История зарубежной литературы Занятие 1


История зарубежной литературы XVII-XVIII веков
Практикум
Планы
Задания
Материалы
Практическое занятие №1
Классицизм и барокко в западноевропейской литературе XVII века. Эстетические программы. Трактаты Б. Грасиана и Э. Тезауро и «Поэтическое искусство» Н. Буало.
Вопросы и задания:
1.Проанализируйте фрагменты из трактатов теоретиков барокко Бальтасара Грасиана и Эммануэле Тезауро. Приведите определения острого («быстрого») ума и его свойств (прозорливость, многосторонность). Принцип сведения противоположного в эстетике барокко. Метафора как форма познания мира. Понятие прекрасного. Представление об эстетических достоинствах художественного произведения.
2. Как оценивает остроумие Буало? Разум и остроумие. Выделите строки в трактате «Поэтическое искусство», в которых Н. Буало говорит о роли Разума в творческом акте. Как конкретизируется принцип следования Разуму в трактате?
Как воплощается в трактате Буало пафос долженствования, идея порядка, дух строгой регламентации, дисциплины, незыблемого авторитета – руководящие принципы классицистической эстетики?
Что говорится о природе поэтического дара в 1-й песни Буало. Как это соотносится с определением поэтического дара у Грасиана?
Понятие прекрасного Чем обеспечено эстетическое совершенство произведения, по Буало?
Литература.
Грасиан Б. Остроумие, или искусство изощренного ума (см. Материалы к занятию)
Тезауро Э. Подзорная труба Аристотеля. Моральная философия // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т.2. Эстетические учения XVII-XVIII веков. М., 1964С. 624-630. (См. Материалы к занятию)
Буало Н. Поэтическое искусство / Пер. Э.Л. Линецкой. Вст. ст. и коммент. Н.А. Сигал. М., 1957. (См. Материалы к занятию)
История зарубежной литературы ХУ11 века/Под ред. Н.Т. Пахсарьян. М., 2005. – Гл. «Эстетические учения ХУ11 века», с. 25-62.
Пинский Л.Е. Бальтасар Грасиан и его произведения // Грасиан Б. Карманный оракул. Критикон. М., 1981. (См. Материалы к занятию)
Плавскин З. И. Испанская литература XVII – середины XIX века. М., 1978.
Голенищев-Кутузов И.Н. Романские литературы. Статьи и исследования. М., 1975. С. 326-342, 345-349 (См Материалы к занятию)
Штейн А.Л. Трактат о поэтическом стиле // Штейн А.Л. Литература испанского барокко. М., 1983.
Манифесты западноевропейских классицистов. М., 1980
Материалы к занятию
Трактат Бальтасара Грасиана (1601-1658) «Остроумие или Искусство изощренного ума» впервые был опубликован в 1642 году, второе расширенное издание вышло в свет в 1648 году. На первый взгляд, это сборник комментированных стихотворений: латинских, испанских, французских, итальянских и португальских. Но цель, которую поставил перед собой Грасиан, - изучить на множестве примеров природу остроумия. Это была попытка создать теорию остроумия, выработать правила для тонкого ума. В основе его концепции – понятие (consepto) и остроумие (как способ соединять и сопоставлять различные понятия). Возникновение понятия - это акт разума, устанавливающего связи между объектами.
Это одна из первых попыток теоретического осмысления нового направления в искусстве, которое позднее получило название барокко.
Бальтасар Грасиан
Текст воспроизводится по изданию: // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т.2. Эстетические учения XVII-XVIII веков. М., 1964. С. 694-700.
Остроумие или Искусство изощренного ума.
К ч и т а т е л ю
Некоторые свои труды я посвятил разуму, и совсем небольшую часть – искусству быть благоразумным; сей труд я посвящаю Уму, искусству остроумия, новой теории, которая хотя и озаряет светом своих тонкостей Риторику, однако еще не пылает ярким светильником; пока это еще бедные сироты, которые, не зная своей матери, идут в сыновья к Красноречию. Остроумие прибегает к помощи тропов и риторических фигур, коими оно пользуется, подобно инструменту, для более искусно отточенного выражения своих суждений; однако они находятся лишь в сфере материальной основы остроумия и в лучшем случае служат украшением мысли. /…/
Р е ч ь 1. Панегирик искусству и предмету.
Легко продолжать начатое другим – очень трудно создать что-либо новое и особенно нечто близкое к непревзойденному, однако ж не всякое продолжение есть движение вперед. Древние открыли метод силлогизма, искусство тропа; они определили остроумие… только как отвагу ума. Они довольствовались тем, что просто восхищались им…
Древние не задерживали своего внимания на остроумии, а следовательно, не размышляли о нем и тем более не давали ему определения. То были остроты, порожденные, скорее, усилиями ума, нежели искусством…
Всякое искусство требует направленности, особенно то, которое заключается в тонкости ума /…/
Осуждают самых хитроумных писателей за то, что остроты в их произведениях единичны, а не единственны в своем роде, и осуждают их за то, что остроумные суждения их похожи друг на, а друга: то одни решения, то возражения, то соотношения, то игра слов; и все это потому, что отсутствует настоящее искусство, к каким бы ухищрениям ума они ни прибегали, а наряду с этим отсутствует и разнообразие – великая матерь красоты.
Остроумие – пища души. /…/
Имеются люди с прекрасными умами, столь полными изящества, столь чуткими к утехам остроумия, что их с полным правом можно считать утонченными. Произведения их – это живая плоть с изобретательно-остроумной душой, тогда как есть другие произведения, подобные бездыханным трупам, что лежат в пыльных саркофагах, источенных червями. /…/
Мысль без остроты и суждений подобна солнцу, лишенному света и лучей, и те лучи, что сверкают на небесном своде, могут быть сравнены со светильниками ума.
В суждении и остроумии крайне нуждаются как проза, так и поэзия. /…/
Р е ч ь 2. Сущность просвещенного остроумия
Если восприятие остроумия придает репутацию орла, то по-настоящему острить способен лишь ангел – это занятие херувимов, возвышенное занятие человека, который возносит нас на недосягаемую высоту.
Это одно из тех явлений, которое более известно вообще, но которое трудно определить точно. Оно позволяет воспринимать себя, но не определить. Да отнесутся снисходительно к данному мною описанию его: ту роль, которую играет для глаза красота, для слуха – гармония, играет для ума понятие. /…/
Восприятие как первая и основная способность души постигать мир во всем его разнообразии возрастает при наличии мастерства и высокого умения. Искусство опирается на мастерство, для этого оно и было создано, и оно все время развивает и совершенствует это мастерство. Диалектика использует соотношение терминов, чтобы сформулировать аргументы, силлогизмы; риторика использует красоту слов, чтобы вырастить цветок красноречия, иными словами троп, фигуру.
Отсюда со всей очевидностью вытекает, что понятие и остроумие заключаются также в мастерстве. /…/
В отличие от рассудка ум не довольствуется одной только истиной, он требует еще красоты. Малосовершенной была бы архитектура, если бы сооружение было только прочным, необходимо, чтобы оно было красивым. Поэтому как в греческой и римской архитектурах радует глаз симметрия, так восхищает ум высшее мастерство в изящной эпиграмме умнейшего Сарате, посвященной Авроре:
Сей первый луч солнца не только первая
причина, начало и молодость дня,
но это божий свет, что отодвигает тьму
и даже в самом непостоянстве постоянен. –
Этот луч, что отстраняет вуаль с небес
и в сопровождении прекрасных явлений следует.
Нас не может усыпить ни гармония звуков,
ни даже дыхание весны.
И если бы вдруг уснули чувства
от пенья птиц и сверкания цветов –
что есть подтверждение его улыбки сквозь слезы,
то берегите эти уснувшие слезинки света,
чтоб вас не остановили ни эхо, ни краски,
ибо вместе идут и плач, и радость.
Благодаря этим приемам соприкасаются пределы познаваемого, и то, что мы хотим познать, выступает с большей силой. Взаимодействие, которое есть взлет остроумия в одном случае, может явиться балластом в другом. С искусной выдумкой составил Овидий, начертав на камне, который по-латыни назывался оникс … это изречение – Flamma mea - и переиначил его, написав раздельно: О nix, flamma mea - оно и на испанском языке звучит остроумно: О, снег, пламя мое!
Итак, это мастерство понятия есть блестящее согласование, гармоничное соотношение познаваемых явлений, выраженное в акте восприятия. /…/
Итак, мы можем, к счастью, дать определение понятию: это – акт восприятия, который выражает соотношение между объектами. Само созвучие, или мастерски выраженное взаимодействие, есть объективная тонкость…
Это соответствие родственно всем понятиям и охватывает все мастерство даже тогда, когда этот ум выражает противопоставление и несоответствие и имеет дело с искусственным сочетанием предметов.
Л.Е.Пинский
Эстетические принципы Грасиана
Трактат-антология «Остроумие, или искусство изощренного ума
Текст воспроизводится по изданию: Пинский Л.Е. Бальтасар Грасиан и его произведения// Грасиан Б. Карманный оракул. Критикон. М.: Наука, 1981. С. 512 - 517 (серия «Литературные памятники»)
В начале этого трактата автор не без удивления обращает внимание читателя на то, что еще «древние установили правила силлогизма, искусство тропа, но остроумие не трогали… Исследованием остроумия они не занимались» (1)*. Разработаны уже в античности теории мышления (логика) и красноречия (риторика), но все еще нет теории остроумия – его существа и приемов мастерства. Восполнению этого пробела посвящен новаторский его труд.
Суть остроумия, по Грасиану, состоит в «изящном сочетании, в гармоническом сопоставлении двух или трех далеких понятий, связанных единым актом разума» (2 – курсив Л.Е. Пинского). Тем самым устанавливается отношение остроумия как разновидности духовного творчества к логическому (истина) и художественному (красота). Подобно логическому, остроумие пользуется понятиями, являясь «актом разума» остроумца и обращаясь к разуму аудитории. Но в отличие от акта рассудка, от логического рассуждения, остроумие пользуется прямым сближением далеких понятий, тут же их «сочетая», непосредственно «сопоставляя» и таким образом открывая новую истину: остроумие не доказывает, как силлогизм, а только высказывает – предоставляя слушателю или читателю самому оценить правильность утверждаемой связи, полагаясь всецело на культуру «изощренного ума». С другой стороны, непосредственность связи, «изящность» сочетания, «гармоничность» сопоставления роднит остроумие с художественным творчеством, с наслаждением от созданий искусства, убеждающих, покоряющих нас интуитивно – одной своей красотой.Но эта красота, апеллирующая к нашей способности мыслить, не к органам чувств, как в изобразительных искусствах или музыке; это красота самой мысли, а не словесных форм ее выражения и украшения, не внешняя красота фигур, тропов, с которыми имеет дело риторика, искусство красноречия.
Теория остроумия у Грасиана, таким образом, как бы перебрасывает мост от логики к стилистике и эстетике, или, по школьно-традиционной терминологии Грасиана, от «диалектики», второй из «семи свободных наук» к третьей, к «риторике», - возвышаясь над ними обеими. «Остроумие тоже имеет свои доказательства, но если в логических главное – убедительность, а в риторических – красноречие, то здесь главное – красота» самой мысли (36). И «чем красота является для глаз, а благозвучие для ушей, тем для ума является остроумие» (2). А стало быть, в сфере проявления ума эстетически «царит острая мысль, повелевает остроумие» (1).
Трактат состоит из 2-х частей. В 50 главах («рассуждениях») 1-й части рассматриваются виды и приемы «простого» остроумия – так или иначе основанного на «аналогии», простом сопоставлении. Таковы каламбуры, сопоставления двух значений слова, которое тем самым становится обоюдоострым; остроумие толкования собственных имен или переосмысления ситуации (например, Цезарь, соскочив с корабля на берег Африки, упал, но тут же поправил дурную примету, воскликнув: Teneo te, Africa!- “Я захватил тебя, Африка»); остроумие неожиданно найденной связи, внезапных поворотов мысли, парадоксов, быстрых отповедей.. Сюда же относятся остроумные задачи, загадки, намеки, а также безмолвные ответы действием (например, разрубленный Александром Гордиев узел). Все это зиждется на эффектной находчивости, на живой изобретательности изощренного ума в сближении и прямом сопоставлении далекого.
2-я часть трактата из 13 глав посвящена «остроумию сложному», вымышленным историям (фабулам), в основе которых обычно лежит аналогия аллегорий, уподоблений отвлеченного (морального) конкретному (материальному): «уподобления – это основа всякого остроумия с вымыслом, его душа» (55). Сюда относятся эпопеи, которые «обобщают деяния всех смертных» в форме приключений, чаще всего фантастических, одной личности (героя): вечно прекрасная «Одиссея», например, - это «картина житейского странствования между Сциллами и Харибдами, Цирцеями, Циклопами и Сиренами пороков»(55); затем, метаморфозы – «уподобления природного и морального с помощью фантастического превращения субъекта в тот предмет, которому его уподобляют» (50); басни, а также параболы, где, в отличие от басен, добродетели и пороки имеют человеческий вид (57). Все эти аллегорические жанры словесного искусства тяготеют как повествовательные виды остроумия к моральной притче; родовым образцом ее может послужить притча об Истине, законной супруге Разума, которая, преследуемая вечной своей соперницей, нарумяненной и разукрашенной Ложью, призвала на помощь Остроумие, и оно посоветовало Истине «стать дипломатичной», надеть на себя платье Лжи, прибегая к разного рода приятным вымыслам, дабы иметь успех, так как «истина всухомятку невкусна», горькую правду надо подслащать: притча о значении остроумия, пользующегося условным вымыслом для успеха истины(55). Но существует еще и бессловесное остроумие фигуративное – загадочные рисунки, эмблемы, сопровождаемые девизами. /…/
Историками литературы книга Грасиана обычно оценивается как наиболее значительное и программное произведение для эстетики эпохи барокко… «Искусство изощренного ума» Грасиана в этом смысле сопоставимо с «Поэтическим искусством» Буало, художественной программой классицизма XVII века, причем более поздняя теория Буало во второй половине столетия уже направлена против чрезмерного культа остроумия у «прециозных», у представителей французского барокко. Полемическая заостренность испанского трактата, впрочем, также несомненна, хотя далеко не так явна, как у Буало. В 1639 году итальянец Перегрини опубликовал книгу «Об остроумии» (Delle acutezze), в которой порицает модное злоупотребление осроумием у современных поэтов как порчу вкуса. Через три года в трактате на ту же тему Грасиан явно имеет в виду своего предшественника-итальянца (не удостаивая даже указать его имя), с пренебрежением и вскользь упоминая о «чудовище, антиподе таланта», о «человеке, чей ум – бесплодная пустыня», высказавшем «не парадокс, а невежественное мнение, осуждающее остроты», тогда как «остроумие – это жизнь стиля, дух речей»; ибо «слова то же, что листья дерева, а острые мысли – его плоды» (60).
Современного читателя не может не удивить в этом трактате то, что высшим основанием искусства слова – больше того, высшей ступенью прекрасного в сфере всего духовного творчества, включая и искусства изобразительные, даже религиозную мысль, откуда чаще всего берутся примеры, - стало у Б. Грасиана «остроумие», одна из разновидностей комического, занимающая в художественном творчестве периферийное, даже переходное место. Но для Грасиана в этом переходном положении и сказывается синтетическая природа остроумия, его широта, приложимость ко всем видам умственной деятельности – и высота, обращенность к высшей и специфической способности человека, к уму, а не к зрению или слуху, телесным чувствам. Характерно поэтому, что подавляющее большинство приводимых в трактате Грасиана образцов осроумия не имеют никакого комического оттенка и об отношении остроумия к комическому вообще нет ни слова. Ибо в концепции Грасиана не остроумие является видом комического, а скорее само комическое во многих своих видах возникает как один из эффектов остроумия, которое «царит в сфере проявления ума» как высшая творческая сила.
Синонимами к понятию остроумия обычно служат у Грасиана изобретательность, новаторство: «необычное мастерство изощренного ума и великая способность создавать нечто новое» (47). Эстетический трактат Грасиана открывается декларацией: «Продолжать начатое легко, изобретать трудно, а по прошествии стольких веков – почти невозможно, да и не всякое продолжение есть развитие», декларацией, явно направленной против академической традиции в эстетике и искусстве, против банального «подражания – со всеми недостатками заменителя и отсутствием разнообразия»(1). «Восхищает только талант оригинальный» (51), изобретательная «смелость таланта» в «условном, вымышленном» (40). Искусство барокко было для современников модернистским «новым стилем», еретически отказавшимся от традиционных форм, норм, правил, и воспринималось как «неправильное» (откуда и название «барокко»), а противниками осуждалось как причудливая погоня за новизной, модное оригинальничанье.
*Здесь и далее число в скобках обозначает главу (Рассуждение) трактата
Эммануэле Тезауро
Текст воспроизводится по изданию: История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т.2. Эстетические учения XVII-XVIII веков. М., 1964. С. 624-630.
Эммануэле Тезауро (1592-1675), итальянский мыслитель и теоретик барокко, развивает теорию остроумия (универсальный эстетический принцип) в трактатах «Подзорная труба Аристотеля» (1654, 2-е доп. изд. 1670) и «Моральная философия» (1670) и распространяет ее на все виды искусства. Основа «острого ума» - метафора. Совершенство произведения обеспечивается оригинальностью и неожиданностью метафорических уподоблений. Истинный художник с помощью остроумия, направленного на обнаружение связей и соответствий, которыми наполнена Вселенная, может раскрыть божественный замысел.
Подзорная труба Аристотеля
[Об остроумии]
1
Многие ораторские, эпические, лирические и театральные произведения изящно разукрашены цветами остроумия, однако авторы, проявляющие быстроту и проницательность ума, не знают, что такое Остроумие /…/ Цицерон, которому стоило лишь отомкнуть уста, чтобы говорить остро, после длинных рассуждений заключил, что не искусство, а сама Природа – мать остроумия.
Меня воодушевил и вдохнул в меня великие надежды, побудив мой ум исследовать истоки этого искусства, божественный Аристотель… Изучающий должен силой своего ума до тонкости определить причины, по которым одни произведения прекрасны, другие же полны недостатков, и показать, почему одни порождают отвращение, а другие вызывают аплодисменты.
2
Природное Остроумие является дивной силой Разума, оно заключает в себе два естественных дара: Прозорливость и Многосторонность. Прозорливость проникает в самые дальние и едва заметные свойства любого предмета, следовательно: в субстанцию, в материю, форму, случайность, качество, причину, эффект, цель, симпатию, подобное, противоположное, высшее, низшее, а также в эмблемы, собственные имена или псевдонимы. Эти свойства в любом предмете находятся как бы свернутыми в клубок и затаенными, что мы и покажем в дальнейшем. Многосторонность быстро охватывает все эти сущности, их отношения между собой и к самому предмету; она их связывает и разделяет, увеличивает или уменьшает, выводит одно из другого, распознает одно по намекам другого и с поражающей ловкостью ставит одно на место другого, уподобляясь фокуснику в его искусстве. Все это не что иное, как Метафора, мать Поэзии, Остроумия, Замыслов, Символов и героических Девизов. Обладающий этим умением столь искусен, что может распознавать и сочетать самые отдаленные сущности/…/ Не без основания быстрые разумом люди названы божественными Подобно богу, они из несуществующего порождают существующее. Остроумие из невещественного творит бытующее, и вот – лев становится человеком, орел – городом. Оно сливает женщину с обличьем рыбы и создает сирену как символ ласкательства, соединяет туловище козы со змеей и образует химеру – иероглиф, обозначающий безумие. Поэтому некоторые из философов древности называли остроумный замысел частицею божественного разума, другие же – даром, ниспосланным богом тем, кого он возлюбил более других. /…/ люди одаренные естественно склонны к Остроумию, полагая, что острота ума и гений явления одного порядка. Эти явления особенно ясно выражены в живописи и скульптуре. Те, кто имеет в совершенстве подражать симметрии природных тел, называются ученейшими мастерами, но только те, кто творит с должной остротой и проявляет тонкое чувство, одарены быстротой разума. Таким образом, ни одна картина, ни одна скульптура не заслуживает титла гениальной, если она не является плодом острого разума. То же самое утверждаю я и о зодчестве, чьи адепты прослыли гениальными лишь благодаря остроумному проявлению способностей в их творениях. Это проявление наблюдаем в необычных украшениях, чью прекрасную игру мы видим на фасадах пышных зданий. Капители, изобилующие листьями, фригийские узоры, триглифы, фризы в колоннах дорического ордена, большие маски, кариатиды, термины, модильоны* – все это метафоры из камня, молчаливые символы, которые способствуют прелести творения, придавая ему таинственность.
*Термины (арх.) – статуи (бюсты), переходящие в листву и другие украшения на столбах; модильоны – консоли, которые архитекторы подставляют под желобы главного карниза.
МОРАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ
[об Иносказании]
Для того чтобы проявить Остроумие, следует обозначать понятия не просто и прямо, а иносказательно, пользуясь силою вымысла, то есть новым и неожиданным способом. Подобное выражение присуще поэтическим замыслам; они не истинны, однако подражают истине. Предположим, что вместо того, чтобы сказать любовь, ты скажешь – пламя. Ты выразил эту страсть не прямо, но иносказательно при помощи вымысла, живым выразительным и услаждающим образом.
Иногда Остроумие заключается лишь в одном удачном слове, как в приведенном примере, который не что иное, как простая Метафора. Порою Остроумие заключено в целое предложение, в сентенцию, законченную мысль, порою же выражено аргументом витийственно ухищренным, поэтому человека затейливого и меткого наш Философ** называет изысканным и грациозным.
** то есть Аристотель
[остроумное выражение]
Подобно тому как искусство софистов одинаково служит для выдумок смешных и серьезных, добродетельные свойства острой мысли предрасполагают и к забавному и к важному. Ты скажешь, если остроумное противополагается серьезному и одно вызывает веселость, а другое – меланхолию, как может быть остроумие серьезным и серьезность насмешливой? Как может быть веселость грустной и грусть веселой? На это я отвечу, что не существует явления ни столь серьезного, ни столь грустного, ни столь возвышенного, чтобы оно не могло превратиться в шутку и по форме и по содержанию. Есть ли более серьезное и возвышенное явление на свете, чем звезды небесные? Можно ли высказать более серьезную и поучительную мысль, чем следующая: звезды являются наиболее плотными и непрозрачными частями эфирного пространства, которые, отражая лучи солнца, становятся светящимися. Вот пример ученого предложения, однако не остроумного. Если же ты скажешь: звезды – это зеркала эфира, которые, хотя и не оставляют светящегося следа, становятся ночными солнцами лишь тогда, когда солнце расточает им свои любезности. Это та же доктрина, однако до некоторой степени выраженная метафорически как по форме, так и по содержанию, и чем более форма удаляется от прямого выражения, тем она становится более изящной, но в конце концов переходит в забавное. Остроумно и в то же время серьезно следующее предложение: звезды – священные лампады вечного храма божия. Прекрасна следующая сентенция: звезды – драгоценные узоры небесного павильона. Радостью исполнена фраза: звезды – блестящие цветы садов блаженных. Учена фраза: звезды – глаза небесного Аргуса, всю ночь следящие за смертными. Ужасающа фраза: звезды – небесные фурии, в чьих волосах вплетены сияющие змеи для того, чтобы не допустить злых на небо. Скорбью дышит фраза: звезды – печальные лики пылающей огнями траурной капеллы на погребении солнца. Напротив, забавным будет следующее речение: звезды – светлячки, порхающие в синеве небес. Еще забавнее сказать: звезды – фонари богов, всюду блуждающих ночью. Еще занятнее выражение: звезды – огарки, падающие с канделябра солнца. И, наконец, если ты превратишь небо в решето, то, вместе со Стильяни, ты скажешь в духе буффонады о звездах: светящиеся дыры небесного решета. На этих примерах ты можешь убедиться в том, что все эти предложения возможны лишь благодаря придуманной им остроумной форме, то есть с помощью Метафоры Пропорции, которая сходное заменяет сходным, но различным по содержанию; содержание это может быть в одних случаях более благородным, в других более низменным, в некоторых фразах прекрасным, в иных же безобидным.
Голенищев-Кутузов И.Н.
Буало барокко (Эмануэле Тезауро)
Текст воспроизводится по изданию: Голенищев-Кутузов И. Н. Буало барокко: Эмануэле Тезауро // Голенищев-Кутузов И. Н. Романские литературы: Статьи и исследования. - М.: Наука, 1975. - С. 326-333.
Знаменитый теоретик "новой поэзии" Эмануэле Тезауро (1591 - 1675) принадлежал по рождению к знатному дворянскому роду Северной Италии. Семья Тезауро жила литературными и научными интересами. Отец, граф Алессандро, придворный герцогов Пьемонтских, писал дидактические стихи. Известна его поэма, весьма ученая и не бесталанная, о шёлке и шелковичных червях. Брат Эмануэле, Лодовико, близкий друг и почитатель Марино, защищал неаполитанского поэта в статьях и письмах от нападок врагов. Эмануэле Тезауро вырос в атмосфере интеллектуальных интересов и получил тщательное и всестороннее образование, владел древними и новыми языками. Диапазон таланта Тезауро не менее широк, чем у Грасиана: он был не только теоретиком искусства и литературы, но также историком и философом-моралистом, драматургом и поэтом. Тезауро свободно писал на латинском языке. Его трагедии "Ипполит", "Эдип", "Эрменгильд" сначала были написаны по-латыни; спустя много лет (в 1661 г.) сам автор после основательной переработки перевел их на итальянский. Также по-латыни были набросаны план и некоторые части "Подзорной трубы Аристотеля". Это сочинение Тезауро совершенствовал в течение четырех десятилетий и также переписал его по-итальянски. Очевидно, он придавал очень большое значение своему трактату об остроумии и считал его главным трудом своей жизни. Не удовлетворившись первым печатным текстом 1655 г., он внёс во второе издание (1670) значительные исправления. "Подзорная труба Аристотеля" выдержала с 1655 до 1704 г. шесть изданий, не считая двух переводов на латынь (второй перевод сделан в 1714 г.).С 1631 г. Тезауро преподавал в доме князей Савойя-Карильяно и стал доверенным лицом Савойской династии, которую он защищал в своих исторических сочинениях, проявляя антииспанские настроения и итальянский патриотизм, редкий в эпоху государственного унижения и разобщения Италии. В свите князя Тезауро побывал во Франции и во Фландрии, незадолго до того завоевавшей свою независимость от Испанской монархии. До сорока четырех лет Тезауро состоял в ордене иезуитов, но затем покинул его и сделался обычным светским священником. Иезуиты не посмели удерживать в ордене влиятельного воспитателя наследного Савойского принца. Только обретя независимость, Тезауро начал издавать свои сочинения. В "Панегириках" ("Panegirici sacri", Турин, 1633) Тезауро набросал свои мысли о поэтике, более основательно и систематически разработанные затем в "Подзорной трубе Аристотеля"  HYPERLINK "http://www.philol.msu.ru/~forlit/Pages/Biblioteka_Boileau_baroque.htm" \l "1" 1. Для теории литературы барокко трактат Тезауро "Подзорная труба Аристотеля" столь же важен, как "Поэтическое искусство" Буало для французского классицизма. Как явствует уже из самого заглавия, Тезауро опирался на авторитет Аристотеля. Однако он с ещё большей ясностью, чем Грасиан, [док]азал, что следует ссылаться не на Поэтику Стагирита, а на его Риторику. Впрочем, и Риторика Аристотеля для него лишь отправной пункт. Античную поэтику Тезауро и Грасиан стремились заменить новой, не догматизируя, а основываясь на богатом опыте уже существующей литературы.  Тезауро настойчиво повторяет, что искусство быстрого разума независимо от логики и логических построений. Мир поэтических созданий, порожденных фантазией, живёт своими особыми законами, отличными от законов мышления  HYPERLINK "http://www.philol.msu.ru/~forlit/Pages/Biblioteka_Boileau_baroque.htm" \l "2" 2. Тезауро создал довольно стройное учение об Остроумии, "о его корнях, о высшем его роде, а также о главных его ответвлениях и видах". Важно найти истоки остроумия и показать "почву, его породившую". Цель своего исследования Тезауро видел в том, чтобы "до тонкости определить причины, по которым одни произведения прекрасны, другие же полны недостатков, и показать, почему одни порождают отвращение, а другие вызывают аплодисменты". Переводя его мысль на язык современной эстетики, мы бы сказали, что итальянский теоретик Сеиченто хотел определить содержание категорий прекрасного и отвратительного и сформулировать понятие эстетического идеала своего времени. Остроумие, создавшее произведения мастеров "нового искусства", Тезауро понимает как одно из проявлений Разума. Из двух главных качеств Остроумия - Прозорливости и Многосторонности - Тезауро особенно ценил последнее. Прозорливость проникает в затаённые свойства предметов: "в субстанцию, материю, форму, случайность, качество, причину, эффект, цель, симпатию, подобное, противоположное, одинаковое, высшее, низшее, а также в эмблемы, собственные имена или псевдонимы". Многосторонность же быстро схватывает все эти сущности и их соотношения, она "их связывает и разделяет, увеличивает или уменьшает, выводит одно из другого и с поражающей ловкостью ставит одно на место другого". Тезауро решается сравнить этот процесс с искусством фокусника. Все эти свойства присущи Метафоре, которая является "матерью Поэзии, Остроумия, Замыслов, Символов и героических Девизов". Люди, наделённые быстрым разумом, "кроме чудесных исключений, обычно несчастливы". И если житейски искушённая Прозорливость "ведёт людей к важным должностям и благоденствию" - "острота ума отправляет их в богадельни" (а то и на костры и в застенки инквизиции, - добавим мы). И тем не менее, продолжает свои рассуждения Тезауро, "многие предпочитают славу Остроумия всем благам Фортуны". Система быстрого разума и вся поэтика Тезауро держатся на Метафоре. В её высшем символическом значении Метафора становится последней целью Остроумия, которому приходят на помощь другие риторические фигуры, и прежде всего кончетто - уменье сводить несхожее. Пытаясь установить различные виды и роды Метафор и найти некую метафорическую иерархию, Тезауро обращается не только к литературе, но и к современному зодчеству. Простое подражание симметрии природных тел не способно вызвать к жизни гениальные картины или скульптуры. Только те создания заслуживают "титла гениальных", которые являются "плодом острого разума". Это проявление Остроумия наблюдается в необычных украшениях на фасадах зданий, в капителях колонн... и Тезауро перечисляет признаки барочного стиля в архитектуре: "капители, изобилующие листьями, фригийские узоры, триглифы, фризы на колоннах дорического ордена, большие маски, кариатиды...". Он называет их "метафорами из камня, молчаливыми символами, которые способствуют прелести творенья, придавая ему таинственность". Остроумная изощрённость архитекторов заставляет саму Природу завидовать созданиям их рук. Таким образом, украшения ведут человека к постижению символической метафоры, но это только первый шаг. Украшения переходят в большую архитектуру, составляют с ней одно неразрывное целое. Атрибуты вооружения эпохи барокко, призванные изумлять и устрашать противника, Тезауро называет "жестокими метафорами человекоубийства". Вкус эпохи сказывается в любовании автора деталями убранства интерьеров, мелкими украшениями, не связанными непосредственно с зодчеством, фигурной чеканкой на золотых и серебряных вазах, узорным шитьём драпировок, инкрустациями, резьбой по камню, даже формой и узорами блях на сбруе лошадей, если они исполнены рукою мастера. Перефразируя слова Пастернака, можно было бы сказать, что Тезауро возлюбил "бога деталей". Тезауро произносит похвалу эмблемам, к которым он причисляет также египетские иероглифы. Эмблемы представляют ещё одну из ступеней, ведущих к постижению символической Метафоры, Эмблемы, имеющие глубокий моральный смысл, надо использовать как воспитательное средство, их следует выставлять всюду, где бывает большое стечение народа: во дворцах, в общественных местах, на галереях и площадях. Этому совету последовал Пётр Великий, выставляя эмблемы с объяснениями - для общей пользы, поучения и просвещения (например, в Летнем саду). Впрочем, Пётр считал эмблемами и мифологических богинь. Эта практика Петра, как и любовь русского XVIII века к эмблематике, уходит корнями в эпоху барокко  HYPERLINK "http://www.philol.msu.ru/~forlit/Pages/Biblioteka_Boileau_baroque.htm" \l "3" 3.Остроумный замысел (кончетто) Тезауро объявляет божественным, так же как и "быстрых разумом" творцов искусства. "Из несуществующего они творят существующее, из невещественного - бытующее, и вот - лев становится человеком, орёл [-] городом. Они сливают женщину с обличьем рыбы и создают сирену как символ ласкательства, соединяют туловище козы со змеёй и образуют химеру - иероглиф, обозначающий безумие". Внешние изображения должны способствовать выражению разнообразных душевных состояний и открывать разуму новые проблемы. Этому служат немые произведения живописцев и скульпторов, затем драма, где эффект выразительности усиливается словом и жестом, картина, сопровождаемая девизом или иным объяснением, и, наконец, пантомима. Жизнь не только сон, считает Тезауро, она - театральное действо. Отсюда проистекает требование в искусстве декоративности, яркости, неожиданности, воздействующих на все чувства человека. Тезауро стремился построить теорию искусства, которая вела бы к постижению всемирного символа, Божественной Метафоры, восходя по ступеням познания от видимого к ощущаемому, от ощущаемого к произнесённому слову и музыкальной фразе, от внешнего к сокровенному. Вершиной искусства следует считать звучащее слово, которое Тезауро торжественно называет "поэмой бога". Эта идея восходит к неоплатонику Плотину. Марино, так же как Тезауро, уверял, что слово - поэма и что ангелы говорят только стихами (напомним, что Данте вообще не наделяет ангелов даром речи). Быстрый разум, или гений, Тезауро понимает как способность, аналогичную творческой способности бога. Подобно богу, гений творит образы и миры. Не есть ли сам вседержитель - "остроумный оратор", который смеётся над людьми и над ангелами, предлагая разные героические предприятия, символы фигур и высочайшие свои кончетто? - вопрошает Тезауро. Гениальность свойственна не только людям, она заложена и в природе. Одарённая гениальными мыслями, природа изображает на огромном голубом щите небес символы и остроумные свои тайны. Посвящённый в тайны природы постигает её остроумные замыслы, выраженные в числах, то звучащие, то немые. Сам господь бог создает мир метафор, аналогий и кончетто, которые представляются непосвящённым простыми украшениями, в то время как речь идёт о сотворении мира! Эти сравнения, метафоры и кончетто почерпнуты из неисчерпаемых запасов мировой аналогии. Мы видим, таким образом, что Метафора Тезауро имеет мало общего со значением этого слова в эпоху Ренессанса. В философии Тезауро качествами бога нередко наделяется природа, вообще его представления гораздо ближе к античному пантеизму и неоплатонизму, чем к средневековому христианству. Нельзя не отметить удивительной идеологической близости Тезауро и Марино. Бог для них - искусный ритор, дирижёр, художник, рядом с которым становятся наделённые острым разумом мастера искусств. Человек - природа - бог становятся как бы в один ряд, все они божественны, все они способны к творчеству и наделены гениальностью. Ощущение этого слияния, этого единства, этих взаимных переходов - ибо между богом, природой и человеком исчезают границы - является характерной особенностью философской мысли Сеиченто. Из подобных концепций рождалось творчество итальянских маринистов и английских поэтов метафизической школы. Наиболее последовательно из всех теоретиков барокко Тезауро разработал учение о сходимости несходимого, о Метафоре, связывающей силою творческого Остроумия предметы или идеи, кажущиеся бесконечно далёкими. Тезауро привлекало всё, что может удивить неожиданностью, и, конечно, научные открытия его времени. В "Подзорной трубе Аристотеля" он пишет: "Я не знаю, был ли ангелом или человеком тот голландец, который в наше время при помощи двух шлифованных стёкол - малых зеркал, вставленных в высверленный тростник, перенёс этими крылатыми стеклами человеческое зрение туда, куда не может долететь и птица. С ними мы пересекаем моря без парусов, и при помощи их мы видим корабли, леса и города, избегавшие ранее наших своевольных зрачков. Взлетев на небо со скоростью молнии, через это стекло мы наблюдаем солнечные пятна, нам открываются рога вулканов на теле Венеры, нас изумляют горы и моря на Лунном шаре, мы считаем малышей Юпитера. То, что бог от нас скрыл, открывает нам маленькое стеклышко!" Так восторженно говорит Тезауро о победе человеческой мысли и изобретательности над пространством и проникновении с помощью телескопа в загадки нашей солнечной системы. Открытия астрономов конца XVI - начала XVII в. поражали воображение не одного Тезауро, но многих писателей и художников Сеиченто. Новые научные представления претворялись в художественные образы у Марино ("Адонис"), у флорентийского живописца Лодовико Чиголи (фреска "Ассунта" в Санта-Мария Маджоре), в поэме Томмазо Кампаилли "Адам" (Рим, 1637) и других произведениях пера, резца и кисти. В трактате "Моральная философия" Тезауро снова возвращается к проблеме Остроумия. Одним из свойств Остроумия объявляется иносказание: "Чтобы проявить Остроумие, следует обозначать понятия не просто и прямо, а иносказательно, пользуясь силою вымысла, то есть новым и нежданным способом. Подобное выражение присуще поэтическим замыслам: они не истинны, но подражают истине".Способность соединять важное и забавное, смешное и печальное Тезауро объявляет также одним из главных признаков Остроумия: "Ты скажешь, если остроумное противополагается серьёзному, и одно вызывает весёлость, а другое - меланхолию, как может остроумие быть серьёзным и серьёзность насмешливой? На это я отвечу, что не существует явления ни столь серьёзного, ни столь грустного, ни столь возвышенного, чтобы оно не могло превратиться в шутку и по форме и по содержанию"  HYPERLINK "http://www.philol.msu.ru/~forlit/Pages/Biblioteka_Boileau_baroque.htm" \l "4" 4. Мы уже говорили о сочетании трагического и комического в произведениях писателей позднего Ренессанса и Сеиченто. Напомним, что Тезауро писал тогда, когда творческая деятельность Шекспира и Сервантеса была закончена. Он оправдал то, что уже существовало, но первый заметил эти явления как теоретик.Любопытно, что, приводя в "Моральной философии" примеры разнообразной стилистической подачи одной мысли, Тезауро обращается к "астрономической тематике" и научным представлениям своего века о Вселенной. Нижеследующий пассаж можно рассматривать как руководство поэтам и писателям "нового искусства" и как образчик жанровых возможностей и богатства стилевых приемов барокко: "Есть ли более серьёзное и возвышенное явление на свете, чем звёзды небесные? Можно ли высказать более серьёзную и поучительную мысль, чем следующая: звёзды являются наиболее плотными и непрозрачными частями эфирного пространства, которые, отражая лучи солнца, становятся светящимися. Вот пример учёного предложения, однако не остроумного. Если же ты скажешь: звёзды - это зеркала эфира, которые, хотя и не оставляют светящегося следа, становятся ночными солнцами лишь тогда, когда солнце расточает им свои любезности, - это та же доктрина, однако до некоторой степени выраженная метафорически как по форме, так и по содержанию, и чем более форма удаляется от прямого выражения, тем она становится изящнее, но в конце концов переходит в забавное. Остроумно и в то же время серьёзно следующее предложение: звёзды - священные лампады вечного храма Божия. Прекрасна следующая сентенция: звёзды - драгоценные узоры небесного павильона. Радостью исполнена фраза: звёзды - блестящие цветы садов блаженных. Учёна фраза: звёзды - глаза небесного Аргуса, всю ночь следящего за смертными. Ужасающа фраза: звёзды - небесные фурии, в чьих волосах вплетены сияющие змеи для того, чтобы не допустить злых на небо. Скорбью дышит фраза: звёзды - печальные лики пылающей огнями траурной капеллы на погребении солнца. Напротив, забавным будет следующее речение: звёзды - светлячки, порхающие в синеве небес. Ещё забавнее сказать: звёзды - фонари богов, всюду блуждающих ночью. Ещё занятнее выражение: звёзды - огарки, падающие с канделябра солнца. И, наконец, если ты превратишь небо в решето, то вместе со Стильяни ты скажешь в духе буффонады о звёздах: светящиеся дыры небесного решета. На этих примерах ты можешь убедиться в том, что все эти предложения возможны лишь благодаря приданной им остроумной форме, то есть с помощью Метафоры Пропорции, которая сходное заменяет сходным, но различным по содержанию; содержание это может быть в одних случаях более благородным, в других более низменным, в некоторых фразах прекрасным, в иных же безобидным"  HYPERLINK "http://www.philol.msu.ru/~forlit/Pages/Biblioteka_Boileau_baroque.htm" \l "5" 5.Форма выражения и содержание связаны неразрывно; когда меняется одно, неизбежно изменяется и другое. Не пустую игру риторическими фигурами, не мастерство ради мастерства, кончетто ради кончетто декларирует автор "Моральной философии". Выбирая систему выражений, писатель должен думать, пригодна ли она для того содержания, для той эмоциональной тональности, которые он хочет передать, соответствует ли жанру данного конкретного произведения.Эстетические идеи и наблюдения рассыпаны и в других произведениях Тезауро, написанных красочным, образным языком. Как прозаик Тезауро следует рецептам, им же самим составленным.В Италии XVII столетия Тезауро пользовался большой известностью. Когда же в конце столетия восторжествовала новая литературная школа - Аркадия, объявившая войну всем проявлениям барокко, Тезауро был забыт на родине; быть может, только в Турине, столице Сардинского королевства, ещё читали старого мыслителя. В моду вошли легкомысленные божки Аркадии, вдохновлявшие стихотворцев на довольно посредственные сонеты и полные ложного пафоса оды во вкусе Кьябрера. Всё же в 1704 г. в Тревизо (Венецианская область) вышла шестым изданием книга Тезауро "Моральная философия, происходящая из высокого источника великого Аристотеля Стагирита". Вероятно, с этого издания был сделан в 60-х годах XVIII в. русский перевод Стефана Писарева и Георгия Дандола, напечатанный в типографии Академии наук  HYPERLINK "http://www.philol.msu.ru/~forlit/Pages/Biblioteka_Boileau_baroque.htm" \l "6" 6.Примечательно, что "Моральная философия" переводилась непосредственно с оригинала двумя переводчиками: русским и итальянцем. В предисловии к первому тому Писарев пишет, что перевод сочинения знаменитого Тезауро осуществлён во исполнение заветов Петра, который говорил в 1714 г. при спуске на воду военного судна: "Историки доказывают, что первый и начальный наук Престол был в Греции, откуда, по несчастью, принуждены они были убежать и скрыться в Италии, а по малом времени рассеялись по всей Европе; но нерадение наших предков им воспрепятствовало и далее Польши пройти их не допустило...". После этого упрека предкам, по чьей вине в России не было Возрождения, Пётр сказал: "...я чувствую некоторое в сердце моем предуведение, что оные науки убегут когда-нибудь из Англии, Франции и Германии и перейдут для обитания между нами на многие веки". Переводчик выражает надежду, что книга Тезауро, по всей Европе прославленная, принесёт большую пользу русским людям, наставляя, как следует "разумно рассуждать, пристойно говорить и честно поступать", и окажется весьма нужной для воспитания наследника престола цесаревича Павла.Таким образом, как мы видим, интерес к итальянским и испанским писателям барокко прочно держится в России с конца 30-х годов XVIII в., возрастая по мере приближения предромантической поры. Мы думаем, что изучение судеб испанской и итальянской литературы в России (Грасиана, Тассо, Метастазио, Марино, Тезауро) изменит картину всеобъемлющего русского классицизма XVIII столетия, созданную воображением некоторых наших литературоведов.
ПРИМЕЧАНИЯ1. Сравнительный анализ обоих трактатов, сделанный Раймонди, выявил наличие в них многих близких мыслей и схожих мест. См.: Raimondi E. Letteratura barocса. Studi sul Seicento italiano. Firenze, 1961, p. 51-75.  2. Взгляды Бенедетто Кроче на значение эстетических идей Тезауро и других теоретиков барокко претерпели основательные изменения, эволюционируя вместе с его собственными представлениями о рядах познания, соотношениях интуиции и логического мышления. В "Проблемах эстетики" неаполитанский философ и историк литературы заявляет, что именно Тезауро и Грасиан заложили основы идеалистической эстетики XVIII и XIX столетий, именно они первые отделили логическое утверждение от формы литературного выражения (идентифицируемого Кроче с лежащей в основе эстетического освоения действительности интуицией). На странице 342 (издания 1957 г.) читаем: "Подобно тому, как Тезауро был прав по сравнению со Сфорца Паллавичини, Орси и Муратори, так же он прав против мнения Менендеса-и-Пелайо и против меня".Забытый в XIX в. Тезауро в последние 30-40 лет попал в центр внимания исследователей литературы барокко. См.: Anceschi L. Le poetiche del Barocco letterario in Europa.- В кн.: Momenti e problemi di storia dell' Estetica. Parte prima. Milano, 1959, p. 435-546; Donate E. Tesauro's poetics: through the looking glass. - "Modern language notes", Baltimore, 1963, vol. 78, N 1, p. 15-30.  3. Ещё в 30-х годах XIX в. И. С. Тургенев зачитывался книгой "Эмблемы и символы", напечатанной по заказу Петра в Голландии в 1704 г. и переизданной Н. М. Максимовичем-Амбодиком в 1788 и в 1809 гг. по образцу барочных сочинений на эту тему. Описание этой книги Тургенев дает в письме А. Бакунину и А. П. Ефремову от 15 сентября 1840 г. и в XI главе "Дворянского гнезда". Сочинения по эмблематике XVII-XVIII столетий, в свою очередь, восходят к трактату Андреа Альчиати "Emblemata" (1531), выдержавшему более 150 изданий.  4. La filosofia morale derivata dell'alto Fonte del grande Aristotele Stagirita... In Trevigi, 1704, p. 316.  5. La filosofia morale derivata dall'alto Fonte del grande Aristotele Stagirita..., p. 316-317.  6. Философия нравоучительная, сочинённая графом и Большого Креста Малтизским кавалером Эммануилом Тезауром. Переведена с итальянского языка статским советником Стефаном Писаревым и коллежским ассесором Георгием Дандолом. Ч. 1-2. СПб., при Имп. акад. наук, 1764-1765. Напечатана на счёт С. И. Писарева. Тираж первой части - 2003, второй - 1030 - по тем временам немалый.    наверх

Никола Буало «Поэтическое искусство» (1674)

Никола Буало (1636-1711) – поэт, автор сатир и посланий, литературный критик, теоретик классицизма. Его стихотворный трактат «Поэтическое искусство» проникнут духом полемики с прециозной литературой, высокопарностью и вычурностью барочной поэзии. Буало опирался на эстетические суждения своих предшественников и современников: Франсуа Малерба, Франсуа Ожье, Жана Шаплена, Пьера Корнеля, Жана Расина и др. Но впервые представления об эстетическом идеале, о назначении поэзии, о гражданской ответственности писателя, учение о системе жанров соединились в цельной, последовательной, четко разработанной программе. И то, с каким блеском она воплощена, с какой ясностью, четкостью, лаконизмом излагаются мысли, в метких, афористичных, легко запоминающихся формулах, объясняет, почему потомки приписали классицистическую доктрину одному Буало.
«Поэтическое искусство» Буало стало официальным кодексом, книгой хорошего вкуса для всей Европы. «Критическая поэтика» немецкого теоретика классицизма Готшеда, «Опыт о критике английского классициста А. Попа – это во многом пересказ Буало. В России первым переводчиком «Поэтического искусства» был В.К. Тредиаковский, под влиянием Буало была написана «Эпистола о стихотворстве» А.П. Сумарокова.
ПОЭТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО 
Перевод Э. Л. Линецкой (с комментариями Н. А. Сигал) 
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ 
Есть сочинители — их много среди нас, —
Что тешатся мечтой взобраться на Парнас;
Но, знайте, лишь тому, кто призван быть поэтом,
Чей гений озарен незримым горним светом,
Покорствует Пегас и внемлет Аполлон:
Ему дано взойти на неприступный склон.
 
О вы, кого манит успеха путь кремнистый,
В ком честолюбие зажгло огонь нечистый,
Вы не достигнете поэзии высот:
Не станет никогда поэтом стихоплет.
Не внемля голосу тщеславия пустого,
Проверьте ваш талант и трезво и сурово.
 
Природа щедрая, заботливая мать,
Умеет каждому талант особый дать;
Тот может всех затмить в колючей эпиграмме,
А этот — описать любви взаимной пламя;
Ракан своих Филид и пастушков поет,
Малерб — высоких дел и подвигов полет.
Но иногда поэт, к себе не слишком строгий,
Предел свой перейдя, сбивается с дороги:
Так, у Фаре есть друг, писавший до сих пор
На стенах кабачка в стихи одетый вздор;
Некстати осмелев, он петь желает ныне
Исход израильтян, их странствия в пустыне,
Ретиво гонится за Моисеем он, —
Чтоб кануть в бездну вод, как древний фараон.
 
Будь то в трагедии, в эклоге иль в балладе,
Но рифма не должна со смыслом жить в разладе;
Меж ними ссоры нет, и не идет борьба:
Он — властелин ее, она — его раба.
Коль вы научитесь искать ее упорно,
На голос разума она придет покорно,
Охотно подчинясь привычному ярму,
Неся богатство в дар владыке своему.
Но чуть ей волю дать — восстанет против долга,
И разуму ловить ее придется долго.
Так пусть же будет смысл всего дороже вам,
Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам!
 
Иной строчит стихи, как бы охвачен бредом:
Ему порядок чужд и здравый смысл неведом.
Чудовищной строкой он доказать спешит,
Что думать так, как все, его душе претит.
Не следуйте ему. Оставим итальянцам
Пустую мишуру с ее фальшивым глянцем.
Всего важнее смысл; но, чтоб к нему прийти,
Придется одолеть преграды на пути,
Намеченной тропы придерживаться строго:
Порой у разума всего одна дорога.
 
Нередко пишущий так в свой предмет влюблен,
Что хочет показать его со всех сторон:
Похвалит красоту дворцового фасада;
Начнет меня водить по всем аллеям сада;
Вот башенка стоит, пленяет арка взгляд;
Сверкая золотом, балкончики висят;
На потолке лепном сочтет круги, овалы:
«Как много здесь гирлянд, какие астрагалы!»
Десятка два страниц перелистав подряд,
Я жажду одного — покинуть этот сад.
Остерегайтесь же пустых перечислений,
Ненужных мелочей и длинных отступлений!
Излишество в стихах и плоско и смешно:
Мы им пресыщены, нас тяготит оно.
Не обуздав себя, поэт писать не может.
 
Спасаясь от грехов, он их порою множит.
У вас был вялый стих, теперь он режет слух;
Нет у меня прикрас, но я безмерно сух;
Один избег длиннот и ясности лишился;
Другой, чтоб не ползти, в туманных высях скрылся.
 
Хотите, чтобы вас читать любили мы?
Однообразия бегите, как чумы!
Тягуче гладкие, размеренные строки
На всех читателей наводят сон глубокий.
Поэт, что без конца бубнит унылый стих,
Себе поклонников не обретет меж них.
 
Как счастлив тот поэт, чей стих, живой и гибкий,
Умеет воплотить и слезы и улыбки.
Любовью окружен такой поэт у нас:
Барбен его стихи распродает тотчас.
 
Бегите подлых слов и грубого уродства.
Пусть низкий слог хранит и строй и благородство.
Вначале всех привлек разнузданный бурлеск:
У нас в новинку был его несносный треск.
Поэтом звался тот, кто был в остротах ловок.
Заговорил Парнас на языке торговок.
Всяк рифмовал как мог, не ведая препон,
И Табарену стал подобен Аполлон.
Всех заразил недуг, опасный и тлетворный, —
Болел им буржуа, болел им и придворный,
За гения сходил ничтожнейший остряк,
И даже Ассуси хвалил иной чудак.
Потом, пресыщенный сим вздором сумасбродным,
Его отринул двор с презрением холодным;
Он шутку отличил от шутовских гримас,
И лишь в провинции «Тифон» в ходу сейчас.
Возьмите образцом стихи Маро с их блеском
И бойтесь запятнать поэзию бурлеском;
Пускай им тешится толпа зевак с Пон-Неф.
 
Но пусть не служит вам примером и Бребеф.
Поверьте, незачем в сраженье при Фарсале,
Чтоб «горы мертвых тел и раненых стенали».
С изящной простотой ведите свой рассказ
И научитесь быть приятным без прикрас.
Своим читателям понравиться старайтесь.
О ритме помните, с размера не сбивайтесь;
На полустишия делите так ваш стих,
Чтоб смысл цезурою подчеркивался в них.
 
Вы приложить должны особое старанье,
Чтоб между гласными не допустить зиянья.
 
Созвучные слова сливайте в стройный хор:
Нам отвратителен согласных грубый спор.
Стихи, где мысли есть, но звуки ухо ранят,
Ни слушать, ни читать у нас никто не станет.
 
Когда во Франции из тьмы Парнас возник,
Царил там произвол, неудержим и дик.
Цезуру обойдя, стремились слов потоки...
Поэзией звались рифмованные строки!
Неловкий, грубый стих тех варварских времен
Впервые выравнял и прояснил Вильон.
Из-под пера Маро, изяществом одеты,
Слетали весело баллады, триолеты;
Рефреном правильным он мог в рондо блеснуть
И в рифмах показал поэтам новый путь.
Добиться захотел Ронсар совсем иного,
Придумал правила, но все запутал снова.
Латынью, греческим он засорил язык
И все-таки похвал и почестей достиг.
Однако час настал — и поняли французы
Смешные стороны его ученой музы.
Свалившись с высоты, он превращен в ничто,
Примером послужив Депортам и Берто.
 
Но вот пришел Малерб и показал французам
Простой и стройный стих, во всем угодный музам,
Велел гармонии к ногам рассудка пасть
И, разместив слова, удвоил тем их власть.
Очистив наш язык от грубости и скверны,
Он вкус образовал взыскательный и верный,
За легкостью стиха внимательно следил
И перенос строки сурово запретил.
Его признали все; он до сих пор вожатый;
Любите стих его, отточенный и сжатый,
И ясность чистую всегда изящных строк,
И точные слова, и образцовый слог!
Неудивительно, что нас дремота клонит,
Когда невнятен смысл, когда во тьме он тонет;
От пустословия мы быстро устаем
И, книгу отложив, читать перестаем.
 
Иной в своих стихах так затемнит идею,
Что тусклой пеленой туман лежит над нею,
И разума лучам его не разорвать, —
Обдумать надо мысль и лишь потом писать!
Пока неясно вам, что вы сказать хотите,
Простых и точных слов напрасно не ищите;
Но если замысел у вас в уме готов,
Все нужные слова придут на первый зов.
 
Законам языка покорствуйте, смиренны,
И твердо помните: для вас они священны.
Гармония стиха меня не привлечет,
Когда для уха чужд и странен оборот.
Иноязычных слов бегите, как заразы,
И стройте ясные и правильные фразы.
Язык должны вы знать: смешон тот рифмоплет,
Что по наитию строчить стихи начнет.
 
Пишите не спеша, наперекор приказам:
Чрезмерной быстроты не одобряет разум,
И торопливый слог нам говорит о том,
Что стихотворец наш не наделен умом.
Милее мне ручей, прозрачный и свободный,
Текущий медленно вдоль нивы плодородной,
Чем необузданный, разлившийся поток,
Чьи волны мутные с собою мчат песок.
Спешите медленно и, мужество утроя,
Отделывайте стих, не ведая покоя,
Шлифуйте, чистите, пока терпенье есть:
Добавьте две строки и вычеркните шесть.
 
Когда стихи кишат ошибками без счета,
В них блеск ума искать кому придет охота?
Поэт обдуманно все должен разместить,
Начало и конец в поток единый слить
И, подчинив слова своей бесспорной власти,
Искусно сочетать разрозненные части.
Не нужно обрывать событий плавный ход,
Пленяя нас на миг сверканием острот.
 
Вам страшен приговор общественного мненья?
Судите строже всех свои произведенья.
Пристало лишь глупцу себя хвалить всегда.
Просите у друзей сурового суда.
Прямая критика, придирки и нападки
Откроют вам глаза на ваши недостатки.
Заносчивая спесь поэту не к лицу,
И, друга слушая, не внемлите льстецу:
Он льстит, а за глаза чернит во мненье света.
Ищите не похвал, а умного совета!
 
Спешит вам угодить не в меру добрый друг:
Он славит каждый стих, возносит каждый звук;
Все дивно удалось и все слова на месте;
Он плачет, он дрожит, он льет потоки лести,
И с ног сбивает вас похвал пустых волна, —
А истина всегда спокойна и скромна.
 
Тот настоящий друг среди толпы знакомых,
Кто, правды не боясь, укажет вам на промах,
Вниманье обратит на слабые стихи, —
Короче говоря, заметит все грехи.
Он строго побранит за пышную эмфазу,
Тут слово подчеркнет, там вычурную фразу;
Вот эта мысль темна, а этот оборот
В недоумение читателя введет...
Так будет говорить поэзии ревнитель.
Но несговорчивый, упрямый сочинитель
Свое творение оберегает так,
Как будто перед ним стоит не друг, а враг.
«Мне грубым кажется вот это выраженье».
Он тотчас же в ответ: «Молю о снисхожденье,
Не трогайте его». — «Растянут этот стих,
К тому же холоден». — «Он лучше всех других!»—
«Здесь фраза неясна и уточненья просит». —
«Но именно ее до неба превозносят!»
Что вы ни скажете, он сразу вступит в спор,
И остается все, как было до сих пор.
При этом он кричит, что вам внимает жадно,
И просит, чтоб его судили беспощадно...
Но это все слова, заученная лесть,
Уловка, чтобы вам свои стихи прочесть!
Довольный сам собой, идет он прочь в надежде,
Что пустит пыль в глаза наивному невежде, —
И вот в его сетях уже какой-то фат...
Невеждами наш век воистину богат!
У нас они кишат везде толпой нескромной —
У князя за столом, у герцога в приемной.
Ничтожнейший рифмач, придворный стихоплет,
Конечно, среди них поклонников найдет.
Чтоб кончить эту песнь, мы скажем в заключенье:
Глупец глупцу всегда внушает восхищенье.
 
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
 
Во всем подобная пленительной пастушке,
Резвящейся в полях и на лесной опушке
И украшающей волну своих кудрей
Убором из цветов, а не из янтарей,
Чужда Идиллия кичливости надменной.
Блистая прелестью изящной и смиренной,
Приятной простоты и скромности полна,
Напыщенных стихов не признает она,
Нам сердце веселит, ласкает наше ухо,
Высокопарностью не оскорбляя слуха.
 
Но видим часто мы, что рифмоплет иной
Бросает, осердясь, и флейту и гобой;
Среди Эклоги он трубу хватает в руки,
И оглашают луг воинственные звуки.
Спасаясь, Пан бежит укрыться в тростники
И нимфы прячутся, скользнув на дно реки.
 
Другой пятнает честь Эклоги благородной,
Вводя в свои стихи язык простонародный:
Лишенный прелести, крикливо-грубый слог
Не к небесам летит, а ползает у ног.
Порою чудится, что это тень Ронсара
На сельской дудочке наигрывает яро;
Не зная жалости, наш слух терзает он,
Стараясь превратить Филиду в Туанон.
 
Избегнуть крайностей умели без усилий
И эллин Феокрит, и римлянин Вергилий.
Вы изучать должны и днем и ночью их:
Ведь сами музы им подсказывали стих.
Они научат вас, как, легкость соблюдая,
И чистоту храня, и в грубость не впадая,
Петь Флору и поля, Помону и сады,
Свирели, что в лугах звенят на все лады,
Любовь, ее восторг и сладкое мученье,
Нарцисса томного и Дафны превращенье, —
И вы докажете, что «консула порой
Достойны и поля, и луг, и лес густой»,
Затем, что велика Эклоги скромной сила.
 
В одеждах траурных, потупя взор уныло,
Элегия, скорбя, над гробом слезы льет.
Не дерзок, но высок ее стиха полет. Она рисует нам влюбленных смех, и слезы,
И радость, и печаль, и ревности угрозы;
Но лишь поэт, что сам любви изведал власть,
Сумеет описать правдиво эту страсть.
 
Признаться, мне претят холодные поэты,
Что пишут о любви, любовью не согреты,
Притворно слезы льют, изображают страх
И, равнодушные, безумствуют в стихах.
Невыносимые ханжи и пустословы,
Они умеют петь лишь цепи да оковы,
Боготворить свой плен, страданья восхвалять
И деланностью чувств рассудок оскорблять.
Нет, были не смешны любви слова живые,
Что диктовал Амур Тибуллу в дни былые,
И безыскусственно его напев звучал,
Когда Овидия он песням обучал.
Элегия сильна лишь чувством непритворным.
 
Стремится Ода ввысь, к далеким кручам горным,
И там, дерзания и мужества полна,
С богами говорит как равная она;
Прокладывает путь в Олимпии атлетам
И победителя дарит своим приветом;
Ахилла в Илион бестрепетно ведет
Иль город на Эско с Людовиком берет;
Порой на берегу у речки говорливой
Кружится меж цветов пчелой трудолюбивой;
Рисует празднества, веселье и пиры,
Ириду милую и прелесть той игры,
Когда проказница бежит от поцелуя,
Чтоб сдаться под конец, притворно негодуя.
Пусть в Оде пламенной причудлив мысли ход,
Но этот хаос в ней — искусства зрелый плод.
 
Бегите рифмача, чей разум флегматичный
Готов и в страсть внести порядок педантичный:
Он битвы славные и подвиги поет,
Неделям и годам ведя уныло счет;
Попав к истории в печальную неволю,
Войска в своих стихах он не направит к Долю,
Пока не сломит Лилль и не возьмет Куртре.
Короче говоря, он сух, как Мезере.
Феб не вдохнул в него свой пламень лучезарный.
 
Вот, кстати, говорят, что этот бог коварный
В тот день, когда он был на стихоплетов зол,
Законы строгие Сонета изобрел.
Вначале, молвил он, должно быть два катрена;
Соединяют их две рифмы неизменно;
Двумя терцетами кончается Сонет:
Мысль завершенную хранит любой терцет.
В Сонете Аполлон завел порядок строгий:
Он указал размер и сосчитал все слоги,
В нем повторять слова поэтам запретил
И бледный, вялый стих сурово осудил.
Теперь гордится он работой не напрасной:
Поэму в сотни строк затмит Сонет прекрасный.
Но тщетно трудятся поэты много лет:
Сонетов множество, а феникса все нет.
Их груды у Гомбо, Менара и Мальвиля,
Но лишь немногие читателя пленили;
Мы знаем, что Серси колбасникам весь год
Сонеты Пеллетье на вес распродает.
Блистательный Сонет поэтам непокорен:
То тесен чересчур, то чересчур просторен.
 
Стих Эпиграммы сжат, но правила легки:
В ней иногда всего острота в две строки.
Словесная игра — плод итальянской музы.
Проведали о ней не так давно французы.
Приманка новая, нарядна, весела,
Скучающих повес совсем с ума свела.
Повсюду встреченный приветствием и лаской,
Уселся каламбур на высоте парнасской.
Сперва он покорил без боя Мадригал;
Потом к нему в силки гордец Сонет попал;
Ему открыла дверь Трагедия радушно,
И приняла его Элегия послушно;
Расцвечивал герой остротой монолог;
Любовник без нее пролить слезу не мог;
Печальный пастушок, гуляющий по лугу,
Не забывал острить, пеняя на подругу.
У слова был всегда двойной коварный лик.
Двусмысленности яд и в прозу к нам проник:
Оружьем грозным став судьи и богослова,
Разило вкривь и вкось двусмысленное слово.
 
Но разум, наконец, очнулся и прозрел:
Он из серьезных тем прогнать его велел,
Безвкусной пошлостью признав игру словами,
Ей место отведя в одной лишь Эпиграмме,
Однако, приказав, чтоб мысли глубина
Сквозь острословие и здесь была видна.
Всем по сердцу пришлись такие перемены,
Но при дворе еще остались тюрлюпены,
Несносные шуты, смешной и глупый сброд,
Защитники плохих, бессмысленных острот.
Пусть муза резвая пленяет нас порою
Веселой болтовней, словесною игрою,
Нежданной шуткою и бойкостью своей,
Но пусть хороший вкус не изменяет ей:
Зачем стремиться вам, чтоб Эпиграммы жало
Таило каламбур во что бы то ни стало?
 
В любой поэме есть особые черты,
Печать лишь ей одной присущей красоты:
Затейливостью рифм нам нравится Баллада,
Рондо — наивностью и простотою лада,
Изящный, искренний любовный Мадригал
Возвышенностью чувств сердца очаровал.
 
Не злобу, а добро стремясь посеять в мире,
Являет истина свой чистый лик в Сатире.
Луцилий первый ввел Сатиру в гордый Рим.
Он правду говорил согражданам своим
И отомстить сумел, пред сильным не робея,
Спесивцу богачу за честного плебея.
Гораций умерял веселым смехом гнев.
Пред ним глупец и фат дрожали, онемев:
Назвав по именам, он их навек ославил,
Стихосложения не нарушая правил.
 
Неясен, но глубок сатирик Персий Флакк:
Он мыслями богат и многословью враг.
 
В разящих, словно меч, сатирах Ювенала
Гипербола, ярясь, узды не признавала.
Стихами Ювенал язвит, бичует, жжет,
Но сколько блеска в них и подлинных красот!
Приказом возмущен Тиберия-тирана,
Он статую крушит жестокого Сеяна;
Рассказывает нам, как на владыки зов
Бежит в сенат толпа трепещущих льстецов;
Распутства гнусного нарисовав картину,
В объятья крючников бросает Мессалину...
И пламенен и жгуч его суровый стих.
 
Прилежный ученик наставников таких,
Сатиры острые писал Ренье отменно.
Звучал бы звонкий стих легко и современно,
Когда бы он — увы! — подчас не отдавал
Душком тех злачных мест, где наш поэт бывал,
Когда б созвучья слов, бесстыдных, непристойных,
Не оскорбляли слух читателей достойных.
К скабрезным вольностям латинский стих привык,
Но их с презрением отринул наш язык.
Коль мысль у вас вольна и образы игривы,
В стыдливые слова закутать их должны вы.
Тот, у кого в стихах циничный, пошлый слог,
Не может обличать распутство и порок.
 
Словами острыми всегда полна Сатира;
Их подхватил француз — насмешник и задира —
И создал Водевиль — куплетов бойкий рой.
Свободного ума рожденные игрой,
Они из уст в уста легко передаются,
Беззлобно дразнят нас и весело смеются.
Но пусть не вздумает бесстыдный рифмоплет
Избрать всевышнего мишенью для острот:
Шутник, которого безбожье подстрекает,
На Гревской площади печально путь кончает.
Для песен надобен изящный вкус и ум,
Но муза пьяная, подняв несносный шум,
Безжалостно поправ и здравый смысл и меру,
Готова диктовать куплеты и Линьеру.
Когда напишете стишок удачный вы,
Старайтесь не терять от счастья головы.
Иной бездарный шут, нас одарив куплетом,
Надменно мнит себя невесть каким поэтом;
Лишь сочинив сонет, он может опочить,
Проснувшись, он спешит экспромты настрочить...
Спасибо, если он, в неистовстве волненья,
Стремясь издать скорей свои произведенья,
Не просит, чтоб Нантейль украсил этот том
Портретом автора, и лирой, и венком!
 
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
 
Порою на холсте дракон иль мерзкий гад
Живыми красками приковывает взгляд,
И то, что в жизни нам казалось бы ужасным,
Под кистью мастера становится прекрасным.
Так, чтобы нас пленить, Трагедия в слезах
Ореста мрачного рисует скорбь и страх,
В пучину горестей Эдипа повергает
И, развлекая нас, рыданья исторгает.
 
Поэты, в чьей груди горит к театру страсть,
Хотите ль испытать над зрителями власть,
Хотите ли снискать Парижа одобренье
И сцене подарить высокое творенье,
Которое потом с подмостков не сойдет
И будет привлекать толпу из года в год?
Пускай огнем страстей исполненные строки
Тревожат, радуют, рождают слез потоки!
Но если доблестный и благородный пыл
Приятным ужасом сердца не захватил
И не посеял в них живого состраданья,
Напрасен был ваш труд и тщетны все старанья!
Не прозвучит хвала рассудочным стихам,
И аплодировать никто не станет вам;
Пустой риторики наш зритель не приемлет:
Он критикует вас иль равнодушно дремлет.
Найдите путь к сердцам: секрет успеха в том,
Чтоб зрителя увлечь взволнованным стихом.
 
Пусть вводит в действие легко, без напряженья
Завязки плавное, искусное движенье.
Как скучен тот актер, что тянет свой рассказ
И только путает и отвлекает нас!
Он словно ощупью вкруг темы главной бродит
И непробудный сон на зрителя наводит!
Уж лучше бы сказал он сразу, без затей:
— Меня зовут Орест иль, например, Атрей, —
Чем нескончаемым бессмысленным рассказом
Нам уши утомлять и возмущать наш разум.
Вы нас, не мешкая, должны в сюжет ввести.
Единство места в нем вам следует блюсти.
За Пиренеями рифмач, не зная лени,
Вгоняет тридцать лет в короткий день на сцене.
В начале юношей выходит к нам герой,
А под конец, глядишь, — он старец с бородой.
Но забывать нельзя, поэты, о рассудке:
Одно событие, вместившееся в сутки,
В едином месте пусть на сцене протечет;
Лишь в этом случае оно нас увлечет.
 
Невероятное растрогать неспособно.
Пусть правда выглядит всегда правдоподобно:
Мы холодны душой к нелепым чудесам,
И лишь возможное всегда по вкусу нам.
 
Не все события, да будет вам известно,
С подмостков зрителям показывать уместно:
Волнует зримое сильнее, чем рассказ,
Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз.
 
Пусть напряжение доходит до предела
И разрешается потом легко и смело.
Довольны зрители, когда нежданный свет
Развязка быстрая бросает на сюжет,
Ошибки странные и тайны разъясняя
И непредвиденно события меняя.
 
В далекой древности, груба и весела,
Народным празднеством Трагедия была:
В честь Вакха пели там, кружились и плясали,
Чтоб гроздья алые на лозах созревали,
И вместо пышного лаврового венца
Козел наградой был искусного певца.
 
Впервые Феспид стал такие представленья
Возить и в города и в тихие селенья,
В телегу тряскую актеров посадил
И новым зрелищем народу угодил.
 
Двух действующих лиц Эсхил добавил к хору,
Пристойной маскою прикрыл лицо актеру,
И на котурнах он велел ему ходить,
Чтобы за действием мог зритель уследить.
 
Был жив еще Эсхил, когда Софокла гений
Еще усилил блеск и пышность представлений
И властно в действие старинный хор вовлек.
Софокл отшлифовал неровный, грубый слог
И так вознес театр, что для дерзаний Рима
Такая высота была недостижима.
 
Театр французами был прежде осужден:
Казался в старину мирским соблазном он.
В Париже будто бы устроили впервые
Такое зрелище паломники простые,
Изображавшие, в наивности своей,
И бога, и святых, и скопище чертей.
Но разум, разорвав невежества покровы,
Сих проповедников изгнать велел сурово,
Кощунством объявив их богомольный бред.
На сцене ожили герои древних лет,
Но масок нет на них, и скрипкой мелодичной
Сменился мощный хор трагедии античной.
 
Источник счастья, мук, сердечных жгучих ран,
Любовь забрала в плен и сцену и роман.
Изобразив ее продуманно и здраво,
Пути ко всем сердцам найдете без труда вы.
Итак, пусть ваш герой горит любви огнем,
Но пусть не будет он жеманным пастушком!
Ахилл не мог любит, как Тирсис и Филена,
И вовсе не был Кир похож на Артамена!
Любовь, томимую сознанием вины,
Представить слабостью вы зрителям должны.
Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен.
Пусть будет он у вас отважен, благороден,
Но все ж без слабостей он никому не мил:
Нам дорог вспыльчивый, стремительный Ахилл;
Он плачет от обид — нелишняя подробность,
Чтоб мы поверили в его правдоподобность;
Нрав Агамемнона высокомерен, горд;
Эней благочестив и в вере предков тверд.
Герою своему искусно сохраните
Черты характера среди любых событий.
Его страну и век должны вы изучать:
Они на каждого кладут свою печать.
 
Примеру «Клелии» вам следовать не гоже:
Париж и древний Рим между собой не схожи.
Герои древности пусть облик свой хранят:
Не волокита Брут, Катон не мелкий фат.
Несообразности с романом неразлучны,
И мы приемлем их — лишь были бы нескучны!
Здесь показался бы смешным суровый суд.
Но строгой логики от вас в театре ждут:
В нем властвует закон, взыскательный и жесткий.
Вы новое лицо ведете на подмостки?
Пусть будет тщательно продуман ваш герой,
Пусть остается он всегда самим собой!
 
Рисуют иногда тщеславные поэты
Не действующих лиц, а лишь свои портреты.
Гасконцу кажется родной Гасконью свет,
И Юба говорит точь-в-точь как Кальпренед.
 
Но мудрой щедростью природы всемогущей
Был каждой страсти дан язык, лишь ей присущий:
Высокомерен гнев, в словах несдержан он,
А речь уныния прерывиста, как стон.
 
Среди горящих стен и кровель Илиона
Мы от Гекубы ждем не пышных слов, а стона.
Зачем ей говорить о том, в какой стране
Суровый Танаис к эвксинской льнет волне?
Надутых, громких фраз бессмысленным набором
Кичится тот, кто сам пленен подобным вздором.
Вы искренне должны печаль передавать:
Чтоб я растрогался, вам нужно зарыдать;
А красноречие, в котором чувство тонет,
Напрасно прозвучит и зрителей не тронет.
 
Для сцены сочинять — неблагодарный труд:
Там сотни знатоков своей добычи ждут.
Им трудно угодить: придирчивы, суровы,
Ошикать автора всегда они готовы.
Кто заплатил за вход, тот право приобрел
Твердить, что автор — шут, невежда и осел.
Чтобы понравиться ценителям надменным,
Поэт обязан быть и гордым и смиренным,
Высоких помыслов показывать полет,
Изображать любовь, надежду, скорби гнет,
Писать отточенно, изящно, вдохновенно,
Порою глубоко, порою дерзновенно,
И шлифовать стихи, чтобы в умах свой след
Они оставили на много дней и лет.
Вот в чем Трагедии высокая идея.
 
Еще возвышенней, прекрасней Эпопея.
Она торжественно и медленно течет,
На мифе зиждется и вымыслом живет.
Чтоб нас очаровать, нет выдумке предела.
Все обретает в ней рассудок, душу, тело:
В Венере красота навек воплощена;
В Минерве — ясный ум и мыслей глубина;
Предвестник ливня, гром раскатисто-гремучий
Рожден Юпитером, а не грозовой тучей;
Вздымает к небесам и пенит гребни волн
Не ветер, а Нептун, угрюмой злобы полн;
Не эхо — звук пустой — звенит, призывам вторя, —
То по Нарциссу плач подъемлет нимфа в горе.
Прекрасных вымыслов плетя искусно нить,
Эпический поэт их может оживить
И, стройность им придав, украсить своевольно:
Невянущих цветов вокруг него довольно.
Узнай мы, что Эней застигнут бурей был
И ветер к Африке его суда прибил,
Ответили бы мы: «Чудесного здесь мало,
Судьба со смертными еще не так играла!»
Но вот мы узнаем, что Трои сыновей
Юнона не щадит и средь морских зыбей;
Что из Италии, покорствуя богине,
Эол их гонит вдаль по яростной пучине;
Что поднимается Нептун из бездны вод,
И снова тишина на море настает, —
И мы волнуемся, печалимся, жалеем,
И грустно под конец расстаться нам с Энеем.
Без этих вымыслов поэзия мертва,
Бессильно никнет стих, едва ползут слова,
Поэт становится оратором холодным,
Сухим историком, докучным и бесплодным.
 
Неправы те из нас, кто гонит из стихов
Мифологических героев и богов,
Считая правильным, разумным и приличным,
Чтоб уподобился господь богам античным.
Они читателей все время тащат в ад,
Где Люцифер царит и демоны кишат...
Им, видно, невдомек, что таинства Христовы
Чуждаются прикрас и вымысла пустого,
И что писание, в сердца вселяя страх,
Повелевает нам лишь каяться в грехах!
И та, благодаря их ревностным стараньям,
Само евангелье становится преданьем!
Зачем изображать прилежно сатану,
Что с провидением всегда ведет войну
И, бросив тень свою на путь героя славный,
С творцом вступает в спор, как будто с равным равный?
 
Я знаю, что в пример мне Тассо приведут.
Критиковать его я не намерен тут,
Но даже если впрямь достоин Тассо лести,
Своей Италии он не принес бы чести,
Когда б его герой с греховного пути
Все время сатану старался увести,
Когда бы иногда не разгоняли скуки
Ринальдо и Танкред, их радости и муки.
 
Конечно, тот поэт, что христиан поет,
Не должен сохранять язычества налет,
Но требовать, чтоб мы, как вредную причуду,
Всю мифологию изгнали отовсюду;
Чтоб нищих и владык Харон в своем челне
Не смел перевозить по Стиксовой волне;
Чтобы лишился Пан пленительной свирели,
А парки — веретен, и ножниц, и кудели, —
Нет, это ханжество, пустой и вздорный бред,
Который нанесет поэзии лишь вред!
Им кажется грехом в картине иль поэме
Изображать войну в блестящем медном шлеме,
Фемиду строгую, несущую весы,
И Время, что бежит, держа в руке часы!
Они — лишь дайте власть — объявят всем поэтам,
Что аллегория отныне под запретом!
Ну что же! Этот вздор святошам отдадим,
А сами, не страшась, пойдем путем своим:
Пусть любит вымыслы и мифы наша лира, —
Из бога истины мы не творим кумира.
 
Преданья древности исполнены красот.
Сама поэзия там в именах живет
Энея, Гектора, Елены и Париса,
Ахилла, Нестора, Ореста и Улисса.
Нет, не допустит тот, в ком жив еще талант,
Чтобы в поэме стал героем — Хильдебрант!
Такого имени скрежещущие звуки
Не могут не нагнать недоуменной скуки.
 
Чтоб вас венчали мы восторженной хвалой,
Нас должен волновать и трогать ваш герой.
От недостойных чувств пусть будет он свободен
И даже в слабостях могуч и благороден!
Великие дела он должен совершать
Подобно Цезарю, Людовику под стать,
Но не как Полиник и брат его, предатель:
Не любит низости взыскательный читатель.
 
Нельзя событьями перегружать сюжет:
Когда Ахилла гнев Гомером был воспет,
Заполнил этот гнев великую поэму.
Порой излишество лишь обедняет тему.
 
Пусть будет слог у вас в повествованье сжат,
А в описаниях и пышен и богат:
Великолепия достигнуть в них старайтесь,
До пошлых мелочей нигде не опускайтесь.
Примите мой совет: поэту не к лицу
В чем-либо подражать бездарному глупцу,
Что рассказал, как шли меж водных стен евреи,
А рыбы замерли, из окон вслед глазея.
Зачем описывать, как, вдруг завидев мать,
Ребенок к ней бежит, чтоб камешек отдать?
Такие мелочи в забвенье скоро канут.
 
Ваш труд не должен быть отрывист иль растянут.
Пусть начинается без хвастовства рассказ,
Пегаса оседлав, не оглушайте нас,
На лад торжественный заранее настроив:
«Я нынче буду петь героя из героев!»
Что можно подарить, так много обещав?
Гора рождает мышь, поэт «Эпистол» прав.
Насколько же сильней тот римлянин прельщает,
Который ничего сперва не обещает
И просто говорит: «Воспеты битвы мной
И муж, что верен был богам страны родной.
Покинув Фригию, он по морям скитался,
Приплыл в Авзонию и там навек остался».
Он гармоничен, прост, он не гремит, как гром,
И малое сулит, чтоб много дать потом.
Терпение — и он вам чудеса покажет,
Грядущую судьбу латинянам предскажет,
Опишет Ахерон, Элизиум теней,
Где узрит цезарей трепещущий Эней.
 
Пусть гармоничное, изящное творенье
Богатством образов дарует наслажденье.
С величьем вы должны приятность сочетать:
Витиеватый слог невмоготу читать.
Милей мне Ариост, проказник сумасбродный,
Чем сумрачный рифмач, унылый и холодный,
Готовый осудить, как самый страшный грех,
Лукавое словцо или веселый смех.
 
Должно быть, потому так любим мы Гомера,
Что пояс красоты дала ему Венера.
В его творениях сокрыт бесценный клад:
Они для всех веков как бы родник услад.
Он, словно чародей, все в перлы превращает,
И вечно радует, и вечно восхищает.
Одушевление в его стихах живет,
И мы не сыщем в них назойливых длиннот.
Хотя в сюжете нет докучного порядка,
Он развивается естественно и гладко,
Течет, как чистая, спокойная река.
Все попадает в цель — и слово, и строка.
Любите искренне Гомера труд высокий,
И он вам преподаст бесценные уроки.
 
Поэму стройную, чей гармоничен ход,
Не прихоть легкая, не случай создает,
А прилежание и целой жизни опыт:
То голос мастера, не подмастерья шепот.
Но иногда поэт, незрелый ученик,
В ком вдохновение зажглось на краткий миг,
Трубит ретиво в рог могучей эпопеи,
В заносчивых мечтах под небесами рея;
Пришпоренный Пегас, услышав странный шум,
То еле тащится, то скачет наобум.
Без должной помощи труда и размышленья
Не долго проживет поэта вдохновенье.
Читатели бранят его наперебой,
Но стихотворец наш любуется собой,
И, в ослеплении спесивом и упрямом,
Он сам себе кадит восторга фимиамом.
Он говорит: «Гомер нам оскорбляет слух.
Вергилий устарел; он холоден и сух».
Чуть кто-нибудь в ответ подъемлет голос громкий,
Он тотчас же кричит: «Рассудят нас потомки!»,
Хотя при этом ждет, что — дайте только срок —
Все современники сплетут ему венок.
А труд его меж тем, покрытый пыли слоем,
У продавца лежит, никем не беспокоим.
Ну что ж, пускай себе в забвении лежит:
Нам к теме прерванной вернуться надлежит.
 
Была Комедия с ее веселым смехом
В Афинах рождена Трагедии успехом.
В ней грек язвительный, шутник и зубоскал,
Врагов насмешками, как стрелами, сражал.
Умело наносить бесстыдное злоречье
И чести и уму тяжелые увечья.
Прославленный поэт снискал себе почет,
Черня достоинства потоком злых острот;
Он в «Облаках» своих изобразил Сократа,
И гикала толпа, слепа и бесновата.
Но издевательствам положен был предел:
Был выпущен указ, который повелел
Не называть имен и прекратить наветы.
Отныне клеветать уж не могли поэты.
В Афинах зазвучал Менандра легкий смех.
Он стал для зрителей источником утех,
И, умудренная, постигла вся Эллада,
Что нужно поучать без желчи и без яда.
Менандр искусно мог нарисовать портрет,
Не дав ему при том особенных примет.
Смеясь над фатовством и над его уродством,
Не оскорблялся фат живым с собою сходством;
Скупец, что послужил Менандру образцом,
До колик хохотал в театре над скупцом.
 
Коль вы прославиться в Комедии хотите,
Себе в наставницы природу изберите.
Поэт, что глубоко познал людей сердца
И в тайны их проник до самого конца,
Что понял чудака, и мота, и ленивца,
И фата глупого, и старого ревнивца,
Сумеет их для нас на сцене сотворить,
Заставив действовать, лукавить, говорить.
Пусть эти образы воскреснут перед нами,
Пленяя простотой и яркими тонами.
Природа, от своих бесчисленных щедрот,
Особые черты всем людям раздает,
Но подмечает их по взгляду, по движеньям
Лишь тот, кто наделен поэта острым зреньем.
 
Нас времени рука меняет день за днем,
И старец не похож на юношу ни в чем.
 
Юнец неукротим: он безрассуден, страстен,
Порочным прихотям и склонностям подвластен,
К нравоученьям глух и жаден до утех;
Его манят мечты и привлекает грех.
 
Почтенный, зрелый муж совсем иным тревожим:
Он ловок и хитер, умеет льстить вельможам,
Всегда старается заглядывать вперед,
Чтоб оградить себя в грядущем от забот.
 
Расслабленный старик от скупости сгорает.
Не в силах расточать, он жадно собирает,
В делах и замыслах расчетливость хранит,
Возносит прошлый век, а нынешний бранит,
И, так как с ним давно утехи незнакомы,
На них усердно шлет и молнии и громы.
 
Героя каждого обдумайте язык,
Чтобы отличен был от юноши старик.
 
Узнайте горожан, придворных изучите;
Меж них старательно характеры ищите.
Присматривался к ним внимательно Мольер;
Искусства высшего он дал бы нам пример,
Когда бы, в стремлении к народу подольстится,
Порой гримасами не искажал он лица,
Постыдным шутовством веселья не губил.
С Теренцием — увы! — он Табарена слил!
Не узнаю в мешке, где скрыт Скапен лукавый,
Того, чей «Мизантроп» увенчан громкой славой.
 
Уныния и слез смешное вечный враг.
С ним тон трагический несовместим никак,
Но унизительно Комедии серьезной
Толпу увеселять остротою скабрезной.
В Комедии нельзя разнузданно шутить,
Нельзя запутывать живой интриги нить,
Нельзя от замысла неловко отвлекаться
И мыслью в пустоте все время растекаться.
Порой пусть будет прост, порой — высок язык,
Пусть шутками стихи сверкают каждый миг,
Пусть будут связаны между собой все части,
И пусть сплетаются в клубок искусный страсти!
Природе вы должны быть верными во всем,
Не оскорбляя нас нелепым шутовством.
Пример Теренция тут очень помогает;
Вы сцену помните: сынка отец ругает
За безрассудную — на взгляд отца — любовь,
А сын, все выслушав, бежит к любимой вновь.
Пред нами не портрет, не образ приближенный,
А подлинный отец и подлинный влюбленный.
 
Комический поэт, что разумом ведом,
Хранит изящный вкус и здравый смысл в смешном.
Он уважения и похвалы достоин.
Но плоский острослов, который непристоен
И шутки пошлые твердить не устает,
К зевакам на Пон-Неф пускай себе идет:
Он будет награжден достойно за старанья,
У слуг подвыпивших сорвав рукоплесканья.
 
ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
Жил во Флоренции когда-то некий врач —
Прославленный хвастун и всех больных палач.
С чумою у врача большое было сходство:
Тут он обрек детей на раннее сиротство,
А там из-за него оплакал брата брат.
Не перечесть — увы! — безвременных утрат.
В плеврит он превращал простуды легкий случай,
Мигрень — в безумие и приступы падучей.
Но он из города убрался наконец,
И пригласил его как гостя в свой дворец
Давнишний пациент, случайно пощаженный, —
Аббат, поклонник муз и в зодчество влюбленный.
Вдруг лекарь проявил и знания и жар,
Входил он в тонкости, ну прямо как Мансар:
Нет, недоволен он задуманным фасадом;
К тому же, павильон построил бы он рядом,
А эту лестницу чуть сдвинул бы назад.
И каменщика тут зовет к себе аббат.
Тот, выслушав, готов последовать совету.
А так как мне пора закончить сказку эту.
Я расскажу о том, что сделал медик наш:
Он в лавке приобрел линейку, карандаш,
Галена тяжкий труд навек оставил прочим
И, недостойный врач, стал превосходным зодчим.
 
Отсюда будет вам легко мораль извлечь:
Коль в этом ваш талант, вам лучше булки печь;
Куда почтеннее подобная работа,
Чем бесполезный труд плохого стихоплета!
Тем, кто умеет печь, иль строить дом, иль шить,
Не обязательно на первом месте быть,
И лишь в поэзии — мы к этому и клоним —
Посредственность всегда бездарности синоним.
Холодный рифмоплет — всегда дурной поэт.
Пеншен иль Буайе — меж них различий нет.
Не станем мы читать Рампаля, Менардьера,
Маньора, дю Суэ, Корбена, Ламорльера.
Шут болтовней своей хоть рассмешит подчас,
Холодный же рифмач замучит скукой нас.
Смех Бержерака мне приятней и милее
Мотена ледяной, снотворной ахинеи.
 
Вы верить не должны тем льстивым похвалам,
Что рой поклонников возносит шумно вам,
Крича: «Какой восторг! Он гений прирожденный!»
Порой случается, что стих произнесенный
Нам нравится на слух; но лишь его прочтем,
Как сотни промахов мы сразу видим в нем.
Я приведу пример: Гомбо у нас хвалили,
А нынче в лавке он лежит под слоем пыли.
 
Чужие мнения старайтесь собирать:
Ведь может даже фат совет разумный дать.
Но если невзначай к вам снидет вдохновенье,
Не торопитесь всем читать свое творенье.
Не нужно подражать нелепому глупцу,
Своих плохих стихов ретивому чтецу,
Который с рвением, на бешенство похожим,
Их декламирует испуганным прохожим;
Чтоб от него спастись, они вбегают в храм,
Но муза дерзкая их не щадит и там.
 
Я повторяю вновь: прислушивайтесь чутко
К достойным доводам и знанья и рассудка,
А суд невежества пускай вас не страшит.
Бывает, что глупец, приняв ученый вид,
Разносит невпопад прекрасные творенья
За смелость образа и яркость выраженья.
Напрасно стали бы вы отвечать ему:
Все доводы презрев, не внемля ничему,
Он, в самомнении незрячем и кичливом,
Себя ценителем считает прозорливым.
Его советами вам лучше пренебречь,
Иначе ваш корабль даст неизбежно течь.
 
Ваш критик должен быть разумным, благородным,
Глубоко сведущим, от зависти свободным:
Те промахи тогда он сможет уловить,
Что даже от себя вы попытались скрыть.
Он сразу разрешит смешные заблужденья,
Вернет уверенность, рассеет все сомненья
И разъяснит потом, что творческий порыв,
Душою овладев и разум окрылив,
Оковы правил сняв решительно и смело,
Умеет расширять поэзии пределы.
Но критиков таких у нас почти что нет;
Порою пишет вздор известнейший поэт:
Стихами отличась, он критикует рьяно,
Хоть от Вергилия не отличит Лукана.
 
Хотите ли, чтоб вас вполне одобрил свет?
Я преподать могу вам дружеский совет:
Учите мудрости в стихе живом и внятном,
Умея сочетать полезное с приятным.
Пустячных выдумок читатели бегут
И пищи для ума от развлеченья ждут.
 
Пускай ваш труд хранит печать души прекрасной,
Порочным помыслам и грязи непричастной:
Сурового суда заслуживает тот,
Кто нравственность и честь постыдно предает,
Рисуя нам разврат заманчивым и милым.
 
Но я не протяну руки ханжам постылым,
Чей неотвязный рой по глупости готов
Любовь совсем изгнать из прозы и стихов,
Чтобы отдать во власть несносной скуке сцену.
Поносят за соблазн Родриго и Химену,
Но грязных помыслов не может вызвать в нас
О заблужденьях чувств возвышенный рассказ!
Я осуждаю грех пленительной Дидоны,
Хотя меня до слез ее волнуют стоны.
 
Кто пишет высоко и чисто о любви,
Не вызывает тот волнения в крови,
Преступных, пагубных желаний в нас не будит.
Так пусть всего милей вам добродетель будет!
Ведь даже если ум и ясен и глубок,
Испорченность души всегда видна меж строк.
 
Бегите зависти, что сердце злобно гложет.
Талантливый поэт завидовать не может
И эту страсть к себе не пустит на порог.
Посредственных умов постыднейший порок,
Противница всего, что в мире даровито,
Она в кругу вельмож злословит ядовито,
Старается, пыхтя, повыше ростом стать
И гения чернит, чтобы с собой сравнять.
Мы этой низостью пятнать себя не будем
И, к почестям стремясь, о чести не забудем.
 
Вы не должны в стихи зарыться с головой:
Поэт не книжный червь, он — человек живой.
Умея нас пленять в стихах своим талантом,
Умейте в обществе не быть смешным педантом.
 
Воспитанники муз! Пусть вас к себе влечет
Не золотой телец, а слава и почет.
Когда вы пишете и долго и упорно,
Доходы получать потом вам не зазорно,
Но как противен мне и ненавистен тот,
Кто, к славе охладев, одной наживы ждет!
Камену он служить издателю заставил
И вдохновение корыстью обесславил.
 
Когда, не зная слов, наш разум крепко спал,
Когда законов он еще не издавал,
Разъединенные, скитаясь по дубравам,
Людские племена считали силу правом,
И безнаказанно, не ведая тревог,
В то время человек убить другого мог.
Но вот пришла пора, и слово зазвучало,
Законам положив прекрасное начало,
Затерянных в лесах людей соединив,
Построив города среди цветущих нив,
Искусно возведя мосты и укрепленья
И наказанием осилив преступленья.
И этим, говорят, обязан мир стихам!
Должно быть, потому гласят преданья нам,
Что тигры Фракии смирялись и, робея,
Ложились возле ног поющего Орфея,
Что стены Фив росли под мелодичный звон,
Когда наигрывал на лире Амфион.
Да, дивные дела стихам на долю пали!
В стихах оракулы грядущее вещали,
И жрец трепещущий толпе, склоненной в прах,
Суровый Феба суд передавал в стихах.
Героев древних лет Гомер навек прославил
И к дивным подвигам сердца людей направил,
А Гесиод учил возделывать поля,
Чтобы рождала хлеб ленивая земля.
Так голос мудрости звучал в словах поэтов,
И люди слушались ее благих советов,
Что сладкозвучием приковывали слух,
Потом лились в сердца и покоряли дух.
За неусыпную заботливость опеки
Боготворили муз по всей Элладе греки
И храмы стройные в их воздвигали честь,
Дабы на пользу всем могли искусства цвесть.
Но век иной настал, печальный и голодный,
И утерял Парнас свой облик благородный.
Свирепая корысть — пороков грязных мать —
На души и стихи поставила печать,
И речи лживые для выгоды слагала,
И беззастенчиво словами торговала.
 
Вы презирать должны столь низменную страсть,
Но если золото взяло над вами власть,
Пермесскою волной прельщаться вам не стоит:
На берегах иных свой дом богатство строит.
Певцам и воинам дарует Аполлон
Лишь лавры да подчас бессмертие имен.
 
Мне станут возражать, что даже музе нужен
И завтрак, и обед, и, между прочим, ужин,
А если натощак поэт перо берет,
Подводит с голоду несчастному живот,
Не мил ему Парнас и дела нет до Граций.
Когда узрел Менад, был сыт и пьян Гораций;
В отличье от Кольте, желая съесть обед,
Он не был принужден скорей строчить сонет...
 
Согласен; но сказать при этом я обязан,
Что нищете такой к нам путь почти заказан.
Чего страшитесь вы, когда у нас поэт
Светилом-королем обласкан и согрет,
Когда властителя вниманье и щедроты
Довольство вносят в дом и гонят прочь заботы?
Пускай питомцы муз ему хвалы поют!
Он вдохновляет их на плодотворный труд.
Пускай, зажженный им, Корнель душой воспрянет
И, силу обретя, Корнелем «Сида» станет!
Пускай его черты божественный Расин
Запечатлеет нам во множестве картин!
Пускай слетается рой эпиграмм блестящий!
Пускай эклогами Сегре пленяет чащи!
Пускай о нем одном те песни говорят,
Что так изысканно слагает Бенсерад!
Но кто напишет нам вторую «Энеиду»
И, поспешив на Рейн вслед новому Алкиду,
Так передаст в стихах деяний чудеса,
Чтоб с места сдвинулись и скалы и леса?
Кто нам изобразит, как, в страхе и смятенье,
Батавы стали звать на помощь наводненье?
Кто Маастрихтский бой искусно воспоет,
Где мертвые полки зрел ясный небосвод?
А между тем, пока я венценосца славил,
К горам Альпийским он свой быстрый шаг направил.
Покорствует Сален, и Доль во прах склонен,
Меж рушащихся скал дымится Безансон...
Где смелые мужи, которые хотели
Закрыть потоку путь к его далекой цели?
В испуге трепетном теперь бежит их рать,
Гордясь, что встречи с ним сумели избежать.
Как много взорванных и срытых укреплений!
Как много подвигов, достойных восхвалений!
 
Поэты, чтоб воспеть как подобает их,
С особым тщанием выковывайте стих!
 
А я, кто до сих пор был предан лишь сатире,
Не смея подходить к трубе и звонкой лире,
Я тоже буду там, и голос мой и взгляд
На поле доблестном вас воодушевят;
Я вам перескажу Горация советы,
Полученные мной в мои младые лета,
И разожгу огонь у каждого в груди,
И лавры покажу, что ждут вас впереди.
Но не посетуйте, коль, рвением пылая
И помощь оказать от всей души желая,
Я строго отделю от золота песок
И буду в критике неумолимо строг:
Придира и брюзга, люблю бранить, не скрою,
Хотя в своих стихах и сам грешу порою!
 

Приложенные файлы

  • docx 8916178
    Размер файла: 475 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий