью 1 октября, с неменьшими предосторожностями, он переправил отряд через Кубань и на рассвете придвинулся к татарским аулам. Здесь вблизи урочища Керменчик, в 12 верстах от Кубани, произошло последнее сражение с татарами, самое ужасное по своим последствиям. Первыми бросились с пиками на татар донцы, за ними драгуны и гренадерский батальон. Через три часа битвы 2000 трупов усеяли окружающее войско пространство, аулы были сожжены, а к концу битвы на поле осталось более 5000 одних убитых. И казаки и солдаты одинаково не давали никому пощады – убивали, резали и кололи мужчин, женщин, стариков и детей. И здесь татары в отчаянии убивали своих жен и детей, чтобы избавить их от плена, а имущество уничтожали. Пожаром, кровью и трупами были обагрены последние потомки великой монгольской орды. Немного осталось татар на Кубани. Их место скоро заняли черноморские казаки. И только в треугольнике между изгибом Кубани и Лабы остались бессильные потомки когда-то страшных татар. Как видно из рапорта генерала Якобия князю Потемкину от 22 февраля 1781 года, в это время хоперские казаки поселены уже были в Ставропольской и Александровской крепостях, но не получали жалованья с самого перевода их на линию. Якобий предполагал переселить по сто двадцать семей хоперцев в Московскую и Донскую крепости и дал льготу этим переселенцам; а для исходатайствования жалованья хоперцам послал к Потемкину полковника Устинова. Следовательно, хоперцы заселили первоначально не те места Кубанской области, т.е. Баталпашинский уезд, где живут их потомки в настоящее время, а ряд селений, примыкающих к городу Ставрополю и этот последний. В следующем, 1782 году, на Линию, т.е. в восточную часть Северного Кавказа, вне пределов нынешней Кубанской области, прибыл генерал-поручик Потемкин. В своем рапорте от 8 ноября он сообщает князю Потемкину, что осмотр им крепостей Донской, Московской и Ставропольской привел его к мысли о необходимости поправления здешних укреплений. Кабарду новый командующий нашел в спокойном состоянии и решительно отказал кабардинцам, просившим его возвратить им тех «казаков», т.е. подвластных им кабардинцев, которые поселились близ русских крепостей, так как такое возвращение повлекло бы к «порабощению черни». В числе различных нужд по корпусу, Потемкин обращает внимание на присутствие в армии «нескольких людей, совершенно к службе неспособных». Указом Государственной военной коллегии было запрещено выдавать отставки, а между тем люди эти были положительно непригодны для несения службы. Генерал Потемкин просил князя Потемкина, не найдет ли он возможным поселить этих инвалидов на Линии. Рапортом от 18 ноября 1782 года генерал Потемкин известил князя Потемкина, что он принял командование и над полками, принадлежавшими корпусу генерала А.В. Суворова. Описывая в другом рапорте состояние полков, находящихся на службе по Линии, генерал-поручик Потемкин нашел, что «Хоперский полк крайне слаб и требует много попечения». Обусловливалось это, конечно, тем обстоятельством, что, во-первых, хоперцы только что переселились на Кубань, и во-вторых, не получали положенного для казачьих полков жалованья. Потемкин просил о скорейшем утверждении штатов полка. В 1783 году, как известно, был заключен мир России с Турцией, о чем известил 1 декабря Шах-Али-паша генерал-поручика Потемкина. Шах-Али-паша назначен был на Кавказ султаном турецким и прибыл в Суджук-кале, так как, по его словам, «все, обретающиеся внутри Кубани, народы препоручены на полное мое распоряжение». Он обещал принять меры, чтобы спокойно жили кавказские инородцы и не чинили воровства и набегов на русскую сторону, и просил о возобновлении торговых сношений и о выдаче перебежчиков. Рапортом от 27 ноября 1782 года из крепости Ставрополя полковник Аршеневский донес генерал-поручику Потемкину, что на пикете у Темного леса к хорунжему Морозову явился посланный от паши из Суджук-кале Юзбаша с письмом. Письмо было послано к генералу Потемкину, а Юзбаша под благовидным предлогом задержан до выяснения содержания письма. Письмо оказалось от упомянутого выше паши Шах-Али, в котором он извещал о своем пребывании на Кавказе в качестве главного от турецкого султана начальника над закубанскими народами и просил поддерживать торговые сношения с черкесами и выдать перебежчиков, обещая, с своей стороны, держать в покорности черкесов. На словах же Юзбаша передавал, что все закубанские владельцы присягнули султану, и в числе их многие татары. Но так как границей между турецкими и русскими владениями служила Кубань, то Аршеневский указал на то обстоятельство, что татары – русские подданные, хотя они и бунтуют и перекочевывают за Кубань. Потемкин поручил Аршеневскому ответить Юзбаше, что письмо отправлено высшему начальству, не входить с пашой ни в какие разговоры о границах и стоять на том, что татары русские подданные. Если же султан, помимо подвластного России Крымского хана, имеет какие-либо права в этом отношении, то по этому предмету Суджукскому паше следует снестись с русским Высочайшим двором. В феврале 1783 года генерал Потемкин, письмом к известному стороннику России Казы-Гирею, указывал, что закубанские черкесы три раза нападали на русские посты. В первом случае они убили одного казачьего старшину и трех казаков, взяли в плен четырех и угнали 20 лошадей. Во втором убили одного казака и четырех ранили, и в третьем угнали более ста пятидесяти лошадей. Не желая поднимать оружия против закубанцев, Потемкин просил Казы-Гирея, чтобы он воспретил черкесам набеги и возвратил пленных и угнанных лошадей. На это письмо Казы-Гирей ответил, что у подвластных ему черкесов нет ни пленных, ни лошадей. Все же горцы, которые сделали набеги, не подчинены ему и взять у них пленных и лошадей он бессилен. Рапортом от 21 февраля 1783 года генерал Потемкин сообщил князю Потемкину Таврическому, что находившийся в Суджук-кале турецкий паша подстрекает к неповиновению татар, обещая выстроить турецкую крепость в устье Лабы. А рапортом от 17 марта тот же генерал Потемкин известил князя, что «черкесские и ногайские народы» вели себя спокойно и что более 40 кибиток татар Гидисанской орды, ушедших в горы к черкесам, раскаялись и явились обратно в пределы русских владений. Летом 1784 года, по распоряжению генерал-поручика П.С. Потемкина, построено было три крепости – Владикавказ у входа гор, на устье Борсуклов и вблизи устьев Урупа крепость Прочноокоп. Последние две оказались в местах, вошедших потом в Кубанскую область. 5 февраля 1786 года около 300 человек черкесов напали на редут при Овечьем Броде на Кубани. После неудачной конной атаки горцы спешились и сделали еще три приступа пешими, стараясь взобраться на стены. Казаки дали, однако, дружный отпор и четырех человек из нападающих убили, многих ранили пиками. Из защищавших казаков ранен только один. 7 февраля были замечены вблизи Прочноокопской крепости по дороге на Сингилеевский пост четыре конных следа. Для преследования черкесов из Прочноокопа был послан отряд в 35 казаков. Отряд нашел еще около 70 конских следов на переезде через Кубань в устье Урупа, а затем, подъезжая к реке около Сингилеевского поста, казаки наехали на спешившихся и конных закубанцев в лощине. Черкесы бросились к реке и скрылись в лесу на другой ее стороне. На следующий день тех же горцев настиг другой отряд казаков, посланный на разведки из Володимирского редута. Черкесов было около ста человек. Отряд из Володимирского редута поспешил соединиться с прочноокопским отрядом и даль знать в ближайшие укрепления о присутствии черкесов, и черкесы ушли. Но по дороге к Кубани наскочили на разъезд в 11 казаков, посланный из редута при Овечьем Броде. Казаки, благодаря «крайней худобе лошадей», не могли уйти от сильной партии черкесов, спешились и начали защищаться. Полдня они так отстреливались и, потерявши лошадей, все-таки не позволили черкесам взять их в плен, и горцы воспользовались только худыми и измученными казачьими лошадьми. В особом рапорте генерала Потемкина князю Потемкину от 31 марта 1786 года командующий на Кавказе войсками, сообщая «о шалостях злодеев черкесов», указывал на слабый пункт охраны русскими войсками границ. Черкесы переправлялись через Кубань на русскую сторону у Темижбека на излучине Кубани, где она делает поворот на запад к Черному и Азовскому морям. Здесь, в промежутке между Линией и Черкасском, на расстоянии около трехсот верст, не было никаких команд, кроме небольшого количества казаков, перевозивших почту. Ввиду этого генерал-поручик Потемкин написал генерал-майору Розену, чтобы он передвинулся с порученными ему полками на р. Ею и к Карасуну и отсюда соединился бы непрерывной цепью с войсками корпуса генерала Потемкина. Это, по мнению последнего, поставило бы в лучшие условия защиту края и оборонительные действия. Помощь генерала Розена развязала бы руки командующему корпусом по отношению к абазинцам, кабардинцам, чеченцам, кумыкам и пр. Таким образом, лучшая защита от черкесских набегов прикубанских степей благоприятно повлияла бы и на дела Моздокской линии в пределах нынешней Терской области. Очень трагическими последствиями окончилось столкновение казаков с черкесами 13 марта. На рассвете этого дня из Болдыревского редута дали знать полковнику донского полка Дьячкину о том, что многочисленная партия закубанцев перешла Кубань и направилась на русскую сторону. Полковник Дьячкин, отправивши нарочного к полковнику Муфелю, отрядил 80 человек казаков, под командой есаула Иштокина, для преследования неприятеля. В 20 верстах от крепости Донской, находясь у соляных озер, казаки заметили вдали «дым и нечто темнеющееся». Отсюда было отряжено 5 казаков с есаулом Емельяновым для разведок. Подъезжая к подозрительному месту, Емельянов, по собственному его показанию, оставил казаков и начал сам подкрадываться. На четырехверстном расстоянии в лощине он заметил около 500 спешившихся закубанцев; но в то же время и неприятели его заметили. Севши на лошадей, они бросились всей толпой за Емельяновым. Емельянов начал наводить их на казачий отряд, но последний, вместо того, чтобы ждать в засаде неприятеля, двинулся навстречу. Есаул Емельянов, оставшись вдали в стороне, мог только наблюдать с вершины Кургана, как трагически завершилось это дело. На его глазах многочисленный отряд закубанцев перебил и переранил почти всех казаков. Емельянову осталось сделать одно – самому уйти, и он поспешил в свой полк. В ту пору, когда он прибыл в полк, пришло известие, что партия закубанцев переправилась обратно через Кубань у Темижбека. На другой день есаул Емельянов с шестью казаками был послан для осмотра места битвы. Здесь он нашел 43 казаков убитых и 7 раненых; все они были раздеты донага. Черкесских тел не оказалось, но все место было покрыто кровью. Судя по обилию крови и показаниям раненых казаков, черкесы купили свою победу дорогой ценой. Было и у них много убитых и раненых, но они увезли их с собой, захвативши остальных казаков в плен. Казаки «дрались с отчаянием», и черкесы только по собственным трупам могли овладеть всем отрядом. Вот как передавал потом подробности боя казак Клим Голицын, участвовавший в резне и, будучи сильно израненным, кое-как добравшийся до безопасного редута. По словам Голицына, стычка казаков с горцами произошла иначе, чем описал ее находившийся вдали и очевидно сильно струсивший есаул Емельянов. Черкесы бросились за казаками разведчиками не всей толпой, как передавал Емельянов, а только частью ее, примерно около 100 человек. Когда есаул Иштокин «ударил на них всей командой», черкесы, выстреливши из ружей, направились к балке. Казаки погнались за ними. В это время скрывавшаяся в балке другая, более многочисленная часть горцев успела забежать в тыл казачьему отряду. Казаки были окружены. «И мы, – рассказывал Голицын, – хотя, видя большое число татар и всех в панцирях, оборонялись и многих из них на месте убили, а когда они смешались с нами, рубились, и я получил в голову саблей две раны и от истекшей крови сшиб меня обморок, и что после оного происходило, я не знаю. А очувствовавшись уже в ночи, услышал голос лежащих возле меня раненых же четырех человек, с какими и пролежал я до свету; а 15 числа, вставши по утру, усмотрел убитых человек до 30, да еще живых тяжело изрубленных четырех. А сколько увезено татарами, я знать не могу. С ранеными четырьмя казаками, с которыми я спал, вместе пошли к стороне Безопасного редута, и отошедши версты две, оные четыре казака за тяжелыми ранами от меня отстали, и я шел один вчерашний день и прошедшую ночь, расстоянием от того места верст 30 и сего числа (16 марта) прибыл в Безопасный редут». Последующие потом известия, не согласные в некоторых частностях, подтверждали одно, что отряд с Иштокиным погиб в неравном бою и что, кроме оставшихся на месте убитых и израненных казаков, о последних, и в том числе о есауле Иштокине, не было никаких вестей. Предполагали лишь, что они уведены были черкесами. Вообще в эту пору черкесы, видимо, свободно хозяйствовали на русской стороне. Так, в одном месте разъезд из четырех казаков был настигнут черкесами, причем один казак был убит, двое в плен взяты, а третий бежал. Почти тогда же «близ Григорьевского редута шайка закубанцев ранила двух разъездных казаков». На другой день было произведено нападение на курьера, сержанта Ладогского полка Гоубта, и на двух донских казаков, ехавших из Черкасска с повозками полковника Кутейникова. Более или менее значительными партиями черкесы пробирались далеко в глубь приейских степей. Полковник Лешкевич, стоявший лагерем в ейском укреплении, рапортом от 18 марта 1786 года донес генерал-поручику Потемкину, что партия черкесов в 55 человек из бжедухов, абазинцев, хатукаевцев ночью напала на пост, находящийся при устье малой Еи. Есаул Гурос с 50 казаками, бывшие на посту, «дали отпор». Предводитель черкесской партии, мурза, верхом на лошади вскочил с несколькими всадниками «в стан казаков», но, получивши две раны пиками и одну пулей, бросился вон из казачьего стана. Партия черкесов затем направилась вверх по Большой Ее. По-видимому, она делала спешное отступление, так как в одном месте найдены были прирезанными три бывших в заводу лошади и утерянные три шапки и два башлыка. Прибывшие в то же время жители Лабы, ехавшие с товарами в Ейское укреп-ление, сообщили, что в вершине р. Сасыка, притока Еи, на них набросилась партия черкесов, ограбила их и угнала 18 лошадей. Торговцы заметили, между прочим, что на бурке, приспособленной на дрючках между двумя лошадями, черкесы везли своего предводителя, но был ли он убит или изранен, не могли заметить. За партией черкесов был послан в погоню отряд донских казаков с полковником Ефремовым, но черкесы успели уже перебраться за Кубань. 15 марта приехавший из-за Кубани Мустафа Адобаша открыто заявил, что, несмотря на требование турецкого паши Аджи-Али, жившего в Суджуке, и его каймакана Абдула-Аги, горцы намерены производить набеги на русские владения. Они решили направляться небольшими партиями и наметили для переправ урочище Кизилташ в устье Кубани и броды: Казачий юрт, Курки, Елгызагач при Копыле, Римский, Анчубульский, Ерджаганский, Казы-Тамальский, Усть-Кизляр, Киткень Ерсуканский, Токус-Тебельский, Алмалынский, Ченак-Берках, Адимейский, Шевкушский, Кунтемежский, Тюлькенский, Яблонский, Еленкешуский, Самецкий, Итамиш-Беокейский, Некийский, Сандыкейский, Устенский, Аджейпарский, Борсуковский, Джан-Гольдинский, Усть-Казбынский, Овечебродский, Усть-Еланчикинский, Аджирельский и Бабинский, всего 32 брода на пространстве 320 верст. Везде на этих бродах горцы умели перебираться через Кубань на русскую сторону. Алабаша в заключение добавил, что Аджи-Али паша ожидал в свое распоряжение от 6 до 7 тысяч войска, с помощью которого он должен удерживать черкесов от набегов, а раньше предполагалось даже будто бы послать сорокатысячную армию для тех же целей. Насколько откровенны были намерения турецкого правительства, трудно сказать; но все время турецкие агенты не переставали волновать закубанских горцев и натравлять их на русских. В апреле в верховьях Кубани произошло крупное дело между русскими войсками и абазинцами. Подполковник Мейендорф был послан с особым отрядом, в составе Бутырского полка, семи эскадронов Астраханского драгунского полка и ста казаками Донского Грекова полка, с артиллерией, для удержания подвластных России абазинцев от переселения в горы. Пройдя Зеленчук, отряд 6 апреля прибыл к абазинским селениям и здесь к нему присоединился отряд премьер-майора Рика. Начались переговоры, во время которых и потом особенно ночью абазинцы с семьями, имуществом и скотом двинулись в горы. На другой день около 10 часов утра показалось довольно значительное количество горцев, разъезжавших по горам. Русские придвинулись ближе к неприятелю. Началось сражение. В то же время с другой стороны показалась новая около 2000 толпа горцев. Неприятель на обеих позициях не выдержал артиллерийского огня и отступил к вершинам гор. Но в этот момент появилась третья толпа горцев, пытавшихся отрезать русскому отряду путь к отступлению в равнину. И эта часть горцев не выдержала пушечного и ружейного огня и стремительных атак конницы и вынуждена была ретироваться. Сражение продолжалось 7 часов, черкесов было около 6000 и урон с их стороны оказался значительным. В сражении участвовали кабардинцы из Джантемировых кабаков, абазинцы, темиргоевцы, мансуровцы и беслинеевцы, а руководил ими Султан-Гирей, у русских тоже выбыло из строя несколько убитых и раненых. Истощение от бескормицы лошадей и недостаток провианта заставил подполковника Мейендорфа отступить на другой день обратно к постоянным своим позициям. Все эти неудачи русских и усиленная деятельность закубанских горцев объяснялись в известной мере системой ведения дела командовавшего корпусом генерала Потемкина. Последний, как командир корпуса, жил или в Астрахани, или вообще вдали от армии и мест ее операций. Из прекрасного далека он руководил делом путем переписки и канцелярщины. Притом же и военными способностями генерал не мог похвалиться. Схватывая отдельные эпизоды и, так сказать, мелочи боевых деяний корпуса, и разнося за них начальников частей, сам Потемкин не только уступал таким генералам, как Суворов, но и положительно лишен был способности обобщения мелочей и выработки, на основании их, общего плана. Таким образом, существо дела как бы ускользало от его внимания, и черкесы, пользуясь этим, беспрерывно тревожили население и русские войска. Притом же Потемкин был командующим корпусом, предназначенным для действий главным образом вне Кубанской области, а войска Таманского полуострова служили лишь чем-то придаточным, временно присоединенным к корпусу. Потемкин их не видел и в тех местах не бывал, а одного имени и чинов его, даже ордеров и предписаний, было недостаточно для такого горячего и прихотливого дела, как военное. В 1787 году для заведования войсками Кубанской части прибыл генерал Текеллий, известный в русской истории незавидной ролью разорителя Запорожской Сечи. 9 сентября он донес из Ростовской крепости князю Потемкину-Таврическому о снаряжении порученной ему последним экспедиции за Кубань и об условиях снабжения войск провиантом, фуражом и подводами. Пока генерал Текеллий подготовлял войска к передвижению, к нему стали поступать сообщения о том, что в Закубанье между горскими племенами идет брожение. В среде горцев ходили слухи о разрыве между Россией и Турцией и ожидаемой войне. Частью по этой причине, а частью по обычной склонности к грабежам горцы местами готовились к набегам и не скрывали своих намерений о том. Были единичные случаи нарушения черкесами русских границ. Одним словом, черкесы, как и всегда, довольно беззаботно строили планы предприятий, направленных на грабежи, проявление удали, захват скота и пленников, не предчувствуя той грозы, которая вскоре потом разразилась над их головами. 8 октября 1787 года Текеллий сообщал князю Потемкину, что он предписал генералам Иловайскому и Розену, чтобы с 13 октября они направились с подчиненными им войсками к Кубани по направлению к Тенишбекскому урочищу. Одновременно с ними должны были двинуться и войска Кавказского корпуса четырьмя отрядами – с правого фланга должен был переправиться через Кубань между Прочноокопом и Преградным станом отряд генерал-майора Елагина, при Кубанском редуте отряд генерал-майора князя Ратиева, между ними сам Текеллий с своим отрядом, а с левой стороны выше Кубанского редута полковник Ребиндер с отрядом. Все эти отряды снабжены были месячным провиантом. Экспедиция предпринималась самая внушительная. Главными виновниками набегов на русские владения Текеллий считал племена, жившие между Кубанью и Лабой, куда и направлена была экспедиция. 13 октября перешли Кубань три колонны войск, а четвертая, состоявшая из войск генералов Иловайского и Розена, направлена была особо. 14, 15 и 16 октября войска двигались от Кубани в горы. Неприятель оставил множество поселений, и ни одна душа не осмелилась показаться русскому отряду. 17 октября русские войска подошли к Черным горам, за которыми шли уже снеговые горы. В то время на высотах показались абазинцы. Текеллий, отделивши два отряда, послал один к верховью малого Зеленчука, а другой на речку Аксаут. Стесненные со всех сторон и почти лишенные имущества, абазинцы первыми послали депутатов, прося о помиловании и изъявляя готовность принять подданство России. В то же время узнавши, что мусульманский пророк Мансур собирает горцев, генерал Текеллий 19 октября перешел Большой Зеленчук и двинулся в погоню за пророком. Отряд полковника Ребиндера был послан в вершину Большого Зеленчука, а сам Текеллий пошел вверх по р. Кефару. Неприятель, теснимый со всех сторон, побросал имущество и арбы и бежал еще далее на восток к р. Урупу. В это время один из приверженцев Мансура Асламбек, увидевши, что русские войска в своих преследованиях подошли к самим снеговым горам, перешел в подданство России со всем подвластным ему населением. 20 и 21 октября Текеллий преследовал горцев по Урупу. Узнавши, что Мансур с горцами находятся в ущельях снеговых гор в вершине Урупа, Текеллий послал туда отряд под начальством генерала князя Ратиева и сам двинулся также в верховья Урупа, а отряд генерала Елагина загородил дорогу со стороны р. Лабы. 22 октября большая часть приверженцев Мансура также вынуждена была принять русское подданство, а сам Мансур и братья его с немногими приверженцами бежали пешие через вершины снеговых гор в Закавказье. Повсюду убегающий неприятель бросал не только имущество, но стариков, детей и немощных. 24 и 25 октября войска выводили пленных из гор и истребляли жилища беженеевцев и темиргоевцев. Часть горцев, живших между Тегенями и Лабой, успели бежать за Лабу, но и туда был послан отряд генерала Розена. Разгром горцев был полный и ужасный. Всеми отрядами, доносил Текеллий князю Потемкину, «сожжено деревень более трехсот арб, изысканных с остатком имения разбросанного войсками, нашли до четырех тысяч, а также весь хлеб, даже сокрытый в ямах не остался без истребления; а сено по полям до самой Лабы и где найдено приготовленным, даже по горам и повсеместно, где войска не обращались, преисполнено дыму и огня». Русские войска взяли в плен ногайских татар 717 семей, или 1858 душ мужского и 1622 души женского пола, абазинских семей Бибердова владения 200, семей, подвластных Батыр-Гирей Султану, – 30, подданных Кубанского мурзы Ислама Мурзина – 56 семей, разных других семей – 91, а всего, следовательно, 1094 семьи. Вместе с пленными было разыскано и отбито около ста человек русского населения. «Я считаю, – доносил Потемкину не без сознании своих заслуг Текеллий, – что не только закубанцам, но и прочим горским народам, до которых сведения о сей экспедиции достигнут, останутся навсегда в свежей памяти действия нашего в том краю оружия, и будут им примером от тех, на кого меч наш пал и которые до основания разорены». Урок был дан действительно ужасный. Текеллий с грубой лестью доложил Потемкину: «Сия экспедиция Божьей помощью под предводительством Вашей Светлости столь счастлива и благоуспешна, что неприятель нигде не осмелился сделать сильного противления». Суровый к обыкновенным смертным и льстивый к начальству генерал забыл, что «предводительствовал», т.е. распоряжался истреблением неприятеля и его убогого имущества, не Потемкин, бывший от места военных действий за тысячу верст, а сам он, Текеллий, или, точнее, его сподвижники, направляемые перебежчиками из горцев. Отдельно от Текеллия действовали еще два отряда – отряд войскового атамана Донского войска генерала Иловайского и отряд барона Розена. Отряд Иловайского в первый раз встретил горцев 22 октября за Лабой. Партия около двухсот человек была вытеснена донским полком Астахова из аула, а самый аул сожжен. 23 октября была замечена партия черкесов до 500 человек также на левом берегу Лабы. Это были махошевцы, жены и дети которых выселились пять дней тому назад в горы, а мужское население явилось за хлебом и для защиты жилищ. Четыре конных полка и один егерский батальон, переправленные за Лабу, вытеснили неприятеля из аула. Войска преследовали горцев на расстоянии 15 верст, сожгли аул, убили около 30 черкес, одного взяли в плен и захватили 45 быков с арбами, потерявши только одного тяжелораненого казака. Того же числа была разбита другая, около 200 или 300 человек, партия черкесов, потерявшая 4 человек убитыми. 24 и 25 октября казаки жгли аулы, уничтожали хлеб и сено. Горцев не было, и только случайно казаки на рассвете набрели на скопище горцев до 400 человек под начальством узденя Коргока. Неприятель и здесь был разбит, обращен в бегство, 25 человек осталось на месте, убит был и предводитель Коргоко. Тогда же разъезд в 30 казаков был замечен черкесами. Около 200 человек их бросилось на казаков, казаки, рассчитывая на помощь, дали дружный отпор, и в перестрелке, пока подоспела помощь, убили 13 черкесов, потерявши с своей стороны одного убитого, одного пропавшего без вести и четырех раненых. 27 и 28 октября, по сообщению генерала Иловайского, казаки занимались сожжением аулов, «отысканием скрытых в деревнях вещей», сжиганием хлеба и сена и «истреблением чрезвычайного количества пчельников, что и было производимо с пагубной неприятелю исправностью». 29 октября часть войск проникла в верховья Лабы до снеговых гор, не встретивши нигде черкесов. Отделенные Иловайским части под командой генерал-майора Загряжского и премьера, майора Лебедева также сожгли много аулов и разбили в одном месте партию в 500 человек горцев, а в другом «толпу». Отряд подполковника Бузина имел неоднократные стычки с горцами, оканчивавшиеся поражением неприятеля, «с довольным числом побитых» и с потерей четырех раненых казаков. Отряд сжег 36 селений или аулов. Спускаясь с гор по бассейну Лабы, отдельные части отряда Иловайского продолжали жечь аулы, хлеб и сено. 30 октября в одном из ущелий было замечено большое скопище черкесов. Посланные туда войска разбили неприятеля, положивши на месте до 50 человек, и преследуя бегущих горцев, убили еще 30 горцев. Взято было также в плен 2 горца и захвачено 200 голов рогатого скота и 43 лошади. Русский отряд потерял убитыми 4 человека и ранеными 15 человек. 31 октября казаки на обратном пути по Лабе продолжали жечь селения, и в один день отрядом полковника Иловайского сожжено было 60 аулов. Почти все аулы горцы пытались защищать, но безуспешно. В общем, при этих стычках было убито отрядом полковника Иловайского до 29 черкесов, а казаков 7 человек и 4 ранено. 1 ноября происходили лишь небольшие стычки, при которых горцы несли «чувствительный урон», а у казаков оказалось 3 раненых. Войска перешли на правый берег Лабы, к месту, с которого начались операции. Из рапорта генерала Розена от 6 ноября 1787 года не видно, в каких местах действовал отряд и против каких горцев. Говорится лишь глухо, что при первом же появлении русских войск «неприятель скрывался бегством, где только мог сыскать спасение, предоставляя в волю нашу все имущества и селения, которые без изъятия обращены огнем в пепел». На обратном пути вниз по Лабе отряд Розена был соединен с отрядом генерала Иловайского. Войска Розена жгли селения, хлеб и сено. «Полагаю, – говорит Розен, – более 100 (ayлов) обращено в пепел, со всем принадлежащим к их довольствию хлебом и сеном, но я бы более мог предуспеть к совершенному истреблению неприятеля, если бы следующее впереди Донское войско о том не предупреждало». Наконец, независимо от всех перечисленных частей действовал еще особый отряд кабардинцев. В своем рапорте князю Потемкину Текеллий упоминает явившихся к нему кабардинцев, под предводительством бригадира Большого Горича. Он «дозволил» отправиться кабардинскому отряду за Лабу. В свою очередь бригадир Иван Большой Горич в рапорте Текеллию от 3 января 1788 года перечисляет следующие деяния отряда. Отряд, состоявший из сорока кабардинских князей, 2000 панцирной конницы и 3000 рядовых, перейдя Кубань, покорил 2000 дворов, подвластных Бобсхерским владельцам, именно: Устши Кячева, Хамурзе, Сулейману Лоовых и узденям Трамовым, отобрал у них русских пленных и взял в обеспечение покорности русскому правительству восемь аманатов. Половину покоренных кабардинцев переселили на правый берег Кубани, смежно с аулами Большой Кабарды, а другая половина должна была сама переселиться туда же с весны. Следуя далее к р. Урупу, кабардинцы покорили 800 дворов башилбайцев, взяли у них шесть аманатов, отобрали своих пленных и привели к присяге на русское подданство. Еще далее кабардинцы покорили кипчаков, аульных татарских мурз с 2000 кибиток кочевых ногайцев, взяли двух аманатов и подписку на подданство России. Наконец, на р. Лабе кабардинцы покорили 1500 дворов бесленеевцев с подвластными им черкесами. Так как бесленеевцы считались в сродстве с кабардинцами, то за них поручились последние, причем бесленеевцы выдали пленников и дали письменное за печатями обязательство русскому двору. В заключение кабардинский отряд, разведавши, что несколько турок с двумя татарскими султанами и тремястами абазинцев повезли в Суджук-кале две медных пушки, послали вдогонку отряд. Нагнавши за Лабой турок и абазинцев, отряд после короткого сражения отбил пушки и представил их вместе с 87 пленными по начальству. Таким образом, кабардинцы, оставшиеся также всюду победителями, действовали совершенно иначе, чем русские войска. Они покоряли и водворяли, а не грабили и разоряли. Впрочем, надо прибавить, что кабардинский отряд был организован теми князьями и дворянами, подданные которых бежали из Кабарды за Кубань, и только в целях возвращения беглецов на родину и снаряжен был отряд Большого Горича. Так закончилась беспримерная даже в истории Кавказа экспедиция. Генерал Текеллий выдержал от начала до конца свою роль и характер. Черкесы были не просто наказаны, а разорены и приведены в состояние нищенства. Грубая сила и непомерная жестокость были применены с неуклонной последовательностью. Незначительный промежуток времени отделял действия военного кумира Суворова от действий фронтового генерала Текеллия – и какая разница? В первом случае проявлялась несомненная гуманность, при строго военном плане, а во втором громадные военные преимущества обращены были исключительно на разрушение, на обращение имущества «в пепел», в жертву «огню и мечу». Однако карательная экспедиция Текеллия далеко не имела тех устрашающих последствий, на которые рассчитывал самонадеянный генерал. «По свежей памяти» о ней горцы не оставили своих обычных приемов в отношениях к русским соседям, и как только открылась весна 1788 года, мелкие партии горцев и татар начали переходить Кубань и тревожить своими набегами русских. 13 марта партия черкесов, пробравшаяся из-за Кубани на р. Ею, захватила двух донских казаков, посланных в разъезд по черкасской дороге из редута Песчаных Копаней. В тот же день черкесы изрубили одного солдата Ладогского пехотного полка из числа трех, сопровождавших двух возчиков, перевозивших смолу по черкасскому тракту, а остальных двух солдат и двух возчиков взяли в плен. Посланные в погоню русские команды лишь установили тот факт, что черкесы вышли из-за Кубани и ушли обратно за Кубань у Темижбека. 17 марта другая партия черкесов угнала у казаков Донского полка Кутейникова 25 лошадей, находившихся у Скрытного реданта. Посланная вновь за черкесами погоня проследила лишь, что черкесы перешли за Кубань в устьях Малаго Зеленчука. Согласно распоряжению князя Потемкина, с апреля 1788 года Текеллий вновь начал подготовлять войска к походу. Несмотря на категорическое указание Потемкина идти на Анапу, Текеллий решил, что называется, разом двух зайцев убить. По его плану главные части отряда должны были перейти Кубань у р. Лабы, приблизительно у тех мест, где в предшествующем году закончила действия первая карательная экспедиция. Отсюда войска, передвигаясь по левому берегу Кубани и громя по пути черкесские аулы, направились к Суджуку и Анапе, которую собственно и надлежало взять. Особому отряду, под командой генерал-поручика Талызина, Текеллий приказал передвинуться из Ейского укрепления к Копылу для соединения с главным корпусом, прежде чем предполагалось обложить Анапу. Для перевозки провианта и боевых запасов, по условиям здешней местности, требовались волы, и Текеллий распорядился о снаряжении 1048 воловых фур из Бахчутской округи. Между тем, несмотря на заверение генерала Текеллия, что никто из горцев «не отважится пролезть» на русскую сторону, черкесы не оставляли в покое русские вой-ска. Именно 13 июня, в день, которым помечено упомянутое самонадеянное донесение Текеллия князю Потемкину в 1787 году, черкесы в значительном количестве прошли на Ею и здесь ночью угнали целый табун вьючных лошадей у четвертого батальона Кубанского егерского корпуса и казачьего Донского Голова полка. Когда черкесы начали угонять лошадей, по тревоге на место действия поспешил подполковник Ребиндер с батальоном солдат и казачий полковник Голов с конницей, и хотя по официальному донесению, черкесы «бросались от страха почти без памяти, оставя его, Ребиндера, победителем», но лошади были угнаны. Мало того, дорогой к Кубани часть черкесов, около 250 человек, захватила в урочище Чумбур табун лошадей и рогатый скот у кочевавших здесь татар Баязет-бей мурзы. Последний, собравши татар, быстрым движением прогнал черкесов и отнял у них весь свой скот. С своей стороны полковник Голов успел перерезать путь черкесам у р. Еи, наказавши здесь хищников. В общем, по официальным сведениям, было убито черкесов егерями около ста человек, казаками 41 человек и татарами 30 человек; на месте первого сражения подобрано 73 трупа и часть черкесов потоплена была казаками в р. Ее. При переправе горцев через эту реку казачий сотник Горшечников заколол предводителя партии Али-бея мурзу, считавшегося у черкесов первым наездником и храбрейшим из черкес. По рапортам Ребиндера и Голова и по словам плененных черкесов, было от 5 до 6 тысяч человек, вышедших из окрестностей Анапы и Суджук-кале. К выступлению в поход в Закубанский край предположено было двинуть 15 851 человек, считая в том числе и строевых офицеров, и 18 684 человек оставалось на местах при отрядах и по крепостям. Пятнадцатитысячная армия снабжена была 8‑ю двенадцатифунтовыми пушками и 9 единорогами полевой артиллерии, 23 полковыми орудиями и 13 батальонными, а всего, следовательно, 53 пушками. К 27 августа все войска были придвинуты к Кубани, но дальнейшее движение тормозило отсутствие погонщиков и арб, непомерные разливы Кубани, Лабы и др. рек. В сентябре войска были за Кубанью и начали свои действия. Однако шествие генерала Текеллия на этот раз было далеко не таким торжественным и победоносным, как в походе 1787 года. Густые леса и болотные места мешали движению армии, скрывая и защищая неприятеля. Неприятель также не бежал от русских войск и не оставался в бездействии. Русские войска встречали отпоры и противодействия. 25 сентября Текеллий с войсками передвинулся на р. Убин. В числе других разведочных отрядов был послан отряд под командой полковника Мансурова для осмотра густого леса. Отряд подошел к этому лесу на рассвете 26 октября. В это же время начали показываться небольшими партиями горцы. Завязалась перестрелка. Количество горцев росло быстро, и неприятель начал окружать Мансуровский отряд. Вдруг появились турки, «наскакивая», по выражению Текеллия, на русские войска. На позиции вывезены были турецкие пушки. Завязался горячий бой, во время которого количество горцев все увеличивалось и увеличивалось. Бой длился с раннего утра и до 9 часов вечера. Черкесы и турки почти окружили русский отряд. Мансурову послано было сильное подкрепление. Войска были присланы вовремя, и черкесы с турками отступили. Но и черкесы с турками выказали свою силу. Особенно ожесточенно дрались горцы. Черкесские панцирники переезжали реку и бросались на казаков у главного каре. После боя русские нашли в разных местах более двухсот пятидесяти неприятельских тел. Взято было также одно турецкое знамя. По показаниям пленных, в битве участвовало до 8000 черкесов и 2500 турок под командой Мустафы паши, недавно приехавшего из Турции на фрегате в Анапу. Те же пленные показали, что будто бы убитых у неприятеля было 1500 человек, и в том числе до 700 одних турок. То же подтвердил потом ушедший из плена грузин. Со стороны русских, по сообщению генерала Текеллия, было убито только 28 нижних чинов и ранено 205 нижних чинов и четыре офицера. Двигаясь к Черному морю, 8 октября русские войска были на р. Кодако, а 10-го прибыли к Кубанскому лиману и остановились здесь лагерем. 14 октября Текеллий отправил для рекогносцировки морского берега и окрестностей крепости Анапы два отряда – один под командой генерал-майора Шевича и другой полковника Германа. Вблизи Анапы оба отряда были встречены многочисленными толпами черкес, подкрепленных войсками анапского гарнизона. Канонада открыта была неприятелем с крепости, откуда потом выведены три батареи. Сражение продолжалось с 9 часов утра до 3 часов пополудни. Русским посланы были сильные подкрепления, и к концу боя прибыл со своим отрядом генерал-поручик Талызин. Со стороны неприятеля в деле участвовало до 6 тысяч горцев и анапский турецкий гарнизон. Дело окончилось ничем, но рекогносцировка показала, что Анапа имела сильную артиллерию и значительный гарнизон. На этот раз самонадеянный Текеллий попал впросак. Не покоривши за Кубанью черкесов и совершивши крайне трудный и дорого стоивший, по выражению этого генерала, «марш» с войсками до Черного моря, а главное, упустивши удобное время для военных действий, он повернул назад, ограничившись рекогносцировочным боем, в котором сам почему-то не участвовал, так и не взявши Анапы. «Не предвидя пользы сию крепость взять штурмом, – рапортовал он князю Потемкину, – и имея в виду, что взятую крепость пришлось бы бросить, тем более что оная крепость вовсе не входит в связь Кавказской линии, за поздним временем и недостатком провианта, простояв в виду Анапы трое суток, истребляя все ногайские селения около Черного моря и лимана, предпринял (я, Текеллий) обратный путь». Гора мышь родила. Князь Потемкин, желая ослабить силы турок, совершенно верно наметил блокаду Анапы и Суджука, из которых первая, помимо значения первоклассной турецкой крепости, служила связующим центром для разрозненных черкесских племен. В этих целях были собраны все кавказские войска в западной части Кавказа, двинуты были войска, расположенные по Дону и в Екатеринославской провинции, потревожена Воронежская провинция, Бахмутская округа и пр., пр. И все это затем, чтобы генерал Текеллий упустил, в бесконечных подготовлениях, удобный момент для военных действий, совершил ненужный кружной путь к Анапе, испытал по пути вместо разгрома черкесов ряд затруднений и неудач и, подойдя к Анапе, отказался в решительный момент от взятия этой крепости, совсем не увидев даже Суджука! Как ни красноречиво объяснял Текеллий столь неожиданный исход экспедиции, двух фактов нельзя было утаить: явной неспособности генерала, создавшего нелепый план проведения без нужды армии по горам за Кубанью, и безрезультатных потерь людьми и материальными средствами. В сущности, вся затеянная Текеллием военная шумиха объяснялась довольно просто. В первый свой поход на Лабу в 1787 году Текеллий считал себя грозным победителем, и ту же роль хотел он играть, двигаясь за Кубанью по направлению к Черному морю. Но в первом случае были кабардинцы и горцы-предатели, которые в качестве провод-ников вели всю экспедицию на веревочке, а во втором их не оказалось. В первом случае пришлось иметь дело с относительно ограниченным районом, а во втором потребовалось проходить по более обширным и малоизвестным пространствам. В первом случае противниками были хотя и горцы, но среди своей хозяйственной обстановки, при полном отсутствии крепостей, во втором горцы умели пользоваться густыми лесами, крутыми берегами рек, узкими проходами между болотами и пр., чтобы тормозить движение войск, а главное, за спиной у горцев была крепость Анапа, турки и артиллерия. – И вот грозный генерал, стяжавший себе военную славу на таких случайных и сомнительных подвигах, как разрушение Запорожской Сечи и разорение черкесов и татар по Лабе, на этот раз показал себя таким, каким он был в действительности, т.е. бездарностью. На этот раз Текеллию нечем было бахвалиться, и он не решился рапортовать о победах, одержанных «под предводительством» Потемкина, сидевшего в Крыму. Так неожиданно обнаружил свою действительную цену генерал-поручик Текеллий. И князь Потемкин, и императрица Екатерина остались крайне недовольны его неумными действиями. Текеллий был удален и на его место назначен граф Салтыков. С назначением графа Салтыкова на Кавказ имелось в виду образовать особую армию, в состав которой входил один четырехбатальонный пехотный полк, десять двухбатальонных, два егерских корпуса, три конных карабинерных полка, четыре драгунских полка, шесть казачьих донских полков, один – уральских казаков, местные казачьи войска и калмыцкое войско. По делам хозяйственным Салтыкову предоставлено было право непосредственных сношений с Военной коллегией, а по военным действиям главнокомандующий должен был сообразоваться с указаниями и руководством князя Потемкина. Как человека независимого и занимавшего видное положение при дворе, графа Салтыкова не соблазняло такое зависимое положение, и он не спешил к армии, несмотря на неоднократные напоминания об этом императрицы. В конце мая 1789 года турки высадились на восточном берегу Черного моря и заняли пятитысячными отрядами крепости Анапу и Суджук. Опасаясь, чтобы турки не овладели Таманским полуостровом и не завязали отсюда связей с крымскими татарами, Потемкин-Таврический распорядился, чтобы Кубанский корпус был расположен на Таманском полуострове, а часть Кавказского корпуса была придвинута ближе к Кубани. Вследствие этого войска были распределены по Кубани следующим образом: в устье Лабы был поставлен отряд из 4‑х батальонов, 8 эскадронов, 300 казаков при двух орудиях под командой генерал-майора Булгакова; при Темижбеке несколько меньшего состава отряд бригадира Депрерадовича; у Недреманного поста отряд генерал-майора Плагина; у Невинного мыса отряд бригадира Германа; наконец у Песчаного Брода расположился с 4 батальонами пехоты, 3 эскадронами кавалерии, 300 казаков и двумя орудиями сам Текеллий. В июле на Кавказ прибыл новый главнокомандующий граф Салтыков, но он, не успевши ознакомиться с положением дел, был назначен командовать армией против шведов. Екатерина Вторая предоставила князю Потемкину назначить на Кавказ командующим войсками кого-либо из подчиненных ему генералов. До назначения нового командующего старшим лицом в армии числился генерал-поручик Бибиков, заступивший таким образом фактически место командира в конце 1789 года. Узнавши, что турецкий султан Селим III отправил фирман лжепророку Мансуру о возбуждении горцев против России, Бибиков, под влиянием ложных сведений, сообщенных ему анапскими армянами, решил предпринять экспедицию в горы и с этой целью снарядил отряд в 7609 человек. В суровое зимнее время, 10 февраля 1790 года, он по льду перевел войска через Кубань и направил их во владения махошевцев. Горцы бросили свои жилища и скрылись в горы. Черкесы, жившие на Лабе, изъявили покорность. Отсюда отряд двинулся к темиргоевцам. Но по мере того как войска углублялись в горы, горцы стали оказывать все большее и большее сопротивление. Под влиянием Мансура и турок они в свою очередь перешли в наступление, окружили отряд со всех сторон, появлялись с тыла, а впереди устраивали завалы и преграждения из срубленного леса. Отряд очутился в критическом положении. Сражаясь ежедневно с многочисленными партиями неприятелей, русские войска шли без дороги и проводников, по снегу и в стужу. Провиант и фураж были в недостатке; воду часто приходилось добывать нагреванием снега в солдатских котелках. Черкесы угоняли всюду скот и истребляли все, что могло служить продовольствием для людей и лошадей. Когда вышли сухари, пришлось резать обозных лошадей и довольствовать солдат одним лошадиным мясом. Только в некоторых аулах были найдены запасы проса, не истребленного черкесами. 15 марта отряд подошел к ущельям, которые выходили на равнину к Анапе, а 16 марта, вблизи р. Шебше турецкий двухбунчужный Мустафа-паша с 2000 человек преградил русскому отряду дорогу. После непродолжительного боя турки отступили, но затем четыре дня подряд войска выдерживали беспрерывные стычки с неприятелем, пока 21 марта отряд Бибикова не занял сел. Заны. Здесь отряду был дан двухдневный отдых. 24 марта произведена была рекогносцировка Анапы, в которой считалось до 40 000 жителей и гарнизона. Русским удалось измерить глубину и ширину рва, окружавшего Анапу, но турки со своей стороны сделали вылазку из крепости. Завязался бой с гарнизоном, которым командовал Батал-паша. Турки не выдержали натиска русских, и одна часть их с Батал-пашой заперлась в Анапе, а другая, бывшая под командой Мустафы-паши, не успела попасть в крепость и отступила на Суджук-кале. Под влиянием этой удачи Бибиков решил взять штурмом самую крепость, но приведению в исполнение плана помешала снежная буря. Она разразилась в ночь на 26 марта таким холодом, что в одну ночь пало 150 лошадей. Войска ослабели. «Все начальники, кроме меня, – рапортовал Бибиков, – такую получили простуду и ослабели, что ни к какому действию уже приступить не могли». 27 марта отряд генерала Бибикова оставил Анапу и отступил обратно. Начались новые бедствия: разливы горных речек мешали движению войска. Целых 15 дней, с 27 марта по 11 апреля, войска прошли всего 120 верст, т.е. по 8 верст в сутки. Провианта не было. Войска питались кониной, кореньями и травой. По распоряжению князя Потемкина, до которого дошли слухи о бедствиях экспедиции Бибикова, командир Кубанского корпуса барон Розен послал отряд из 600 драгун для розыскания экспедиции. Наконец, 4 мая войска ее в ужасном состоянии появились у Григориополиса. Офицеры и солдаты, по словам генерала Розена, «были изнурены сверх человеческого терпения стужей и ненастьем, от которых ничего для укрепления себя не имели; босы, в рубах и без всякой нижней, а в беднейшей верхней одежде, которая вся сгнила и изодрана. Больные, едва имея дыхание, опухли, да и те, кои считаются здоровыми, немного от них рознятся и в самых слабейших силах; полки и артиллерия потеряли лошадей, а вообще весь корпус крайне расстроен». Произошло, очевидно, колоссальное недоразумение, порожденное легковерием, недальновидностью и, быть может, тщеславным желанием отличиться такого полководца, каким оказался генерал Бибиков. «Сей недостойный офицер, – писал о нем князь Потемкин императрице Екатерине, – для снискания личной пользы, пренебрег все и подвергнул гибели людей, из которых каждый поистииие дороже его». А потери за все время в отряде 233 убитых, 618 умерших от болезней, 23 утонувших, – всего 874 человека, или 12 % отряда. Кроме того, пленено 121 человек и 111 человек бежало. Но особенно возмущало светлейшего князя Потемкина то обстоятельство, что неумный Бибиков своими неумелыми действиями «намерениям моим (Потемкина) положил препону. Сколь сим возгордятся турки!» – восклицал временщик. Великолепный князь Тавриды несколько изменил свое мнение о Бибикове после того, как из подробного донесения о действиях экспедиции узнал, что бесталанный Бибиков, повторивши, под влиянием ложных и непроверенных сообщений о критическом положении дел в Анапе, ошибку генерала Текеллия, в единичных случаях действовал далеко успешнее этого последнего. Императрица приказала, однако, отдать под суд Бибикова. Возвратившиеся из экспедиции войска были размещены в Прочноокопе. В течение месяца люди были освобождены от всякой службы; их кормили улучшенной пищей, дали чистое белье и одежду. Благодаря такому отвлечению боевых сил правый фланг Кавказа оказался слабым по обороне. Для защиты его генерал Розен подразделил Кубанский корпус на три части. Одна часть войск была расположена на Карасу, притоке Ей, в верховьях, другая у Темижбека, а с третьей Розен остался у Ейского укрепления. При таком положении дел командующим всеми этими войсками назначен был генерал-поручик граф де Бальмен. Назначение это совпало с особенно напряженной деятельностью турок, перешедших в наступление против русских. По обыкновению, турки направили свои усилия на то, чтобы вызвать поголовное возбуждение в среде черкесских племен против русских. С этой целью в июне 1790 года Батал-паша послал особого турецкого чиновника с письмами и подарками к влиятельным представителям кабардинского народа и закубанских горцев. Закубанцы и без подарков склонны были начать войну с русскими, и кабардинцы приняли подарки, и свое участие в войне против России обусловили необходимостью присылки к ним турецких войск и достаточного количества артиллерии. Тогда Батал-паша принялся деятельно за организацию отряда против русских. Снесясь с аварским ханом, дженгутайскими владельцами и ахалцыхским пашой, он направился в Кабарду во главе 8 тысяч пехоты, 10 тысяч турецкой конницы и 15 тысяч закубанских горцев при 30 орудиях. Князь Потемкин заранее был оповещен об этом и поэтому поручил графу де Бальмену идти против турок, не дожидаясь их наступления. Граф находился в тяжелом болезненном состоянии, но еще при жизни распорядился о сформировании трех отрядов генерал-майоров Германа, Булгакова и бригадира Матцена. Командиру же Кубанского егерского корпуса барону Розену и войсковому атаману Иловайскому приказал вести свои отряды против горцев за Кубань. В это время Батал-паша успел передвинуться со своим отрядом от Анапы к верховьям Кубани. 28 сентября он переправился на правый берег Кубани, чтобы двинуться в Кабарду и занять Георгиевскую крепость, долженствующую служить центром его операций. Но стоявший на р. Куме при Песчаном Броде генерал Герман с 3 тысячами отряда решил преградить туркам путь в Кабарду. Присоединивши к своим войскам незначительный отряд бригадира Беервица и пославши за помощью к генералу Булгакову, с наличными силами Герман подошел 29 сентября к лагерю турок, расположенному у горы Тохтамыш и реки того же имени. Хорошо понимая, что каждая минута промедления грозила для русских потерей бассейна р. Кумы и присоединением к туркам кабардинцев, Герман на совете с товарищами офицерами решил немедленно атаковать турок в лагере. Разделивши весь отряд на пять колонн, Герман в 8 часов утра 30 сентября направил авангард в 700 человек при двух орудиях под командой майора князя Орбелиани с поручением занять одну из высот, главенствовавших над р. Тохтамыш. Горцы первыми бросились на цепь казаков и фланкеров, шедших впереди отряда. Атака эта была отбита, авангард занял намеченную высоту над р. Тохтамышем и удержал ее за собой. В то же время средняя колонна бригадира Матцена и егеря бригадира Беервица заняли высоты, к которым одновременно с противоположной стороны подходили турки. Завязался бой из-за этих высот. После того как черкесы, бросившиеся в атаку на наши войска с флангов и тыла, были отбиты кавалерийской бригадой полковника Буткевича, генерал Герман повел атаку по всей линии. Против левого крыла турок направлена была правая колонна, состоявшая из егерей под командой Беервица, а на правое крыло турок должны были наступать мушкатеры под командой полковника Чемоданова. Турки оказали сильнейшее сопротивление егерям, но в это время понеслись на них драгуны полковника Муханова, расстроившие ряды турок. Неприятель дрогнул, и сбитые с позиции турки начали поспешно отступать по всей линии. Не успел еще полковник Чемоданов с егерями напасть на правый фланг, как неприятель показал тыл. Брошены были пушки, и турки толпами побежали к Кубани. Двигаясь по пятам турок, русские войска ворвались в лагерь, захватили все 30 орудий, снаряды, припасы и взяли в плен самого Батал-пашу. Турки понесли огромные потери убитыми и потонувшими при переправе через р. Кубань. Так разгромлена была сорокатысячная армия Батал-паши малочисленным отрядом генерала Германа. В то же время барон Розен со своим отрядом громил горцев и жег их аулы по рекам Псекупсу, Пчасу, Марге и Пшишу. Узнавши о поражении армии Батал-паши и о пленении его русскими, горцы, не ожидая более помощи от турок, просили принять их в подданство России. Розен приводил их к присяге и брал аманатов. Ногайские татары, кочевавшие по Лабе, перешли, с разрешения Розена, на правый берег Кубани в количестве 2000 семейств и осели временно в пределах Кавказской линии. Перейдя с отрядом на Линию, барон Розен сильно заболел и вскоре умер. Так как незадолго перед тем умер и граф де Бальмен, то командующим войсками Кубанского и Кавказского корпусов был назначен генерал-аншеф Гудович. Генералу этому Потемкин-Таврический дал специальное поручение взять возможно скорее Анапу, «дабы истребить сие гнездо турок» и прекратить возбуждаемые ими волнения между кавказскими горцами. В конце января 1791 года Гудович прибыл на Кавказскую линию. Начались подготовления к походу на Анапу. Но находившийся в Анапе шейх Мансур вместе с Мустафой-пашой вели деятельную агитацию между горцами, побуждая их к всеобщей войне с русскими. Сам султан турецкий, по циркулировавшим в массе слухам, разослал фирман, грозя в нем разлучить с женами и детьми тех, кто не примет участия в вой-не правоверных с гяурами. Горцы, и без того склонные к войне, шли охотно на этот призыв единоверцев. Поход на Анапу осложнялся этими неблагоприятными обстоятельствами, а между тем приготовления к нему шли медленно. Только 4 мая 1791 года у Темишбека собраны были 11 батальонов пехоты, 1900 человек егерей и 24 эскадрона кавалерии с 20 орудиями. С этими силами генерал Гудович двинулся 9 мая к Анапе. В помощь к ней шел выделенный из Кубанского корпуса отряд под командой генерал-майора Загряжского, состоявший из 4 батальонов пехоты, 20 эскадронов драгун, 2 донских казачьих полков и 16 орудий полевой артиллерии, 24 мая оба отряда соединились у Талызинской переправы через Кубань, вблизи нынешнего Екатеринодара. Подвигаясь вперед, генерал Гудович старался укрепить связи и сообщения с Кавказской линией. По дороге к Ейскому укреплению устроены были укрепленные этапные пункты; на обоих берегах переправы через Кубань возведены были также два укрепления и для защиты оставлено 422 человека пехоты с 4 орудиями под начальством полковника Брауна; тут же были оставлены больные, обоз и излишние тяжести; понтонный мост, разорванный большими деревьями, пущенными по воде черкесами, был снят, и переправа производилась на паромах. Основательно укреплены и снабжены необходимыми силами главные опорные пункты Кавказской линии – редут при Темишбеке и укрепление при Ейском городке. Запасшись провиантом на 40 дней, Гудович 29 мая двинулся по левому берегу Кубани по направлению к Анапе. 8 июня к главным силам Гудовича примкнул посланный из Крыма через Тамань отряд генерал-майора Шица, состоявший из 10 эскадронов кавалерии, 800 егерей, 300 донских казаков, 14 орудий полевой артиллерии и 90 штурмовых лестниц. На следующий день соединенные войска подошли к Анапе. В четырех верстах от нее русские были атакованы несколькими тысячами черкес. Одними силами авангарда черкесы были отброшены и ретировались в горы, а русские войска расположились на виду у Анапы. Анапа была сильно укреплена по всем правилам тогдашнего военного искусства французскими инженерами. Крепость состояла из семи бастионов; снаружи на протяжении 700 сажен тянулся глубокий и широкий ров, выложенный камнем, за рвом возвышался вал, а за валом следовал палисад; с моря Анапу ограждала естественная защита – крутые утесистые берега и морская отмель, мешавшая подходу к городу больших судов: масса мелких вооруженных судов расположена была со стороны моря у стен Анапы; в крепости было 83 пушки и 19 мортир, наконец, гарнизон Анапы состоял из 10 тысяч турок и 15 тысяч татар и черкесов. Все эти силы находились под начальством трехбунчужного Мустафы-паши, но душой гарнизона был шейх Мансур, деятельно подготовлявший гарнизон и жителей к упорному сопротивлению против русских. 12 июня начата была закладка трех батарей русскими войсками. Тщетно неприятель старался воспрепятствовать возведению этих сооружений. Вылазки гарнизона отражались русскими, и, несмотря на убийственный огонь из крепостных орудий, дело было доведено до конца – батареи сооружены окончательно. С 19 июня был открыт с них огонь по крепости, а ночью под 20 июня русскими бомбами и брандскугелями зажжен во многих частях город. Пожар продолжался до рассвета и сопровождался взрывами; сгорело много домов и помещение коменданта паши. Можно было полагать, что пожар этот навел панику на жителей Анапы и гарнизон, и поэтому Гудович предложил в письме на имя Мустафы-паши сдать без боя город, обещая свободный выход гарнизону и жителям и грозя в противном случае беспощадностью победителей. Паша склонен был к такому исходу дела, но шейх Мансур, пользовавшийся сильнейшим влиянием на войска и население, настоял на упорном сопротивлении. В ответ на мирное предложение Гудовича турки открыли из пушек огонь по русским войскам. Не желая длить блокады при отсутствии осадной артиллерии и подвергать отряд с флангов и тыла беспрерывным нападениям горцев, Гудович решил взять Анапу штурмом. На такое решение имели влияние и полученные командующим вести о направлении турецкого флота с устьев Днестра в Анапу. Нужно было не допустить серьезной помощи флота с десантом осажденному городу. 21 июня начались подготовления к штурму. Гудович, генералы и начальствующие сновали по лагерю, подбодряя и одушевляя войска. Ночью лагерь был снят и войска разведены по определенным местам для атаки крепости. На месте оставлены были только 4000 человек под командой генерал-майора Загряжского для отражения горцев. Остальные 8000 человек подразделены были на пять колонн, из которых 1-я и 2-я колонны, начиная с левого фланга, были поручены генерал-майору Булгакову, 3-я и 4-я колонны генерал-майору Депрерадовичу и 5-я колонна генерал-майору Шицу. За каждой колонной оставлен был резерв и, кроме того, общий резерв под командой бригадира Поликарпова. В полночь был открыт огонь с батарей, под прикрытием которого колонны начали приближаться к крепости. В час ночи пальба на батареях прекратилась; перестали стрелять и турки из Анапы. За полчаса до рассвета с русских батарей снова началась усиленная канонада города. Русские войска двинулись быстро на штурм. Турки заметили их у крепостного рва и при помощи светящихся ядер, брошенных в ров, открыли почти в упор картечный огонь. Это, однако, не остановило наступления войск, которые спустились в ров и стали приставлять осадные лестницы. Четвертая колонна под командой полковника Самарина первой взошла на крепостной вал и утвердилась на нем, выдержавши отчаянную рукопашную борьбу с гарнизоном и жителями города. За четвертой последовала третья колонна, командир которой полковник Келлер и заступающий его место майор Веревкин были сильно ранены и выбыли из строя. Вторая колонна под командой полковника Муханова овладела бастионом. Первая колонна овладела валом и расположенным за ним кавальером только при помощи резерва. Но пятая колонна, долженствовавшая войти в крепость с берега, в тыл гарнизону, встретила самые серьезные затруднения. Замеченная раньше времени наступления турками, она была встречена столь убийственным огнем, что, не имея возможности дойти до контрэскарпа, начала отступление. Генерал Шиц вызвал резерв и сам лично стал впереди колонны и повел ее на приступ. В то же время подошли батальон пехоты и три эскадрона спешенных драгун, посланных в помощь Гудовичем из главного резерва. Наконец, Гудович направил полковника Поликарпова со всей кавалерией главного резерва. Частью спешенные, а частью на лошадях кавалеристы ворвались в крепость и приняли участие в общем рукопашном бое. В течение пяти часов турки дружно и отчаянно защищались. Русские попеременно, несколько раз то овладевали передовыми частями укреплений, то отступали от них. Исход штурма становился сомнительным. Гарнизон, по-видимому, решил сопротивляться до последней крайности. Тогда Гудович двинул на штурм остальные части главного резерва – 600 человек мушкатер и три эскадрона спешенных драгун. Свежие силы решили бой. 22 июня в 8 часов утра Анапа была взята русскими войсками. В то время, когда бралась штурмом Анапа, 8000 черкесов напали с тыла на отряд генерал-майора Загряжского. И здесь кипел серьезный бой, но в конце концов черкесы были отброшены и отступили в горы. При взятии Анапы из гарнизона убыла громадная цифра убитых и раненых – до 8000 человек. Русскими взято 95 орудий, 130 знамен, значительные запасы боевых снарядов и провианта и пленено 5900 мужчин и 7588 женщин. Попали в плен начальник гарнизона Мустафа-паша, его помощник, сын Батал-паши, и шейх Мансур. Последний, скрывшись в погребе, не хотел сдаваться, и только после угрозы генерала Булгакова взорвать погреб он отдался в руки врагов гяуров. Его отправил Гудович в Петербург. Русские потеряли под Анапой 930 человек убитых и 1995 раненых. С падением Анапы турки сами сожгли и разрушили Суджук-кале, бежавши из этой крепости в горы к черкесам. Победители были награждены чинами и орденами, а Анапу со всеми ее укреплениями Гудович приказал срыть до основания. Батареи были взорваны, ров и колодцы засыпаны и весь город сожжен. 10 июля русские войска отправились из Анапы на Линию, куда и прибыли 16 сентября. На этот раз сами горцы, встречавшиеся по пути отряду, изъявляли покорность и готовность принять подданство России. Грозный урок военной Немезиды не остался без последствий. Этим военным деянием генерала Гудовича и его отряда и можно закончить историю борьбы русскими с турками, татарами и горцами. С следующего, 1792 года, при том же Гудовиче началась колонизация Кубанской области казачеством. Глава II История казачества Раннее и деятельное участие казачества в борьбе русских с горцами, татарами и турками, естественно, требует ознакомления с оригинальными формами казачьего быта. Казаки – сторожа и завоеватели окраин. Такой была их роль и по отношению к Кубанской области. Польша, как более сильное и сплоченное в ту пору государство, первой воспользовалась для охраны границ народившимся малорусским казачеством. По-видимому, она видела в казачестве лишь пограничные охранительные отряды воинов, и такой характер действительно носили первые казачьи дружины Дашковича, Лянскоронского и др. Но когда та же Польша превратилась из естественного союзника в давящую и деспотическую силу, казачество повело борьбу на два фронта – против татар с турками и против поляков, и в общем борьба с последними оказалась продолжительнее и ожесточеннее, чем с первыми. Много поводов было к тому. Пока Польша, Литва и Малороссия представляли в известной мере обособленные области, каждая из них пользовалась определенной самостоятельностью. По крайней мере, религия, язык и землепользование были неприкосновенны. Но с течением времени Польша, как сильнейшая, начала постепенно и систематически порабощать две остальные народности – малорусскую и литовскую. Первоначально Украина так и была соединена с Польшей на правах людей «равных с равными и вольных с вольными». Для управления тремя народностями, под протекцией польских королей, существовало три гетмана – польский, литовский и русский, из которых каждый должен был управлять населением на началах народных учреждений и порядков. Скоро, однако, эти автономно-унитарные отношения были упразднены и остались неприкосновенными лишь на одной бумаге. С объединением Литвы с Польшей под властью литовско-польских королей существенно были изменены и нарушены порядки народного управления. Вместе с населением к Польше были присоединены малорусские и литовские земли, почему и все трудовое население было отдано в «собственность» польско-литовских и малорусских ополяченных панов. Власть панов и бесправие населения впоследствии приняли просто невероятные формы. Таким образом, малорусскому народу приходилось бороться за веру, землю и свободу одинаково как с татарами, так и с поляками. И вот при наличности этих условий малороссы все время своей кровавой истории вели беспрерывную борьбу со своими соседями – татарами и поляками, а передовыми бойцами и защитниками были казаки. В казачестве крылись не только необходимые для борьбы силы, но и живое воплощение народных стремлений к свободе, самоуправлению и национальной независимости. В готовые внешние формы казачества были воплощены идеалы вечевого строя и порядков – равноправие, выборное начало, народные собрания, народное самоуправление и суды, одним словом, в свое время казаки были не только храбрыми воинами, но и самоотверженными поборниками свободы и народоправства. Польское правительство прекрасно понимало эту двойственную роль казаков и, эксплуатируя их, как военную силу, всячески подавляло стремления к народовластию и свободе. Делясь на три сословия – шляхту, хлопов и мещан, Польша отнесла главную часть малорусского населения к последним двум сословиям, поставивши казачество как бы вне сословий. Настоящей выразительницей казацких идеалов явилась Запорожская Сечь; она же была праматерью и значительной части Кубанского войска. Запорожскому казачеству поэтому должно быть уделено и наибольшие внимание в интересах выяснения той исторической преемственности, которая перешла на берега Кубани вместе с черноморским войском, возникшим из призванных к службе казаков последней Запорожской Сечи. Запорожская Сечь представляет одно из интереснейших явлений народной истории. Как известно, Запорожской Сечь названа потому, что главная масса казаков жила за порогами Днепра, а самое слово «сечь» Д.П. Эварницкий производит от выражения слова «сечь» или «рубить лес» и равносильно великорусскому «засека». Первые места поселения устраивались на «засеках», и в этом смысле и запорожская община названа Сечью. Само собой разумеется, что в данном случае важно не филологическое значение слова «сечь», а то понятие, которое с ним соединял народ. Народ же Сечью называл казачью общину из равноправных членов, избиравших сечевое начальство и ведущих свои дела путем самоуправления. Князь Мышецкий в своей «Истории о казаках запорожских» насчитывает десять мест, где запорожцы «свои главные жилища, а по их званию, сечи имели». Войско переходило с места на место, и сечи, резиденции войска, опорные пункты перемешались. Факт, очевидно, указывающий на сложность причин, обусловивших возникновение и развитие оригинальной общины малорусского народа. В нем выражается, с одной стороны, жизненность народных идей, а с другой – целый ряд довольно сложных условий, начиная с естественных и оканчивая международными политическими, влиявших на склад, быт и судьбы запорожского казачества. Каковы бы ни были эти условия, то тормозившие, то способствовавшие развитию казачества, но раз малорусский народ давал все новые и новые силы для пополнения рядов вольницы и раз самим казакам, в силу необходимости, приходилось менять места сечей, народные стремления были несомненно глубоки, могучи и всеобщи. Народная вольница не мирилась с препятствиями, а народ не уставал давать ей своих представителей. В числе десяти сечей Мышецкий указывает на сечи в Седневе, Каневе и Переволочне, в местах, находившихся вблизи Чернигова, Киева и Полтавы. По этому поводу Д.И. Эварницкий совершенно правильно замечает, что указание князя Мышецкого интересно исключительно в том отношении, что показывает места зарождения Запорожского казачества; но он, однако, находит невозможным считать указанные Мышецким три пункта как лежавшие выше днепровских порогов «запорожскими сечами». Пусть будет так. Но ведь дело не в названии, а во внутреннем содержании факта. Если седневская, каневская и переволоченская сечи были не «за порогами», то уж наверное они имели в основе своей организации и быта много общего с сечами запорожскими. А это, собственно, и важно для историка. За внешней формой скрывается внутреннее содержание ее, и наличность хотя бы и не «запорожских», т.е. за порогами находившихся сечей, факт огромной важности с точки зрения возникновения и развития Запорожского казачества. Из этого уже видно, что Запорожская Сечь не была, да и не могла быть неизменной, остановившейся в своем развитии, закостеневшей формой в различных местах своего нахождения. Первые по времени сечи несомненно были более примитивны и менее сложны, чем последующие. Постепенно, путем эволюции и сложилась та Запорожская Сечь, о которой имеются прямые исторические материалы, оставшиеся от сечевых архивов, а также мемуары и описания современников. На ней, как имеющей ближайшее отношение к предмету нашей истории, мы и остановимся преимущественно. О Запорожье и запорожцах привыкли обыкновенно судить по внешним чертам их быта. Все экстравагантное, бьющее в глаза в обыденной их жизни, дерзко-отважные военные подвиги при набегах и столкновениях с врагами, естественно, останавливали внимание любителей старины и истории. Какой-нибудь своеобразный кунтуш с откидными рукавами, красные и широкие, как море, шаровары, высокая мерлушковая шапка с заломленным кармазинного цвета верхом, сафьянные с серебряными подковами чоботы, неуклюжее старинное ружье или тяжеловесный кремневый пистоль, громадная, пузатая, как лягушка, люлька, которой по меньшей мере можно убить человека, старинная картина, изображающая сидящего в степи дюжего запорожца с толстым оселедцем за ухом, с бандурой на коленях, с оружием, привешенным к неизвестно как очутившемуся в степи дереву, с пляшкой на земле у ног и михайликом возле нее, из которого одинокий, как палец, воин тянет горилку – все это было любопытно, тешило, настраивало на веселый лад этих любителей старины, распространялось и шло в обыкновенную публику. С другой стороны, подвиги в духе Тараса Бульбы, отчаянные набеги степных рыцарей и жестокая расправа с противниками глубоко интересовали любителей сильных ощущений и поклонников военных подвигов и отваги. И вот о запорожцах сложились ходячие представления как о воинах, для которых всюду – и дома среди родной обстановки, и в степи в поисках за врагами, и в открытом бою с злыми татарами и мстительными ляхами было по колено море. Но если рассматривать Запорожскую Сечь с той излюбленной точки зрения, как сборище отчаянных до самозабвения головорезов, любивших кровь и битвы, как родную стихию, неугомонных наездников, которые не только нападали на врага, но и жгли его жилища и обирали до ниточки, то несомненно, что запорожцы были истыми разбойниками по профессии и, живя на окраинах, не брезгали никакими средствами при своих разбоях. Однако сами запорожцы и население, видевшее в запорожце идеал лучшего человека того времени, иначе смотрели на Запорожскую Сечь. Народ и сами запорожцы называли себя «лыцарями», т.е. своего рода общественными деятелями, призванными кого-то и что-то защищать. Тот же народ и запорожцы кратко формулировали преследуемые ими цели словами «за веру и народ». Христианская вера поругалась татарами, народ находился в угнетении у ляхов. Необходимо было стать на защиту их. Выходит, следовательно, что военный характер Запорожской общины обусловлен необходимостью. Насилие за насилие. Таковы суровые требования исторической необходимости. Но за фактами упорной и отчаянной борьбы запорожцев за веру и народ скрывается нечто другое, правда, не громкое, ординарное, на что мало обращают обыкновенно внимания воинственные историки. Это обыденная жизнь, слагавшаяся из массы мелочей и заурядностей. Запорожцы жили не исключительно войной. Военные походы и столкновения, как бы часто ни повторялись, были во всяком случае лишь эпизодическими явлениями на том ее фоне, который представляла собой их мирная повседневная жизнь и занятия. Этого мало. Внимательное отношение к явлениям этого рода привело таких крупных историков, как Н.И. Костомаров, к мысли, что самое образование Запорожской Сечи совершилось под влиянием хозяйственных побуждений массы и на чисто экономической почве. Сначала, по мнению талантливого историка, украинцы уходили на низы по Днепру за рыбой и зверем, как рыболовы и охотники. Обилие рыбы, зверя и всякой дичи задерживали здесь на некоторое время предприимчивых промышленников, а самые условия промыслов, вдали от родимых жилищ, требовали совместной деятельности и связи общественной, тем более что приходилось не только вести дело сообща, на артельных началах, но и защищать себя от врагов, татар, также сообща. А с течением времени эта совместная артельно-общинная жизнь вылилась в более постоянную и устойчивую форму Сечи, то есть коммуны. И вот рыбопромышленники и звероловы, владея обширными землями и богатыми угодьями, будучи никем не стесняемы в своих верованиях и обычаях, живо чувствуя свои кровные связи с угнетаемым украинским народом, поставили на своем знамени: «за веру и народ», образовавши могущественную общину. В чем, в самом деле, заключались отличительные особенности Запорожской Сечи, как организованного целого? Три черты – равенство, свобода и самоуправление проникали весь строй Запорожской Сечи. Запорожцы были «товарищи», Запорожье – «товариство», и это основный принцип равноправия. Доступ в Сечь был свободен, никому, при соблюдении известных условий, не возбранялся. Требовались лишь годность к службе, исповедование православия да подчинение сечевым порядкам. В товарищество поступали люди взрослые, часто «закаленные» и во всяком случае способные выносить все невзгоды казачьей жизни и лишения степной обстановки. Случалось, что, до поступления в товарищи, молодежь, преимущественно дети старшин и почетных лиц, проходила предварительно известную практическую школу в качестве «молодиков» при опытных запорожцах, но это не исключало у молодика права на товарища, раз это позволял ему возраст. Предположение некоторых писателей о том, что для поступления в Сечь обязательно требовалось безбрачие, знание малорусского языка, присяга русскому царю, православие и семилетний искус, лишено оснований и маловероятно. Женатый мог назвать себя холостым. Едва ли, впрочем, это требовалось. Известно, что в самом Запорожье по паланкам жили семейные казаки, а многие со стороны приезжали в Сечь с детьми – «молодиками» и «хлопцами» и, стало быть, имели семьи на стороне. Требовалось, очевидно, только недопущение женщин в Сечь, что обусловливалось наверное не столько «обетом безбрачия», сколько неудобствами, соединенными с семейной жизнью, для вольного казака-воина. Против обязательности знания малорусского языка говорит переполнение Сечи татарами, турками, волохами, калмыками, евреями, грузинами, братьями славянами и т.п.; в числе запорожцев были даже немцы, французы, итальянцы, испанцы и англичане. Отличительную особенность запорожского самоуправления составляла широкая власть народного собрания, или Войсковой Рады. Рада была и высшей правящей инстанцией, и инициатором всяких начинаний, особенно военных. Раз зародившийся план или предположение быстро циркулировали и передавались в массе сечевиков. План обсуждался и разрабатывался, мысль зрела, желания росли – и в конце концов все это переносилось на Раду, в круг всего товариства. Часть подготовленных в этом направлении казаков становилась во главе движения и, смотря по интересу, которое возбуждало дело в серой, рядовой массе, приводила в исполнение возникшие намерения. Это был, так сказать, естественный ход разрешения всех вопросов внутренней и политической жизни Запорожья. В состав Войсковой Рады входили только запорожские казаки, т.е. все те, кто с оружием в руках защищал Сечь, веру и народ малорусский и кто участвовал в военных предприятиях Сечи. Это было войско, и к нему относились как бездомовая сирома, жившая в самой Сечи, так и семейные казаки, сидевшие на хозяйствах по округам или паланкам. Ни наймиты, попадавшие в Сечь на заработки, ни крамари или торговцы, производившие торговлю в Коше и по Запорожью, ни женщины не имели прав на участие в радах, не стояли ни в каких отношениях к последним; женщины даже не имели права не только жить, но и временно посещать резиденцию войска – Запорожский Кош. Рада, таким образом, была учреждением исключительно военной корпорации. Рады у войска были очередные, назначенные, по запорожским обычаям, в определенные дни года, и чрезвычайные, собиравшиеся по мере надобности и при исключительных обстоятельствах. Первые составлялись ежегодно на Новый год, т.е. 1 января, на храмовой праздник в день Покрова и на второй или на третий день Пасхи. Важнейшей считалась Рада на Новый год. Вторые, чрезвычайные, рады правильнее, пожалуй, назвать внезапными, потому что они возникали в большинстве случаев по мановению рядового казачества, в порывах возбужденного состояния, и носили бурный характер. Такими, по крайней мере, были все те рады, которые собирались не Войсковым Правительством, а по воле буйной и необузданной сиромы, своего рода запорожского пролетариата. Очередные рады производились вообще при торжественной обстановке, а особой торжественностью отличалась Рада на Новый год. Важность новогодней Рады обусловливалась тем, что на этой Раде выбиралась казачья старшина и распределялись земли и угодья между казаками. На новогоднюю Раду поэтому собирались почти все запорожские казаки. За несколько дней до праздника они съезжались в Сечь из самых отдаленных и укромных уголков ее и распределялись по куреням, в которых они состояли товарищами. В самый день Нового года все наряжались в лучшие свои костюмы и шли в церковь. Здесь с особой торжественностью и церемониями запорожское духовенство служило сначала «утреню», а затем «обедню», по окончании которой казаки отправлялись по куреням и обедали, причем готовились лучшие блюда и ставились на стол напитки. Как только оканчивался обед по куреням, на площади производился из самой большой пушки выстрел. Это был сигнал для сбора Рады, раскатистым громом извещавший всех о важности наступившего момента. Тогда войсковой довбыш или литаврщик выходил из своего куреня с литаврскими палками, шел в церковь, где хранились литавры, выносил их на площадь и бил сбор «мелкой дробью». На первый зов выходил войсковой есаул, который также шел в церковь, брал здесь большое войсковое знамя и выносил его на площадь. По окончании этой церемонии довбыш бил мелкой дробью по литаврам двукратно через известный промежуток, – и тогда на площадь на Раду шли все казаки в определенном порядке и с соблюдением известной субординации. Сечь по своему внешнему виду представляла укрепленное место, обнесенное валом и рвом. Центральную часть укрепления занимала площадь, посредине которой стояла сечевая церковь, а по окружности Сечи расположены были «курени», длинные, сараеобразные строения, в которых жили запорожцы. В Сечи же помещались пушки, были также базар и лавки. Но собственно площадь не была занята строениями. Это было исключительно место сборов казачества, где прямо под открытым небом собирались казачьи рады. Высшим исполнительным органом Запорожской Рады было Войсковое или Кошевое Правительство, в состав которого принято включать четыре лица: кошевого атамана, войскового судью, войскового писаря и войскового есаула. Во главе казачьего правительства находился кошевой атаман. Он соединял в своей особе военную, административную, в известной мере духовно-административную и судебную власть, в военное же время пользовался правами диктатора. Такие широкие полномочия определялись особыми условиями того времени, когда политическая жизнь народов не сложилась еще в более расчлененные формы и когда военный произвол и право сильного нарушали основные требования гражданского развития. Вторым после кошевого атамана в Запорожье лицом был войсковой судья. Как и кошевой, он был избранником Рады. Согласно самому названию, на войсковом судье лежали специально судебные обязанности, его ведению одинаково подлежали как гражданские, так и уголовные дела. В большинстве случаев судья решал дела и выносил приговоры, справляясь только с обычаем, но судившиеся имели право представить свои дела на окончательный приговор кошевого атамана, а в некоторых случаях даже Войсковой Рады. Но тот же судья, подобно атаману, нес административные и военные обязанности. Он считался главным помощником кошевого атамана и фактически был именно им. Когда атаман на продолжительное время оставлял Сечь, как это было при военных походах или поездках в Петербург, войсковой судья принимал название «наказного кошевого атамана», замещая таким образом кошевого, но сносясь при малейшей возможности с ним и считаясь с его указаниями. Судья же выполнял обязанности войскового казначея и считался начальником артиллерии Сечи. Вообще наравне с кошевым атаманом судья ведал земские дела, заправлял войсковым хозяйством и объезжал ради дозора паланки и владения Сечи. Как и кошевой атаман, судья жил в своем курене общей жизнью куренных товарищей и на свое содержание получал почти столько же средств и из тех же источников, что и кошевой атаман. Третьей куренной персоной Запорожского Коша был войсковой писарь. Казалось бы, что, по обычным понятиям о писаре, он был исполнителем и зависимым от атамана и судьи лицом. Но в действительности вой-сковой писарь пользовался в области своей деятельности довольно широкой самостоятельностью и своего рода авторитетом, как «письменный» человек. Скорее он нес, так сказать, министерские обязанности и в качестве такового имел непосредственные отношения ко многим из тех дел, которые ведали кошевой и судья. Тем не менее деятельность войскового писаря была более специализирована, чем атамана и судьи. Он заведовал письменными делами Запорожской Сечи, вел счетоводство, записывал войсковые приходы и расходы, составлял и рассылал указы, ордера, приказы, листы и т.п. Его же знаниями и пером пользовалось войско при своих дипломатических сношениях и переписи с коронованными особами. Войсковой есаул избирался на Войсковой Раде вместе с атаманом, судьей и писарем. Этим актом он как бы связан был с тремя главными правителями вой-ска и ставился в положение войсковой старшины. Но в действительности он был зависимым и подчиненным главным образом кошевому атаману лицом. По той роли, какую выполнял войсковой есаул, он представлял интересное совмещение самых разнообразных обязанностей. В одних случаях он был церемониймейстером, как при открытии Войсковой Рады, в других – судебным приставом, следя за исполнением судебных приговоров, в третьих – судебным следователем, производя следствия и дознания по разным криминальным делам, в четвертых – полицеймейстером, обязанным наблюдать за порядком и благочинием и охранять проезжающих в Сечи, в пятых – провиантмейстером, заготовлявшим продовольствие для войска и принимавшим и раздававшим хлебное и денежное жалованье казакам, в шестых – разведчиком при войске, в седьмых – пограничным чиновником и т.п. Следующий ряд сечевой старшины в порядке официального чиноначалия составляли куренные атаманы. Они стояли вне Вой-скового Правительства и их положение ограничивалось скромной долей старших в курене, но это были самые уважаемые лица в войске и их влияние на товариство было громадное. Каждый курень избирал своего атамана независимо от других, и так как в войске было 38 куреней, то такое число было и куренных атаманов. Следовательно, прямые обязанности куренного атамана касались исключительно порядкового куреня, выборным представителем которого он состоял. За представителями Войскового Правительства и куренными атаманами следовала паланочная старшина. Организация паланочного управления представляла в миниатюре паланочный кош, в состав которого входили полковник, есаул и писарь; у последних двух были помощники – подъесаулий и подписарий. Во главе управления стоял полковник, который выбирался из заслуженных и уважаемых лиц, как и вообще паланочная старшина. Ведению паланочного управления подлежали собственно порядок и спокойствие в паланке. В этих видах полковнику полагалась особая команда казаков, из числа которых он посылал сторожевые разъезды по границам, конвой для сопровождения проезжающих через паланку, партии для преследования преступников, и т.п. Наконец, к последней низшей инстанции сечевого управления относились вой-сковые служители – довбыш, пушкарь, толмач, кантаржей, шафарь, канцеляристы, школьные атаманы, а также войсковые табунщик, скотарь и чабан. Довбыш заведовал войсковыми литаврами, в которые били на сбор и тревогу, и выполнял некоторые полицейские и фискальные обязанности – сопровождал преступников, приковывал их на площади к позорному столбу, взыскивал недоимки, взимал пошлины на перевозах и т.п. Войсковой пушкарь заведовал запорожской артиллерией и исполнял обязанности смотрителя тюрьмы. Войсковой толмач был переводчиком. Войсковой кантаржей состоял хранителем войсковых весов и мер и собирал пошлины с товаров, подлежавших взвешиванию и измерению. Войсковых шафарей или сборщиков на привозах было четыре и, кроме того, в помощь им давались подшафарии. Шафари жили на главных запорожских перевозах, собирали здесь торговые пошлины, вели приходо-расходные книги и имели в своем распоряжении казацкие команды для ограждения интересов войска. Роли остальных войсковых служителей – канцеляристов, школьных атаманов, табунщика, скотаря и чабана, т.е. пастуха овец, достаточно характеризуются самими их названиями. Школьных атаманов было два – для старшего и младшего возрастов. Атаманы хранили школьные суммы и заботились о продовольствии и удобствах школьников. Замечательно, что сами учащиеся выбирали и свергали своих школьных атаманов. Собственно в паланках для наблюдения за порядками заселения слобод и зимовников выбирались громадские атаманы, но круг их деятельности был узок и ограничен. Таким образом, управление запорожским войском держалось в сущности на Войсковой Раде, Войсковом Правительстве, куренных атаманах и паланочной старшине. Главным исполнительным органом были войсковые правители – кошевой атаман, войсковой судья, войсковой писарь с есаулом, а также паланочный полковник; высшую контролирующую и направляющую инстанцию представляла Войсковая Рада; а куренные атаманы были как бы связующим звеном между правительством и Радой и своим высоким нравственным авторитетом и патриархальной властью сдерживали и умеряли слишком бурные и вольные порывы «сиромы», или рядовых казаков. Обычаем были выработаны эти формы правления и на обычае держались их взаимные отношения. Казачья община на Дону была образована первоначально по образцу Запорожской Сечи. Историк XVIII столетия Ригельман утверждает, что «донские казаки от украинских черкасских казаков действительно начало свое возымели на Дону». Название свое эти казаки, говорит Ригельман, получили по имени р. Дон, но основатели Донского казачества выстроенный ими город на Дону назвали Черкасском в память своего прежнего украинского города Черкасы. Подтверждение тому Ригельман видит в «Русской Летописи» Татищева, в которой упоминается что «в 16 столетии, в царствование царя и великого князя Ивана Васильевича, из-за Днепра с князем Вишневецким черкасы на Дон перешли, и там поселившись, город Черкаской построили». В «Ядре Российской истории» также констатируется тот факт, что князь Дмитрий Вишневецкий около того времени перешел на службу из Литвы к царю Ивану Васильевичу. А в примечании к «Родословной татарской истории» сообщено, что «донские казаки добровольно поддались России в 1549 году, почти с таким договором, как украинские казаки потом поддались Польше». Таким образом, Донское казачество возникло в то время, когда существовала уже Запорожская Сечь. Тот факт, что в 1375 году донскими казаками была поднесена Дмитрию Донскому икона, Ригельман объясняет возможностью существования в ту пору «донских казаков», определенных великими князьями из «российских людей». Служилые люди под именем казаков действительно оставили своих потомков в Воронежской губернии по Дону и Воронежу. В пригородной г. Воронежа слободе Чижевке земельные общины известны и теперь еще в официальных документах под именем казачьих чинов – «конный казачий чин», «пеший казачий чин» и пр. Такие же деления остались и в др. селениях, и исторические акты свидетельствуют, что на Дон русские князья для охраны от татарских набегов посылали служилых людей, именуя их стрельцами, казаками и пр. Очень характерным является то обстоятельство, что Черкасск основан по такому же плану, как и Запорожская Сечь. Подобно этой последней, устроенной на острове Хортице, и Черкасск казаки построили также на острове, известном под именем Лисьего острова или Страбоновской Алопекии, как предполагает Ригельман. Далее, как в Запорожской Сечи внутри ограды или окопа были расположены курени, так и у донцов «в самом нутре города находилось шесть станиц» – первая и вторая Черкасские, Средняя, Павловская, Прибылянская и Дурновская. Другие станицы устраивались потом вне города. Но, главное, в Черкасске, подобно тому, как и в Сечи, первоначально были совершенно тождественные обычаи и бытовые порядки – безбрачие и строго военный режим. «Первоначальное же жительство их (донцов), – говорит Ригельман, – было не отменно подобно низовым запорожским казакам, потому что избы казачьи и доныне называются также куренями и построением подобны оным, ибо находятся без дворов и курень возле куреня рядом». Донцы, сообщает далее Ригельман, «сперва жительством и нравом и поведением совсем запорожским казакам подобны были. Ибо с самого тут начала пребывания своего, как сказывают сами, так как сечевские, не имели жен и терпеть их не могли». То же самое было в Сечи. Впоследствии, однако, донцы обзавелись женщинами. Делая набеги на турок, крымцев, татар, кумык, кубанцев, черкесов и пр., в числе пленных они уводили женщин, с которыми потом сходились, и затем дан был свободный доступ вместе с мужчинами и женщинам, добровольно переселявшимся на Дон. Суровый обычай не отменен был радикально и обратился в пережиток. Женщинами донцы не дорожили и продолжали смотреть на них, как на обузу. «Если кому жена была уже не мила и не угодна или не надобна, – рассказывал Ригельман, – долго проживавший среди донцов, оных (жен) менять, продавать и даром отдавать мог, водя по улицам и вдруг крича: “кому люба, кому надобна? Она мне гожа была, работяща и домовита. Бери, кому надобна!” И если выищется кто оную взять, договаривались ценой или какой меною, по случаю ж и за попойку, отпустя ее из рук, отдавали. Когда ж взять жены никто не выискался, то и так на волю отпускали». За разные же проступки, к числу которых относились и «продерзость», женщинам мужья насыпали песку за пазуху, привязывали камень к шее и топили в воде и вообще казнили, не давая никому в том ответа и не неся никаких наказаний. Порядки более суровые и варварские, чем недопущение женщин в Сечи. Еще бесчеловечнее поступали донцы с детьми. Вот что сообщил по этому поводу Ригельман: «Сказывают же, что когда стали посягать жен, то, по общему приговору, младенцев, родившихся у них, сперва в воду бросать установлено было для того, чтобы оные отцов и матерей для промысла их не обременяли. Но потом обществом же приговорили, дабы мужского пола младенцев вжив оставляли, а женского роду в воду метали». Так велось несколько времени. Когда же в войске много женатых набралось, «а паче из жалости отцов и матерей, общим кругом своим определили, чтобы детей и женского пола уже более не губили, но воспитывали б для общей надобности их». Свидетельство в высшей степени интересное и важное. Оно указывает на то, что безбрачие первых казачьих общин вызывалось не столько рыцарскими соображениями и обетами, как склонны были многие думать, сколько довольно эгоистическими побуждениями не иметь в лице женщин и детей лишней обузы. Какие уж это были рыцари, когда они прекрасный пол по улицам на продажу водили, в глухой мешок зашивали, в воду метали, а детей топили, «как щенят». И замечательно, что так же поступали с детьми и другие казачьи общины на первых порах своего существования. Тот же Ригельман сообщает, что донцы, устроивши кош на Яике, или Урале, и переженившись на татарках и калмычках, «по тогдашнему их разбойническому обыкновению или по суеверию их, так точно как и донцы, прижитых детей убивали и в воду метали, что также несколько времени продолжалось». Этот жестокий обычай существовал первоначально и у терских казаков. «И были, по объявлению терских старожилов, – замечает Ригельман, – столь же бесчеловечны в погублении сперва родившихся детей своих, как донские и яицкие казаки». Так примитивный демократизм уживался с бесчеловечностью и жестокостью. Тем не менее донцы в конце концов стали в надлежащие условия гражданского развития. Естественные ли потребности были тому причиною, или же внешние условия жизни, но донцы сумели оценить «домовитость» женщины и плоды семейного сожительства. В Черкасск, станицы и городки были допущены женщины на правах жены и матери. И донская женщина не только сумела устроить и скрасить семейный быт и обстановку казака, но при случае несла тяжести военного быта с таким же самоотвержением и геройством, как и мужчины. Во время так называемого «Азовского сидения» казачки, осажденные вместе с мужьями в Азове турками и татарами, выказали чудеса отваги и храбрости. В то время в Азове, отнятом в 1642 году у турок казаками, находилось 1400 вооруженных мужчин и 800 женщин, «кои, – как аттестует их генерал Ригельман, – достойны к причислению в гарнизон, потому что они в защищении города не малую славу заслужили». Между тем турки под начальством Пиали-паши имели флот, состоявший «из 45 галер и великого числа галионов, фелюков, чаек и других судов», а в состав сухопутной армии, предводимой силистрийским пашой Гусейном Дели, входили 50 000 крымских татар, 10 000 черкес, 20 000 янычар и 20 000 спагов, кроме еще великого числа молдавцев и волох». Но, несмотря на эти громадные силы, ничтожное количество казаков упорно выдерживало осаду. Казаки производили вылазки, отстреливались, делали подкопы и взрывали на воздух врагов. Только от взрыва одного наката было взорвано на воздух 2000 янычар. «И во время всех оных приступов, – говорит Ригельман, – жены не устрашались мужьям своим приносить не только пишу, порох и всякого снаряду, но сами на приступающих бросали зажженные смоляные кружки, горячую смолу, кипяток и прочие огненные орудия, и так, что сколько того приступа, столько и ядер не страшились». И многочисленная турецкая армия принуждена была отступить, не взявши Азова. Еще важнее, конечно, было участие женщины в мирном созидании жизни. Семья и ее душа – женщина, представляла собой ту основную ячейку, при посредстве которой только и мыслимо было поступательное развитие культуры и гражданственности. С семьей были связаны определенные хозяйственные формы; в недрах семейных отношений зарождались и зрели гуманные отношения людей, исключавшие публичную продажу женщин, несправедливые, жестокие кары матерей и умерщвление собственных детей; семейным бытом вызваны были и известные формы казачьих поселений и расселения. Для семейных казаков потребовались станицы и укрепленные городки. Заселение края пошло от центра к окраинам. Сначала, как было уже упомянуто, в Черкасск было втиснуто шесть станиц; следующие пять станиц: Скоролумовская, Тетеревская и три Рыковских – верхняя, средняя и нижняя, устроены были вне города «за Протокой рекою». Когда же на Дон стали являться добровольцы «целыми шайками, ватагами, артелями и станицами», то расселение казакам пришлось направить вверх по Дону и Северному Донцу. Посланный Петром Великим адмирал Корнилий Прейц для промера Дона записал только по этой реке 39 станиц. В самом Черкасске адмирал нашел 80 пушек и от 7 до 8 тысяч вооруженных людей. Когда же был взят Петром Азов, на Дону считалось до 100 станиц. С тех пор заселение Донсксй области шло непрерывно и деятельно. Таким образом, все Донское войско разместилось в занятом крае, кроме главного города Черкасска, в целом ряде станиц. Главное войсковое управление сосредоточено было в городе, а каждая станица представляла собой самоуправляющуюся общественную единицу с выборным атаманом и казачьим кругом или органом общинного самоуправления. Казачьи станицы сразу же завоевали себе более или менее самостоятельное и независимое положение. На Дону поэтому в меньшей степени, чем в Запорожской Сечи, чувствовалось давление центрального управления, и это опять-таки зависело от культивирующего влияния на жизнь семьи и женщины, наложивших резкие особенности на домашний быт и условия мирного станичного сожительства. Семья и семейные интересы стали предметом заботы казачьих кругов и их выборных представителей-атаманов. И с этим очень рано приходилось считаться как местной правящей казачьей власти, так и русскому центральному правительству. Атаманы, как представители станиц, играли решающую роль во всех казачьих движениях и важнейших делах. В зависимости от этого выработалась особая формула, с которой обращалось русское правительство к донским казакам. «На Дон, – говорится обыкновенно в правительственном обращении к казакам, – в верхние и нижние юрты (т.е. общины) нашим атаманам и казакам, войсковому наказному атаману и всему нашему Войску Донскому». Предпочтение как бы отдается станичным общинам или их атаманом и казакам, а затем уже титулуется наказной атаман. Так было и в действительности. Центр тяжести всегда покоился в станицах, или, точнее, на рядовом казачестве и их общинах. Такие же начала, но, пожалуй, резче выраженные в действительности, легли в основу организации и расселения войск, образованных выходцами с Дона. На Волгу, Урал и Терек донцы шли с готовым укладом казачьей жизни и строительства и осуществляли на новых местах то, что было уже на Дону и что казалось любо и практически необходимо казаку. Так, мелкими казачьими общинами или станицами осели донцы, и на Урале, или Яике, основавши здесь нынешнее Уральское войско по типу Донского, с расселением по станицам и с семейным бытом. То же надо сказать об образовании Терского казачьего войска, первыми по времени основателями которого были донцы. И уральцы и терцы заняли новые окраины с явным предпочтением децентрализационного способа поселений образованию сильных и многолюдных центров, какими были Запорожский Кош и Черкасск. Но особенно резко эта форма расселений мелкими общинами, державшимися в свою очередь на семейном укладе, выразилась при поселении донцов на Кубани. Нынешнюю Старую линию Кубанской области заселили донцы исключительно станицами, не имевшими какого-либо одного общего центра, что конечно обусловливалось главным образом насильственным способом переселения казачества. Но об этом еще будет речь в своем месте. Глава III Возобновление Запорожского казачества за Бугом Судьба Запорожья, как известно, окончательно была решена в 1775 году. В этом году, по проискам екатерининских вельмож, по приказу Екатерины и по капризу Потемкина-Таврического, была разрушена Запорожская Сечь услужливым генералом из братьев славян Текеллием. Текеллий принадлежал к типу тех вое-начальников, которые тем свирепее расправляются обыкновенно с побежденными, чем легче дается победа. Окруживши Сечь хитростью, Текеллий разрушил ее, несмотря на то что запорожцы сразу положили оружие и не оказали ни малейшего сопротивления. При этой даровой победе, по словам Скальковского, «в Сечи все укрепления были разрушены, артиллерия взята, пушкарня засыпана, курени были разобраны или отосланы в Никитино для устройства временных провиантских магазинов. Церковь Покровская была пощажена, но могильные часовни, памятники и кресты на церковной площади или сняты, или уничтожены. Два-три домика кошевых или старшин поселяне, бывшие слуги казачества, купили с публичного торга и перевезли в другие места. Два года спустя только валы, рвы, могилы и развалины давали знать, что там была некогда столь знаменитая Сечь». Дело в том, что победителям недостаточно было описанного полуразрушения; повелено было, чтобы от Сечи не осталось даже следов. После генерала Текеллия отличались на этом поприще полковник Зверев, командир Молдавского полка, и особенно полковник Норов, которому передана была в ведение, в целях уничтожения, Сечь и все окрестные ее поселения. Норов так усердствовал при уничтожении следов Сечи, что народ прозвал его за это норой или ямою. Бывший еще при Елизавете сечевиком, Решетняк рассказывал в 1839 году историку Запорожской Сечи Скальковскому, что он собственными глазами видел, «как калмыки, донцы и солдаты обдирали церковь, топором обрубая царские врата и срывая золотые медали и украшения». В сенатском указе от 29 июля 1775 года сказано, что Запорожский Кош «по самодержавной власти за учиненные им буйства, грабежи и, наконец, за неповиновение, уничтожен». Суть, конечно, была не в грабежах. Запорожье представляло собой обособленную автономную область, населенную вольницей и не признававшую в своих внутренних распорядках иной власти, кроме своего казачьего самоуправления. Абсолютизм, достигший при Екатерине II крайней степени своего развития, не мог ужиться с такой вольнолюбивой окраиной. И вот, в силу разлада внутренней политики с казачьими идеалами свободы и самоуправления, пало вольное казачество и уничтожена была Запорожская Сечь. Но скоро после того обнаружились все невыгоды столь решительной меры. Текеллий и последующие погромщики разрушили совсем не то, что особенно тревожило центральную власть. Требовалось уничтожить не укрепления, строения, церкви, хутора и поселения – все это пригодилось бы потом правительству; надо было убить идею казачества, стремления к свободе и самоуправлению или, что одно и то же, тех людей, которые были заражены этими идеями. Но исторические упрямцы, стоявшие всегда так близко к цели, как был у нее Текеллий, не понимают этого. Те, кого Текеллий должен был уничтожить, поэтому преспокойно ушли у него «из-под самого носа». Вот что передает по этому поводу Скальковский. В последней Запорожской Сечи в числе полковой старшины был некто Лях, по происхождению польский шляхтич. Ничем особенным ни в военных действиях, ни по службе войску он не выделялся, но имел свою партию. И Лях и его партия косо смотрели на кошевого Калнишевского, в котором они видели сторонника русского правительства. Партия предполагала даже свергнуть Калнишевского, а на его место избрать престарелого Филиппа Федоровича, одного из выдающихся когда-то кошевых атаманов. Но обстоятельства не благоприятствовали тому в обычное время, да и партия была слаба. Когда же Текеллий взял Сечь, буйные головы сгруппировались около Ляха. И вот, в одну ночь в его укромных местах около 5000 казаков сели в припрятанные заранее запорожские лодки и, провозгласивши походным атаманам Ляха, «накивали, по образному выражению малороссов, пятами». Это была в полном смысле слова злейшая насмешка над генералом Текеллием и его войсками. Генералу было приказано, да и сам он принял все меры к тому, чтобы не выпустить из Сечи ни одного запорожца, заранее предложивши казакам очень тяжелые условия – перейти в поселяне. Он окружил Запорожский Кош с трех сторон суши тесным кольцом русских войск, всюду была расставлена стража, торчали часовые и сновали разъезды. Но недалекий победитель без победы не додумался до одного, что в Сечевом Коше была еще четвертая сторона – берега Днепра и впадавших в него притоков, поросшие камышом и окруженные многочисленными островками. Запорожцы, воспользовавшись ротозейством русского полководца, сели на лодки и уплыли из Сечи по Днепру в Турцию. Так ушла целая половина бывшего в Сечи войска и унесла с собой те вольные мысли, против которых велся погром, но которых, наверное, не понимал брат славянин Текеллий. Но если бы Текеллий сумел удержать убежавших в Турцию запорожцев или даже совершенно истребил их вместе с гнездившимися в их головах вольными мыслями, то и тогда исторические обстоятельства не изменились бы, и то, с чем не хотела мириться русская власть, осталось бы в десятках тысяч голов малорусского народа. За Сечью стояла вся Украина, в массе которой были живы еще идеалы казачества. Последующие исторические обстоятельства подтвердили это многочисленными фактами стремления народа к осуществлению излюбленных казачьих форм свободной и независимой жизни. Скоро вновь возникло целое Черноморское войско из таких вольнолюбивых представителей народа, а осевшие в Турции запорожцы долго еще, в течение целых десятков лет, не давали покоя русскому правительству. Наиболее энергичные представители народа, недовольные закрепощением населения и гнетущими русскими порядками, то и дело бегали в Турцию к осевшим на Дунае кошем запорожцам, пополняли их ряды и усиливали казачью вольницу. Таким образом, одновременно с уничтожением Запорожкской Сечи не уничтожены были причины, побуждения населения искать выхода из житейских невзгод в казачестве. Мало того, запорожцы оказались нужны правительству. Разогнавши их, правительство разогнало вместе с тем довольно внушительные военные силы, которыми оно многократно пользовалось. Недаром не только Текеллий, но и сам Потемкин тщательно скрывали уход в Турцию части запорожцев. Ушла ведь одна часть запорожцев, а другая, большая, осталась на месте. Стало быть, можно было так поступить с Сечью, что и ее вольности обуздать и, по крайней мере, часть ее военных сил приспособить к военному делу. И этого не могли сразу сделать не только недалекий Текеллий, но и умный Потемкин. Пришлось исправлять ошибки задним числом. Первая попытка в этом отношении окончилась полной неудачей. Когда Потемкин потребовал, чтобы Текеллий представил ему список наиболее покладистых запорожских старшин и не выказавших особенно протестующих поступков при разрушении Запорожского Коша, то, несмотря на то что им обещаны были от казны денежное жалованье и провиант, они наотрез отказались поступить на службу, узнавши, что Потемкин имел в виду образовать из них два шкиперных полка. Казаки не могли быть не казаками. Их нельзя было ни напугать гневом грозного временщика, ни сманить заманчивыми обещаниями. Напротив, эта попытка приручить к «московской службе» запорожцев был причиной усиленного бегства их в Турцию в Задунайскую Сечь. Выходило, по поговорке, сколько ни корми волка, а он все будет смотреть в лес. Тогда, в силу необходимости, Потемкин переменил тактику по отношению к упорным представителям казачьих запорожских вольностей. Он попробовал приблизить к себе наиболее видных запорожских старшин, оставшихся на месте, т.е. не бежавших в Турцию и не сосланных правительством в крепости и монастыри. В числе их оказались есаулы: Сидор Белый, Логин Мощанский, Ломака, Легкоступ, полковники: Чепига, Колпак, Иван Высочин, Андреи Белый, полковые старшины: Антон Головатый, Тимковский и др. Всем им были предложены армейские чины и жалованье, без непременного условия поступить на службу. Частная собственность также сохранена была за ними, а некоторым, как Сидору Белому, пожалованы были даже земли. Эти завлекающие приемы дали более осязательные результаты. Некоторые из бывших запорожских старшин сами поступили на гражданскую службу. Были даже единичные случаи поступления в Полтавский и Херсонский пикинерные полки. Но запорожские старшины нужны были Потемкину не для этих целей. Он задумал сгруппировать около них казачество. Поэтому он окружил себя такими представителями казачества, как Антон Головатый, Захарий Чепига, Сидор Белый, даже считавшийся в опале Афанасий Колпак и др., произвел их в армейские чины, назначил жалованье и держал их при себе как бы в виде почетного конвоя. Надо полагать, что при этом и бывшие запорожцы не упустили случая, чтобы повлиять на Грицька Нечосу в желательном для них направлении. По крайней мере, уже в 1785 году Потемкин в особой «прокламации», как выразился Скальковский, на имя Антона Головатого определенно высказал свои намерения собрать снова запорожцев. «Объявляю, – говорилось в этой прокламации от июля 1783 года, – чрез сие из пребывающих в Азовской губернии, Славянской и Елизаветской провинции жителей, кои в бывшем войске Запорожском служили, что полковому старшине и армии капитану Головатому Антону препоручено от меня приглашать из них охотников к служению в казачьем звании под моим предводительством. Число сих казаков простираться будет конных до 500 и пеших в лодках то же число, которым определяется довольное жалованье и пропитание». Такие же поручения с «листами» были даны полковникам Захарию Чепеге и Легкоступу. Грицько Нечоса, числившийся когда-то в сечевых товарищах, заговорил другим языком, и казаки его услышали и поняли. Возле Головатого, Чепиги и Легкоступа, при деятельном участии бывшего в Запорожье войсковым есаулом Сидора Белого, начали группироваться сечевики. Потемкин, при всей своей взбалмошности и своенравии временщика, был человеком умным, умевшим разбираться в текущих событиях. Взявшись за колонизацию обширных степей юга, он, конечно, хорошо понимал все трудности этого праздного по тому времени дела. Обширный край был почти пуст, а оседавшее население не гарантировано от разного рода случайностей и главной из них – от грабительских набегов соседей. С разных сторон на значительном пространстве колонизуемый Потемкиным Новороссийский край соприкасался с владениями Польши, крымского хана и турецкого султана, постоянных врагов и недоброжелателей русского населения. Для сколько-нибудь успешного ведения колонизации требовалась, следовательно, значительная армия, с помощью которой можно было бы держать в почтительном положении неспокойных и дурно настроенных соседей. А войск у Потемкина было мало, тем более что ему не давал покоя его «греческий прожект», по которому требовалось снести с лица земли Турцию и возродить Грецию. Как назло, уничтожение Запорожья окончилось полной неудачей. Потемкин, по-видимому, понял свою ошибку и со свойственной ему стремительностью принялся за восстановление разрушенного им же казачества. Но восстановлять оказалось труднее, чем разрушать. Часть запорожцев, может быть, самая деятельная и необходимая, ушла в Турцию, а часть, укрывшись в укромных местах своей родины и Малороссии, не с особой охотой шла на зов всесильного временщика. Более успешно пошло формирование запорожцев лишь тогда, когда особенно жгуче обнаружилась в них нужда. Через 12 лет после разрушения Запорожской Сечи, в 1787 году вспыхнула война русских с турками. Потемкин, стоявший во главе русских войск, был, конечно, плохой полководец, но он понимал необходимость в тогдашней вой-не и при тогдашних условиях казака-запорожца. И вот этому баловню даже между екатерининскими вельможами суждено было сыграть важную, но, несомненно, двойственную, или, точнее, двусмысленную роль в судьбах одного из казачеств. В русских войсках не оказалось той части армии, которая могла бы заменить запорожцев. Последние не только умело вели передовую разведочную службу, что исполняли в ту же войну и донцы; но, главное, знали до мельчайших тонкостей места, на которых разыгралась война, а еще более противника – турок. Знания эти были результатом многовекового опыта. Запорожцам хорошо известны были топография с самыми укромными и малодоступными местами, дороги, переправы, прикрытия, воды и броды, пункты для засады и ходы для укрывательства и т.п. Те же запорожцы превосходно знали приемы войны и набегов противника, время нападений, организацию и дробление вражеских отрядов, систему вооружения и уменье владеть разными видами оружия, военной хитрости и сноровку. Такие люди нужны были в армии, тем более что запорожцы отличались в свою очередь энергией, стремительностью, находчивостью, ловкостью, изобретательностью и другими качествами, как следствием долголетней и умелой военной практики. Короче, запорожцы являлись лучшими охранителями границ государства от набегов татар и представляли крупную военную силу со специальными назначениями и ролью. Весьма возможно, что лично князь Потемкин руководился, помимо этих соображений, еще и заботами о своем положении или, пожалуй вернее, своим непомерным тщеславием. Самолюбию властного временщика льстила роль восстановителя казачества. В свое время Потемкин с удовольствием записался в казачью общину и не без тщеславия носил запорожскую кличку Грицька Нечосы. И вот, обстоятельства сложились так, что Грицьку Нечосе волей судеб предстояло сыграть роль батька его прежних сечевых товарищей. Надо полагать, что такие умные и политичные люди, как Антон Головатый, Сидор Белый и другие, во главе желающих восстановления запорожского казачества, сумели подойти к Потемкину и подействовать на него именно в указанном направлении. Роль батька-благодетеля могла только усугубить рвение Потемкина в восстановлении запорожского казачества. Таким образом, на общем фоне государственной необходимости выступила фигура баловня-вельможи в роли благодетеля казаков. Едва ли сам Потемкин вполне понимал эту роль, так как его поступки скорее свидетельствовали об его капризах, причудах и порывчатости, чем о тонком разумении политических условий того времени. Несомненно, однако, одно, что благодаря Потемкину умные вожаки рассеянных запорожцев сумели провести план организации, хотя и далекой от своего первообраза – Запорожской Сечи, но во всяком случае объединенной и сплоченной казачьей общины. На самом деле, цели правительства, которые осуществлял князь Потемкин, и стремления казачества, выразителями которых были Антон Головатый, Сидор Белый, Захарий Чепига и их единомышленники, существенно разнились. Правительству нужны были в данный момент только воины, специальная часть армии, а казакам – организация войска на правах самоуправляющейся общины. Но главная цель – образование из разрозненных сечевиков казачества – была одна и та же и у Потемкина, и у бывших запорожцев. В 1787 году, во время путешествия Екатерины II по Новороссии и предстоящей войны с Турцией, Антон Головатый, Сидор Белый и другие казачьи старшины, можно полагать, при несомненном участии самого Потемкина, поднесли в Кременчуге адрес Государыне, в котором выразили свое желание по-прежнему служить на военном поле казаками. В первом своем обращении к казакам от 20 августа 1787 года Потемкин имел в виду образовать лишь «военные команды волонтеров» из казаков, «служивших в бывшей Сечи Запорожской». Потемкин обещал охотникам жалованье, провиант и фураж только на время службы, а особо отличившимся особые награды. Все это было лишь частичным применением общих существовавших в русской армии порядков. В следующем, помеченном 12‑м октября 1787 года, документе, касающемся желания капитана Захария Чепиги собирать волонтеров, разрешается уже «набирать охотников из свободных людей». Организация поставлена шире – распространялась не только на бывших запорожцев, но и на свободных вообще людей. Наконец, 31 января 1788 года «высокоповелительный» генерал-фельдмаршал князь Потемкин, объявляя казакам о «благоволении» Екатерины за службу, сообщает, что Государыня изъявила согласие на пожалование казакам земли в Керченском куте или на Тамани, по его, фельдмаршальскому, усмотрению, и изъявляет со своей стороны желание помочь казакам, «стараясь о благе сего войска». Волонтерные команды как-то сами собой превратились в «сие войско». Таким образом, на протяжении всего пяти слишком месяцев, от 20 августа 1787 года по 31 января 1788 года, «волонтерные команды» сами собой и силой гос-подствующих обстоятельств превратились в казачье войско. Войско не было еще организовано как следует, но ему обещана уже была определенная территория для устроения его гражданского и хозяйственного быта. Как относились ко всему этому и держали себя казаки, об этом будет еще речь далее в надлежащем месте; но на первое время уже в силу того обстоятельства, что казаки сразу же поступили в действующую армию, им требовалась прежде всего организация военная. С нее и начал Потемкин или, вернее, его подручные запорожцы. Документ о пожаловании земли войску был препровожден кошевому атаману Белому знаменитым полководцем Суворовым, который 27 февраля 1788 года доставил вместе с документом «знамя войсковое белое, малые для куреней, которых, по умножению людей, прибавлять будет вперед, булаву атамана кошевого и другие перначи». Эти чисто внешние признаки старинного сечевого устройства были очень важны для вновь образованного войска, как наглядные знаки желательной для казаков организации. Раз жаловались регалии особо для всего войска и особо дли куреней, стало быть, фактически уже был установлен общий характер сечевой организации и ее отличительный признак – деление на курени. Казаки могли рассчитывать на лучшее будущее. 13 мая 1788 года Потемкин, с Высочайшего соизволения, препроводил вой-ску из Елисаветграда войсковую печать. На этот раз Потемкин в документе употребил формулу, аналогичную старинной формуле обращения правительства к запорожцам: «Войска верных казаков кошевому атаману, господину подполковнику, старшинам и всему войску», – гласит этот важный по тому времени документ. Признаны войско, как определенная организованная единица, кошевой и старшины. Таким образом, силой все тех же обстоятельств и указаний, почерпнутых из жизни, «волонтерские команды», превращенные в войско, сложились в чисто военных целях по образцу разрушенной Сечи. По крайней мере, формальные признаки, характерные в этом отношении для вновь образованного войска и несуществовавшей Сечи, были одни и те же. Из позднейшего документа, появившегося уже после смерти Потемкина, видно, какую роль играли в этом отношении казаки, или, вернее, умные их представители. В своей просьбе Екатерине Второй «о поселении казаков на Тамани с окрестностями оной» они констатировали, как наличный и неоспоримый факт, существование у них казачьего уряда, установленного князем Потемкиным по образцу порядков Запорожской Сечи. Конечно, Потемкин тогда не предвидел истинных последствий столь ничтожного из своих распоряжений, да этот тщеславный вельможа в сущности не замечал той комической роли, которую он выполнял, возобновляя, в видах правительства, формы Сечи, преданной им, также в видах правительства, разрушению. Тем не менее все это были лишь одни формы, вызванные к жизни военными обстоятельствами, но им недоставало души – той широкой автономии, которой пользовалась Запорожская Сечь. Потемкин по самому своему положению и почти неограниченным полномочиям воплощал в своей особе принцип сильной централистической власти в ущерб областным автономным стремлениям. Что положение вновь образованного казачества было не прочно и сложившиеся в нем порядки далеки от идеалов казака, подтверждением тому служило нежелание запорожцев, бежавших в Турцию, присоединиться к вновь образованному войску. Напрасно сам Потемкин посылал в их кошт, находившийся в Турции, воззвания, обещая прощение и защиту вернувшимся на родину запорожцам. Запорожцам нужны были не прощение и защита, а полноправная и самостоятельная община. Ни к чему не привели и особые поручения, возложенные на генерал-поручика Павла Потемкина о привлечении бежавших в Турцию запорожцев в русские войска. По распоряжению этого генерала, кошевой атаман вновь образовавшегося войска Чепига вошел в непосредственные сношения с турецкими запорожцами. Последние при встрече с Чепигой заявили, что сами они, без ведома войска и их кошевого атамана, не могут принять предложение князя Потемкина о возвращении на родину, отослали княжеское воззвание в свой кош, а Чепигу попросили, во избежание могущих быть неприятных столкновений, не встречаться более с ними. Чепига, однако, не терял надежды воздействовать на своих прежних по Запорожской Сечи товарищей; он нашел потом возможность войти в сношения с войсковым есаулом коша турецких запорожцев, но все эти старания и переговоры не привели к желательным результатам. Запорожцы с своим кошем и автономным самоуправлением, которым они, очевидно, более всего дорожили, остались в Турции. Агитация русского правительства и кошевого Чепиги повела лишь к тому, что нашлась незначительная часть перебежчиков, которые поодиночке и небольшими группами бросили свой кош в Турции и явились во вновь образованное войско. При таких-то условиях и в таком виде вступило в действующую армию вновь образованное из запорожских казаков войско. Собственно, в военном отношении казаки-охотники вполне оправдали расчеты правительства на их боевую пригодность в предстоящей войне России с Турцией. В продолжение всей войны казаки вели себя и действовали с неустанной энергией, храбростью, отвагой, уменьем и почти всегда с поразительными успехами. Оправдались в известной мере и ожидания запорожцев. Они не только образовали войско, как чисто военную часть, но и осели потом на особой территории. Сначала их штаб-квартира или кош основан был в урочище Василькове, а кошевым атаманом был Сидор Белый. Во время его атаманства войско делилось на две части – пехота находилась под командой кошевого, а конницей командовал Захарий Чепига, также бывший сечевик, пользовавшийся популярностью между казаками. Указом 25 января 1788 года екатеринославского нижнего земского суда сообщено было во всеобщее сидение, что «господин полковник Сидор Белый наречен войсковым атаманом верных казаков и велено ему учредить свой кош на Збурьевской стороне. Поэтому приглашались казаки записываться «пешие у вой-скового атамана Сидора Белого на Збурьсвской стороне, а конные у полковника армии секунд-майора Захария Чепиги на Громоклее». Дальнейшее деление той и другой части на более мелкие отрасли, распределение по отдельным разрядам казачьей старшины – полковников, есаулов, хорунжих и пр., их военная дисциплина и взаимные отношения всецело покоились на порядках, сложившихся еще в старой Запорожской Сечи. Так велось военное дело, видимо, в продолжение всей войны. Впоследствии, когда в одном из сражений был смертельно ранен и потом умер кошевой Белый, его место заступил Захарий Чепига, оставивший за собой командование конницей. Главное же командование над пешими казаками, особенно при морских сражениях, перешло к Антону Головатому, игравшему выдающуюся роль в дальнейших судьбах вновь образованного войска. Сначала войско, в отличие от неверных запорожских казаков, принявших покровительство Турции, было названо просто «войском верных казаков», а позже оно переименовано было в «Черноморское войско» по месту своих военных действий и жительства. Во время турецкой войны черноморские казаки не только несли передовую разведочную службу, но и участвовали во всех важнейших сражениях на суше и на море. Их действия начались занятием сторожевых позиций по р. Бугу. Месяц спустя, 21 мая, находившийся в Кинбурге Суворов потребовал прислать ему три казацкие лодки «с добрыми молодцами»; туда и отправлен был войсковой полковник Савва Белый с 120 казаками; а на следующий день знаменитый полководец приказал прислать еще 15 лодок в распоряжение принца Нассау-Зигена, командовавшего русским гребным флотом, и к принцу была послана флотилия с двумя полковниками и 684 казаками. Наконец, 28 мая сам принц Нассау потребовал, чтоб к нему в устье Буга явился со всей казачьей флотилией кошевой атаман Сидор Белый. Казаки вместе с русским флотом расположились у Кинбургских берегов и здесь между русскими и турецкими моряками произошло через десять дней 7 июня жаркое сражение. Турки не выдержали натиска русских и отступили, а как действовали при этом первом крупном боевом деле казаки, об этом свидетельствует рескрипт Потемкина казакам, в котором говорится о храбрых их деяниях «в сражении» с турецким флотом. Командующий этим флотом Гассан-паша не считал, однако, проигранным дело. Собравши у Очакова весь наличный турецкий флот, он двинул его 16 июня против русской эскадры. Завязался новый и еще более ожесточенный бой. Принц Нассау и на этот раз оказался искуснее турецкого паши. Благодаря его умелым распоряжениям часть турецких судов была повреждена, часть посажена на мель, а часть сожжена и взлетела от взрывов на воздух. Черноморские казаки на своих небольших лодках храбро бросались на трехпалубные турецкие корабли, севшие на мель, вступали в рукопашную с турецкими моряками и жестоко поражали неприятеля. Гассан-паша был разбит и отступил с уцелевшими судами к Очакову. Таким образом, и в этот второй раз казаки оказались видными участниками в крупном морском деле. Потемкин вновь благодарил казачье войско за его храбрость и самоотверженное участие в сражении с турками. На этот раз самоотвержие черноморских казаков было куплено ценой смерти кошевого атамана Белого, который был смертельно ранен в бою и на другой день умер от ран; убит был также один полковой есаул и 14 казаков, в плен попало целых 255 человек. В эту пору величественная роль полководца Потемкина сводилась к очень скромной задаче – передвижению русских войск обоими берегами р. Буга к Очакову. Сюда, в свой главный стан, Потемкин потребовал 21 июля половину казачьей флотилии. Кошевой Чепига отправил к главнокомандующему 18 лодок под командой войскового судьи Антона Головатого, оставивши другую часть казачьей флотилии в распоряжении принца Нассау. До самой осени казаки, да и вся русская армия, не предпринимали решительных действий против турок. Казачья конница деятельно несла передовую разведочную службу, а пешие казаки находились на своих лодках в указанных выше частях армии. Но когда осенние бури вынудили Гассан-пашу удалить флот из-под Очакова в более спокойные и безопасные места, Потемкин приказал взять остров Березань, расположенный на виду у Очакова. Осуществить это предприятие поручено было войсковому судье Головатому. Это была очень трудная задача. Прежде чем удалиться со своим флотом к Константинополю, Гассан-паша сильно укрепил остров Березань. В том месте острова, к которому можно было пристать на лодках, он построил батареи, а в самой Березанской крепости оставил вооруженный гарнизон. Казакам приходилось взять почти неприступные твердыни, но они с геройством выполнили возложенное на них поручение. Дело происходило таким образом. 7 ноября рано поутру казаки сели на свои лодки и отправились по морю к Березани. Зрителями предстоящей трагедии были, с одной стороны, вся русская армия, расположенная на берегу и на судах, а с другой – засевшие в крепостях Очакова и Березани турки. Нелепым до чудовищности казалась дерзкая попытка казаков подойти к Березани на своих незатейливых лодках и взойти на неприступный берег, когда из крепости и батареи направлены были на них пушки и ружья гарнизона. Казаки, однако, поплыли к острову. Лишь только они приблизились к нему на выстрел, как на них направлен был убийственный огонь неприятельской артиллерии. Дым и пламя окутали остров, заряды бороздили море впереди и сзади казачьих лодок, падали в лодки и на людей, а впереди предстояло еще худшее – взойти на сильно вооруженный и неприступный по крутизне и мелководью берег Березани. Но казаки, точно на смотру, стройно двигались на своих лодках к раз намеченному пункту под убийственным огнем неприятеля. Подойдя к острову на известное расстояние, они вдруг произвели залп из своих пушек и ружей, бросились из лодок в воду и вброд стремительно двинулись к неприступному берегу Березани. С такой же стремительностью они взобрались на самый берег, дружным натиском смяли передовые части осаждаемых, взяли батареи и погнались за убегавшими турками до самой крепости; но с крепости нападавшие были засыпаны картечью. Тогда казаки бросились назад к батареям и своим лодкам. Поворотивши взятые на батареях турецкие пушки против крепости и установивши свои пушки, снятые с лодок, в том же направлении, они начали громить Березанскую крепость. В то же время началась канонада Березани с русского флота. Несколько фрегатов приблизились к Березани, стали посылать пушечные заряды в крепость, а канонерские лодки под командой бригадира де Рибаса подошли к самому острову. Турки сдали Березань. Так была взята Березань казаками, потерявшими в бою одного полкового старшину, четырех куренных атаманов и 24 рядовых казаков. Потеря в сущности незначительная; казаки взяли в плен 320 турок, захватили 23 пушки, 150 бочек пороха, 1000 ядер, 2300 четвертей хлеба, турецкие знамена, а, главное, завладели неприступным островом с сильнейшей крепостью. После этой победы казаков Потемкин потребовал к себе казачьих старшин, участвовавших в бою, и лично выразил им и войску благодарность за взятие Березани, а военная репутация казаков нашла достойную оценку в армии. Березань пала 7 ноября, а 6 декабря штурмом был взят Очаков. И здесь казаки, участвуя в штурмовой колонне правого крыла нападавшей армии, мужественно дрались с врагом и способствовали взятию замка Гассана-паши. Этим и закончили казаки в 1788 году свое участие в турецкой войне. Год этот прошел не безрезультатно для вновь образованного войска. Если оно и потеряло своего первого кошевого атамана Белого, то вместе с тем выказало свои боевые качества и тем доказало полную пригодность для военных целей русской армии. Так взглянуло на него и правительство, давши ему особое наименование «Черноморского войска». После взятия Очакова русская армия была двинута на запад от Днепра. Имелось в виду занять Аккерман и Бендеры. В том же направлении приказано следовать и черноморским казакам, на которых лежала передовая разведочная служба. Уже 3 января 1789 года Чепига по распоряжению Потемкина собрал пехоту, которая с Кинбургской стороны должна была двинуться к Очакову и соединиться с казаками, занимавшими Березань. Расположенная по Громоклее черноморская конница передвинута была в мае к устью Мертвых вод, а в июне Чепига с конницей по распоряжению генерал-майора Голенищева-Кутузова прикрывал вместе с донцами и другими частями войск отряд генерала Богданова, следовавшего с пленными турками по Егорлыку к Балте. 18 июня черноморские казаки принимали участие в крупном деле под Бендерами под командой Кутузова, который очень ценил военные качества казаков. Черноморцы в это время расположились на Чичеклее, куда передвинут был и казачий обоз с Мертвых вод. В августе черноморцы по распоряжению генерал-майора де Рибаса производили разъезды и следили за неприятелем под Хаджибеем, или нынешней Одессой, а 14 октября они, в составе трех конных и трех пеших полков, под начальством кошевого Чепиги участвовали во взятии штурмом Хаджибейского замка. Надо полагать, что и в этом случае казаки выказали свою обычную храбрость и искусство, так как получили особую благодарность от князя Потемкина. Но главная заслуга их состояла в разведочной и в известной мере в направляющей, так сказать, деятельности. Казаки были превосходно знакомы с местностью, вели армию по удобным дорогам и местам, способствовали своевременному доставлению в назначенные пункты провианта и боевых припасов и давали лучшие сведения о расположении неприятельских войск. Не раз они снимали пикеты турок, брали их в плен почти под стенами сильных крепостей, как, например, под Килией, захватывали целые стада рогатого скота и лошадей и своей неустанной тревогой держали в беспрерывном напряженном состоянии турецкую армию. В этом году черноморцы участвовали во взятии Болграда, Аккермана и Бендер. Особенно видную роль они играли при штурме последней крепости. Бендеры представляли сильную крепость, хорошо оборудованную и с достаточным количеством гарнизона. Со стороны Днестра Бендеры превосходно защищал крутой берег этой реки, а с суши солидные стены и сильные бастионы. Потемкин приказал подойти к крепости с реки и с суши. Несмотря на численное превосходство русских войск, турки не захотели сдать крепость без боя. И вот когда началось наступление на Бендеры, 47 лодок с черноморской пехотой, под начальством войскового судьи Головатого, двинулись с такой же смелостью к стенам Бендер, как шли казаки на Березань. Под сильным артиллерийским огнем с крепости казачьи лодки подошли вплотную к стенам Бендер и, можно без преувеличения сказать, решили исход боя. Турки сдали русским Бендеры. Это происходило 30 октября, и когда была взята турецкая крепость, русские войска расположены были по зимним квартирам. Наступило временное затишье в военных действиях, и вместе со всей армией получили передышку и казачьи части. Таким образом, и в течение 1789 года черноморские казаки продолжали на деле доказывать свою крайнюю необходимость для русской армии. 1790 год начался для русской армии неблагоприятным обстоятельством. Умер союзник России австрийский император, совместно с войсками которого действовала против турок и армия нашего лучшего полководца Суворова. Австрия заключила с Турцией перемирие. Таким образом, сразу изменился план кампании. На обширном протяжении со стороны Австрии турецкие силы были освобождены и могли быть частями двинуты против линии наступления русских войск, тянувшейся от Черного моря до Галац. Положение русских войск, наоборот, ухудшилось. Поэтому русские войска ограничились удержанием занятых уже турецких пунктов и до поры до времени, в ожидании мира с Турцией, воздержались от наступательных действий. Вместе со всей армией и Черноморское казачье войско осталось в выжидательном положении. Так в состоянии затишья от военных действий продолжалась кампания до октября месяца. В этот промежуток времени случилось крупное событие, имевшее решающее значение для Черноморского вой-ска. Прежде всего князь Потемкин-Таврический назначен был великим гетманом казацких «Екатеринославских и Черноморских войск». Важно, конечно, было не то, что Потемкин был назначен не просто гетманом, но великим гетманом, в сущности, малозначительных казачьих войск, а то, что назначение это возлагало на всесильного вельможу известного рода обязательства по отношению к казакам. В роли «великого гетмана» нельзя было облеченному громадными полномочиями князю относиться безучастно к целому, хотя и крошечному, войску Черноморскому, висевшему, так сказать, в воздухе временных военных событий, без земли и даже определенного места для жительства. Казаки и их вожаки, разумеется, это прекрасно понимали и несомненно дали понять и почувствовать и «высоко повелительному великому гетману». «Поставляя по званию моему непременным себе долгом пещись о доставлении всего возможного блага всемилостивейше вверенному мне войску верных казаков черноморских, – говорит Потемкин в своем обращении к войску от 1 марта 1790 года, – я, великий гетман, представил или, точнее, сообщил Екатерине о необходимости дать землю Черноморскому войску для поселения на самом месте театра военных действий между Днестром и Бугом». А ордером от 19 апреля 1790 года Потемкин известил войско, что, кроме указанных мест для поселения, «определяются» земли для Черноморского войска еще на Кинбургской стороне, за выключением помещичьих, и Еникальского округа с Таманью, «на которой, – говорит гетман, – отданные мне места с рыбными ловлями, самыми изобильными, любя войско, навсегда оному дарую». Это распоряжение командующего армией сразу упрочивало будущее Черноморского войска. Казаки не заставили себя ждать, и свободная от службы часть их дружно взялась за дело немедленного заселения назначенных Потемкиным для войска земель. Тогда же был основан и Кош, или резиденция войска, в селении Слободзее. С октября 1790 года русская армия, а с ней и черноморские казаки, вышла из бездействия. Решено было снова начать наступление против турок. К этому времени явился в армию и лучший авторитет в военном деле – Суворов, которого, однако, Потемкин старался всячески игнорировать. Предполагалось, по плану Потемкина, взять прежде всего сильную на Дунае крепость Измаил. Суворов же находил необходимым сначала овладеть ключом со стороны моря к Дунаю – его устьем, для чего требовалось взять важнейшие пункты, защищавшие эти места, – крепость Килию и замок Тульчу. Совет великого полководца был настолько ясен и практичен, что даже сам высокоповелительный генерал-фельдмаршал и главнокомандующий князь Потемкин подчинился ему. Согласно этому новому плану, казачья флотилия под командой войскового судьи Головатого прошла из Днепровских лиманов Черным морем в Дунай и соединилась здесь с гребной флотилией генерала де Рибаса. Последний приказал казакам занять устье реки Килии, и казаки, с Головатым во главе, 23 октября вошли в устье Килии и придвинулись к самым стенам крепости. При содействии черноморской флотилии русскими войсками взяты были крепость Килия и два замка – Тульча и Исакча, охранявшие вход в Сулинский рукав Дуная. В то же время конный полк черноморских казаков расположен был для охраны соединительной линии между русской гребной флотилией у Сулинского рукава и войсками, расположенными под командой графа Гудовича на острове у Старой Килии. Казакам всегда отводилось место на передовых позициях. С открытием входа в Дунай сильнейшая по тому времени крепость Измаил стала доступной для русского флота. Предстояло взять эту крепость, и в истории взятия Измаила русскими войсками сохранились любопытные подробности, характеризующие роли действовавших лиц. Во главе армии стоял Потемкин. В роли «высокоповелительного», как титуловался он часто в официальных бумагах, главнокомандующего Потемкин с буквальной точностью как бы старался оправдать данный ему витиеватый титул, – с высоты своего положения он именно только «повелевал». Во-первых, приказал генералу де Рибасу истребить турецкий флот, находившийся под Измаилом, а во-вторых, опять-таки, приказал Суворову взять крепость Измаил. Приказания были исполнены, но, разу-меется, только потому, что исполнителями явились такие лица, как Суворов, де Рибас, Головатый и др. Вот как в действительности происходило дело. Русская флотилия, находившаяся под командой де Рибаса, была разделена на две части: с одной частью судов де Рибас расположился выше Измаила, а другая часть, состоявшая из казачьих лодок, под командой Головатого, заняла места ниже крепости. 19 ноября де Рибас занял лежавший вблизи Измаила остров Читал и заложил на нем, под прикрытием обеих частей русского флота, при усиленном обстреливании турок из Измаила, батареи. В течение ночи к утру 20 ноября были возведены и окончены батареи, из которых и началась бомбардировка Измаила, поддержанная обеими частями флота. В то же время русские моряки подошли со своими баркасами вплотную к турецким судам, расположенным у каменного бастиона, и бросились в атаку. Смятые турки оставили и свои суда и бастион, причем семь судов было сожжено, а 18‑пушечный корабль взорван был на воздух. На другую часть турецкого флота напал с черноморцами Головатый, пройдя предварительно линию усиленного турецкого огня. Казаки нанесли здесь полное поражение туркам и потопили около 90 турецких судов. Так был разбит турецкий флот. Оставалось взять Измаил. Имя Суворова ручалось за успех дела. Войска были уверены в победе. 9 декабря Суворов отдал один из знаменитых своих приказов по войскам: «сегодня молиться, завтра – учить войска, послезавтра – победа либо славная смерть». 1 декаб-ря начался штурм Измаила, окончившийся падением этой крепости. Наступление на крепость велось с двух сторон. Со стороны Дуная атаку вел с черноморцами генерал де Рибас, а с суши сам Суворов. После упорного боя русские овладели Измаилом. Дорого, однако, досталась черноморцам эта победа. В одной из наступавших колонн были почти поголовно изрублены черноморцы турками и татарами под командой Каплан-Гирея, брата Крымского хана. Этим актом и закончена, собственно, была кампания 1790 года. Взятие Измаила ознаменовано было целым дождем наград. Конечно, высокоповелительный главнокомандующий принял на свой счет выполнение изданных им приказаний и постарался геройские подвиги талантливых людей и скромные дела серой массы рядового воинства как свое дело обставить обилием наград в виде чинов и орденов. При этом удобном случае не забыты были и казаки Черноморского войска: кошевой Чепига, судья Головатый, войсковой есаул Сутыка и писарь Котляревский получили ордена, 500 казачьих офицеров были повышены в чинах, а всем нижним чинам были розданы особые знаки, с одной стороны, с вензелем Екатерины, а с другой – с надписью: «За отличную храбрость при взятии Измаила декабря 11‑го 1790 года». Казачьи старшины заражены уже были страстью к чиновным наградам. В 1791 году черноморские казаки исполняли исключительно сторожевую, разведочную, пограничную, и вообще разъездную службу. Участия в значительных движениях армии казачье войско не принимало, да и вообще крупных военных дел в этом году не было. Поэтому как конная, так и пешая казачьи части то и дело дробились на мелкие отряды, команды и партии и направлялись с места на место, туда, где требовались быстрота, сметка, ловкость и другие качества казака-разведчика. Так, расположенная на зимовку у Старой Килии казачья флотилия направлена была по распоряжению Кутузова Дунаем к Галацу для соединения с эскадрой де Рибаса. Туда же, в войска генерал-аншефа князя Репнина, были двинуты казачья конница и обоз под начальством кошевого Чепиги. При взятии у неприятеля острова вблизи Браилова участвовало два казачьих полка. Перевозка войск через Дунай на этот остров производилась казачьей флотилией, и когда турки направили свои суда против казачьей флотилии, чтобы воспрепятствовать переправе, то казаки вступили в бой и заставили уйти турецкие суда. 31 марта две тысячи пеших черноморских казаков участвовали во взятии оного из придунайских турецких укреплений, потерявши 6 человек убитыми и 16 ранеными. В то же время Кутузов отправил девять вооруженных казачьих лодок в Галац, десять для сторожевой службы в килийский рукав Дуная, две лодки к острову Читалу, а остальные шесть лодок прибыли потом также в Галац. Точно так же конные казаки были распределены частями по различным местам и пунктам. Две тысячи человек находилось на Дунайском острове, 500 было расположено ниже Галаца на пикетах, разъездах, у перевоза и пр.; два казачьих полка наблюдали за неприятелем против Тульчи, остальные казаки были при обозе. Таким образом, по самому ходу военных действий черноморцы были поставлены в условия мелких стычек и борьбы с неприятелем. При этом казакам приходилось сталкиваться не только с турками, но и со своими братьями казаками, бежавшими в Турцию. В одном случае черноморцы поехали в гости к турецким запорожцам за Дунай, но угощение, видимо, так понравилось им, что части казаков совсем осталась за Дунаем. В другом случае на сотника с казаками, причалившими к одному из островов на Дунае для ночлега, напали турецкие запорожцы, причем убили одного казака, трех ранили, девять взяли в плен, захвативши их на лодке с пушкой. Только часть казаков с сотником успела уйти и скрыться в камышах. В третьем случае, когда кошевой Чепига по приказанию Кутузова вступил 5 июня в сражение с передовыми частями турецкой армии, черноморец Павел Помело нечаянно столкнулся со своим родным братом, запорожцем из Турции. Последний, узнавши родного брата, предупредил его, что турки хотели вовлечь черноморцев в засаду, и указал место, где скрывался хан с татарами и некрасовскими казаками, и другое место, где поджидали также татары, чтобы напасть на русских с тыла. Благодаря этим предостережениям черноморцы не дались в обман. Впрочем, дело приняло потом такой оборот, что Чепига с казаками напал на самого хана, который едва успел спастись бегством за речку, подальше от русских и ближе к турецким войскам. Стычкой этой, однако, не кончилось дело. После поражения казаками татар, с ханом во главе, начали отступать и турецкие войска. Тогда Кутузов приказал Чепиге с казаками атаковать и турок. И в этом случае казаки остались победителями. Турки были рассеяны, и казаки захватили у них три пушки, шесть пленников и тяжелый турецкий обоз. 6 июня казаки участвовали вместе с другими частями под командой Чепиги и полковника де Рибаса в разорении города Бабадага, магазинов и ближайших селений. Наконец последний раз черноморские казаки со своим кошевым атаманом участвовали в поражении русской армией князя Репнина турецких войск под Мачином. Скоро потом был заключен мир с Турцией, а до сих пор казаки несли кордонную службу по линии от устья р. Прута до Галац и отсюда до нижнего Чуленца. В ноябре месяце пехота на лодках с Головатым стала на зимние квартиры в Фальче и Галаце, а конница с Чепигой разместилась по селениям своего же Черноморского войска на Очаковской степи по левую сторону Днестра. Но прежде, чем это произошло, 5 октября 1791 года неожиданно для всех умер великий гетман князь Потемкин-Таврический. Так окончилось участие Черноморского войска в войне русской армии с турками. Общий перечень фактов, характеризующих это участие, подтверждает, что расчеты правительства на местное казачество, как на необходимую и выгодную часть специального войска для армии, вполне оправдались. Казаки, может быть, дали несравненно больше того, сколько ожидалось. Их передовая разведочная служба гарантировала, с одной стороны, спокойное и регулярное течение дел в армии, а с другой – держала в курсе предводителей армии относительно сил и расположения их противника. Если прибавить к этому, что непосредственное участие казаков в важнейших сражениях имело или решающее значение, или характер своевременно поданной помощи, то, конечно, черноморские казаки вправе были сказать: «Мы заслужили себе имя и землю; дайте нам места для поселений, чтобы мы могли сорганизоваться в гражданскую общину». Так оно и произошло на самом деле. Можно положительно сказать, что война подсказала русскому правительству нужду в казаках, а народ и старые сечевики продиктовали ему тот путь, которым шло формирование нового казачьего войска. Гордый и самовластный Потемкин не избежал в этом отношении роли школьника, которому диктовал свои требования народ и которые, разумеется, он коверкал и портил при своей бесконтрольности и княжеских замашках. В самом деле, несмотря на могущество всесильного Потемкина, положение черноморцев за Бугом отличалось крайней неопределенностью. Не было ни надлежаще устроенного управления, ни заранее заведенных порядков, ни обеспечения населения землями. Черноморцы были во всем стеснены, и это стеснение прежде всего отражалось на формировании войска. 16 октября 1788 года войсковой атаман Чепига в прошении к князю Потемкину образно выразился: «Безгласный род войска верных казаков вопит о порабощении господами помещиками их жен и детей». Порабощение это выразилось со стороны помещиков во всевозможных насилиях и издевательствах над казачьим населением. Так, 26 апреля 1789 года подпоручик Яновский донес войсковому судье Головатому, что, исполняя его поручения, пригласил было более 700 охотников, но дворянами заседатель новомосковского земского суда прапорщик Линев, спросивши Яновского, почему он вызывает охотников в войско, заявил ему, что наместник Коховской прислал поручика Туровского для представления его к наместнику. Сам Яновский настаивал на этом, но Линев вместо того собрал записавшихся на службу казаков, нанял музыкантов, велел им играть и, пустившись в пляску с Туровским, приказал плясать вместе с ними и казакам. Затем он отобрал у Яновского саблю, усадил его на подводу и отправил будто бы к наместнику. «Вот видите, – говорил он казакам, – что над Яновским сделано, то будет самое и вам, если пойдете в черноморцы». В действительности, Яновский вместо наместника попал к екатеринославскому городничему Шостаку под присмотр, который и освободил его. Новомосковский исправник капитан Зеленский, по сообщению Яновского, арестовал и неизвестно куда за караулом отправил прапорщика Белого, старшину Грекова и казака Салотовку, а записавшихся в Черноморское войско казаков и всех, «кто только подбрился под чуприну», велел сотским ловить. Исправник Зеленский также воротил из сотни более половины казаков, отправившихся уже было в поход, «держал их запертыми в тюрьме и в других людских пустых каморах и избах двое суток, а потом престарелых налочьем в одной рубашке, а прочих, раздевши голых, батожьем беспощадно наказывал». Сообщая обо всех этих фактах графу Голенищеву-Кутузову, войсковой Кош указывал на то обстоятельство, что чинимые местными властями насилия не только разоряли население, но и мешали Кошу исполнить волю государыни о формировании войска. Затем не было ни подлежащего управления, ни таких представителей его, которые могли бы защитить население от издевательств и насилий, о которых упомянуто выше. По традиции, без всякого обеспечения законом, в войске были войсковой атаман, судья и писарь, но в действия этих лиц вкрались уже такие приемы, которые были совершенно чужды истинно демократическому правлению запорожского казачества. Так, избранный войсковым писарем Подлесецкий был удален войском за плохое ведение дела, за издевательство над казаками, за подлог и взятки, так как Подлесецкий заменил список казаков, представленных к награде, списком лиц, совсем не бывших на службе. Среди низших властей царили самые грубые нравы. 30 августа 1789 года атаман куреня Дядьковского Бойко привез ордер кошевого полковнику Давиду Белому и, не заставши его, передал полковому писарю, прапорщику Семену Бурносу, требуя от него прочтения ордера. Когда же Бурнос отказался читать без ведома полковника ордер, то Бойко «поднял самовольный бунт, вытащил Бурноса из палатки и бил его, сколько ему было угодно». Интереснее всего, что тот же полковник Давид Белый в рапорте от 30 апреля 1790 года охарактеризовал своего писаря Семена Бурноса как ужасного забияку и драчуна. По словам полковника, Бурнос напился пьян в Олеништах и начал отнимать у хорунжего молдаванина, которого он сопровождал. Когда же присутствующий при этом казачий есаул пытался не дать молдаванина, то Бурнос «три раза заихав есаула кулаком». За есаула вступился хорунжий, но на хорунжем «он всю палку побив». Его, полковника, писарь не слушался, не хотел писать бумаг и советовал нанять для того солдата. Белый жаловался, что он может только ругать писаря и не в силах его побить. Бурнос «выкликал даже его на поединок на шабли», а при проезде в Белград он избил капитана ружьем, которое отнял у купцов. Так вели себя представители администрации. Суда, в собственном смысле этого слова, не было. Судьями были те же управители, администраторы, не руководившиеся законами; в лучших случаях они придерживались обычая, а чаще всего действовали по произволу. В 1789 году 24 августа сходка атаманов со старшинами постановила наказать войскового хорунжего Степана Кошмана киями, посадивши его на хлеб и на воду в течение месяца за напрасное опорочение казака Алексея Белого и за кражу у того же Белого сорочки. В январе 1790 года полковник Савва Белый наказал телесно старшину своей команды Ивана Огиенко за воровство 5 рублей, отобрал у него ордер на старшинство и отослал в курень Каневский, заменивши его другим старшиной. Вообще в ту пору решения суда сводились к наказанию киями, но бывали более мягкие наказания, считавшиеся, однако, позорными, как например, исключение из войска. В декабре 1789 года войсковой Кош особым ордером постановил исключить из войска, или, как сказано в ордере, «выслать из войска на собственное пропитание» полкового хорунжего прапорщика Андрея Белого за воровство, передержательство и «непозволительное шатание». Ордер этот был разослан всем властям с предупреждением, чтобы Белого не только нигде не принимали в войско, но чтобы и все честные люди не имели с ним никаких сношений. Тяжелые экономические условия и имущественная необеспеченность казачьего населения, естественно, могли порождать преступления. Из официальных документов видно, что в то время широко были распространены убийства, грабежи и воровство. В декабре 1789 года генерал Кречетников писал Головатому, что обнаружен был грабеж черноморских казаков. У трех погонщиков, доставлявших казенный провиант, грабители отбили 6 волов и отняли 7 рублей денег. Кречетников требовал розыскания виновных. В июле того же года полковник Малый доносил Головатому, что он с командой не обнаружил нигде воров и грабителей. В январе 1790 года по распоряжению Головатого за «грабительство» был наказал жестоко киями казак куреня Ирклиевского Яким Товчепига. Полковник Поршня доносил по начальству, что за грабежи и воровство он наказывал виновных казаков жестоко киями. Нередко казаки грабили по нужде. В феврале 1790 года казаки Яков Лелека с 8‑ю товарищами залегли по дороге из Бендер на Балту в камышах, «чтобы заменить свое худое одеяние и обувь на лучшие». Когда на третий день вечером по дороге показались еврей Лейба Евшимович и три ехавших с ним мужика, то грабители взяли у них три свиты, 6 шуб, обменяли 5 пар сапог на свои старые и взяли 14 гусей и 2 р. 5 коп. деньгами. Пойманные властями казаки по распоряжению Кречетникова были отправлены в войско, где и были наказаны за таковое их бездельничество в страх прочим определением в курени по-прежнему на службу. Свое начальство, по-видимому, сквозь пальцы смотрело на такие поступки. Иногда грабежи совершались под влиянием слухов о том, что правительство позволяло грабить евреев и поляков. Так, 9 казаков куреня Нижестеблиевского, ограбившие польского шляхтича, показали, «что они это сделали не с умысла», а слыхали в Очакове «публикацию» о позволении грабить высланных евреев и поляков. Грабежи были настолько распространены, что власти считали необходимым возложить ответственность за них на целые общества. В июле 1789 года все куренные атаманы войска дали подписку Кошу в том, что если обнаружена будет утайка грабителей и воров, то они добровольно подвергают себя штрафу и телесному наказанию. Из другого дела видно, что за грабежи, произведенные казаками, куренные атаманы обязаны были выдавать в пользу потерпевших стоимость награбленного имущества. Иногда куренные атаманы просто вступали в меновые сделки с потерпевшими. Так было с двумя потерпевшими евреями, которые в прошении Кошу заявили, что «гласяща труба Моисея пророка склонила их» уступить атаманам 143 р., так как остальные 250 руб. куренные атаманы обязались уплатить. Надо полагать, что дело было решено не гласящей трубой Моисея, а просто давлением на евреев атаманов и казачества. В оправдание казачества, кроме отмеченных выше причин, можно указать на то обстоятельство, что исторически сложившиеся отношения к соседям – татарам, туркам и полякам – тесно были связаны с военными грабежами и реквизициями. Казаки, как и их противники, находили в порядке вещей увод пленников и захват скота и имущества у побежденной стороны. На этой почве развилось, между прочим, и гайдамачество. Судья Головатый оставил в бумагах 2 интересных факта. В ордере полковнику Давиду Белому он упоминает, как казаки захватили одну лодку отпущенных русскими из Килии турок, убили и изранили несколько человек, а самую лодку с женами и их детьми и имуществом увезли с собой неведомо куда. Очевидно, казаки, в силу традиций, считали такой способ грабежа по меньшей мере полудозволенным. А 23‑го марта Головатый донес Чепиге, что партия казаков из шести человек, отлучившись от работ, при постройке судов ограбила польское местечко Егорлык. В этом случае грабеж напоминает собой деяния гайдамаков. Еще более оправдания находят более крупные случаи правонарушений на почве массовых движений населения. Такой именно характер носят так называемые казачьи бунты. Так, полковники Малый и Порохня в октябре 1789 года доносили кошевому Чепиге, что в их полках казаки взбунтовались и что самый бунт выразился в отобрании двух прапоров у наряженного отряда. При этом бунтовщики объявили, что без получения жалованья и провианта они служить не будут и что артиллеристы побросают пушки. Нужда, очевидно, была так велика, что полковники не предприняли никаких мер для усмирения бунта, а только просили кошевого о том, чтобы им безвинно не пострадать. В исторических материалах есть несколько аналогичных случаев этого рода. В одном случае казаки бунтовали при нагружении лесом судов, так как в такой тяжелой работе никогда не были и не хотели быть. В другом случае бунт вызван был плохой пищей, гнилой пшеницей и непосильными работами без всякого вознаграждения. Такие вполне естественные бунты, так сказать, усугублялись чисто формальными обстоятельствами. По традиции, казаки выражали свое недовольство тем, что отбирали обыкновенно внешние знаки казачьего уряда – прапоры, оружие и пр. За этим конечно скрывалось часто недовольство начальством, которое к тому же не всегда отличалось надлежащей тактичностью. Полковник Давид Белый, например, по собственному усмотрению наказывал казаков телесно. С войсковым судьей Антоном Головатым произошел просто курьез на этой почве. По распоряжению Давида Белого полковому старшине Ивану Беликову поручено было доставить рыбу к столу судье Головатого. Когда Беликов взял десятую часть улова у казаков, то последние, по его выражению, взбунтовались и отняли обратно рыбу. Рьяный старшина просил полковника Белого отобрать рыбу у казаков; если же казаки и при этом не отдадут, то «я, – говорит Беликов в рапорте, – за бунт донесть имею команде». Под влиянием таких условий неудовлетворительно складывалась не только казачья жизнь, но и хозяйство. Казаки были настолько бедны, что не могли надлежащим образом нести военную службу. В декабре 1788 года полковник Мокий Гулик доносил Головатому, что в его команде не было провианта, дров и сена, так что люди голодали, варить пищу нечем было, и лошади страшно исхудали. Гулик опасался, что вся команда его разойдется. Такое положение усугублялось еще тем обстоятельством, что правительство не вовремя выдавало жалованье и фураж. Самое хозяйство казаков было несложно и отличалось примитивным характером. Земледелием казаки занимались слабо; скотом также были не особенно богаты; пользование естественными богатствами, по-видимому, было хищническим. В архивных документах есть указания, что казачье население хищнически относилось к садам и лесным богатствам, 16 февраля 1790 года секунд-майор Мокин Гулик извещал полкового старшину Лубьянова о том, чтобы не рубили садов и строевых деревьев под угрозой телесного наказания. В марте того же года сам кошевой Чепига, ссылаясь на то, что он полный хозяин войсковой земли, предписывал всем полковникам, чтобы они следили за порубками леса и плодовых деревьев под опасением строгого наказания. Наиболее обеспеченный заработок населенно давало рыболовство – излюбленный промысел казачества. Рыболовством занимались все свободно, где хотели; но так как оно было самой доходной статьей, то войско имело также свое особое рыболовство. В ордере Коша полковому хорунжему Григорию Дубчаку от 5 марта 1797 года преподаны были правила войскового рыболовства на так называемых дунайских гардах, смотрителем которых назначен был Дубчак. В октябре 1791 года Дубчак донесет Чепиге, что войсковое рыболовство дало 8097 руб. 55 коп. дохода. Соляные промыслы войско имело на Кинбургской стороне, куда посылало свои команды и надсмотрщиков. Под конец пребывания черноморцев за Бугом в войске начали устанавливаться те хозяйственные порядки, которые сложились потом окончательно на Черномории. Так, полковник Яков Мокрый просил 20 августа 1790 года судью Головатого указать ему место, где бы он мог устроить завод для рыбы и хутор для скота. Головатый дал разрешение. Была даже попытка завести войсковую отару. В декабре 1790 года старшина Сербин доносил кошевому Чепиге, что на землях войска выкармливается много овец, принадлежащих татарам и разным другим владельцам, и что поэтому не разрешит ли кошевой собрать с них хотя по две овцы и завести войсковую отару. Тем не менее, несмотря на беспорядки в жизни, незавидное экономическое состояние и необеспеченное гражданское положение, черноморские казаки сразу поставили на первый план удовлетворение своих религиозных потребностей. Еще в 1788 году Кош просил Суворова определить в Запорожское войско священником Ивана Ковалевского, а также снабдить церковью, церковными книгами и утварью. Но в ноябре того же года Ковалевский просил его уволить от должности вследствие слабого здоровья и болезненных припадков, разрешивши ему перейти на жительство в местечко Новоселицы. По-видимому, в войске был не один священник Ковалевский, так как были и другие церкви. В 1790 году Кош просил Амвросия, архиепископа Екатеринославского, возвести в сан протоиерея священника села Панчева Стефана Ушацкого и перевести его в село Чобурчи. В августе того же года Кош назначил дьячком казака куреня Деревянковского, Тита Багрея, в церковь слобод Слободзеи и Руфы. Само собой понятно, что при таком вербовании духовенства не всегда могли быть удачны назначения Коша. В октябре 1790 года архиепископ Екатеринославский Амвросий писал Чепиге, что он прислал негодного священника в село Чобурчи, так как он не умеет отправлять службы и плохо читает, и что взамен его он назначит на днях другого. Вместе с тем владыка сообщал кошевому, что какой-то писарь взял с его ставленника голову сахара и назвал подложной его грамоту. Архиепископ просил кошевого побранить писаря за непризнание его грамоты и воспретить ему «лакомиться взятками». В ту пору при заселении края и передвижениях народонаселения выработался особый вид духовенства странствующего. В письме архиепископа Екатеринославского Амвросия кошевому Чепиге отмечен тот факт, что на юге России в большом количестве встречались праздношатающиеся представители как белого, так и черного духовенства. Владыка предостерегал кошевого от самозванцев и расстриженных или запрещенных священнослужителей, рекомендовал спрашивать у таких сомнительных лиц паспорта и письменные виды. Так складывалась жизнь у черноморцев за Бугом после смерти их покровителя Потемкина. Смерть Потемкина черноморцы считали крупной и невозвратимой ничем потерей. Потеря эта была тем чувствительнее, что князь, по-видимому, принимал к сердцу интересы черноморцев все ближе и ближе, по мере того как теснее становились его связи с возобновленным им казачеством. Несколько утрированный титул «великого гетмана» заставлял его, однако, чувствовать свою близость к казакам. Широкая натура временщика не могла помириться на полумерах и недоделках в естественно слагавшемся плане восстановления Запорожского войска под именем Черноморского. Правда, он влагал в дело и свои личные воззрения. Еще в 1783 году, когда Потемкин поручил Головатому, Чепиге и Легкоступу набрать лично для него 500 человек конницы и 500 человек пехоты, он решил изменить основы казачьей организации, введя в войско, по примеру донских, уральских и терских казаков, семейное начало. Но, во-первых, сами бывшие запорожцы стремились, как увидим далее, к насаждению в войске «семейственного бытия», и весьма возможно, что эту мысль, вместе с проектом образования при князе 500 конницы и 500 пехоты из казаков, подсказали князю Антон Головатый или вообще близко стоявшие к нему запорожцы. А во-вторых, Потемкин отличался щедростью и широкими замашками, что конечно прекрасно знали бывшие сечевики и на что несомненно рассчитывали при систематическом осуществлении возобновления казачества в духе запорожской организации. Волонтеры уже сумели превратиться в войско, провести в это войско куренное устройство, оставить за собой фактически право не только внутреннего самоуправления, но и самостоятельной организации военных частей войска, и хотя кошевые атаманы утверждались, но ведь это было уже тогда и у донских казаков. Оставалось совершить самое важное – укрепить за собой определенную казачью территорию. И в этом отношении Потемкин успел уже пообещать и отчасти осуществить план широкого обеспечения казаков землей, но именно в этот важный момент он и умер. Было отчего приходить в смущение и жаловаться на судьбу черноморцам. Недаром Антон Годоватый в своей известной песне патетически восклицал: Встань, батьку, великий гетмане, Милостивый наш великий пане, Встань Грицьку, промов за нас слово, Проси Царции – все буде готово! Со смертью Потемкина черноморцы в самом деле очутились в критическом положении. Разгром Запорожской Сечи был еще у всех на памяти. Подавлением казачьей свободы, как пугалом, пользовались все – и военные чины, и гражданские власти, и нарождавшаяся каста помещиков. Особенно опасны были для запорожцев эти последние. В действительности положение черноморцев было таково. Черноморцы уже осели и фактически завладели землями между Бугом и Днепром – «границей по бендерьску дорогу», как поется в песне Головатого. Сделали они это на основании письменного распоряжения князя Потемкина от марта 1790 года. Хотя распоряжение это и носило форму жалованного, так сказать, указа и в конце его стояло обычное для монарха «дан в главной квартире в Яссах», но в документе говорилось лишь, что Потемкин «всеподданнейше представил Ее Императорскому Величеству о поселении войска на привольных местах на берегу Черного моря, между Днестра и Буга». На языке всесильного временщика это значило, что то, что решил он сделать, подтвердит и Екатерина II. Так велось все в Новороссии, а в документе дальше говорится уже об «отводе через землемеров достаточного количества земли». Но все это было так, пока жив был «граф Григорий Потемкин-Таврический, священные Римские империи князь и великий гетман императорских казацких войск Черноморских и Екатеринославских», как значилось в заголовке упомянутого выше документа-указа. В сущности же, кроме громкой формы документа-указа, черноморцы не имели в руках ничего, чем обеспечивались бы их права на земли между Бугом и Днестром. Представление Потемкина Государыне об этом осталось неутвержденным. Правда, казаки не теряли времени и в короткие сроки успели фактически завладеть всем указанным пространством земель. Пока на службе в войне с Турцией были все строевые казаки Черноморского войска, их отцы, дети, жены и вообще весь нестроевой состав сразу же и деятельно взялись за заселение земель. Им помогали присоединенные к войску выходцы из придунайских княжеств. Тогда же сразу была основана и резиденция кошевого с старшиной в Слободзее. Еще деятельнее взялись за дело заселения земли черноморцы после окончания войны с турками. В течение двух лет черноморцы основали, кроме Слободзеи, еще 24 крупных поселения – шесть по р. Бугу, пять по Днестру, три по р. Телигулу, по одному при р. Березани и при Очаковском лимане и десять в разных урочищах. В казачьей географии звучали уже названия Солониха, Гнила, Терновка, Песчанка, Оники, Журавка, Сасечки, Головкивка, Чичаклей, Карагаш, Незавертай и т.п. Наряду с крупными поселениями устроена была целая масса хуторов, зимовников, заимок, помещений для рыболовных ватаг и т.п. «Завели себе, – говорили после казаки в прошении царице, – хозяйство порядочно, яко-то: домостроительство, водяные и ветряные мельницы, хлебопашество, скотоводство, леса, сады, винограды, пасеки, рыболовные заводы и все, что есть нужное к оному хозяйству». Казаки закрепляли за собой землю крепко и по тому времени юридически основательно – жилыми строениями и хозяйственными обзаведениями. Так, в течение двух лет осело в Забужье 1759 семейств Черноморского войска с 5068 душами мужского и 4414 душами женского пола. Но уже в эту пору черноморцы чувствовали все невыгоды занимаемого ими в Новороссии положения и шаткость права на забужские земли. Местное начальство всячески препятствовало по Екатеринославскому наместничеству переселению казаков на их новую территорию, дозволяя переходить только тем из них, которые участвовали в последней турецкой войне, а не бывшим запорожцам, продолжавшим пополнять ряды Черноморского войска. Затем местные власти своеобразно понимали семейный состав. Разрешая выселяться только женам и детям черноморских казаков, они удерживали на местах состоявших в их семьях отцов, матерей, братьев, племянников, вообще родственников и домочадцев. За спинами властей действовали, конечно, помещики. Эти последние и их приказчики просто уж задерживали казачье население на местах и отнимали у задержанных и выселявшихся скот и имущество. Картина насилий над казачьим населением была внушительная, и черноморцам невольно приходило в голову, что и с их забужскими землями впоследствии власти и помещики могут поступить так, как с запорожскими местностями. Своей земли у казаков не было, а окружающие условия и обстановка указывали на то, что многим и многим казакам не избегнуть в ближайшем будущем цепких рук новороссийских помещиков. Тогда казаки сразу переменили фронт и образ действий. Они решили искать землю в Петербурге. Исторические материалы свидетельствуют, что в выработке плана похода черноморцев в Петербург за землями принимало участие все войско. В силу обычая и не угасших еще порядков Запорожской Сечи, черноморцы собирались в важных случаях на общую Войсковую Раду. Так, в 1789 году, во время военных действий с турками, когда казачество фактически было разъединено на две части, были собраны и две казачьих рады по земельному вопросу и по вопросу о служебных преимуществах казаков – одна кошевым атаманом Чепигой из конных казаков, а другая войсковым судьей Антоном Головатым из казаков пеших. Когда сделаны были постановления на первой раде, то Чепига просил Головатого «приложить старание привесть и пехотную команду о земле в единомыслие». И, разбитая даже на две части, Рада пришла к «единомыслию» по земельному вопросу. В исторических материалах не осталось подробностей относительно той Войсковой Рады, на которой решено было послать депутацию за землей в Петербург, но из последующих документов ясно видно господствовавшее на Раде настроение по ее решениям. Казаки, видимо, сразу же решили отказаться от земель за Бугом и идти на Тамань, т.е. в нынешнюю Черноморию или северо-западную часть Кубанской области. В известной песне Антона Головатого ясно выражена тревога за шаткость прав черноморцев на забужские земли. «Прежнюю» землю, т.е. запорожскую, говорится в песне, «взяли да и сю (т.е. забугскую) отбирают, а нам латы Тамань обещают». Если бы даже не было явных покушений на забужские земли казаков, то обстоятельства указывали на возможность подобного исхода. И казаки отказались от целой территории, расположенной между Днестром и Бугом. Основываясь на том, что покойный гетман Потемкин часть земель подарил уже им на Тамани, а остальные обещал выхлопотать, черноморцы предпочли эти последние, казалось, неизвестные земли, тем, на которых они уже сидели. Много причин способствовало принятию такого решения. Прежде всего, часть этих земель, именно: округу Еникальскую с Таманью, на которой были места, отданные Потемкину «с рыбными ловлями, самыми обильными», покойный гетман подарил черноморцам, «любя войско». У Екатерины II еще свежа была память о самом крупном ее фаворите, в котором она видела незаурядного государственного деятеля, а звание казачьего гетмана, признанного за покойным той же Государыней, было еще не пустым звуком у казаков и современников. Черноморцы, следовательно, вправе были рассчитывать, что «Еникальская округа с Таманом» и богатейшие рыбные ловли, как владения гетмана, во всяком случае будут оставлены за ними. А это, в свою очередь, давало точку опоры для того, чтобы просить войску «Тамань с окрестностями оной». В сущности, в этой скромной добавке заключались тайные и самые заветные желания черноморцев. Двумя годами раньше, чем Потемкин подарил Еникальскую округу с Таманью, еще 31 января 1788 года, он известил черноморцев, что императрица «изволила снизойти на пожалование (им) земли для поселения в Керченском Куте или на Тамани». Выходило, что одна и та же Тамань и подарена была казакам Потемкиным, и пожалована Высочайшей властью. Черноморцам оставалось добыть «окрестности оной». Затем, самую важную побудительную причину для черноморцев составляло то обстоятельство, что Тамань и окрестности оной представляли совершенно пустующую и никем не занятую местность, на которую собственно и претендентов не было. С одной стороны к этой местности прилегали владения воинственных черкесов, с другой – омывало ее море, с третьей проходил лишь правительственный тракт из России на Кавказ, и только с четвертой, северной стороны от России и на некотором расстоянии от границ таманских окрестностей, находились владения Донского казачества. Местность, следовательно, была обособленная, изолированная, и едва ли были охотники поселиться в соседстве с черкесами; о нашествии жадных помещиков не могло быть и речи, а донцы имели свои земли и даже заслоняли, так сказать, могущие быть покушения со стороны русских областей на Тамань с окрестностями оной. Естественно, что теснимые со всех сторон в Забужье черноморцы видели в Тамани самое укромное и спокойное для себя место. Наконец, Черноморская обетованная земля ни в коем случае не уступала по своим естественным условиям не только забужской территории, но, пожалуй, и самой Запорожской Сечи. Многие из черноморцев посещали эти благословенные места еще и в прежние времена. Еще запорожцы ходили на Азовское побережье с промысловыми целями. На этот счет существует целый ряд исторических указаний. По словам Скальковского, запорожцы и донцы имели одновременно притязания на край, обоим войскам вовсе не принадлежавшие, – на берега и косы кубанской стороны Азовского моря, находившиеся во владении Крымского хана и составлявшие кочевье ногайских кубанских орд. Построивши дубы на устьях Берды, или Кальмеуса, т.е. там, где теперь находятся Мариуполь и Бердянск, запорожцы целыми ватагами без ведома кошевого начальства спускались по Азовскому морю к Ейскому лиману и здесь, избрав себе полковника, старшин и атаманов, строили шалаши и притоны, занимаясь рыболовством и звериной охотой все лето. Неоднократно поэтому и турецкое, и русское правительства делали распоряжения об удалении запорожцев с восточных берегов Азовского моря. Так, указом 10 октября 1793 года повелено было выслать запорожцев из Кубанского края. Грамотой на имя кошевого Василия Григорьева от 11 июля 1745 года приказано сжечь все построенные на Ейских косах запорожцами «шиши» и воспрещено сюда отправляться. В 1744 году генерал Леонтьев писал кошевому атаману Якиму Игнатовичу, что на кубанских землях находятся запорожцы и что ачуевский ага Измаил жалуется на запорожцев и требует удовлетворения. Таким образом, часть Черномории служила запретным плодом для запорожцев и потому уже она служила приманкой для их наследников черноморцев. Итак, следовательно, на общей Войсковой Раде черноморцы решили отказаться от забужской территории и идти отсюда на Кубань и прилегающие к ней земли. Первым делом черноморцев, в этих видах, была посылка лиц для осмотра Тамани с окрестностями оной. С этой целью на Кубань был отправлен войсковой есаул Мокий Гулик с командой казаков; но прежде чем Гулик доставил в войско ведомость о положении Таманской и Кубанской земли, помеченную 8 июля 1792 года, в инструкции депутатам в Петербург от 29 февраля того же, 1792 года, уже подробно были перечислены пограничные пункты окрестностей Тамани, начиная от р. Кагальника через Ставрополь и до Овечьего брода и верхней части Кубани, которые значатся и в ведомости Гулика. Более серьезную заботу войска составляла посылка такой депутации в Петербург, которая сумела бы уладить данные ей поручения и осуществить желания войска о получении Тамани с окрестностями оной. Для этого потребовались знания канцелярско-бюрократических путей, уменье найти ходы ко двору, известный такт при сношениях с петербургским чиновным миром, знакомства, находчивость и многое другое. Таким знающим и дипломатически тонким человеком в войске считался войсковой судья Антон Головатый, уже бывший в качестве депутата еще от Запорожской Сечи в Петербурге. Этот-то умный и дальновидный представитель войска и поставлен был во главе казачьей депутации из старшин. В высшей степени интересными являются те документы, которыми была снабжена петербургская депутация. В них выражены были желания войска и, надо полагать, сгруппированы были положения, выработанные на Войсковой Раде. Оба документа – прошение на имя Екатерины II и инструкция Головатому с старшинами, помечены одним и тем же 29 февраля 1792 года. Депутация была отправлена в Петербург в начале года. Прошение было написано от имени кошевого атамана Чепиги, войсковых старшин и всего войска, и в начале же было установлено, что запорожцы, собранные в виде конных и пеших казаков, служили во время войны с Турцией в количестве 12 822 человек. Покойный гетман Потемкин-Таврический создал казачий уряд, ввел войсковую старшину, кошевого, судью, писаря и есаула, полковников, сотников, полковых есаулов и хорунжих, пушкаря, довбыша и куренных атаманов, дал булаву, 17 перначей, знамя большое белое, 14 малых праперов, войсковую печать и часть артиллерии, а под поселение казаков обещал исходатайствовать земли. Таким образом, черноморцы в этой части прошения доводили до сведения Государыни о существовании целого войска, запорожскосечевая организация которого устанавливалась перечнем служебного в войске персонала и так называемых вой-сковых клейподов. Булава не могла у вой-ска существовать без кошевого атамана, как остальные регалии без соответственных казачьих чинов. Далее в прошении говорится, что Потемкин временно поселил войско между Днестром и Бугом, где черноморцы завели поселения и хозяйство и где осело уже 1759 семейств с 5068 душами мужского и 4414 душами жен. пола; но что помещики и их приказчики угнетают казачье население и препятствуют его выселению на казачьи земли. Если бы же этих стеснений не было, то войска собралось бы до 25 тысяч душ одного мужского пола. Наконец, из двух первых посылок просители логически выводят третью – взять Черноморское войско под Высочайшее покровительство, для чего отвести под поселение его «Тамань с окрестностями оной», «на вечно спокойное потомственное оной владение», и взять под защиту старшин и казаков с их семействами, выселяющихся из разных мест в войско. Сжатый и превосходно в прошении формулированный перечень нужд войска сопровождался подробной инструкцией, составленной в руководство депутатам. Депутатам вменено было в обязанность, явившись в Петербург, «где надлежит» добиться представления депутации с прошением Государыне, а самую Государыню просить об удовлетворении войска по следующим пунктам: 1. Окрестности Тамани отвести в границах от Азовского моря по р. Кагальнику до урочища Хомутицкого, а отсюда через балку Терновую, впадающую в Маныч, до р. Егорлыка и по р. Егорлыку на редуты Летницкий, Вестославский, Калалы, Медвежекурганский, Преградный, Безопасный, Донской, Московский, по за русским лесом на гор. Ставрополь, а от него на редуты Недреманный и Овечий брод до р. Кубани и затем вниз по Кубани до Черного моря. Таким образом, окрестности незначительного по площади полуострова Тамани или Фанагории оказались удаленными от нее на сотни верст и заключали в себе пространство примерно до 6 мил. десятин. В эти границы должны были войти почти вся правобережная от Кубани часть нынешней Кубанской области, за исключением возвышенной полосы Эльбрусского контрфорса, огромный клин земли, принадлежащей теперь Донскому войску, значительная доля Ростовского уезда и обширные площади двух – Медвеженского и Ставропольского – уездов, нынешней Ставропольской губернии. 2. Свободного выхода из разных губерний в войско старшин и казаков с семьями. 3. Удовлетворения этих старшин и казаков «заграбленным» у них помещиками и их приказчиками имуществом. 4. Выдачи бедным казакам и вдовам при переселении на Тамань казенного вспоможения. 5. Выдачи войску провианта и денег в течение 2‑х лет со дня переселения. 6. Вольную, без пошлин и откупов, торговлю по границам и внутри войсковой территории. 7. Представления войску перевоза и пристани на Керченском берегу Крыма. 8. Оклад жалованья и провианта по примеру Запорожской Сечи. 9. Возмещения за хозяйственные обзаведения на землях за Бугом со стороны местных жителей. 10. Выдачу, по пути переселения, провианта войску, свободную переправу через реки и, в случае необходимости, вспоможение. 11. Испрошение патентов на армейские чины, полученные старшинами по распоряжению Потемкина. Таким образом, и прошение черноморцев, и инструкция их депутатам били в одну и ту же точку – получения земли на Кубани в возможно большем количестве. По формуле дать войску Тамань «с окрестностями оной», черноморцы просили, по крайней мере, вдвое больше того, что получили потом, причем и на полученной территории площадь Тамань все-таки оказалась лишь небольшим придатком. А главное, ни в прошении, ни в инструкции черноморцы не делали никаких указаний на внутреннее управление и организацию войска. Констатирован лишь заведенный при Потемкине уряд, в сущности, означавший, что Черноморское войско было лишь сколком с Запорожской Сечи. На четвертом месяце пребывания своего в Петербурге Головатый с депутацией успели осуществить основную часть просьбы вой-ска. Двумя грамотами от 30 июня и июля 1792 года были удовлетворены важнейшие требования казаков. В вечное владение правительство пожаловало войску Тамань или, как сказано в грамоте, остров Фанагорию, со всей землей, лежащей на правой стороне реки Кубани, от устья ее к Усть-Лабинскому редуту, так, чтобы с одной стороны река Кубань, с другой же Азовское море до Ейского городка служили границей войсковой земли. Таким образом, размеры «окрестностей» Тамани были урезаны по крайней мере наполовину сравнительно с планировкой черноморцев. От устья Лабы до Овечьего брода вверх по Кубани посланный для осмотра земель войсковой есаул Мокий Гулик насчитал 198 верст, и на всем этом протяжении, к востоку вверх по Кубани и к скверу от нее по направлению к реке Ее, земли не вошли в окрестности Тамани. Так удовлетворен был пункт первый прошения войска. По второму пункту губернатору Таврическому, в ведение которого поступало вой-ско, поручено было отыскать и доставить старшинам и казакам Черноморского вой-ска законно принадлежавшие им имущества, а также истребовать для причисления к войску тех старшин и казаков, служивших в Запорожье, которые по разрушении Сечи удерживались в разных местах помещиками. Оставленные за Бугом старшинами и казаками дома и другие строения разрешено продать и оказать казакам в этом отношении «всякое способствование». В пособие переселяющимся неимущим казакам и особенно вдовам с детьми отпущено 30 600 руб. При переходе войска продовольствовать его провиантом из находившихся по пути следования магазинов и оказывать «всевозможные вспоможения» при переправах через реки. Всему войску приказано было выдавать провиант по сентябрь 1793 года. Войску положено было денежное жалованье, с росписью его по чинам, а казакам, откомандированным за пределы войска, кроме провианта и фураж. Войску предоставлено было пользоваться не только свободной внутренней торговлею, но и вольной продажей вина на войсковых землях. Наконец, военной коллегии приказано было выдавать казачьим старшинам патенты на чины. Таким образом, были удовлетворены, в большинстве случаев полностью, почти все требования войска, изложенные в прошении и инструкции депутатам. Только провиант, по переселении войска на место, разрешено было выдавать в течение года, а не двух, как просили казаки. Затем обойден молчанием пункт 7‑й инструкции о предоставлении войску перевоза и пристани на Керченском берегу, но это были мелочи сравнительно с тем, что получили черноморские казаки, в особенности по упрочении за войском целой территории. Одного, однако, они совсем не получили, о чем боялись просить, но что, быть может, рассчитывали взять путем недомолвок в предъявленных ими требованиях. Черноморцам не дали полного казачьего самоуправления, казачьей свободы. «Желаем мы, – сказала им царица в своей грамоте, – чтобы земское управление сего вой-ска, для лучшего порядка и благоустройства, соображаемо было с изданными от нас учреждениями о управлении губерний». В этих видах Черноморское войско было подчинено таврическому губернатору, чрез которого шли в войско все правительственные узаконения, предложения о нарядах на службу, по распоряжениям высшего начальства, и всякие вообще «способствования» войску. Особым пунктом грамоты Войсковому Правительству предоставлена и расправа и наказание впадающих в погрешности в войске, но важных преступников» повелевалось «отсылать, для суждения по законам, к губернатору Таврическому». Тому же губернатору Войсковое Правительство обязано было «через каждые две недели присылать сведения о благосостоянии вой-ска и обо всех важных происшествиях». Проще говоря, целое Черноморское войско, в полном своем составе, с Войсковым Правительством и всеми военными частями, не только было отдано под надзор таврическому губернатору, но и подчинено ему в своих важнейших действиях. Любое распоряжение или широкую практическую меру можно было найти согласными или несогласными с учреждениями о управлении губерний и или затормозить действия войска, или совсем пресечь их. Но были и свои выгодные стороны для войска в правительственной постановке вопроса о земском управлении. Во-первых, за черноморцами не просто оставлен был их казачий уряд, т.е. организация частей по образцу Запорожской Сечи, а грамотой подтвержден. Так как с существованием войскового уряда тесно была связана, так сказать, его обрядовая сторона – употребление соответствующих казачьих регалий, то для Черноморского вой-ска имеет важное значение следующий пункт грамоты: «Всемилостивейше жалуем Вой-ску Черноморскому, – говорится в этом пункте, – знамя войсковое и литавры, подтверждая также употребление и тех знамен, булавы, перначей и войсковой печати, которые оному от покойного генерал-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического, по воле б нашей, доставлены». «Употребление» войсковых регалий немыслимо было без соответственных лиц – кошевого атамана, войскового судьи, войскового писаря, войскового есаула, куренных атаманов и т.п. Невольно кажется, что рукой лица, составлявшего грамоту, водила умная голова Антона Головатого. Под формальной оболочкой пожалования регалий крылась скрытая мысль об оставлении за войском фактически сложившегося казачьего уряда в духе самоуправляющейся областной единицы. Во-вторых, в виде Войскового Правительства казаки имели свой собственный орган управления. Что сталось с этим органом впоследствии и какие недостатки были присущи ему, – об этом будет еще речь впереди. В момент же переселения Черноморского войска на свои собственные земли наличность своего Войскового Правительства, несомненно, составляла важную выгоду для войска. В-третьих, наконец, несмотря на полную зависимость войска от таврического губернатора, фактически войско находилось если не за тридевять земель от этой надзирающей власти, то, во всяком случае, вдали от нее. Канцелярские бумаги, да еще казачьи, не имели ни глаз, ни ушей губернатора, а отдаленность надзирающей власти была прикрыта туманом неизвестности. При этом действительная жизнь могла сложиться у казака так, как желал и понимал он свои интересы. Все эти выгоды, надо полагать, прекрасно понимали если не все черноморцы, то лучшие представители войска. До известной степени казаки взяли все, что только мыслимо было взять при тогдашней правительственной системе и общих условиях политической жизни. Быть может, черноморцы действительно с чувством удовлетворенных желаний пели: «ой годи нам журитися, пора перестати». Жизнь на Кубани, в обособленной, изолированной территории, не могла не улыбаться казаку. И казаки спешили бросить полунасиженные места за Бугом и двинуться на Кубань. Глава IV Переселение черноморцев из-за Буга на Кубань Переселение черноморских казаков в северо-западную часть нынешней Кубанской области совпало с таким состоянием этой местности, которое особенно соответствовало хозяйственному укладу и занятиям бывших запорожцев. Край в это время представлял собой не начатый запас естественных богатств, которыми можно было пользоваться при помощи самых скромных затрат труда и капитала. Воды и земли сулили казаку материальное довольство, а общие естественные условия и обстановка как нельзя более подходили к привычкам степняка. Небольшой участок Черного моря с юга, Керченский пролив со стороны Таманского полуострова, Азовское море на всем протяжении от Тамани до Ейского лимана, разбросанные по этому побережью в обилии сладкие лиманы, Кубань и целый ряд степных речек изобиловали разными породами красной и белой рыбы. На тех же водных пространствах, по болотам, обширным камышам, вокруг соляных озер кишела всевозможная птица – гуси, утки, лебеди, журавли, колпицы, каравайки, кулики и другие виды болотной дичи. В степях в несметном количестве водились благородная дрофа, изящный стрепет, многочисленные стаи серой куропатки, в тернах и кустарниках ютились тетерева-косачи и масса красавцев фазанов, всюду вообще по степи было много дикого зверя – коз, лисиц, зай-цев, свиней и даже «турпанов», настоящих представителей дикой лошади. Соляные озера на всем протяжении Азовского побережья давали самосадочную поваренную соль. Умеренный, с легкими зимами, климат позволял поселенцу обзаводиться, без особых забот и затрат, жилищами и содержать большую часть года на подножном корму разные виды домашнего скота. Пустующая земля покрыта была роскошными травами и тучными пастбищами. Глубокий степной чернозем, превосходные суглинистые и супесчаные почвы были не тронуты еще плугом и обещали обильные урожаи хлеба. Речки и балки в своих изгибах изобиловали удобными местами для хуторских заимок, а рослые и густые камыши, окаймлявшие степные речки, балки и низины, всюду давали тот материал, из которого казак привык и умел устраивать для себя и своего скота защиту от ветров и буранов. Обширные степи могли поместить массу скота и обеспечить всем самого завзятого номада. Одним словом, во вновь заселяемом крае были самые благоприятные условии для охотника, рыболова и скотовода, а таким всегда был запорожский казак. Его наследникам, черноморцам, оставалось лишь применить на деле приемы степняка и рыбопромышленника, выработанные и сложившиеся на Днепре и на обширной когда-то территории Запорожья. К тому же на этот богатый край не было серьезных претендентов со стороны других народностей. Ногайцы, пользовавшиеся перед тем степными пастбищами Прикубанья до р. Еи, оставили уже эти места. Черкесы, выросшие в лесах и привыкшие к горной обстановке Кавказа, также не выказывали стремления завладеть степями. С других сторон Прикубанья жили уже русские. С востока населялась Ставропольская губерния, но здесь была также масса удобных и свободных земель для поселенца. К северу тянулись обширные владения донских казаков, но и Донщина была так слабо заселена, что донскому казаку не было надобности идти в чужие края с родины. Одним словом, Прикубанье, принимавшее на своих пространствах в течение целого ряда веков толпы разных народностей, свободно было от исторического постоя. Только остатки древних городищ, разрушенных крепостей и поселений, да разбросанных всюду в бесчисленном множестве степных курганов свидетельствовали о том, что в прежние времена край этот без людей не застаивался. Но черноморцы имели уже представления о том, куда шли. Многие из них, еще во времена существования Запорожской Сечи, ходили на рыбные промыслы по Азовскому побережью и проникали на Кубань. А вой-ско до своего выселения нарочито послало войскового есаула Мокия Гулика с командой для осмотра края. Из ведомости, представленной Гуликом 8 июля 1792 года, видно, что посланные казаки объехали край по тем границам, в пределах которых войско просило отвести «окрестности» Тамани, заезжая от некоторых пунктов и в стороны. Тем не менее доставленные сведения и при этом условии имеют интерес. Ведомость Гулика, в сущности, представляет собой первую попытку статистического описания края. Документ этот и составлен в форме таблицы, по пяти вертикальным графам которой сгруппированы различные сведения. В первой и самой широкой графе отмечены места стоянок, названия рек, лиманов, озер и расстояние между ними, и встречавшиеся остатки городов, крепостей, редутов и пр.; во второй – приблизительная величина площадей под степями, лиманами и т.п.; в третьей – качество вод; в четвертой – следы древесной растительности; и в пятой графе – хозяйственная пригодность степей и отметки о присутствии камышей. Этими пятью отделами, пожалуй, и исчерпывались наиболее интересные для казака-переселенца сведения. На основании этих сведений можно уже было до некоторой степени ориентироваться во вновь заселенном крае. Вот что на самом деле представлял в ту пору край по описанию Гулика. Поселений в будущей Черномории почти не было. Из Керчи казаки переправились на южную косу Тузлу, от которой направились направо по берегу Черного моря к устью Кубани. Здесь у соленого озера Гулик почему-то отмечает город Фанагорию и корабельную пристань, приблизительно в том месте, где, по предположению некоторых исследователей, находятся следы древней Синдики и ее гавани. За Цокуровым лиманом, в версте расстояния над лиманом Кубанским, на горе казаки нашли ханскую крепость, ниже которой с горы идет деготь, т.е. нефть. Отсюда в 20 верстах на восток, над Кубанским же лиманом, находилось пустое Некрасовское селение и редут Каракольник. Далее от Каракольника, на полпути у лимана, по направлению к урочищу Дубовый рынок, находящемуся вблизи нынешней ст. Старотитаровской, отмечено селение Дуникаевское. В окрестностях нынешнего Темрюка Гулик упоминает о расположенном вблизи песчаного ерика пустом городе Старом Темрюке, с земляной крепостью, а в пяти верстах от него на косе, о каменной пустой крепости, называемой Новый Темрюк, и о двух земляных батареях около него. На восток от Темрюка, в 30 верстах, находился редут Куркай, a еще далее в том же направлении, там, где Кубань делится на два рукава, между Черным протоком и казачьим ериком, большая земляная крепость Копыл, остатки генуэзской Копы, или Локопо. Отсюда Гулик с казаками направился вдоль по Кубани, и в 30 верстах от Копыла отмечено урочище Заны, место, где жили раньше черкесы, ушедшие за Кубань, и затем последовательно перечисляет редуты Марьинский в 60 верстах от Занов, Талызинскую переправу в 75 верстах выше от редута Марьинского, и еще выше, в 80 верстах от переправы, устья р. Лабы. Так бедна была Кубанская линия не только остатками поселений, но даже укреплениями, несмотря на то что тут уже давно были расположены русские войска для охраны границ России по Кубани. С другой стороны края, с севера по берегу Азовского моря, в описании упоминается Ейское укрепление, лежавшее в 4 верстах от устья р. Ей, с земляной крепостью, затем большая земляная крепость, называвшаяся Ханской, с ханским домом, и находившаяся вблизи гавани на конце Ейской косы, в 7 верстах от нынешнего города Ейска; далее редут Бринской в устьях р. Бейсуга, на месте нынешней Бриньковской станицы, и наконец там, где теперь находится Ахтарская станица, редут Ахтар-Бахтар. Отсюда казаки повернули к востоку, внутрь края, и отмечают в 40 верстах от р. Сингали пустое Некрасовское селение Золник. Более подробно Гулик описывает город Ачуев, лежавший в устье Черной Протоки, т.е. азовского рукава Кубани. Земляная крепость Ачуева хотя и была несколько разорена, но окопана наполненными водой канавами и ограждена вырубленными палисадниками. Внутри города было два запасных погреба, а на батареях крепости 19 больших пушек. Переехав снова на Таманский полуостров, казаки упоминают, что на средине Северной, или Еникальской, косы, как называют они нынешнюю косу Чушку, было много пустых татарских селений и колодезей. Отсюда казаки проехали в г. Тамань, где они нашли еще каменную крепость, превращенную русскими войсками в земляную, в 150 турецких домах которой был расположен батальон егерей. В 12 верстах от Тамани Гулик с казаками выехал на южную косу Тузлу, с которой он начал объезд края. Этим и ограничиваются указания Гулика о тех поселочных местах, которые встретили черноморцы в крае в год заселения его. Там, где процветало когда-то, в течение тысячи лет, Босфорское царство, после турецкого владычества и татарского хозяйничанья осталось лишь небольшое число полуразрушенных укреплений, а единственными обитателями на местах древней тысячелетней культуры оказался батальон русских егерей. Описывать казакам было нечего. Тем с большей обстоятельностью сообщены были казаками сведения об естественных особенностях края, поименованы все встречавшиеся по пути реки, лиманы, озера, ерики и даже балки, определены или занимаемые ими площади, или расстояния от них и до противоположных границ края; охарактеризованы почвы; тщательно всюду отмечены следы древесной растительности и качества воды. Не упущены из виду такие данные, как замечания о местах выхода нефти. Места для поселений признаны были вообще очень удобными. По всему Таманскому полуострову вверх по Кубани и от него до нынешнего Екатеринодара и выше сделана одна и та же заметка: «степ ко всему способной». Даже камыши и плавни имели свои выгоды, так как изобиловали птицей, зверем и рыбою. Переселение черноморцев из-за Буга на новые места произведено было двумя путями – морем на судах и сухопутьем на лошадях и подводах. Передвижения в обоих случаях носили массовый характер, и в русской истории, строго говоря, не было еще случая подобных массовых переселений. В свое время массами переселялись на окраины новгородские ушкуйники, позже уходили отрядами служилые люди, собиралась в таборы и ватаги вольница, пополнявшая ряды казачества, передвигались в другие места целыми общинами раскольники, бросали толпами родину беглые крепостные крестьяне и т.п.; но все это были лишь незначительные группы населения, оторванные от целой части. Не то представляло собой Черноморское войско как по численности, доходившей до 17 тысяч душ одного мужского пола, так и в особенности по своей организации. Это была не случайно возникшая дружина или скопище вольницы, искавшие новых мест, а целое казачье войско. Хотя оно образовалось и с разрешения русского правительства, но было скомпановано самими казаками по образцу Запорожской Сечи, со всеми отличительными особенностями ее организации, и несло уже в таком виде в течение нескольких лет военную службу во время последней русско-турецкой войны. У Черноморского войска поэтому оказались своя гребная флотилия, своя артиллерия, свои полки, пешие команды, свое духовенство с походной церковью, свой архив, своя администрация и вообще много такого, что свойственно целым организованным частям государства, обособленным в самостоятельные единицы провинциям. Разумеется, переселить такую организованную массу людей было нелегко, и Войсковое Правительство черноморцев, естественно, должно было выработать целый план переселения. В этих видах Войсковым Правительством решено было перевести войско на Кубань несколькими частями или партиями. Первым на новую родину выступил казачий флот с артиллерией и морскими командами. Войско привело в порядок для этого все свои 51 лодку, на которых вместе с артиллерией и отправлено было под командой войскового полковника Саввы Белого 3847 пеших казаков. Казачью флотилию сопровождала, кроме того, яхта и бригадир Пустошкин, откомандированный для этой цели к казакам правительством. Черноморцы двинулись морским путем ранее, чем прибыла из Петербурга казачья депутация, выхлопотавшая жалованную грамоту на земли, и 25 августа 1792 года, через 10 дней после того, как прибыл с депутацией из Петербурга Головатый и войско праздновало получение земель на Кубани, морские силы черноморцев пристали к берегам Таманского полуострова, и казаки немедленно же начали устраиваться на новой родине. Суда были разгружены, пушки и артиллерийские припасы оставлены на время в крепости Фанагории, главные силы казаков расположены были в Тамани, а часть казаков и лодок отправлены были в лиманы около устья Кубани как сторожевой отряд для наблюдения за черкесами. «Вслед (за флотилией), – говорит первый по времени историк черноморцев А.М. Туренко, наверное хорошо помнивший все обстоятельства переселений, так как в 1808 году он уже жил самостоятельным хозяином в курене Титаровском, – полковник Кордовский с двумя пешими полками и частью семейств прибыл сухим путем на сию землю и, став при старом Тюмрюке, учредил наблюдательный пост и устроил курени на зиму». Партия Кордовского, следовательно, перешла на Черноморию через Крым. В ордере Головатого от 4 сентября 1792 года приказано было Кордовскому двинуться на пожалованную в Фанагории землю и даны подробные инструкции о порядке передвижения партии и водворения ее в Черноморском крае. На третью неделю после войскового праздника, 2 сентября, выступил на Кубань и кошевой Чепига с конницей, пехотой и войсковым обозом. Этой части черноморцев предстоял более длинный и более долгий путь, чем казачьей флотилии и партии Кордовского. Переселенцы должны пыли переправиться через Буг и Днепр, пройти нынешними Херсонской и Таврической губерниями и, обогнувши Азовское море по Екатеринославской губернии и землю войска Донского, переправиться через Дон и подойти к своим землям с севера. Кроме Буга, Днепра и Дона на всем этом пути встречались и другие значительные в то время степные реки. Помимо задержек на переправах, при наличности пехоты и обоза, требовалось делать короткие переходы и частые остановки. К тому же войско поздно двинулось с места. Сентябрьская и октябрьская погода не благоприятствовала сухопутному передвижению. Только на второй месяц, в конце октября, черноморцы пришли к р. Ее, границе своих земель. Наступившая непогода и утомление войска заставили кошевого атамана Чепигу остановить дальнейшее движение казаков. Казаки с обозом расположились на зимнюю стоянку в той самой Ханской крепости, с ханским домом на Ейской косе, которая отмечена была в ведомости Гулика. Это глухое в то время и удаленное от черкесской границы место было удобно в том отношении, что, помимо строений, казаки имели вблизи хорошие зимние пастбища для лошадей, достаточно камыша для топлива и превосходные рыбные места на Ейской косе и вблизи по р. Ее, на Долгой и Камышеватской косах. К тому же в Ейском укреплении был достаточный запас провианта и в окрестностях легко было доставать фураж для лошадей. Ранней весной черноморцы двинулись с Ейской косы на Кубань, к Талызннской переправе. Здесь в Карасунском куге, на изгибе Кубани при впадении в нее Карасуна, старого ее протока, водворены были главные боевые части войска и основан впоследствии Екатеринодар. Между тем оставшийся за Бугом Головатый деятельно подготовлял, в течение осени 1792 года и зимы, остальные части войска и семейное его население к передвижению на Кубань. Черноморцы должны были ликвидировать свои хозяйственные дела и имущество. Покупщиков казачьего добра, которое нельзя было тащить с собой на Кубань, было мало, а охотников взять это добро даром, насилием и грабежом, наоборот, очень много. Во многих местах помещики и местные власти открыто препятствовали выселению черноморцев и задерживали на местах отдельных лиц и целые семьи. Головатый сносился по этому поводу с Суворовым, екатеринославским, херсонским и таврическим губернаторами, а для ограждения населения от насилий на местах оставил есаула Черненко. Оставались еще за Бугом те, кто не успел окончить своих важнейших дел, и люди малоимущие. Головатый разделил переселяющихся черноморцев на две части. Одну часть он поручил вести полковнику Тиховскому и велел первыми готовиться к переселению жителям Кинбургской и Березанской паланок. 18 марта 1793 года была отправлена с секунд-майором Шульгой и капитаном Григорьевским первая колонна семейных казаков. Остальное население предполагалось разбить на 20 колонн. Часть переселенцев была направлена через Буг на Соколы, а часть через Днепр на Береслав. Начальниками колонн были назначены полковник Белый, бунчуковые товарищи секунд-майор Бурнос, капитаны Танский, Лисица, поручики Маленский, Дрига, Никопольский, Брунько, Миргородский, Куций, Иваненко, Верис, Сташков, Малый, Толмачевский, Семенко, прапорщики Дозовой, Голубицкий, Щербина и полковой хорунжий Мазуренко. Колонны под командой этих лиц разновременно приходили на пожалованные земли и занимали указанные места. 15 июля выступил с остальным войском и тяжестями сам войсковой судья Головатый, но направился в Черноморию совершенно другим путем – от Днестра через Крым на Фанагорию. Месяц спустя, 15 августа, эта часть переселенцев была уже на Тамани. Но партией Головатого не закончились массовые переселения черноморцев. Кроме семейных казаков в Черноморском войске была масса одиночек – «сиромы», и между ними немало бездомовых и безхозяйных. После окончания турецкой войны «сирома» разбрелась на заработки по разным местам юга и продолжала жить вдали от войска или вне его контроля в то время, когда производились массовые переселения войска на Кубань с Саввой Белым, Кордовским, Захаром Чепигой, Антоном Головатым, Тиховским и др. Таких одиночек были целые сотни. Поэтому вице-адмирал де Рибас, всегда близко принимавший к сердцу интересы Черноморского войска, поручил бывшему за Бугом полковому есаулу Черненко собрать одиночек вместе. На призыв Черненка явилось до семисот черноморских казаков. Все это были люди неимущие, бедняки, которым не на что было переселиться на Кубань. Чтобы не поставить их в безвыходное положение, другой сторонник Черноморского войска, Суворов, распорядился, с согласия графа Румянцева-Задунайского, отправить отряд есаула Черненка на работы в Хаджибей, или нынешнюю Одессу. Здесь черноморцы на лодках и по льду, за известное вознаграждение, вбивали сваи в гавани и выполняли разные другие портовые работы, пока не были потом отправлены на Кубань. Это было последнее массовое переселение черноморских казаков. После являлись в войско то одиночки, то отдельные члены семей, застрявшие или задержанные на стороне от войска. Несмотря на такое организованное переселение черноморцев в течение двух лет, на новое местожительство перешло далеко не все войсковое население. Одни из казаков, осевши прочно за Бугом и в южной России, сами не пошли на Кубань; другие были так бедны, что им не на что было передвинуться; а третьих, при сильнейшей поддержке местной администрации, не пустили помещики. Эти последние, закрепленные за помещиками казаки составляли большинство. Помещики и мелкие власти всячески задерживали тех, кто намеревался или пробовал перейти в Черноморское вой-ско – силой возвращали с пути следования в войско, сажали под арест, били плетьми, киями и истязали всячески, отрезали чуприны, отнимали жен, детей, скот и имущество, а некоторых довели даже до могилы. Доставалось при этом всем – и рядовым казакам, и старшине, и даже получившим армейские чины офицерам. Утеснители ни с кем не церемонились. При обилии свободных, пустующих земель колонизаторы Новороссийского края просто охотились за людьми, обращая их в «подданных», а потом и в крепостных. Тому же способствовала предпринятая по отношению к запорожцам правительственная мера. После разрушения Запорожской Сечи ее населению приказано было перейти в поселяне. Только по трем уездам Екатеринославского наместничества – Екатеринославскому, Александровскому и Царичанскому – в 1783 году значилось обращенных в поселяне 4065 муж. и 2452 жен. пола бывших запорожских казаков, затем 1157 муж. и 2487 жен. пола запорожского подданства, а всего, следовательно, 12 161 душ обоего пола. Цифры, по которым можно отчасти судить, как велико было то количество казачьего населения, которое по тем или другим причинам не попало в состав Черноморского войска. Несмотря поэтому на то, что в Черноморское войско записалось много лиц, не имевших никакой связи с Сечью, состав его оказался меньше состава казачества за Бугом. Казалось бы, что после того как отдельные части войска передвинуты были из-за Буга на Кубань, Войсковому Правительству предстояло разрешить простую задачу расселения прибывших на новых землях. У самого населения и у властей был уже подобный опыт за Бугом. Но последующее показало, что расселение войска по территории было соединено с большими трудностями и неизбежными ошибками. Нужно было разместить население на обширном пространстве, отдельные части которого в хозяйственном отношении не были еще изведаны. Рядом, по границе вдоль Кубани, жили воинственные черкесы, против набегов которых заранее требовалось принять меры, приурочив к ним и расселение. В довершение ко всему, внутреннее управление войска не было ни сорганизовано, ни даже намечено. Приходилось вести все сразу – и расселяться по территории, и обезопасить войско по границе, и вводить порядки внутреннего управления краем. Затруднения и ошибки были неизбежны. При таких условиях последняя треть 1792 года, зима, весна и часть лета 1793 года пошли на передвижения казачества из-за Буга на Кубань и на зимние стоянки. Пока население оседало во временных селениях, наступила осень 1793 года и зима. Разместить куренные селения на войсковой территории возможно было только с весны 1794 года. К тому времени следовало выработать формы местного управления и установить основания земельных порядков. Без этого нельзя было производить и расселения войска. И вот, в январе 1794 года Войсковое Правительство опубликовало на имя «господ полковников, бунчукового товарищества, полковых старшин, куренных атаманов и всего войска» акт, озаглавленный «Порядок общей пользы» и заключавший в себе организационные начала по управлению войска, землепользованию и расселению. Этот оригинальный документ подписали кошевой атаман Захарий Чепига, войсковой судья Антон Головатый и войсковой писарь Тимофей Котляревский. Выходило, что свои местные законы составляли и устанавливали только члены Войскового Правительства – кошевой, судья и писарь, без всякого участия войска. Это была уже своего рода узурпация народных прав и узурпация двойная – не было ни Рады, ни казачьих совещаний, не существовало и правительственных распоряжений на этот счет. Задумал войсковой триумвират установить порядки местного управления – и дал, никого не спрашиваясь, «Порядок общей пользы». Прежде, чем рассматривать этот в высшей степени важный исторический документ, необходимо дать известную оценку и освещение тех лиц, которые приняли на себя столь ответственную роль. Чепига, Головатый и Котляревский – крупные представители Запорожской Сечи и Черноморского войска. Каждый из них оставил в казачьей истории заметные следы. Но несомненно, что из трех их центральную фигуру представлял собой Головатый. Головатый, войсковой судья и второе после кошевого атамана в Черноморском войске лицо, был в глазах казаков Антон Андреевич, а Захарий Чепига, кошевой атаман и первая по своему высокому положению в войске особа, просто «Харько». Такое впечатление получается при чтении и внимательном изучении документов, характеризующих положение обоих этих деятелей, с именами которых тесно связана история возникновения черноморского казачества и поселения его на Кубани. Головатый был пан «себе на уме», умевший пользоваться всяким подходящим случаем для войска и лично для себя; Чепига же – прямой человек, простота, добрая душа. Головатый вел сношения с массой лиц, занимавших видное государственное положение; к Чепиге те же лица обращались не всегда и как бы для приличия. Головатый был грамотный и образованный по своему времени человек; Чепига не мог подписать даже собственной фамилии. Важнейшие распоряжения высшей администрации шли через Головатого к Чепиге. И неудивительно, что при таком порядке дел войсковой судья был Антон Андреевич, а батько кошевой просто Харько. В этом, впрочем, не было ничего оскорбительного для последнего. Напротив, казаки, несомненно, больше любили Чепигу, чем Головатого, и в самом названии Харько, которым черноморцы запросто честили кошевого, звучали несомненные ноты задушевности, привязанности и нравственной, так сказать, близости. За этим душевным отношением как бы подразумевались заветные желания народа о том, чтобы всякий Харько мог быть кошевым атаманом и всякий кошевой атаман мог превратиться в рядового Хорька по воле товариства. К Головатому казаки не питали таких чувств. Деятельность старшины-доки в войске и особенно в Петербурге по поручению вой-ска клала резкую грань между Головатым и казачеством, – и Головатый как бы по привилегии был Антон Андреевич. Антон Андреевич действительно был незаурядный человек и прошел широкую и разностороннюю школу жизненной практики. Родился он в 17З2 голу, был по происхождению сын малороссийского казачьего старшины. Следовательно, получил первые впечатления детства и рос в привилегированноий казачьей среде и, несомненно, в достаточной материальной обстановке. По крайней мере, есть указания, что родители отдали его для образования в Киевскую академию, а это делали только люди состоятельные и чиновные. Из письма священника Сочивца видно, что родители Головатого жили в селении Новых-Санжарах Полтавской губернии, были записаны на поминовение в местную церковь, в которой старик Головатый «положил начала к сооружению нового иконостаса», и что в 1794 году, как писал Сочивец, был еще в живых какой-то дядя Головатого Алексей Федорович. По наведенным, однако, справкам П.П. Короленко, фамилии Головатых в Санжарах не оказалось, чем, по мнению Короленко, подтверждается устное свидетельство родственницы Головатого о перемене им своей фамилии в Запорожской Сечи. Сам Головатый впоследствии энергично отыскивал свои дворянские права и утвержден был в потомственном дворянстве 21 ноября 1791 года. В 1794 году он просил известного министра поэта Р.Г. Державина «приложить старание в доставлении грамоты», а генерала Н.П. Высоцкого, от которого, по-видимому, зависело разрешение дела, извещал о передаче Державину доверенности на получение дворянской грамоты. Все это, вместе взятое, указывает на то, что родители Головатого принадлежали к среднему классу господствовавшей в Малороссии казачьей старшины. Неизвестно почему, но Головатый не окончил курса в академии и, по преданию, бежал из бурсы прямо в Запорожскую Сечь. Если побег мог быть вызван какими-либо случайными причинами, то место, куда бежал молодой бурсак, указывало на стремление в беглеце к господствующим идеалам того времени, воплощавшимся в казачестве и его боевой деятельности. В Сечь Головатый поступил в 1757 году и, видимо, не сидел здесь сложа руки. По словам историка Запорожской Сечи Скальковского, Головатый считался отличным казаком Кущовского куреня, «грамотным и письменным», и служил первоначально в команде молодиков при боку кошевого находящейся. Но уже в 1762 году, пять лет спустя, он был избран куренным атаманом, т.е. занял самое почетное и самое ответственное место в Сечи. Куренной атаман был «батьком» в курене, пользовался широкой патриархальной властью, «журил» и наказывал собственноручно провинившихся, давал порядок товариству и действовал вообще независимо от высших сичевых властей – кошевого, судьи, писаря и есаула. Понятно, что такую роль могли нести только люди почетные и преклонного возраста, и куренными атаманами были преимущественно «сидоусые диды». Если же Антон Головатый был сделан куренным батьком в 30‑летнем возрасте, то это указывало на его незаурядные способности и выдающуюся в войске деятельность. Еще через два года, в 1764 году, 32 лет, он в качестве полкового старшины был поставлен во главе тысячного отряда и громил с запорожцами взбунтовавшихся против хана татар на р. Берде. Антон Андреевич Головатый принадлежал к числу столь крупных деятелей в рядах казаков, что его личностью интересовались не одни казаки. В 1792 году генерал В.С. Попов, игравший очень важную роль у временщика графа Платона Зубова, писал Головатому: «Платов Александрович посылает вам портрет, с присутствия вашего и описание, которое при сем препровождаю». У потомков Головатого не оказалось, однако, ни портрета их знаменитого предка, ни описания к портрету. Отзывы современников о наружности Головатого дают тоже очень мало. Сын приятеля Головатого, известный малорусский писатель Квитка говорит, что Антон Андреевич был небольшого роста и смугл лицом, а другой приятель Головатого, некто Годлевский, в письме к нему рисует себя плешивым и «худо телесным» «против здорового великожирного тела и против красного рябоватого лица» батька судьи. Письмо Годлевского, в шутку желающего затеять драку с Головатым, и, быть может, под влиянием этого тона несколько утрировавшего наружные признаки приятеля, в сущности, представляет собой единственный документ, изображающий физические особенности Головатого. Судя по нему, Антон Андреевич был дюжий, пышущий здоровьем мужчина, тучный, с красным рябоватым лицом и с бритой огромной головой. Воображение невольно к этому прибавляет большую чуприну или оселедец и роскошные казачьи усы. Поставьте такого батька-судью во главе казачьего отряда, и он одним своим внешним видом и мощной фигурою сумеет повести за собой и воодушевить таких молодцов, какими были запорожцы. Иначе нельзя себе и представить А.А. Головатого в его военных походах и деяниях. Головатый, участвовавший в двух турецких войнах и в целом ряде сражений, действовал всегда в пешем строю – то с пешими казаками, то на казачьей флотилии. Выходя в мелких стычках и крупных сражениях победителем, он исполнял свою начальническую роль, несомненно, по строго обдуманным планам и рядом с острой шашкой пускал всегда в дело и не менее острый ум. Уму, находчивости, энергии и такту он обязан был своими успехами. Замечательно, что, участвуя в самых жарких сражениях, неоднократно сжигая турецкие суда и не раз водя казаков на приступы при взятии крепостей, Головатый как бы застрахован был от смерти и возвращался после сражения с мощной своей фигурой, точно ничего смертоносного в боях не происходило. Особенно отличился Головатый при взятии неприступной турецкой крепости на острове Березани, о чем подробно сказано уже в своем месте. Остров Березань, с крутыми скалистыми берегами, имел сильную крепость с достаточным турецким гарнизоном и артиллерией. И вот это укрепление поручено было взять приступом казачьей гребной флотилии под командой Головатого. Головатый с казаками блестяще выполнил данное ему поручение, высоко поднял казачий военный престиж в русских войсках. Казаками восхищались русские солдаты, офицеры и генералы. Головатый был «у всех на устах». Когда, по преданию, Головатый вошел с докладом о взятии Березани к главнокомандующему русскими войсками, всесильному временщику князю Потемкину-Таврическому, то, низко кланяясь ему, запел громким басом: «кресту твоему покланяемся, владыко». Княжеским ответом на это было пожалование поклоняющемуся офицерского ордена Св. Георгия, редкой в войсках награды. В этом действительном или анекдотическом случае еще полнее обрисовывается личность Головатого как исторического деятеля, чем во всех предыдущих. Несмотря на свои успехи на военном поприще, Головатый был не столько военным человеком, сколько замечательным деятелем в мирной гражданской жизни. И именно этот последний род деятельности дает А.А. Головатому видное место в казачьей истории вообще и в истории Черноморского войска в особенности. Уже запорожцы вполне оценили Головатого с этой стороны. В 1768 году они отправили его писарем при старшине и казаках, ездивших по обыкновению в Петербург за жалованьем. Головатый в первую же свою поездку успел познакомиться и завязать связи с столичной знатью. В 1771 году молодого казака, за отличные способности и знание грамоты, сечевики выбрали писарем Самарской паланки. В последующие затем два года Головатый состоял то при войсковом судье в Сечи, то при кошевом в походе, как знающий и нужный человек. Наконец, в 1774 году запорожская старшина на тайной сходке, без участия рядовых казаков, выбрала его посланцем в Петербург. В это время на Сечь уже сильно нажимало русское правительство. За ее вольности и будущее боялись наиболее дальновидные из запорожских старшин, и на Головатого была возложена довольно важная миссия. Ему поручено было отстоять перед двором старинные права войска на принадлежащие казакам земли, возвратить часть захваченных уже русской администрацией земель и дать на владение ими и другими запорожскими землями грамоту, как это искони водилось при протекторате России и под польской короной. С этим поручением Головатый выехал ранней весной 1774 года, в сопровождении одного казака, с челобитными Коша, копиями с универсала Богдана Хмельницкого 1655 года, с царской грамотой 1688 года и с выписками из договора между Россией и Польшей за 1686 год и с Варшавской конституцией 1717 года. Головатый сумел найти надлежащие ходы и повести дело как следует в интересах войска. Его приняли в Петербурге милостиво. Екатерина II обещала простить вины запорожскому войску и препроводила даже через Новороссийского генерал-губернатора князя Потемкина грамоту войску, помеченную 22 мая 1774 года. В этой грамоте войску предложено было выбрать двух или трех депутатов и прислать их с документами ко двору для рассмотрения претензий запорожцев. А Потемкину, вместе с грамотой, послан был указ, в котором приказано было пока «не занимать вновь» поселений. Это был удар всесильному временщику, решившему уже прибрать Сечь к своим рукам. Такой постановкой дела запорожцы как бы вызывали на борьбу Потемкина, по планам которого администрация забирала запорожские земли и возводила на них поселения. Нужно было ожидать, что Запорожской Сечи не устоять в этой борьбе. Тактичный Головатый не забыл, конечно, побывать у Потемкина и попросить его о содействии войску. Потемкин отвечал Головатому любезностями и такое же, наполненное любезностями письмо послал он с ним кошевому Калнишевскому. Дни Запорожской Сечи, однако, были сочтены, чего никак не допускали запорожцы. В это время была окончена война с турками. Запорожцы не требовались более Потемкину, и он круто поворотил в своих отношениях к Кошу. 8 декабря 1774 года он послал низовому войску грозное письмо, в котором, хотя и упоминал о посылке депутатов в столицу, но обвинял запорожцев в отнятии у поселян земель и прозрачно намекал, что он просит «правосудного защищения» у Государыни. Войско еще 24 сентября 1774 года избрало на Войсковой Раде депутатами ко двору бывших войсковых есаулов, Сидора Белого и Логина Мощенского, и полкового старшину – писаря Антона Головатого. В октябре депутаты, несмотря ужасную слякоть и снежные метели, выехали в Петербург в сопровождении 21 казака, с письмами и гостинцами. В Москву депутаты явились только 7 декабря, куда ожидали прибытия двора с Государыней. И на этот раз Головатому, благодаря его уму и выдающимся способностям, пришлось играть главную, но неблагодарную роль. Первые же встречи с придворными сильно встревожили Головатого, и вопреки установившемуся в Запорожском Коше обычаю он послал лично от себя, а не от депутации, предупредительное письмо кошевому. «Мы уже вступили, – писал он, – в дело, только не весьма весело кажется». Потемкин, Вяземский и Стрекалов «сердятся», Разумовский, Панин, Чернышев и др. с депутатами «ласково обходятся». Головатый иронизирует, что почти ежедневно депутаты получают «новую радость, а просителей на нас, вокруг нашей запорожской земли живущих, у Григория Александровича Потемкина в комнатах не продути, так густо – только отдымайсь да отдымайсь. И сам тут Потемкин чрезмерно пужает за все». Но запорожцы слишком верили в свои права и не дозволяли на их землях вольничать русской администрации, покровительствуемой Потемкиным или даже выполнявшей его поручения. Между тем Потемкин решил округлить пределы Новороссийского генерал-губернаторства и прибрать к своим рукам запорожские земли. Чтобы лучше осуществить свой план и не встретить в правящей среде екатерининских вельмож противников уничтожения запорожского казачества, он вошел в соглашение с генерал-прокурором князем Вяземским, с князем Прозоровским и другими, из которых первый получил потом из запорожских земель 100 000 десятин и второй почти столько же. Когда запорожские депутаты явились к вельможам по земельному вопросу, выяснить который они были вызваны по Высочайшей грамоте, то вельможи только тормозили дело. Трудно сказать, понимал ли Головатый грозившую Сечи опасность, или же он, не желая слишком крутых и решительных мер, слепо выполнял приказания Запорожского Коша, упорно требовавшего не идти ни на какие уступки; но только пока депутаты сидели в Петербурге, оспаривая свои права, Потемкин послал генерала Текеллия, который по его приказанию разрушил Запорожскую Сечь. На этот раз не помог войску Головатый, и, быть может, благодаря тому, что он был в Петербурге тогда, когда Текеллий разорял Сечь, сам он не попал в ссылку вместе с другими запорожскими старшинами. Время и обстоятельства, казалось, сохранили Головатого для другой деятельности – в роли уже возобновителя разрушенной казачьей общины на Днепре. С этого момента Головатый является деятелем, тесно соединившим свое имя с Черноморским казачьим войском. Долго и упорно он «вел свою линию» в этом направлении, пока не достиг намеченной цели, выказав порази-тельную изворотливость, много такта, громадную энергию. Этот упорный казак не знал, по-видимому, устали и упадка духа. Предание сохранило характерный для Головатого рассказ о том, как старик Сидор Белый и молодой еще тогда Головатый решили с отчаяния на возвратном пути из Петербурга, когда разрушена уже была Сечь, «постреляться». Отметив комическую сторону задуманного самоубийства, которое сторонние люди могли принять за глупость напившихся допьяна и побивших в таком виде друг друга запорожцев, Головатый сказал своему почтенному товарищу: «Ни, цур ему! Не треба, батьку, стриляться; будем лучше жить!» Но жить на языке Головатого значило служить казачеству и его интересам. И тут же будто бы Сидор Белый и Антон Головатый задумали возобновить Запорожское войско. Так ли это было на самом деле, или нет, – несомненно, однако, что мысль о возобновлении казачества крепко сидела в головах Белого и Головатого. Обоим им Черноморское войско обязано было своим существованием и организацией, но не в одинаковой мере. Головатому, по его выдающимся способностям и по более продолжительному периоду деятельности, выпала более широкая роль, чем Белому. Помыкавшись несколько на гражданской службе, Головатый скоро появился в свите князя Потемкина в числе других запорожцев. Можно полагать, что по своим петербургским связям и по хлопотам Запорожского войска он был давно намечен Потемкиным как незаурядный казак. В 1787 году Потемкин сделал воззвание к запорожцам, приглашая их являться к Сидору Белому и Антону Головатому. В том же году Головатый добился через Потемкина возможности конвоировать императрицу Екатерину, посетившую Новороссию, и представил ей от себя и других запорожских старшин адрес с выражением в нем желания образовать казачье войско и служить в русской армии. И Черноморское войско было потом образовано. Когда же внезапно умер князь Потемкин и черноморские казаки не успели осуществить свои заветные желания о закреп-лении земли за войском, тогда хлопоты по этому предмету были возложены войском на Головатого, и он снова отправился в Петербург. На этот раз обстоятельства благоприятствовали казачьему посланцу, имевшему большой успех в придворных кругах и у чиновной аристократии блестящего двора Екатерины. Теперь казак-оригинал был у всех желанным гостем и интересным уцелевшим экземпляром грозного когда-то Запорожья. Сам Головатый умело пользовался установившейся за ним репутацией. Под видом оригинала и чудака он занимал «дам казачьими рассказами, смешил малорусскими анекдотами и удивлял находчивостью и тактом, рекрутируя всюду сторонников и благоприятелей». С бандурой через плечо он появлялся в роскошных гостиных придворной знати и здесь пел то малорусские грустные думы, полные чудной мелодии и высокого народного драматизма, то веселые, исполненные удали и юмора казачьи песни, то песни собственного сочинения, изображавшие тяжелое, безвыходное положение черноморцев. Головатый умел трогать у нужных ему людей чувства, играть на самолюбии тщеславных вельмож и убедительно обставлять свои доводы людям умным и деловым. Можно наверняка сказать, что при случае дело не обходилось «без подарункив», «посулов» и обещаний, на которые всегда падок был петербургский чиновник и в которых войсковой судья был опытен до виртуозности. Сохранился рассказ о том, как Головатый увеличил порученную ему казачью казну. Пробравшись рано утром с депутатами на извозчиках к лесу у Царского села, где должно было происходить царское торжество, и расположившись здесь для отдыха на виду проезжавших в каретах вельмож, Головатый на вопрос этих последних о причине пребывания казаков в Царскосельском лесу пояснил, что запорожцы здесь отдыхали после того, как целую ночь шли сюда пешими. Объяснение это переходило из уст в уста между придворными и было передано Екатерине, и царица приказала назначить определенную денежную сумму на нужды депутации. Головатый, давая отчет об издержанных войсковых деньгах, писал потом в Кош, что он с товарищами не только не израсходовал всей выданной ему войском суммы, но еще и приумножил ее. Рассказывают также, что многих из вельмож особенно интересовало представление казачьей депутации императрице. Все добивались возможности увидеть это интересное зрелище, так как заранее были уверены, что прием неотесанных казаков не обойдется без комических сцен и курьезов. Полагали, что казаки будут поражены великолепием придворной обстановки, необыкновенной торжественностью приема, растеряются, не найдутся, что сказать, и вообще потешат чем-нибудь присутствующих при этом екатерининских вельмож. И когда депутаты введены были в обширные царские покои, когда их стали представлять стоявшей величественно Екатерине, взоры вельмож впились в мощные и оригинальные фигуры казаков. Что-то они скажут? Как они будут себя держать? И вдруг, к удивлению всех, Головатый, выделившись несколько из группы депутатов, громко, с полным самообладанием и уменьем оратора, произносит на чистом великорусском языке короткую, но блестящую по тому времени речь. Все были поражены. Когда же Головатый, окончивши речь, в заключение прибавил малорусское: «тай годи!» и повалился в ноги Екатерине, рыдая, как ребенок, сцена потрясла всех и оставила глубокое впечатление у присутствующих. И еще шире упрочил Головатый за собой репутацию оригинала-казака. Так добывал землю на Кубани черноморцам А.А. Головатый. Как известно, его хлопоты увенчались блестящими результатами. И вот этому защитнику казачьих интересов, сумевшему выиграть рискованное казачье дело в кляузной и меняющейся, как хамелеон, придворной чиновной среде, суждено было, переселивши войско на новые земли, разместить его по войсковой территории и установить порядки внутреннего самоуправления. Несомненно, что опубликованный по этому предмету документ «Порядок общей пользы» принадлежал главным образом уму и даже перу Головатого. Два других его товарища – кошевой Чепига и писарь Котляревский – также принимали, конечно, участие в выработке и оформлении порядков казачьего черноморского управления, но им принадлежали второстепенные роли. Душой дела был судья Головатый. Казалось бы, поэтому здесь административный талант Головатого должен выступить с особой силой и выразительностью. До известной степени так и было, но не к «вящей пользе войска». С этой поры на деятельность войскового судьи Антона Андреевича Головатого набегает мрачная тень, заслонившая светлые идеалы казачьего самоуправления и свободы. Головатый с товарищами забыл или не хотел знать Вой-сковой Рады, как бы намеренно исключивши ее как орган высшего казачьего самоуправления; Головатый с товарищами ввел в «Порядок общей пользы» пункты о привилегиях старшин, «яко вождей-наставников и попечителей общих благ» вой-ска, в землеиспользовании и закабалении «вольножелающих людей»; Головатый с товарищами сделал первый и крупный шаг в насаждении частной собственности на счет земель, отданных по грамоте «в вечно-спокойное владение» всему войску; Головатый с товарищами, наконец, составил и провел важный для войска акт о внутренних порядках не только без Войсковой Рады, но и без всякого участия в деле рядового казачества. Уже одних этих четырех грехов достаточно, чтобы сказать, что крупный в истории кубанского казачества деятель сделал и самые крупные ошибки при устроении черноморцев на Кубани. Отчего это произошло? Как это случилось? В силу естественного хода вещей, Головатый был сыном своего времени, не всегда умевшим отделять общественные интересы от сословных и личных. Исторические документы дают массу материалов, характеризующих эту своеобразную личность с отмеченной стороны. В семейном кругу, в собственном хозяйстве, в отношениях к приятелям и к одноранговым сослуживцам, в сношениях с ближайшей правящей администрацией и с высшими представителями правительства умный и деятельный войсковой судья неуклонно преследует насаждение в казачестве двух начал – сословных привилегий казачьей старшины и накопления собственного, личного богатства. Но ведь от скрещения интересов казачьей старшины с интересами рядового казачества пошатнулись и обезличились исконные казачьи идеалы, и Головатый, следовательно, слепо способствовал тому. Головатый был человек многосемейный. Женатый на Ульяне Григорьевне, из семьи также казачьего старшины Порохни, он имел от нее шесть сыновей и одну дочь. Жена его умерла в мае 1794 года после родов. Двумя годами ранее умерла или, вернее, была отравлена его дочь Мария. Со смертью жены ведение домашнего хозяйства и воспитание малолетних детей было поручено А.А. его сестре по матери Агафии Бойко. Но и при жене, и после смерти ее в семье Головатого неизменно царили одни и те же порядки. Головатый был искренне религиозным сыном церкви и убежденным приверженцем сложившихся в его время у малорусской казачьей старшины порядков патриархального семейного быта, с неограниченным главенством в семье отца и умеряющим женским сотрудничеством матери. Религиозный судья построил несколько церквей на собственный счет, и в том числе над могилой любимой дочери Марии, а также делал щедрые вклады и пожертвования в церкви и монастыри. Как семьянин, он был типичным домовладыкой семьи, умевшим заставить уважать себя и находившим время вникать во все частности семейных отношений и хозяйственных дел. С членами семьи он был ласков, но сдержан, остальную же родню, видимо, держал в почтительном отдалении. 1 июня 1794 года сестра Головатого, Пелагея Белая, писала ему из Новоселиц, чтобы он отпустил из Тамани в Новосельцы мужа ее, так как и дом Головатого, который, по-видимому, был на ее попечении, «пришел в опустошение», и сама она терпит во всем нужду. «Припадая к стопам вашим, – пишет она, – нижайше прошу оказать над ним и мной с детьми ваше милосердие, отпустить мужа моего в дом, ибо он, проживая там бесприбыльно, а я здесь без помощи, прийдем в крайнее несостояние к платежу должных вам денег, а как скоро отпущен будет муж мой, то неусыпное старание приложим о том». Богатый брат давал деньги взаймы убогой сестре. Головатый был вообще расчетливый и бережливый человек даже в собственной семье, хотя, конечно, к членам ее относился иначе, чем к родне. Письма Ульяны Григорьевны к мужу отличаются неподдельной почтительностью; она обращается к нему на вы. «Желательность моя есть, – пишет она в одном своем письме, – хотя при последнем своем издыхании с вами повидаться и расстаться». Таким же почтительным тоном обращается в письме к зятю теща Головатого, Порохня. В письмах детей к отцу и матери также проглядывают искренние, неподдельные чувства любви и почтения. Сын Юрий пишет матери из Екатеринодара: «Посылаю вам, матушка, в гостинец платков два, которые я выбояриновал на свадьбе у приятеля». Дочь Мария, поздравляя отца с получением ордена Владимира 3‑й степени, прибавляет: «Вседушно радуюсь и желаю вам сердечно получить все ордена кавалерские, причем покорно прошу прислать Степана Николаевича Перехрестика, который будет меня обучать играть на гусли». Если от первого сыновнего письма о выбояринованных платках веет патриархальными обычаями Малороссии, то во втором, дочернем письме о высылке учителя игры на гуслях явно сказалось влияние моды и обыкновений, внедрявшихся в панско-казачью среду. Сам Головатый несомненно высоко ценил обычаи, тон, приемы обращения и вообще ту мишурно-искусственную обстановку, которой успела уже отгородить себя казачья ранговая старшина от народа, рядового казачества. Это ярко проглядывает в целом ряде таких поступков войскового судьи, как пристрастие к чинам и орденам, настойчивое искание дворянских прав, назойливая просьба о пожаловании, неизвестно за какие заслуги, его жене перстня царицей, даже самые хлопоты по воспитанию детей. В письме двум старшим сыновьям, обучавшимся в Петербурге, необходимость обучения наукам Головатый мотивирует детям не пользой знания и просвещения, а тем шаблонным соображением, «дабы он мог хвалиться». Явное тщеславие вельможного пана. Таким образом, как семьянин А.А. Головатый является истинным сыном привилегированного класса, забравшего уже в свои руки казачью массу и умевшего ковать личное благосостояние на покладистых спинах подчиненного ему казачества. По крайней мере, имущественные дела войскового судьи носят такую именно окраску. Головатый был человек стяжательный, и это худшая черта в его характере и деятельности. Наряду со скопидомством и скупой расчетливостью он не брезгал эксплуатацией младшего брата казака. Есть масса фактов, указывающих на то, что сам Головатый, его жена и служащие ревниво заботились о приращении имущества и точном учете всяких поступлений в хозяйстве натурой. Некто Федор Тесля писал в сентябре 1791 года, что он посылает через старшину Жвачку мешочек борошня, т.е. муки, коновку соленого укропу и двести волошских орехов. Тесля спрашивал Головатого, что делать с виноградом, начавшим спеть, и сообщал, что у него осталось еще 1400 орехов и мешок ячменя. И такими мелочами, показывающими, что сам Головатый придавал им значение, испещрены исторические документы. Головатый широко пользовался услугами зависевших от него лиц. Одному он поручал продать земли, другому дом в Новосельцах, третьему произвести постройки, четвертому присматривать за хозяйством и т.п. Конечно, отношения такого рода не считались в ту пору предосудительными и выражались в форме взаимных услуг и услужливости со стороны младших перед старшими. Но за ними стоял факт наживы чиновного и самого влиятельного в войске лица. Головатый оставил детям громадное по тому времени состояние, нажить которое безгрешными, в общепринятом смысле, способами нельзя было. Из наследственного дела войскового судьи видно, что многие акты благоприобретения считались даже современниками не безукоризненными. Войсковой писарь, а впоследствии атаман, Котляревский прямо обвинял Головатого в том, что он пользовался безвозмездным трудом служащих казаков для своего хозяйства и, на правах сильного, эксплуатировал массу и нарушал общеказачьи интересы. Еще более тяжелое обвинение падает на Головатого по делу о так называемом персидском бунте. Взбунтовавшиеся казаки обвиняли войскового судью и других казачьих старшин в присвоении принадлежащих казакам денег. Вообще Головатый несомненно считался у казаков человеком богатым, стяжательным и переступавшим границы дозволенных отношений с точки зрения казачьего общественного блага. Неумеренное преследование личных выгод в ущерб общественным, естественно, толкало видного казачьего деятеля на путь проведения в жизнь сословного начала и ранговых преимуществ. Сносясь с представителями высшей правящей бюрократии, Головатый не забывал и себя лично, устраивая свои личные дела и упрочивая видное влиятельное положение в войске. Так, он сумел пристроить детей в лучших военных заведениях и поставить их даже там в привилегированное положение. 17 октября 1792 года Головатый, посылая к Высочайшему двору двух своих сыновей, Александра и Афанасия, командирует с ними бунчукового товарища Ивана Юзбашу, пишет ему инструкцию и снабжает 1500 рублями денег; а 13 декабря того же года сам Зубов пишет Головатому, что дети его будут отданы в один из кадетских корпусов и что, согласно желанию Головатого, он, Зубов, испросил у Государыни жалованный перстень для его супруги. 13 февраля 1794 года старший сын судьи Александр писал отцу, что благодаря попечениям государыни он и его брат поставлены были в кадетском корпусе в привилегированное положение – им отведены были «два покоя, кушанье и деньщик». 2 марта того же 1794 года всесильный Платон Зубов, извещая в подробном письме Головатого о важнейших распоряжениях по войску, прибавляет: «сына ж вашего меньшого пришлите сюда, чтобы отдать его для обучения с другими вашими детьми». В заключение фаворит Екатерины II благодарит войскового судью «за балыки таманского лова, за чубуки и трубки». Головатый умел, что называется, угодить начальству и широко практиковал «поднесение» так называемых подарков, мешая «свое добро» с «войсковым достоянием». Зубовскому письму предшествовало письмо Головатого, который в мае 1794 года просил всесильного вельможу принять сына его Юрия «под отеческое покровительство» и «усчастливить» этого самого Юрия «принятием от него турецкого кинжала, под Мачином в добычу от турок полученного». Весьма возможно, что за кинжал, которым купил Головатый благорасположение к себе и сыну Юрию временщика Зубова, сложил в свое время голову какой-либо удалый запорожец. Но таковы уж были в ту пору приемы служебной политики, которыми умел превосходно пользоваться Головатый. 17 июня 1794 года таврический губернатор Жегулин, которому подчинено было Черноморское казачье войско, любезно извещал Головатого «об отменном удовольствии служить» с ним, Головатым. А 5 сентября того же 1794 года Жегулин запросто писал Головатому из Симферополя: «С сим нарочным посылаю вам, моему другу, оки; а завтра непременно отправлю землемера с планом Екатеринодара». Сухие письма вице-губернатора Карла Габлица с распоряжениями по войску скоро заменились приятельской перепиской. 14 июля 1794 года Габлиц благодарил Головатого за приязнь и извещал, что «письмо от 29 мая и славная черноморская икра» им получена и что в Тавриду на жительство переезжал П.С. Коллас. «Он будет сюда в августе, – писал вице-губернатор, – и с ним приедет и рыбочка ваша, которая без фазанов не позволит себя в лобочек поцеловать». Габлиц поэтому просил войскового судью «приказать наловить фазанов», так как «из тех, коих прошедшей зимой изволили ко мне прислать, довезена сюда только пара, и те подохли у меня». Так Головатый умел завязывать связи с людьми, нужными ему. В этом отношении он не пренебрегал ничем. 1 июля 1794 года он писал почтительное письмо Роману Степановичу Соколову, камердинеру Екатерины II. Благодаря его и жену за приязнь к детям, судья политично сообщает камердинеру известие чисто политического характера – об успокоении горцев и об установлении с ними добрых отношений, с явным, по-видимому, расчетом на то, что камердинер доложит об этом кому следует. Балыки и икру для подарков Головатый приказывал приготовлять на общественный счет и делал распоряжения по этому поводу в чисто служебном порядке. Также посылались фазаны, ослики и пр. Неудивительно поэтому, что, ратуя за войско, Головатый сумел на этой почве упрочить собственное положение. Головатого знали все сильные мира петербургского, включительно до Екатерины II. 7 апреля 1792 года Головатый не без самодовольства извещал Чепигу, что 2 марта он выехал из Слободзеи, 30 марта был в Петербурге и остановился у генерала Б.С. Попова, бывшего правой рукой у Зубова; на другой же день он представлен был П.А. Зубову и Н.И. Салтыкову, а 1 апреля «к ручке Ея Величества». Все было как бы настроено по заранее намеченному плану, и эти преимущества за собой так хорошо понимал войсковой судья, что давал их чувствовать непосредственному своему начальству – батьку кошевому, не церемонясь зачастую с ним. «Извольте, – пишет он ему 9 сентября 1791 года, – для совместного отъезду к Светлейшему ожидать прибытия моего к вам». Вообще, решающую роль играл войсковой судья, а кошевой атаман должен был, в конце концов, лишь руку прилагать. 21 октября 1791 года Головатый так прямо и пишет Чепиге: «Когда вы будете отсылать в Ясы казначея, то не оставьте приказать ему заехать сюда для наставления». Такие наставления он неоднократно давал под благовидными предлогами и самому кошевому. По тем временам влиятельное положение обусловливалось известными связями, а в этом отношении Головатый не имел равного себе в войске. Чепига был простой и бесхитростный человек, Котляревский, Савва Белый, Юзбаша и др. – мелкие сошки, и один лишь Головатый умел поддерживать связи с людьми влиятельными на пользу себе. 11 июня 1793 года есаул Черненко писал Головатому, что какой-то молдаванин хотел присвоить себе дом кошевого атамана Чепиги и подал при этом князю Волконскому прошение о «как-то вами взятых 94 лев и золотого кольца, однако князь того прошения взять от него не похотел». Из других документов отчасти видно, почему князь Волконский так охранял честь и интересы Головатого. Он сам нуждался в одолжении богатого судьи и просил его уступить ему за 1500 рублей, сумму ничтожную, дом в Сдободзее, хутор и неводь. «Меня Федор Яковлевич уверял, – писал Волконский, – что вы, мой благодетель, по взаимному нашему дружеству не откажетесь сделать сию уступку, и я столько надеюсь, что буду ожидать вашего о том повеления». Головатый умел поддерживать связи со своим начальством не одними служебными качествами и деловитостью, но и материальными одолжениями. Особенно широко практиковал он посылку подарков, которые ежегодно отсылались в виде икры, балыков, оружия, редких вещей, осликов, фазанов и пр. – и губернатору, и вице-губернатору, и архиерею, и генералу Попову, и графу Платону Зубову и мн. др. Так поступали тогда все; таковы были в то время жизнь и отношения. Головатый угождал сильным мира, а Головатому угождали приятели и чиновная мелюзга. Получались двоякого рода связи – с высшим, правящим классом и с местными представителями чиновничества, помещиков и старшины, но этим именно путем видный казачий деятель если и не насадил «панское сословие» у казаков, ибо насаждала его сама жизнь, то укрепил и оградил его интересы так крепко и умело, как никто. Таким образом, А.А. Головатый родился и вырос в привилегированной казачьей среде, очень рано попал в панскую привилегированную среду запорожской старшины, успел в достаточной мере заразиться чиновничьими замашками петербургских вельмож и, занявши место самого влиятельного правителя в Черноморском войске, сам стал завзятым паном. Вот почему и рядовые казаки видели в нем Антона Андреевича, войскового судью, и не находили демократических черт простоты и истинно товарищеского отношения. Головатый слишком усердно поклонялся кресту, но не тому кресту равноправия и взаимно братских отношений, который был символом страданий Христа за счастье всего человечества, а просто знаку отличия, отделявшему чиновную старшину от рядовых казаков. И неудивительно, что Головатый устраивал как свою личную жизнь, так и общественные порядки сквозь косые очки пана и панской обособленности, игнорируя интересы рядовой казачьей массы. При выдающемся уме и талантливости, Головатый был сыном своего века и в погоне за панским блеском и материальными благами продал под конец своей жизни за чечевичную похлебку исконные казачьи идеалы. Пока он был борцом за угасавшее, тронутое уже собственным разложением, Запорожское казачество, пока все усилия напрягал он на восстановление казачества в виде Черноморского войска, – он обнаруживал лучшие стороны своей деятельности, и обнаруживал их умело, ярко, блестяще. То была положительная творческая волна в его исторической деятельности. Но когда прошел период борьбы за общественные, хотя и узко понимаемые казачьи интересы, в крупном историческом деятеле сказались черты классовой обособленности, такого же древнего, как и человеческие общества, врага всякого демократизма. Под конец жизни А.А. Головатого счастье, по-видимому, отвернулось от него. В 1796 году Головатый во главе тысячного отряда казаков выступил по распоряжению высшего правительства в персидский поход. С самого начала и до возвращения по домам неудачи преследовали казаков. Казаки терпели во всем нужду и болезни. Сам Головатый, неоднократно заболевавший, умер, изнуренный лихорадками, 27 января 1797 года. Несколько раньше умер и кошевой атаман Чепига. Войско избрало Головатого кошевым атаманом, но нового кошевого не застала уже в живых эта приятная для него весть. Со смертью А.А. Головатого как-то расползлось, разрушилось, стушевалось то, что больше всего он принимал к сердцу – члены семьи разъединились и вымерли, громадное имущество растаяло, угасла даже память о нем в тех храмах, которые усерд-но строил он как религиозный человек. Но не угасли и не угаснут никогда лишь одни исторические заслуги этого деятеля. В народе до сих пор еще живы две песни Головатого, имеющие исторический интерес, из которых в одной он нарисовал тяжелое, безвыходное положение Черноморского войска, не имевшего земли, а в другой благодарил царицу за землю и пел о том, как будут казаки в Тамани служить, рыбу ловить, горилку пить, как они поженятся и станут «хлиб робить». Это были идеалы задавленного нуждой неимущего люда и бездомной, оказавшейся ненужной на окраинах южной России «сиромы». Жива до сих пор и память о Головатом как о главном деятеле по сформированию Черноморского войска и по добыванию для него земель на Кубани. Потомство не должно быть строго к ошибкам этого крупного человека. За ними все-таки рисуется незаурядный представитель казачьей демократии, крепко и умело державший боевое знамя в те исторические моменты, когда он боролся за общественные казачьи интересы и нужды народа, если, вслед за этой борьбою, он не понял и не сумел отрешиться от классовых выгод и панской обстановки, то для этого у него просто не хватило духовных сил – он не смог подняться выше своего века. Другой, менее крупной исторической, но более популярной между казаками, фигурой был Чепига. Судя по историческим данным, Захарий Алексеевич Чепига, или Харько Чепига, как любили называть его казаки, был типичным малорусским паном, за суровой внешностью которого сквозили простота и радушие доброй души человека. История не оставила описания наружности или портрета этого предводителя казачества, но перед глазами тех, кто вдумывался в жизнь, деятельность и поступки Харька Чепиги, невольно рисуется сильная, приземистая фигура человека, внушительного по корпусу и выдержанного, степенного по приемам обращения, с круг-лым малорусским, гладко выбритым лицом, и крупными, но мягкими очертаниями носа, губ и рта, с серыми ласковыми глазами, с толстыми усами, висевшими вниз, еще с более толстой чуприной и с добродушной улыбкой, как бы всем говорившей: «добре, братики, добре». Когда этот приземистый пан-казак садился на лошадь, то точно срастался с ней и сжимал ее своими короткими, но сильными ногами, как в тисках. Это был казак-вояка от рождения, и когда он становился лицом к лицу против врага со своими братиками-казаками, тогда он сразу превращался весь в энергию, зорко следил за своими и чужими, громко отдавал приказания и в жаркой схватке подавал всем пример беззаветной храбрости и отваги. Тогда Харько был герой и рыцарь. Несомненно, что в Захарии Алексеевиче современная ему рядовая масса видела именно своего героя, безупречного в военном деле рыцаря, к которому она льнула под влиянием непосредственного чувства привязанности, которого она чтила не столько за его административные способности и деятельность, сколько за личные качества. За суровой внешностью батька-атамана казаки видели добрую душу, и простота главы войска сближала с ним рядовое казачество. По рассказам, переданным старыми казаками Л.П. Короленке, Чепига был низкого роста, но плотного сложения, с широкими плечами, большим чубом и усами. С виду он был суров и важен, как держали себя вообще видные старшины и степенные казаки. Жил среди простой и незатейливой обстановки одиноко, в небольшой хате, выстроенной над р. Карасуном в дубовой роще, ничем особенным не выделяясь от обыкновенных казаков. Внешнего лоска и модных причуд спесивого панства он, по-видимому, не признавал. Даже к положительным сторонам культуры, соединенной с личными потребностями высшего круга людей, относился отрицательно. Когда, по рассказам, какой-то художник хотел написать портрет З.А. Чепиги, то суровый атаман отказался от этой чести, коротко заметивши: «тилько богив малюют». Он не был даже грамотен. В ордере Коша от 1 мая 1788 года прямо сказано: «Хотя вы и не умеете грамоте, однако только по повелению вашему должен подписать ваш чин, имя и прозвание, кому вы прикажете». Если к этому прибавить, что Чепига всю свой жизнь провел холостяком, «сиромой», то в кошевом атамане не трудно отгадать угасавший тип истого запорожца, дорожившего ратным полем да казацкой славой. В делах Кубанского войскового архива сохранился черновик письма кошевого какому-то знакомому генералу, предложившему атаману свою дочь в невесты. Письмо, надо полагать, писано под диктовку Чепиги и отличается неподражаемым малорусским юмором. «Дочку мне вы рекомендуете в невесты, – говорится в письме. – Благодарствую вам. Пусть буде здорова и премноголетня. Жаль, шо из Польши пришов та и доси не ожинився, все тыш нема счастья; особливо в Польше хотелось полячку забрать, так никого було в старосты взяты. Не знаю, як дале уже буде; я и тут пидциляюсь сватать княгинь черкесских у горских князей». И затем Чепига как ни в чем не бывало говорит, что на обратном пути он был у матери генерала, «где ей и любезным шурином вашим угощен был отменно, и не только мы всей компанией, но и кони наши булы довольны». Если бестактный генерал решился старику-запорожцу, смотревшему уже в гроб, предложить родную дочь в невесты, то старый казак-вояка, отказавшийся раз и навсегда от брака и удобств мирной семейной жизни, чтобы посвятить себя рыцарским, по понятиям запорожцев, занятиям в борьбе с врагами, нашелся, как ответить. Таков был Харько Чепига по немногим воспоминаниям о нем и по общим чертам из деятельности его, занесенной в официальные документы. Исторические материалы скудны, чтобы на основании их можно было надлежащим образом охарактеризовать личность и деятельность первого в Черномории кошевого атамана. Нет, прежде всего, прямых и точных указаний относительно происхождения Чепиги. Неизвестно также, как и когда он появился в Запорожской Сечи. На страницы казачьей истории Чепига попадает уже в роли запорожца. Так, имя Чепиги упоминается в приказе главнокомандующего армией в турецкую войну графа Панина 20 октября 1769 года. «Знатная партия» Запорожского войска была отправлена Паниным «в поиски над неприятелем» со стороны моря к р. Днестру. Казаки разбили турок и татар, взяли два знамени, булаву, литавры, 18 пленников, 20 000 лошадей, 4000 овец, 180 верблюдов и пр. В казачьей партии и сражении с неприятелем в числе отличившихся значился полковник Харько Чепига. Несколько раньше, в августе того же 1769 года, Чепига, вместе с полковниками Колпаком и Носом разгромил с отрядом из 500 казаков село Аджи-Гасан, турок, их жен и детей «выстреляли и вырезали», бросившихся в лодки потопили, а село сожгли. Такие, на языке того времени и военных людей, подвиги ставились запорожцам в личные заслуги отличившихся; надо полагать поэтому, что Харько Чепига был в коше на хорошем счету, раз он состоял в отряде в числе трех полковников и притом в компании полковника Афанасия Колпака, бывшего грозой татар. Из последующей службы Чепиги в Черноморском войске видно, что Харько отличался личной храбростью и действовал на казаков ободряюще в бою, где он не терялся, не отступал, с неутомимостью «гнал, как зайца», врага и был, что называется, верным товарищем, готовым в схватке своей грудью защитить всякого. Но когда проходили порывы этого воодушевления, Харько становился скромным казаком и суровым с виду, но добродушным, как все силачи, человеком. Частью благодаря таким чертам характера, частью, вероятно, вследствие своей неграмотности, Захарий Чепига не играл никакой роли в той оживленной борьбе, которую Сечь вела из-за земель с русским правительством в последние годы своего существования. Застрельщиками, депутатами, вожаками были люди «письменные», а Харько никогда к ним не принадлежал. Когда он был впоследствии кошевым атаманом самостоятельного Черноморского вой-ска, бригадиром, генералом – он все-таки не умел подписать своей фамилии, и на всех официальных бумагах за него подписывался обыкновенно писарь, которому он раз и навсегда давал на то общую доверенность. По тем же причинам, надо полагать, Харько не попал в число войсковых старшин, бывших в последней Запорожской Сечи большей частью людьми грамотными и по характеру непокладистыми, а остался только полковником, которому, как отличному вояке, Сечь всегда могла поручить отряд добрых казаков с полной уверенностью, что Харько в военном деле охулки на руку не положит. Во время разрушения Текеллием Сечи Чепига остался в рядах нетронутых запорожцев. Русское правительство не включило его в число тех неспокойных вожаков, которые были разосланы и заточены по крепостям в России. Сам Захарий Алексеевич не пристал и к тем неуступчивым запорожцам, которые не захотели помириться ни с уничтожением Сечи, ни с русскими правителями, а бежали в Турцию, чтобы основать здесь Сечь и продолжать казачье дело. Когда поэтому, после разрушения Сечи, одумался князь Потемкин и переменил гнев на милость по отношению к запорожским казакам, то Чепига вместе с Антоном Головатым, Сидором Белым и другими сразу попал в почетную команду, окружавшую князя, и вместе с другими получил армейский чин и жалованье. Как человеку, любившему военное дело и службу на коне, Захарию Чепиге, надо полагать, было на руку занятое им при Потемкине положение. Тем не менее последующее показывает, что храбрый запорожский полковник деятельно, вместе с другими запорожцами, работал в деле восстановления казачества. Вместе с Головатым он участвовал в образовании тех команд волонтеров, которые превратились потом в Черноморское войско, имевшее своим кошевым атаманом Чепигу. И если, может быть, в первоначальной организации войска Чепига и не играл такой руководящей роли, как Головатый и Белый, то во время самой войны с турками он, несомненно, высоко поднял престиж казачьей конницы своими умелыми и удачными действиями, а такой престиж для возобновленного войска служил необходимым условием существования последнего. Чепига был в армии с начала открытия военных действий с турками. Первый кошевой атаман черноморцев, Сидор Белый, 27 мая 1788 года предложил «явиться конным в конницу полководца господина майора Чепиги», а пешим в урочище Васильково, где находился казачий кош и кошевой Белый, Чепига, следовательно, в это время командовал уже казачьей конницей, и это командование осталось за ним потом на все время войны. Иной службы, как на коне, он никогда не нес. Согласно запорожским обычаям, Потемкин послал особо Чепиге пернач, как обычный у казаков знак командования. В сражении русского флота с турецким 17 июня умер смертельно раненный Белый, а 3 июля Потемкин объявил, что «по храбрости» на службе и по желанию войска верных казаков определяется кошевым атаманом Захарий Чепига. П.П. Короленко, не указывая источников, передает, что после смерти кошевого Белого между черноморцами образовалось две партии, из которых одна желала избрать кошевым Антона Головатого, а другая Захария Чепигу. Каждый кандидат имел шансы на выбор, а Головатый еще и преимущество, как вой-сковой судья, т.е. второе, после умершего кошевого, лицо в войске. Тем не менее казаки предпочли Головатому Чепигу, которого они выбрали кошевым вследствие его личной храбрости и военных способностей. Потемкин же только утвердил кошевым Чепигу. Со времени смерти Белого (17 июня) и утверждения Чепиги кошевым (3 июля) прошло всего две недели, казаки по роду службы были разобщены – Чепига с конницей находился в одних местах, а Головатый с пехотой в других. Потемкин в своем распоряжении говорит о желании войска, а не о выборе войском – все это придает несколько иной характер подробностям, переданным г. Короленко. Надо полагать, что, во-первых, общая Войсковая Рада не была собрана, по условиям распределения частями казаков по различным местам военных действий, но что деление на две партии было уже потому, что пешие казаки и конница были разъединены и находились под командой различных кандидатов в кошевые. Во-вторых, и при невозможности собрать общую Войсковую Раду те и другие казаки могли заявить свои желания таким лишь путем. А, в-третьих, помимо оценки военных качеств Чепиги казаками, на его стороне был, видимо, и Потемкин, который не только утвердил Чепигу кошевым атаманом, но и подарил ему дорогую саблю, как знак особого внимания к военным заслугам атамана. Не подлежит, наконец, никакому сомнению, что симпатии большинства казаков были на стороне Чепиги. Харько был популярнее Антона Андреевича благодаря своему личному обаянию на казаков, своей простоте и доступности для рядовых товарищей. К тому же Антон Андреевич Головатый не заявил себя в то время еще никаким военным подвигом и неприступную Березань взял с пешими казаками только спустя четыре месяца, 7 ноября. Таким образом, З.А. Чепига, попавши в положение кошевого атамана Черноморского войска, несомненно, был популярным между казаками лицом. Со своим конкурентом Головатым он был в отличных товарищеских отношениях. Начальство также благоволило к нему. Все это было весьма важно для неокрепшего, только формировавшегося еще войска. Требовалось, чтобы и свои уважали кошевого и доверяли ему, и чтобы сам кошевой мог при случае постоять за войско. Надо отдать честь З.А. Чепиге: он сумел удержать это почетное ответственное положение во все время войны с турками. Когда известный впоследствии генерал-майор Кутузов, не выказавший вообще в отношениях своих к казакам ни ума, ни такта, издал приказ, чтобы Чепига отправился с конными полками на соединение с бригадой походного атамана, донского полковника Исаева, то Чепига ответил Кутузову, что войско и сам он, как кошевой атаман, считают обидным подчинение их донскому полковнику. Тем не менее Чепига двинулся в назначенное ему место. Тогда Кутузов поднял целую историю, обвиняя Чепигу в неповиновении, о чем и донес Потемкину. Когда же выяснилось, что Чепига все-таки исполнил распоряжение Кутузова и указал ему лишь его ошибку, тогда Потемкин увидел, а Кутузов понял, что сам он попал впросак. Этот, в сущности ничтожный, служебного порядка случай только, понятно, поднял репутацию Харька в глазах казаков и кошевого атамана бригадира Чепиги в глазах военного люда. Чепига, в сущности, был не честолюбивый человек, и когда в отряде того же Кутузова у Тульчи в авангарде к Чепиге попал случайно полковник де Рибас и явился к нему, как к командующему, то Харько тактично отклонил это подчинение вежливого француза и предложил ему совместно действовать против неприятеля. Кошевой атаман дорожил главным образом честью и славой войска, и это ценили в своем батьке казаки, попадавшие обыкновенно с пеленок в военную обстановку. В течение всей турецкой войны Чепига командовал конницей и распоряжался всем войском, направляя пехоту, куда требовалось. Он участвовал со своими казаками в целом ряде стычек, крупных и мелких сражений, и нес главным образом передовую разведочную службу, отличаясь храбростью, опытностью и распорядительностью. Сам Кутузов в деле под Бендерами отдал должное черноморским казакам с их кошевым Чепигой за стойкость, мужество и храбрость. Когда Суворов брал Измаил, то поручил Чепиге вести на крепость вторую центральную штурмовую колонну. Под конец военных действий Чепига с казаками разбил значительный турецкий отряд и расстроил планы противников, уничтоживши засаду хана с татарами. Сам хан едва избежал плена. Впрочем, Чепиге и казакам помог тут следующий интересный случай. При первой же стычке с неприятелем казак Помело, из отряда Чепиги, столкнулся со своим братом, казаком Запорожской Сечи, осевшим в Турции. Турецкий запорожец предупредил брата, что турки и татары устроили засаду на казаков, и указал место засады татар. Чепига воспользовался этим указанием и не только не попал в засаду, но пошел в атаку на ханские силы, разбил ханские войска и гнал их до реки, за которой укрылся хан с уцелевшими татарами и некрасовцами. Участвуя лично в переселении казаков из-за Буга на Кубань, Чепига собственным примером подавал утомленным казакам уроки выдержки. Болезни и лишения во время пути так подействовали на некоторых казаков, что они решили возвратиться обратно за Буг. Кошевой батько убедил отказаться от этой мысли колебавшихся казаков и, улучшая по возможности их положение, сумел довести на место переселения все войско. Перед тем как расселить войско куренями по территории, Чепига вызвал в Екатеринодар всех атаманов и объехал с ними те места, где предполагалось расположить курени. Насколько можно судить по некоторым отрывочным историческим материалам, Чепига в таких случаях любил применять старинные запорожские порядки, при которых исполнительные действия производились или при помощи избранных войском лиц, или при участии казачества и Войсковой Рады. Когда в 1789 году, в самый разгар военных действий, Чепига узнал, что «по известиям, пехотная Черноморского войска команда служить по донскому не желает и сотников у себя избирать не хочет», то убедившему себя на раде конных казаков принять порядки донцов с расчетом на прибавку войску земли по Днепр и по Азовское море, просил и Головатого «привесть и пехотную команду о земле в единомыслие», для чего и послал от конницы пять атаманов с казаками на раду пехоты. Соглашение состоялось, как желал Чепига, «за подписанием общих рук». В 1794 году, по распоряжению нового временщика, графа Платона Зубова, Чепиге приказано было двинуться в Польшу с двумя пятисотенными полками Черноморского войска. Пока поляки шли обычными переходами в Польшу, Чепига успел побывать в Петербурге и представился Екатерине II. «Государыня, – по словам П.П. Короленко, – лаская старого и сурового воина, сама угощала его на обеде вином, виноградом и персиками». Такие люди, как Чепига, очень нужны были в ту пору, чтобы прижать вольнолюбивых поляков, хотя в свое время тот же Чепига вместе с запорожским кошем были сданы в брак. На месте действий командующий русской армией Суворов назначил Чепигу с казаками в корпус генерал-поручика Дерфельдена. В числе других сражений Чепига участвовал в штурме Праги, произведен был в чин генерала и получил орден Владимира 2-й степени. На этом и кончилась боевая карьера Чепиги. В 1795 году он возвратился с казаками обратно в Черноморию, а 15 ноября 1796 года умер от старости и болезней. Как возобновитель казачества и устроитель Черноморского войска, отличавшийся к тому же несомненными военными дарованиями и симпатичными чертами характера, Чепига надолго оставил по себе самые хорошие воспоминания в войске. Но и солнце не без пятен. Популярный казачий атаман унес с собой в могилу лично для него не крупные грехи, но характерные для тогдашней казачьей старшины. Следуя тогдашним обыкновениям и господствующему течению в правящей казачьей среде, Чепига не чуждался ни подарков от зависящих от него лиц, ни общераспространенных приемов наживы на счет младшего брата казака. В исторических материалах сохранились прямые указания на этот счет. Батько кошевой не умел разобраться в слагавшихся экономических взаимоотношениях двух классов казачества – старшин, или панов и казаков, или рядовой массы. Собственное его положение, как атамана, чины, ордена и вообще то обаяние, которым он был окружен, затемнили перед его умственным взором действительное положение дел. Чепига скорее не понимал, что сам делал и что творилось вокруг него, чем был подлинным противником интересов массы. Гораздо серьезнее были грехи Чепиги по отношению к казачьему самоуправлению. Исключив вместе с Головатым и Котляревским из органов казачьего самоуправления Войсковую Раду, создав без ведома и участия казачества основной акт казачьего самоуправления «Порядок общей пользы», Чепига тем самым нарушил основные начала казачьего самоуправления, подрубил, так сказать, тот самый сук, на котором сам сидел. Но тут Чепигу не грех уже попутал, а отсутствие развития и более широких воззрений на желательные формы казачьей жизни. Из казачьей истории нельзя вычеркнуть этой крупной ошибки кошевого Чепиги, но он, как и Головатый, был сыном своего века. Третьим членом Войскового Правительства, подписавшим «Порядок общей пользы», был войсковой писарь Котляревский. Пока живы были кошевой атаман Чепига и войсковой судья Головатый, войсковой писарь Котляревский как-то скрадывался за этими двумя крупными представителями Черноморского войска. Его точно не было, а если он и был, то как будто сам старался, чтобы его никто не заметил. Казалось, что он только пишет и пишет своим донельзя неразборчивым почерком или подписывает бумаги, а до жизни и людей ему нет никакого дела. Таким образом, получалось впечатление, что Котляревский замкнутый в себя, нелюдимый человек. На самом деле он не отличался ни простотой и доступностью кошевого батька Чепиги, ни импонирующим авторитетом судьи Головатого. Котляревский начал свою служебную карьеру в Запорожской Сечи. Он поступил в нее в 1760 году и ничем, по-видимому, не выявлялся из общей массы рядовых запорожцев. Точно так же, когда была разрушена Сечь и Потемкин начал приближать к себе бывших запорожцев, Котляревский не попал в число старшин, составивших почетную команду при новороссийском генерал-губернаторе. По крайней мере, в исторических документах не сохранилось указаний на этот счет. Он не участвовал также в формировании казачьих команд и восстановлении Запорожского казачества в иной форме. В то время, когда занимались этим другие – Белый, Головатый и Чепига, Котляревский нес скромные обязанности по администрации. Так, в 1777 году он служил в Самарском земском правлении, в 1783 году находился в распоряжении генерал-губернатора Азовской губернии Черткова. И лишь когда началась война с турками, Котляревский стал в ряды возоб-новленного Запорожского казачества. В продолжение всей войны он оставался на месте военных действий и участвовал в важнейших сражениях русских войск с турецкими – при взятии Очакова, Гаджибея, Аккермана и Бендер, в сражении под Килией, при истреблении турецкого флота под Измаилом, в штурме и взятии этой крепости. Когда русские войска перешли через Дунай, то с ними был и Котляревский, участвовавший в 1791 году в нескольких сражениях с турками и поражении их. За взятие Измаила Котляревский был произведён в чин подполковника. Последние два года Котляревский нес военную службу, будучи войсковым писарем. Когда в 1789 году было обнаружено небрежное и неумелое ведение дела войсковым писарем Подлесецким, то Черноморское войско «скинуло его с должности» и избрало на его место Котляревского. 2 июля 1790 года Потемкин утвердил войсковым писарем Котляревского. Писарем он был за Бугом, писарем перешел на Кубань и в роли писаря был одним из помощников Головатого и Чепиги при водворении Черноморского войска на местах. Наверное, его деятельность в этом отношении обнаружилась бы ярче и определеннее, если бы во главе правительства не стоял судья Головатый, влиявший на все важнейшие дела войска и затемнивший своим авторитетом не только поискового писаря, но и кошевого атамана. К тому же Головатый и Чепига были близки друг с другом, и недаром Котляревский впоследствии жаловался на них, выделив себя из их компании, несмотря на то что Войсковое Правительство состояло из трех лиц и этим третьим лицом был сам он. На обязанности войскового писаря, как известно, лежала вся переписка войска с правительственными учреждениями и лицами, а также с местными низшими органами управления. Между тем часто в этой переписке фигурировал один Головатый. В важнейших случаях он также или инспирировал, или же сам составлял документы. Столь важный акт, как «Порядок общей пользы», несомненно, принадлежит перу Головатого или, во всяком случае, он составлен под его диктовку и по его указаниям. Слог, которым написан «Порядок общей пользы», напоминает деловые произведения Головатого и резко отличается от витиеватых писаний Котляревского. Таким образом, деятельность Котляревского, как войскового писаря, в значительной мере подавлялась и затенялась энергичным и авторитетным влиянием Головатого на важнейшие, а часто и второстепенные дела войска. Вот почему, пока живы были Чепига и Головатый, Котляревский стоял как бы в стороне, особняком. Фигура и личность Т.Т. Котляревского ясно и определенно выяснилась лишь тогда, когда он был назначен кошевым атаманом. Произошло это таким образом. Когда умерла Екатерина II, то на коронацию Павла вой-ску предстояло послать своего представителя. В этот момент умер и кошевой Чепига, а войсковой судья Головатый, следующее по рангу за кошевым атаманом лицо, был в персидском походе. Поэтому в качестве старшего в войске на коронацию императора Павла представителем от черноморцев поехал Котляревский, третий член Войскового Правительства. Это обстоятельство решило дальнейшую судьбу войскового писаря. По-видимому, Котляревский понравился Павлу. Пока он был в Петербурге, умер избранный кошевым атаманом Головатый, и 27 июня 1797 года Павел назначил вой-сковым атаманом в Черноморское войско Котляревского. Это был первый случай в вой-ске, когда высшее правительство не считалось ни с выбором кошевого войском, ни с желаниями последнего. С этого времени не кошевые, а войсковые, как окрестил их Павел в рескрипте от 21 марта 1797 года, атаманы всегда назначались Высочайшей властью и казачество навсегда потеряло право на выборы батька-кошевого. После коронации Павла в Москве Котляревский возвратился в Черноморию вой-сковым атаманом. Его назначение атаманом, видимо, было встречено недружелюбно казачеством, хотя, может быть, только потому, что он был назначен, а не избран. В это время возвратились из персидского похода казаки, бывшие там с Головатым. Котляревский не сумел ни сам встретить, как это водилось в войске, измученных и исстрадавшихся в походе казаков, ни поручить другим это сделать. Казаки были неприятно поражены и возмущены. Когда же они заявили претензии на начальников, худо обращавшихся с ними в походе, и потребовали, чтобы им выданы были деньги, обещанные за выполненные ими для казны частные работы, и недоданное жалованье, а Котляревский отказался удовлетворить эти просьбы, ссылаясь на то, что это было дело прежнего начальства, то казаки заявили, что он не их кошевой атаман, так как войско не избирало его, и подняли ропот против начальства и существовавших казачьих порядков. И здесь Котляревский не нашелся, что сделать, чтобы успокоить войско. Мало того. Как только обострились отношения между Котляревским и казаками, он постыдно бежал из Екатеринодара в Усть-Лабу, а затем искусственно раздул обыкновенное недовольство обездоленных казаков в восстание и бунт. Это самый тяжелый грех Котляревского как войскового атамана. С назначением его войсковым атаманом и приездом из Петербурга он вообще сильно изменился. Если раньше он был замк-нутым и нелюдимым человеком, то теперь стал прямо недоступным и надутым вельможным паном. Попавши, по собственной вине, в невыгодное положение по отношению к войску и казакам, Котляревский сделал новую ошибку – 6 августа он двинулся с жалобами на казаков в Петербург. На этот раз Котляревский надолго остался в Петербурге. Несмотря на то что на черноморцев стали делать частые и жестокие нападения черкесы и что, следовательно, личное присутствие атамана настоятельно требовалось, Котляревский оставался в Петербурге и посылал лишь оттуда грозные, наполненные укорами письма в войско. Две причины, по-видимому, удерживали его в Петербурге. С одной стороны, он возбудил ряд важных, по его мнению, ходатайств перед Павлом Р† и ждал их разрешения, а с другой – находясь вблизи благоволившего к нему императора, честолюбивый атаман наверное рассчитывал на повышение, и действительно, он произведен был в чины сначала полковника, а потом генерал-майора. Может быть даже, второе обстоятельство имело большее значение, чем первое. 12 декабря 1798 года Котляревский воротился из Петербурга в Екатеринодар, не дождавшись ответа на свои представления императору Павлу. Но ставить в особую вину атаману его погоню за чинами едва ли можно. Тогда заражена была этой погоней вся казачья старшина, погребавшая казачье демократическое равенство под грудой дипломов на чины и ордена. Немедленно по приезде в Екатеринодар Котляревский обратился с чем-то вроде циркуляра или послания к войсковым и полковым старшинам, к куренным атаманам и всему войску. Этот длинный и донельзя витиеватый документ наполнен был упреками старшине и казакам. Вообще с того момента, как Котляревский был назначен войсковым атаманом, он лично от себя стал писать и писать, точно в нем с удвоенной силой воскрес дух войскового писаря. Этими писаниями он как бы нарочно устранял личные, непосредственные отношения к войску и его представителям. Что было тут главной причиной, личные ли свойства войскового атамана, его замкнутый характер, гордость и недоступность, или нежелание выслушивать упреки в глаза, но Котляревский, видимо, любил и предпочитал этот способ управления войском всем остальным. Справедливость требует, однако, сказать, что в этих писаниях было очень много горькой правды, и в этом отношении личность Котляревского становится более симпатичной и его взгляды получают исторический интерес. Если своих крупных предшественников – Чепигу и Головатого – Котляревскому было в чем упрекнуть, то тем более второстепенную казачью старшину, которая к грехам видных деятелей присовокупляла самые низменные побуждения. Когда до Котляревского дошли в Петербург вести о нападениях черкес на черноморцев, он писал «панам атаманам и всему куренному товариству», что причины слабого содержания границ заключаются в том, что при малом числе высылаемых на границу войск казаки «почти все наемные, нездоровые, малолетние». И действительно, в это время курени и старшина были грешны тем, что посылали вместо себя «границу держати» подставных и неопытных наемников. Войсковой старшине он прямо ставил на вид, что она обленилась, ничего для общества не делает и только расхищает войсковые земли. «Зная совершенно, – говорит он в своем последнем обращении к старшинам и войску, – колико за жизни покойных начальников войско претерпело угнетения и разорения разными образы, по умертвии оных, я переселения казаков с места на место приостановил, разделение земель и лесов уничтожил, рубить порядком лес каждому позволил, казаков употреблять в партикулярные работы запретил, винный откуп упразднил». Все это было верно, и со многими из неустройств можно было бороться путем улучшения выборного состава лиц, несших общественную службу в войске. Поэтому войсковой атаман имел твердую под своими ногами почву, когда обратился к войску со следующими словами: «Для заведения ж с нового года должного порядка, для всего войска полезного, все господа старшины и казаки соберитеся к своим куреням или в куренные селения и изберите из себя в куренные атаманы самых достойнейших людей из старших и знаменитых казаков, таковых, кои разумеют страх Божий, службу и хозяйственное распоряжение, с каковыми бы я возмог в войске устроить совершенный порядок». Этим путем войсковой атаман действительно мог устроить образцовый порядок. Значение выборного начала в этом отношении велико и могущественно. К сожалению, этой простой истины Котляревский или не хотел знать, или не понимал. Справедливо указывая в представлениях императору Павлу на крупные ошибки своих предшественников, или, правильнее, товарищей по Войсковому Правительству, Котляревский даже намеком не обнаружил отрицательного отношения к коренной из них – к произвольному уничтожению Вой-сковым Правительством Войсковой Рады. Так как документ об этом – «Порядок обшей пользы» – он подписал с Чепигой и Головатым, то, следовательно, тут он является совершенно солидарным с ними. Все остальные грехи «Порядка общей пользы» – усиление привилегий казачьей старшины, введение частной собственности на некоторые виды угодий и эксплуатация рабочих сил казака – были естественным следствием уничтожения этого органа самоуправления. Казаки ничего подобного не допустили бы на Войсковой Раде, да сама старшина не решилась бы на Раде устанавливать подобные порядки. Следовательно, казалось бы, что свои заботы об улучшении положения Черноморского войска Котляревский должен был начать с восстановления Войсковой Рады, как лучшего контрольного и творчески хозяйственного органа. Это было тем проще и легче сделать, что по этому поводу не требовалось входить с представлением к высшему правительству или Государю. Нужно было обращение к войску о выборах лучших куренных атаманов превратить в обращение о созыве Войсковой Рады, выработать соответственную форму и фактически на деле установить созывы Рады. Но у Котляревского или не хватало творческих способностей, необходимых на это, или, вернее всего, ему не по нраву приходились окормы самоуправления, представители которого могли бы критически относиться к его деятельности и контролировать ее. Скромный пан-писарь войсковой превратился в генерала, вкусил обаяния власти и обращался в своих посланиях к войску в таком высокомерном тоне, который не допускал и мысли о каком-либо контроле его действий. «Я вас всех воскрешаю, – обращался он к войску, – а вы меня умерщвляете. Видите, какая разница между вами и мною!» – восклицал он по поводу допущенного казаками персидского возмущения, в котором с особой силой выступили стремления казачества к возвращению старинных порядков самоуправления и вольностей. Насколько вообще далек был Котляревский от мыслей о возврате к той запорожской старине, при которой он начал свою деятельность, об этом можно судить по первому пункту мероприятий, которые он просил императора Павла осуществить для блага войска. Прежние начальники, говорит он, название Войсковое Управление неизвестно почему переменили на Войсковое Правительство. Вследствие этого Котляревский просил Государя Всемилостивейше повелеть в особой грамоте: «именовать вой-ско по-прежнему Кошем войска верных черноморских казаков, а начальникам оного именоваться, один по другому, кошевыми атаманами, яко таковое звание издревле сего рода казакам присвоенное и обольщающее их при напоминании древности достигать славных заслуг предков своих». Можно было бы принять эту, положенную Котляревским в основу своих ходатайств перед престолом, просьбу за насмешку над Черноморским войском, если бы «из-за нее не обнаружился ярко формалист-писарь и тщеславие бывшего запорожца повеличаться в древнем звании». Быть может, в свое время и Котляревский мечтал, живя в Запорожье, о том, что он, по избранию товариства, будет именоваться Кошевым атаманом Коша низового войска Запорожского. Тогда это имело еще свой смысл. Но теперь, как метко выразился сам Котляревский, это только «было обольщающее его напоминание древности». У настоящего представителя казачьих идеалов должны были быть иные представления и желания. Очевидно, войску Черноморскому требовались не обольстительные названия, а право на созыв Войсковой Рады, как высшего разумного органа казачьего самоуправления, и на широкое проведение в казачьей жизни выборного начала, как на основной принцип казачьего демократизма. Котляревский этого или не понимал, или, вернее, не мог понять в положении генерала и атамана по назначению, при своих примитивных политических воззрениях. А главное, он, как Головатый и Чепига, слишком уж был заражен поклонением форме, чинам и ранговым отличиям. Все это не позволяло Котляревскому быть видным историческим деятелем, сознательно понимавшим истинные интересы демократического казачества и неуклонно действовавшим в этом направлении. Одно верно понял и истолковал Котляревский. Он правильно оценил и определил те нежелательные последствия, к которым должно было привести нарушение «Порядком общей пользы» принципа войскового землевладения и распространение на некоторые виды земельных угодий «вечно спокойного владения», т.е. частной собственности. Бывшие начальники, т.е. Чепига и Головатый, говорит Котляревский в шестом пункте своих представлений императору Павлу, вместо того, чтобы оставить раз и навсегда все земли и угодья общественными, войсковым фондом, «напротив того, взяв они за себя выгоднейшими по частям лес и самую лучшую землю, последнюю роздали было по куреням и войсковым старшинам, предоставив право себе и каждому на собственное и потомственное владение. Таковым постановлением войско чувствительно утеснено, посеяно между ним разномыслие и несогласие и отнято средство к обзаведению себя хозяйством». Картина, характерная для людей времен Котляревского и не далекая от последующей действительности. Позже, конечно, утеснения стали еще чувствительнее, а посеянное отцами войска разномыслие и разногласие охватили казачество еще шире и «к отнятию средств обзаведения хозяйством» действительнее. Надо отдать справедливость Т.Т. Котляревскому: в своих воззрениях и действиях по этому кардинальному вопросу трудящейся массы он пошел дальше Антона Головатого, несмотря на явное по уму и способностям превосходство последнего. Но такова уж сила народных идеалов и идей. Она делает и слабых людей людьми мощными и выдающимися. В последний свой приезд на Кубань Котляревский деятельно занялся вопросом об улажении неприязненных отношений между казаками и черкесами. Конечно, и в этом случае он пустил в ход свою страсть к писанию. 11 февраля 1799 года он написал анапскому коменданту Осману-паше, поставленному над черкесскими народами султаном правителю, чтобы он «неприятельские от черкес на войско Черноморское набеги и грабительства строжайше запретил и похищенных у казаков рогатый скот и лошадей повелел возвратить, а за убитых казаков родственникам доставить справедливое удовольствие». К довольно убедительным письменным доводам Котляревский прибавил угрозы разорвать дружественные отношения с черкесами по границе. На этот раз письма и переписка возымели свое действие. Осман-паша принял со своей стороны меры. Черкесы перестали на время производить хищнические набеги на казачьи курени и укрепления, и население несколько вздохнуло от тревог и военных столкновений. В этом же 1799 году Т.Т. Котляревский обнаружил благородную черту в своей деятельности. Признавши себя больным и устаревшим, он решил предоставить место войскового атамана более молодому и деятельному представителю войска, о чем и просил императора Павла. Последний рескриптом 15 ноября 1799 года уволил старика-атамана от должности и предоставил ему выбрать преемника. Но и в заключительном акте своей деятельности Котляревский не возвысился до понимания идейных нужд войска, не указал на необходимость предоставить выбор атамана всему войску и не спросил даже мнения у последнего, но по личному своему желанию рекомендовал царю как лучшего своего преемника подполковника Бурсака. Правда, этот бывший запорожец оказался энергичным и деятельным наказным атаманом, но все-таки не избранником народа, всего войска. Если А.А. Головатый, при блестящем своем уме и способностях, не только не поддержал лучшего демократического учреждения в казачестве – Войсковой Рады, но и нанес, под влиянием классовых интересов казачьей старшины, основному принципу казачьего самоуправления последний удар, то не так богато одаренному духовными силами Т.Т. Котляревскому естественно было не заметить этой крупной и несправедливой исторической ошибки и принять на себя ответственную роль, свойственную лишь Войсковой Раде. Но в Котляревском, во всяком случае, до самых последних шагов его деятельности тлели еще искры исконных казачьих идеалов по основному народному вопросу – землевладению, и то немногое, что он сделал по этому вопросу, остается светлой страницей в казачьей истории. Таковы-то были те три главных в Черноморском войске лица – кошевой атаман З.А. Чепига, войсковой судья А.А. Головатый и войсковой писарь Т.Т. Котляревский, которые установили, без Войсковой Рады, основной акт по расселению черноморцев на войсковой территории, землеустройству и управлению. По смерти двух первых третий – Котляревский – отрекся от некоторых весьма важных пунктов этого акта, но в общем и по основному пункту – по выработке столь важного акта без Войсковой Рады и участия казачества – он остался солидарным с ними. Каковы же отличительные черты названного акта – «Порядка общей пользы»? Акт начинается установлением того факта, что составители его «избраны и утверждены» царицей и князем Потемкиным «для управления» Черноморским войском. В качестве таковых они, «вспоминая первобытное сего войска под названием запорожцев состояние» и применяясь к закону об управлении в губерниях, «постановили отныне навсегда» ряд положений, определяющих порядки управления войском. Таким образом, первое, что напрашивается на внимание – это, так сказать, самозваный характер акта. Ни правительство, ни войско не поручали кошевому атаману, войсковому судье и войсковому писарю составить какой-то безапелляционный акт – «Порядок общей пользы». Сделал это казачий триумвират сам и право на это основал, по собственному разумению, на своем избрании и утверждении высшей властью в должностях. Но избрание предполагает собой избирательный орган – Войсковую Раду. Куда же она исчезла из воспоминаний казачьих властей? О ней в «Порядке общей пользы» ни слова. Мало того. Казалось бы, что само «воспоминание» о первобытном Запорожском войске должно было напомнить им о Войсковой Раде, составлявшей «душу живу» всего запорожского быта и всех запорожских порядков. Однако и это обстоятельство не удержало казачий триумвират от чисто дискредитационного поступка – установления новых порядков «отныне навсегда». Точно этой гиперболой Чепига, Головатый и Котляревский хотели застраховать составленный ими документ от всякой критики, зажать заранее всем рты. Взявши, таким образом, на себя роль законодателей и утвердивши себя параграфом первым наказа, в этой роли «навсегда», войсковые правители установили следующие порядки управления войском. Войсковую резиденцию, как центральный пункт управления, решено устроить в Карасунском Куте на Кубани и назвать ее «градом Екатеринодаром». Здесь войско должно возвести сорок куреней для прибежища бездомовых казаков, а остальное население расселить по жребию куренными селениями на войсковых землях. Ежегодно, 29 июня, в день Петра и Павла, в куренях избираются атаманы, принимающие присягу «на верность должности». Куренные атаманы находятся безотлучно при куренях, делают наряды по службе, примиряют тяжущихся и разбирают «голословно», т.е. на словах, в порядке состязательного процесса, «маловажные ссоры и драки», а важных преступников представляют Вой-сковому Правительству. Все «старшины, какого бы ранга они ни были, и казаки», составляющие вместе курень, «да повинуются атаману и товариществу», а товарищество и атаманы, с своей стороны, должны почитать старшин и заслуженных казаков. В видах больших удобств управления решено все земли войска разбить на пять округов: 1) Екатеринодарский для местностей, тяготеющих к Екатеринодару, 2) Фанагорийский в Тамани для Фанагорийского острова, 3) Бейсугский в районе Бейсуга и Челбас до Ачуева, 4) Ейский по р. Ее и сопредельным местам и 5) Григорьевский со стороны Кавказского наместничества. Кроме Екатеринодара поэтому предположено было выстроить еще четыре города – Фанагорию, Бейсу, Ейский и Григорьевский. В каждом округе учреждалось окружное правление из полковника, писаря, есаула и хорунжего. Окружным правлениям присвоены печати с особыми изображениями: Екатеринодарскому – казак, водрузивший ратище в землю вместо присошек и стреляющий врага, Фанагорийскому – лодка, Бейсугскому – рыба, Ейскому – казак, стоящий с ружьем на карауле, и Григорьевскому – казак, сидящий на коне. В наказе не упомянуто, каким способом должны были формироваться окружные правления, – выборным или по назначению, но должностные лица обязаны были присягать на службу и немедленно исполнять приказания кошевого атамана и Войскового Правительства. Смена состава правления происходила ежегодно 29 июня. В частности, на окружные правления были возложены обязанности «попечения о заведении жителями хлебопашества, мельниц, лесов, садов, виноградов, скотоводства, рыболовных заводов, купечества и прочих художеств, к оживлению человеческому способствующих». А также «ссоры и драки голословно разбирать, обиженных защищать, свирепых укрощать, злонравных исправлять, сирот и вдов заступать и во всем им помогать, ленивых понуждать к трудолюбию, для распространения семейственного жития холостых к женитьбе побуждать, не покоряющихся власти и не почитающих старейших, по мере преступления, штрафовать, а содеявших важное преступление к законному суждению послать в Войсковое Правление». Окружные правления обязаны были посылать кошевому атаману и Войсковому Правительству еженедельные рапорты о состоянии округа, а в важных случаях экстренные донесения. Окружные правления должны были следить за исправностью вооружения и готовностью к военным действиям. «И чтобы на войсковой земле, за всяким делом, ездить, ходить, хлеба пахать, рыбу ловить, скот на пастьбу гонять без военного оружия никто не дерзал, а и кто в сем ослушным окажется, на том же месте штрафовать». Окружные правления следят за исправностью переправ, мостов и гатей, за пожарным делом, за ворами, разбойниками и передержателями, за эпидемиями и эпизоотиями, или скотскими падежами. Этим и ограничиваются обязанности служебного персонала по отношению к войску. О Войсковом Правительстве не говорится ни слова. Дальнейшая часть наказа посвящена вопросам общего характера, преимущественно формам владения. «Старшинам и казакам, – гласит наказ, – позволяется в городах и селениях, по желанию их, иметь собственные свои дворы, а в степи хутора и мельницы; при тех дворах, хуторах и мельницах заводить леса, сады, винограды, хлебопашество и скотоводство, а на приморских косах и др. удобных местах рыболовные заводы». Если бы наказ ограничился одним этим пунктом, тогда можно было бы говорить о том, что в основу земельных порядков войска положен был обычай вольной заимки. Каждому дозволялось вести теть или другой вид хозяйства на войсковых землях и угодьях. Но уже в следующем пунк-те наказа из ряда казачества выделяется казачья старшина. «В отменное воздаяние, – говорится в этом пункте, – старшинам, яко вождям-наставникам и попечителям общих сего войска благ, при своих хуторах сродственников и вольножелающих людей поселять дозволяется и определять им земли по штатной росписи». Присельщики эти считались «не подданными» старшин, а вольноживущими, могущими во всякое время оставить хозяев, «за исключением долгов», до уплаты которых они обязаны жить у хозяев. Но старшинам и казакам должны быть выданы открытые листы на «вечноспокойное владение» дворами, хуторами, мельницами, лесами, садами, виноградами и рыболовными заводами, с тем, чтобы на их владения никто не посягал и в землепользовании не утеснял. Иначе говоря, открытыми листами Войсковое Правительство сразу же попыталось ввести частную собственность на земли, принадлежавшие всему войску. После, как это видно из представления Котляревского, на этих частных землях началось и закрепощение вольноживущих людей. В заключительной части наказа установлены обязанности населения по отражению «закубанских зловредных сосед», воровских шаек. А на войскового есаула возложено наблюдение за всем этим и за правильным выполнением подлежащими властями повелений атамана кошевого и Войскового Правительства. Таковы основные черты «Порядка общей пользы». Составители наказа как бы расчленили исторически сложившееся казачье самоуправление. Совсем вычеркнули и замолчали основы этого самоуправления в виде Войсковой Рады, или вообще участия народа в распорядках внутренней жизни, и оставили самоуправление для мелкой казачьей общины – куреня, взгромоздивши на него властную старшину. А между тем сама жизнь выдвигала на первый план необходимость таких общественных форм, как Войсковая Рада, и значение таких жизненных начал, как избирательное право. Само правительство не сразу наложило руку на последнее. Белый и Чепига были избраны войском и утверждены в должностях Потемкиным. В грамоте от 19 апреля 1790 года Потемкин писал: «Утверждая в звании вой-скового атамана господина бригадира Чепигу и судьей господина полковника и кавалера Головатого, ожидаю представления и о прочих старшинах войсковых». Таким образом, всесильный временщик признавал практически необходимыми выборное начало для избрания не только высших правителей войска, но и второстепенных властей. Когда оставил должность войсковой есаул Сутыка, то новые выборы назначены были на 15 августа. Потемкин в таких случаях давал только открытый лист на утверждение в должности избранного. Третий войсковой атаман, Головатый, избран был хотя и не в порядке всеобщего избирательного права, но это уже было во времена императора Павла, который, однако, приказал избрать не одного, а четырех кандидатов на атамана и утвердил в этом звании Головатого. Еще чаще к выборному началу обращались как Войсковое Правительство, так и отдельные его представители. Когда Войсковое Правительство обратилось к Чепиге, бывшему в польском походе, с просьбой прислать ему голоса по выбору войскового есаула, то Чепига ответил, что выбор он предоставляет всем старшинам и обществу на месте, с непременным условием выборного срока на 2 или 3 года. Ордером войскового атамана от 19 ноября 1793 года на имя полковника Белого предписано было, чтобы кордонные старшины не мешались во внутренние дела сельского управления, а чтобы для этого избраны были сельские атаманы и писаря. Когда Головатому потребовалось в персидском походе передать в надежные руки войсковых волов и перевозку провианта и казачьих вещей, то он распорядился, чтобы казаки выбрали для этого особых артельщиков. Все это, казалось бы, должно было дать точку опоры авторам «Порядка общей пользы» для иной постановки управления войском, без особого риска учредители новых порядков могли если не удержать Вой-сковую Раду, то установить какой-нибудь посредствующий орган, в основе которого лежало бы выборное начало. Пренебрежение этим обстоятельством могло повести, как заранее об этом можно было сказать, к осложнениям и недоразумениям в массе. Это именно, как увидим ниже, и случилось впоследствии. Некоторым оправданием для Чепиги, Головатого и Котляревского могли послужить чисто политические соображения. Главари войска могли думать, что удержание Войсковой Рады, чисто демократического органа, должно было побудить правительство уничтожить и остальные казачьи вольности. Быть может, правителям и приходили в голову эти соображения, но несомненно также, что и сами правители были заражены своего рода своевластьем. Им не хотелось выпускать из рук преимущество своего служебного положения, тем более что живой пример такого порядка дел был у них налицо. По-видимому, главари Черноморского войска приспособляли порядки управления к порядкам, существовавшим у донских казаков. Самое название Войсковое Правительство заимствовано у донцов или, может быть, из грамоты Екатерины Второй от 30 июня 1792 года, куда, несомненно, попало это выражение как заимствованное у донцов. Но даже в скромных рамках куренной общины казачье самоуправление было сужено, низведено чуть ли не до одного права выбора атамана. Земельные порядки, наряды на службу, судебная часть и пр. отняты у общины и переданы казачьей администрации. А, главное, над сложившимися формами казачьей жизни сделана надстройка для высшего сословия казаков – для старшины, а для окончательного закрепления этой надстройки сделана попытка обращения лучших угодий из войсковой собственности в собственность частную. Вполне естественно, что, вместе с установлением новых порядков управления, с бесконтрольно дирижирующим панством во главе, сразу же обнаружились серьезные осложнения в столь важном деле, как расселение. Войсковое Правительство, взявши на свою ответственность установление форм управления и соединенных с ними порядков, не сумело сразу же разместить, как следовало бы, население по территории. Можно положительно утверждать, что Вой-сковая Рада иначе поставила бы дело и удовлетворительнее разрешила бы его. Само население, в лице своих представителей, на Раде решило бы чисто практический вопрос о наиболее целесообразном своем размещении в новом крае. Судя по историческим данным и указаниям А.М. Туренко, черноморцы, после того как передвинуты были из-за Буга на Кубань частями, организованными по пути следования в духе строго военной дисциплины, первоначально и поселены были по-военному. Войсковые правители приурочили местожительство населения не к краю, а к 24 кордонам, расположенным большей частью у Кубани близ черкес. В двенадцати кордонах – Александровском, Елинском, Ольгинском, Славянском, Протоцком, Копыльском, Петровском, Андреевском, Фанагорийском, при Сладком лимане, у колодцев р. Сасык и в устъе Кугоеи, поселено было от 34 до 95 дворов в каждом, или всего 674 двора, 1718 д. муж. п. и 1345 жен. п. В семи затем кордонах – Константиновском, Александринском, Павловском, Марьянском, Григорьевском, Платоногорском и у Бурлацкого брода – помещено от 107 до 195 дворов на каждый, или всего 882 двора, 2417 м. п. и 1994 ж. п. Наконец, при пяти кордонах – Воронежском, Великомарьевском, Екатеринодарском, Елизаветинском и Новоекатериновском – поселено от 226 до 565 дворов на каждый, или всего 1380 дворов с 3725 д. м. п. и 3175 д. ж. п. А всего, следовательно, зачислено было по кордонам 2936 двора с 7860 д. м. п. и 6514 д. ж. п., или 14 374 душ обоего пола. Неудобства такого приурочения жителей к кордонам сказались сразу. Казачье население, искони привыкшее к хуторским заимкам, естественно, направилось в разные стороны края и старалось, понятно, уйти в глубь степей подальше от Кубани и черкесов. Появились хутора и мелкие селения. Возникли разного рода Андреевки, Константиновки, Стояновки, Алексеевки, Захарьевки, Онуфриевки, Тимофеевки, Антоновки и другие, названия которых утратились потом бесследно. Черноморцы явно вышли из повиновения начальству и вели себя наперекор распоряжениям Войскового Правительства. Тогда Войсковое Правительство, опираясь на созданный им «Порядок обшей пользы», попыталось разместить население по куреням, намеченным в разных местах жеребьевкой. Картина расселения заметно изменилась. Появилось как бы некоторое приспособление поселений к местным условиям. Границы поселочных районов были вдвинуты глубже в степи. Местами, для водворения куреней, избраны были большей частью берега и излучины степных речек и степные урочища. Из 40 куреней оставлено у Кубани было только 8 – Васюринский, Корсунский, Пластуновский, Линской, Пашковский, Величковский, Тимошевский и Рогивский. С противоположной, северной стороны Черномории по р. Ее, намечено было также 8 мест для куреней Щербиновского, Деревянковского, Конеловского, Шкуринского, Кисляковского, Екатериновского, Незамаевского и Калниболотского, у Кугоеи, притока той же реки для куреня Кущевского, и при Сасыке, другом притоке Ей, для куреней Минского, Переясловского и Уманского. Вблизи, в вершине р. Албаши намечены были места для Ираклиевского и Брюховецкого куреней, по р. Тихенькой для Крыловского и у р. Челбасы для Леушковского куреня. Таким образом, целых 16 куреней поселены были в самой удаленной от Кубани и укромной части Черномории, вблизи Донской области. Остальные 16 куреней также были более или менее удалены от Кубани и черкесов внутрь края. По р. Большому Бейсугу намечены были места для куреней Березанского и Батуринского, по Малому Бейсугу для Кореновского и Дядьковского и по р. Кирпилям для Платнировского и Сергиевского. И эти реки также более или менее удалены от Кубани. Наконец, десять куреней размещены были в треугольнике между Кубанью, Азовским морем и перечисленными выше куренями. В урочище Сачи попали курени Поповичевский и Мышастовский, к Сухому лиману Ивановский, Нижестеблиевский и Вышестеблиевский, на Сухую Ангелику курень Полтавский, на Курки – Джерелиевский, Каневский и Медведовский и при постах Новогригорьевском и Широчанском – Титаровский курень. Такое, более целесообразное, с точки зрения хозяйственной колонизации края, размещение куренных селений было результатом предварительного объезда и знакомства с краем нескольких старшин во главе с кошевым батькой Чепигой. Но и на этот раз Войсковое Правительство потерпело неудачу. Очень многие курени оказались в топких и неудобных для ведения хозяйства местах. Потребовалось немедленное же перенесение целых куренных поселений в другие места. Началась та бесконечно долгая неурядица передвижений населения с места на место целыми поселениями, на которую справедливо потом жаловался Котляревский; но и когда умер Котляревский, многие из куреней все-таки находились не на своих нынешних местах; были курени, менявшие по нескольку раз места. Судя по современной карте, большинство куреней, как Деревянковский, Переясловский, Ирклиевский, Брюховецкий, Тимошевский, Джерелиевский, Каневский, Медведовский и пр., очутились потом за десятки и даже сотни верст от места своего первоначального поселения. Разумеется, население при этом разорялось и край плохо устраивался. Богатые черноморские земли и угодья на первое время пошли «не в руку казаку». Одновременно с размещением населения в куренных селениях на всей территории, Войсковое Правительство позаботилось устроить и резиденцию войска – город Екатеринодар. По рассказам одного из интеллигентных представителей современных адыхейцев, султана Девлет-Гирея, на том месте, где сейчас находится Круглик, был аул Кушьмезуко-уй, т.е. Кушьмезукова роща. Здесь жили бжедухи, главой которых был Кушьмезуко. Каждый раз, когда он переежал на левый берег Кубани и посещал здешние леса, то осенью он набирал обыкновенно полный башлык желудей и, приехавши домой, разбрасывал их вокруг аула. Таким образом, была выращена целая дубовая роща, превратившаяся со временем в лес, который русские назвали Кругликом, когда заняли вблизи место под Екатеринодар. С устройством этого последнего, черкесы вынуждены были выселиться из своего аула. Часть их перешла на левую сторону Кубани и расселилась между существовавшими здесь аулами. Потомки этих выходцев и теперь еще помнят, что когда-то их предки жили возле Круглика в ауле Кушьмезуко-уй. Другая часть горцев выселилась в Кабарду и образовала там аул Кушьмезуко, под каковым названием он и теперь существует. То же место черноморцы назвали Карасунским Кутом и основали здесь город Екатеринодар. Для этой цели был прислан землемер, придавший тот правильный, с прямыми улицами и кварталами план городу, который остался неизмененным и в наше время. Для возведения построек и занятия усадебных мест Войсковое Правительство установило известные порядки и правила. На занятие мест под усадьбы подавались заявления по начальству и только по получении разрешения производились постройки. Тот же порядок практиковался по отношению к лавкам и торговым заведениям. В короткое время Екатеринодар застроился жилыми строениями, но это были большей частью землянки, и домов, или «хат на верси», как значится в первом, статистическом описании Екатеринодара, было очень мало. В передней части города, к югу против излучины Кубани, была устроена крепость, напоминавшая своей фигурой Запорожскую Сечь. В центре огромного четырех-угольника оставлено было место для церкви, а по окраинам в четырех направлениях устроено было 40 куреней для бездомовой сиромы и служивших в строю казаков. Одной этой частью только и напоминал Екатеринодар старую Запорожскую Сечь. В самом же городе старшина сумела захватить лучшие места, предоставив рядовому казачеству довольствоваться глухими закоулками и топкими окраинами. Так перешли и осели на свои обетованные земли черноморцы. Глава V Хозяйственный быт и внутренняя жизнь Черноморцев Обетованные земли на Кубани представляли для черноморца выгоды в двух отношениях: во-первых, они отличались естественными богатствами, разнообразием и обилием угодий, а во-вторых, были обширны и свободны от заселения. Первого рода условия обещали хороший от хозяйства доход или, по тогдашней терминологии, добрую добычу; вторые гарантировали широкое распространение излюбленных форм хозяйства. Как известно, черноморцы, вместе с организацией и традициями Запорожья, несли на новые места и хозяйственные формы с прежней своей родины. Это были примитивные виды хозяйства – пастушеское скотоводство, с слабым развитием земледелия, рыболовство и охотничьи и звероловные промыслы. Судя по этим формам, отличительную особенность казачьего хозяйства составлял их натуральный характер. Все виды занятий сводились к добыванию предметов для непосредственных нужд хозяйства и семьи, как пища, одежда, корма для скота, строительный материал и пр. Накопление богатства выражалось в живом товаре и естественных продуктах – в скоте, пищевых запасах, одежде и предметах незатейливой домашней обстановки. Богатство народное было богатством местной природы. «Видел я прекрасное положение мест, порядочное заселение куренных слобод, изобилие скотоводства, в полях трав и хороший на посевах всход хлебов», – говорит Головатый в письме 4 мая 1795 года таврическому губернатору Жегулину. Тон и характеристика, вполне соответствующие тогдашнему экономическому укладу. Позже, в июне, Головатый сообщал графу Платону Зубову об удовлетворительном урожае хлебов и трав и своевременных полевых работах осевших переселенцев. Природа щедрой рукой рассыпала свои богатства. В этом году был особенно сильный разлив Кубани, покрывшей своими водами прибрежные низменности и степи на огромных пространствах. Вместе с разливом вод всюду зашла рыба, и «коропа было так довольно, что, – по свидетельству Головатого, – казаки, содержащие стражу, во время разъездов пиками и киями били эту рыбу и употребляли в пищу, совместно с тетерей казацкой, да и не голодны». 1795 год был третьим годом заселения Черномории и, следовательно, годом хозяйственного опыта, на основании которого можно было уже отчасти судить об экономических особенностях края. В Кубанском архиве сохранились очень интересные материалы по этому предмету. Таврический областной инженер, Василий Колчигин, посланный в Черноморию для межевых работ и разбивки планов под окружные города, должен был представить в Правительствующий Сенат карту Черномории и экономические примечания к ней. Набросав план последних, он послал их на просмотр Головатому, которого просил, – «по знанию его в экономии», – сделать свои замечания и пополнить упущенное. Получилось, таким образом, нечто вроде программы и описания по ней края. В пункте первом этого описания, по вопросу «О хлебопашестве, на основании испытания», говорится, что на зиму озимая пшеница и рожь, а весной яровая рожь, пшеница, ячмень, овес, гречиха, просо, горох, конопля и лен сеются на Фанагорийском острове, при Копыле, за Черной Протокой по Кубани, при речках Понуре, Керпилях, Бейсуге и Ее «с их отдельностями», и что все эти хлеба, если бывают весенние дожди, дают «чрезвычайный плод». В рубрике о птицах отмечено до 53 названий птиц или видов их. В то время в обилии водились еще тетерева, фазаны, стрепеты, лебеди, дрофы и другие ценные породы дичи. В третьей рубрике подробно описаны породы рыб, время лова и цены на рыбу и ее продукты. Порода красной рыбы – осетр, севрюга, стерлядь и белуга – в огромном количестве добывались в разных местах Черного и Азовского морей – на Фанагории, у Тамани, в лиманах, на косах, в Кубани и даже в таких степных речках, как Бейсуг, Челбасы и Ея. Белая же рыба – судак, тарань, лещ и короп – ловилась казаками в достаточном количестве всюду, где только была вода – и в морях, и в Кубани, и в степных речках, и в лиманах, и в озерах, и во всех тех местах, куда проникала вода во время разлива рек. Из белуги и осетра приготовлялись превосходные балыки, которые сбывались в Константинополь, в Еникале и в Россию по 5 р. 50 коп. ассигнациями за пуд, т.е. по 4 коп. серебром за фунт на наши деньги. Икра продавалась тогда по 4 р. 50 коп. ассигнациями за пуд, или, следовательно, по 3 с лишком коп. за фунт. По таким же соответственно низким ценам продавали казаки и все другие виды рыбы. Тысяча тарани стоила 1 р. 50 коп. ассигнациями, или 43 коп. серебром. Пуд белуги стоил на наши деньги 20 коп., пуд севрюги 23 коп., а пуд осетра около 35 коп., т.е. менее копейки фунт. Тысяча коропов в аршин размером продавалась по 21 руб., а так как короп в аршин размером весил не менее 20 ф., то, следовательно, фунт этой жирной и вкусной рыбы стоил около 1 / 10 копейки. Таким образом, рыба, по-видимому, составляла как главнейший пищевой предмет населения, так и видную статью в денежных доходах казака. Наряду с рыбопромышленностью казаки занимались и охотой на зверя. Волк, лисица и заяц давали казаку меха; кабаны, олени и козы – мясо. Но в материалах есть сведения, что, «помимо этих обычных зверей охотничьего промысла, в то время водились, как сказано в описании, водяные звери: в море тюлени, а в Кубани виднихи и бобер». Можно сомневаться, чтобы в Азовском и Черном морях встречался тюлень. Вероятно, тюленем ошибочно назван дельфин или морская свинья. Но наличность бобра на Кубани не подлежит ни малейшему сомнению. В материалах не только упоминается название этого зверя, но проставлена и цена на шкуру его. Шкура бобра и виднихи, т.е. выдры, продавалась по 7 руб. ассигнациями, или по 7 р. серебром на наши деньги, «в рассуждении, как сказано в описании, бледной на них шерсти»; мех же волчий ценился около 6 руб. на наши деньги, а лисий 10 руб., но меха сшивались из нескольких шкур. Казаки водили «российских, турецких и татарских заводов» лошадей, рогатый скот «российской, венгерской и волошской» породы и овец «русских, татарских и волошских». В материалах подробно перечислены названия лесных пород и плодовых деревьев, но эти названия не дают никаких представлений как о лесах Черномории, так и о садоводстве. Судя по другим данным, степной край черноморцев скорее был беден лесными и древесными насаждениями, чем богат ими. Казаки, во всяком случае, терпели нужду в лесе. Более серьезную статью промышленности составляла для казака соль. Добыча соли производилась казаками как для собственного потребления, так и для мены с горцами. Соль давали Ачуевские, Ахтарские и Керпильские озера, а также озера на Фанагории и в Ейской округе. Мена же ее черкесам производилась на трех меновых дворах: при Екатеринодаре, Ольгинском кордоне, на Гудовичевской переправе и при кордоне Андреевском на острове против Курок. Здесь казаки меняли «четверичек соли за два ржи, за четверик пшена или пшеницы». Мена же соли на груши, кислицы, орехи, каштаны, лук, чеснок, мед, ленчики для седел, бурки, циновки, сукно черное, белое и серое, черкески черные и серые, ратовища, пистолеты и ружья велась и по договорам». Замечательно, что черкесы, не имевшие пик или ратищ, поставляли, однако, казакам деревянные части этого оружия – ратовища. Черкесы привозили на мену также шкуры медвежьи, волчьи, лисьи, овечьи и диких кошек, стреляных диких свиней, пестрый кумач и бумажное полотно. Приведенные из описания данные представляют общую характеристику экономических особенностей того времени и заключают в себе характерные признаки состояния тогдашней культуры. Низкие цены на продукты указывают на натуральные формы хозяйства, а виды занятий свидетельствуют о зачаточном состоянии промышленности. Это – общая точка зрения на преобладающие виды хозяйства. В частности, отдельные виды хозяйства носили свои особенности. Казалось бы, что земледелие должно было составлять основное занятие населения. Земель удобных было много, потребность в хлебе велика, изолированное положение края ставило население в тяжелые условия получения продовольственных средств со стороны. Но хозяйственные формы были настолько примитивны, что земледелие не составляло еще преобладающего занятия. Земля была нужна казаку, но больше для других занятий, чем для земледелия. Поэтому и самые земельные порядки слагались под давлением этих преобладающих занятий. Для казаков важна была прежде всего полная свобода в хозяйственных предприятиях и в соединенном с ними обычае вольной заимки. На заимочном праве казак устраивал свои хутора, коши и зимовники, заимочным способом он ставил рыбные заводы, косил траву или камыш, выпасывал скот и т.п. В этом отношении порядки, установленные Войсковым Правительством, не были тяжелы для земледельца. Пустующих земель было много, и казак мог производить запашки, где хотел. Обыкновенно распашки велись небольшими полосами или нивами; посевы производились большей частью с весны; размеры посевов были невелики. Последнее отчасти объяснялось тем, что заселение края только начиналось; но казак вообще не любил в то время земледелия. Исторические акты свидетельствуют, что казаки, как в первые годы заселения края, так и впоследствии, нуждались в получении продовольственных средств со стороны. В первый год своего пребывания в крае казачье население так нуждалось в продовольствии, что правительство вынуждено было продолжать отпуск провианта из казны. Распоряжением графа Платона Зубова приказано было, ввиду недостатка и дороговизны хлеба в Черномории, продолжить отпуск населению провианта по 1‑е сентября 1794 года и взять для этого средства из доходов Таврической области. Помимо казны черноморцы добывали продовольственные средства и у своих соседей черкесов. На первых порах черкесы дарили даже казакам зерно для продовольствия и на посевы, но затем между ними и казаками установились постоянные торговые сношения в чисто натуральных формах, и казаки выменивали большей частью на соль черкесский хлеб. Одним словом, земледелие служило у черноморцев лишь подспорьем к другим отраслям хозяйства. В более стеснительных условиях оказался черноморский казак при обзаведении теми формами хозяйственной жизни, которые были до известной степени связаны с земледелием. Устройство хуторов и мельниц уже обставлено было некоторыми требованиями. Места под них давались по заявлениям и на определенных условиях. Обыкновенно предприниматель делал письменное заявление в Войсковое Правительство об отводе места. Войсковое Правительство наводило справки о возможности такого отвода, т.е. не было ли занято кем-нибудь другим это место, принадлежал ли предприниматель к тому куреню, которому указаны были земли, не грозила ли река подтопом соседним землям, если устраивалась плотина для мельниц, и т.п. Раз получались удовлетворительные справки, Войсковое Правительство разрешало устроить хутор или мельницу и выдавало, на основании «Порядка общей пользы», патент на «вечно спокойное и потомственное владение». Все это было, конечно, очень разумно и целесообразно, но, к сожалению, почти недоступно для массы. Подавляющее большинство населения состояло из бедняков, которые не имели средств для устройства хутора или водяной мельницы, требовавших больших затрат. Выгодами заимочного права пользовались, таким образом, одни богачи и казачьи старшины. Особенно много хуторов и мельниц устроили последние. Материалы войскового архива переполнены актами выдачи разрешений старшинам на устройство хуторов и мельниц. Рядовым казакам власти нередко отказывали в разрешениях под предлогом принадлежности их не к надлежащему куреню, близости других хуторов и пр. Но для старшин не существовало этих препятствий, и они устраивали хутора и мельницы на самых лучших местах. Некоторым старшинам выдавались акты на устройство хуторов в двух различных местах. Одним словом, старшинам отдавались преимущества перед массой, «яко вождям наставникам и попечителям общественных благ». Хотя Котляревский впоследствии и утверждал, что он уничтожил расхищение вой-сковых земель под хутора, но зерно было брошено в землю, и для развития его нашлись благоприятные условия. Дело было не в параграфе «Порядка общей пользы», допускавшем выделение земель под хутора на условиях частной собственности, а в том, что образовался уже целый класс, преследовавший определенные задачи в этом направлении. Последствия показали, что стремления этого класса сводились к обеспечению излюбленной у казаков формы хозяйства – скотоводства. В то время скотоводческое хозяйство представляло самый выгодный промысел благодаря обилию пустующих земель и превосходным пастбищам. Скотоводство тогда отличалось крайне примитивным характером. Главная масса животных выкармливалась на подножном корму. Не было ни капитальных хозяйственных обзаведений для содержания скота, ни искусственного кормления заранее заготовленными зерном и кормами. Зерно и сено давалось только упряжным животным; табунные же лошади, рогатый скот и отары овец круглый год ходили по пастбищам. В этом отношении ведение скотоводства у черноморцев ничем не отличалось от обычных форм у номадов. Те же табуны и стада, те же перекочевки, тот же надзор за животными, что и у номадов. Все усилия скотоводов направлялись на получение возможно большего количества приплода при наименьших затратах на дело. Скоту и скотоводу должна была помогать природа. Требовалось возможное разнообразие угодий и обширные, никем не занятые, пространства. И вот эти-то условия и стремилась закрепить за собой казачья старшина. Из документов видно, что под хутора чиновных казаков отводились пространства в 8, 10 и 12 верст в длину, при нескольких верстах в ширину. Впоследствии эти, и без того громадные площади обращались в десятки тысяч десятин запретной для массы земли. Черноморские паны всегда славились, как богатые и замечательные скотоводы. Они разводили тысячами голов лошадей и рогатый скот и десятками тысяч овец. А наряду с этим куренные селения стеснены были в угодьях, и масса бедняков совсем не имела скота. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Стоимость полной версии книги 89,90р. (на 09.04.2014). Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картойами или другим удобным Вам способом.

Приложенные файлы

  • rtf 8856391
    Размер файла: 1 003 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий