Философия и методология науки

Философия и методология науки


Раздел I. ОБРАЗ НАУКИ
1. Что такое наука?
2. Цель науки
3. Что производит наука?
4. Наука как процесс познания
4.1. Методы научного познания
4.2. Средства познания
4.3 Специфика методов и средств в разных науках
5. Знание о чем?
6. Перспективы развития науки
7. Наука как социальный институт
7.1. Как будет развививаться наука в XXI в.?
7.2. О паранауке

Раздел II. ВОЗНИКНОВЕНИЕ НАУКИ
1. Дата и место рождения науки
2. Миф, технология, наука
3. Проблема «европоцентризма»
4. На гребне «социальной волны»
5. Из плена времени

Раздел III. «БОЛЬШАЯ НАУКА»
1. Особенности современной науки
2. Наука и общество

Раздел IV. ОБЩЕСТВО И НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС
1. Технологические революции в истории человечества
2. Три типа общества
3. Коренные изменения в «первой природе»
4. Радикальные преобразования во «второй природе»
5. Влияние развития техники и технологий на жизнь людей

Раздел V. ВЛИЯНИЕ НАУКИ НА РЕЛИГИОЗНОЕ ВОСПРИЯТИЕ МИРА
1. Отношение к религии в век НТП. Социальный статус науки
2. Потребность в диалоге
3. Трудности во взаимоотношениях
4. Развитие представлений о мире и изменение «моделей» Бога
5. Современные теологические концепции развития мира и роли Бога в нем

Раздел VI. НАУКА И ФИЛОСОФИЯ
1. Позиция механистов
2. Взгляды позитивистов
3. «Коперниканский поворот» в философии
4. Философия как аналитическая деятельность
5. Противостояние позитивизму

Раздел VII. СТРУКТУРА НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
1. Эмпирический и теоретический уровни знания
2. Философские основания науки
3. Взаимосвязь различных уровней знания
4. Структура научной дисциплины
5. Характер научного знания и его функции

Раздел VIII. ФУНКЦИИ НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
1. «Знать, чтобы предвидеть»
2. Э.Мах о статусе описания в науке
3. Основная модель научного объяснения
4. Является ли процесс объяснения дедуктивным?
5. Какой вид объяснения главнее?
6. Почему колокола звонят на пасху?
7. Объяснение без понимания. Понимание без объяснения
8. И все-таки понимание!
9. «Основная модель научного предвидения»
10. Структура процесса предвидения
11. Характер прогноза
12. Основания предвидения.

Раздел IX. ОСОБЕННОСТИ ПРОЦЕССА НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ
1. В поисках логики открытия
2. Критические аргументы
3. От логики открытия к логике подтверждения
4. Фальсифицируемость как критерий научности
5. Концепция «третьего мира» К.Поппера
6. Научные революции, парадигмы и научные сообщества
7. Методология исследовательских программ

Раздел X. ТРАДИЦИИ И НОВАЦИИ В РАЗВИТИИ НАУКИ
1. Традиционность науки и виды научных открытий
2. Традиции и новации
3. Новации и взаимодействие традиций

Раздел XI. НАУЧНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ
1. Новые теоретические концепции
2. Новые методы исследования
3. Открытие новых миров
4. Революции и традиции

Раздел XII. ПРИРОДА ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ НАУЧНЫХ ОТКРЫТИЙ
1. Два рода открытий
2. Историческая обусловленность фундаментальных открытий
3. Гелиоцентрическая система Коперника
4. Геометрия Лобачевского
5. Открытие Менделя

Раздел XIII. РЕДУКЦИОНИЗМ: ВОЗМОЖНОСТИ И ГРАНИЦЫ
1. Стремление к синтезу
2. Успехи редукционизма
3. Как обосновывается редукционизм?
4. Аргументы против редукционизма
5. Контуры современной картины мира
6. Единство науки и ее многообразие

Раздел XIV. ИДЕАЛЫ НАУЧНОСТИ
1. Что такое идеал научности?
2. Основания классических представлений о науке
3. Формы классического идеала
4. Основные направления критики
5. В поисках альтернатив




Раздел I. ОБРАЗ НАУКИ

1. Что такое наука?

Дать определение любому понятию, как показывает опыт, не так легко. И конечно, это непросто сделать, по отношению к такому сложному и многомерному явлению, как наука. Имеется немало подходов к определению этого понятия, однако, вероятно, самый единственной и плодотворный из них связан с истолкованием науки как специфической деятельности людей.
Любая деятельность
- имеет цель,
- конечный продукт,
- методы и средства его получения,
- направлена на некоторые объекты, выявляя в ни свой предмет,
- представляет собой деятельность субъектов, которые, решая свои задачи, вступают в определенные социальные отношения и образуют различные формы социальных институтов.
По всем этим измерениям наука существенно отличается от других сфер человеческой деятельности.

2. Цель науки

Главной, определяющей научную деятельность целью является получение знании о реальности.
Знания приобретаются человеком во всех формах его деятельности - и в обыденной жизни и в политике, и в экономике, и в искусстве, и в инженерном деле. Но здесь получение знаний не является главной целью.
Искусство предназначено для создания эстетических ценностей. Даже в литературе, где правдивое отображение жизни является важным критерием ценности произведения, не существует жестких критериев отличия подлинных событий от вымышленных. В искусстве на первом плане стоит отношение художника к реальности, а не отображение ее самой. Оно призвано к тому, чтобы развить у человека эстетическое отношение к действительности создать новый мир художественных ценностей в которых оно проявлялось бы наиболее концентрированно. Эта творческая субъективная сторона искусства наиболее четко проявляет себя в музыке, живописи архитектуре, танце, где, очевидное, проблема отображения реальности уходит на второй план.
Экономическая реформа, чтобы быть успешной, конечно, должна опираться на знания о действительности. Иной раз для этого необходимо и проведение специальных научных исследований. Однако каждому ясно, что она оценивается прежде всего с точки зрения ее эффективности, практического результата.
Аналогично обстоит дело в инженерной деятельности. Ее продуктом являются проект, разработка новой технологии, изобретение. Сегодня они все в большей степени опираются на науку. Однако и в этом случае продукт инженерных разработок оценивается с точки зрения его практической пользы, оптимальности используемых ресурсов, расширения возможностей преобразования реальности, а не по количеству и качеству приобретенных знаний.
Таким образом, мы видим, что наука по своей цели, очевидно, отличается от всех других видов деятельности.
Отсюда, конечно, не следует, что определение «ненаучный» надо связывать с негативной оценкой. Каждый род деятельности имеет своё предназначение, свои цели. С возрастанием роли науки в жизни общества мы видим, что научное обоснование становится целесообразным и необходимым во все больших сферах жизни общества. Но мы видим с другой стороны, что далеко не везде оно возможно и далеко не всегда уместно.

3. Что производит наука? - Научные знания

Итак, продуктом научной деятельности являются прежде всего знания. Однако важно иметь в виду, что знания, как мы уже говорили приобретаются не только в науке. Поэтому знания бывают научные и ненаучные.
Уже поэтому понятие «истинное» не эквивалентно понятию «научное». Вполне может быть получено истинное знание, которое вместе с тем не является научным.
Вместе с тем понятие «научный» может применяться и в таких ситуациях, которые отнюдь не гарантируют получения истинных знаний.
Существует совокупность критериев научности, используя которые профессионалы легко отличают научную работу от ненаучной.
Так, в современном физическом или техническом журнале вы не найдёте статей, обосновывающих возможность построения вечного двигателя, предоставляющего человеку возможность получать энергию «бесплатную и безвредную». А астрономы не будут всерьез обсуждать работы по астрологии.
Вместе с тем в теоретических журналах мы сплошь и рядом встречаем огромное количество публикаций, которые представляют собой научные гипотезы, имеющие поисковый характер и являющиеся по сути дела, строительными лесами соответствующего научного здания.
Следует также иметь в виду, что установление истинного знания в науке сравнительно жестко регламентируется на эмпирическом уровне.
«Там, где имеются вещественные свидетельства, - писал Офон Герике еще в XVII в., - нет надобности в словах, а с теми, кто отрицает убедительные и надежные опыты, не нужно ни спорить, ни начинать войну: пусть сохраняют себе мнение, какое хотят, и идут во тьму по следам кротов''.
Однако совсем не просто устанавливаются истины на уровне теории.
Как писал Л. Брауэр, «неправильная теория, не наталкивающаяся на противоречие, не становится от этого менее неправильной, подобно тому как преступное поведение, не остановленное правосудием, не становится от этого менее преступным».
К.Поппер даже утверждал, что, хотя поиск истины, несомненно является душой научного познания, установление истины на теоретическом уровне в принципе невозможно. Любое теоретическое высказывание, как показывает, с его точки зрения, история, всегда имеет шанс быть опровергнутым в будущем.
- Одним из важнейших отличительных качеств научного знания является его систематизированность.
С различными формами организации знания мы встречаемся не только в науке.
Известный аргентинский писатель, поэт и философ Борхес приводит пример классификации животных, которая дана в некой китайской энциклопедии. В ней животные подразделяются следующим образом:
- принадлежащие императору,
- бальзамированные,
- прирученные,
- молочные поросята,
- сирены,
- сказочные,
- бродячие собаки,
- нарисованные очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти,
издалека кажущимися мухами, и др.
Мы встречаем менее экстравагантные способы классификации знания на каждом шагу. Их можно увидеть в книге о вкусной и здоровую пище, дорожном атласе или телефонном справочнике.
Научная систематизация знания обладает целым рядом важных особенностей. Для нее характерны стремление к полноте, ясное представление об основаниях систематизации и их непротиворечивости.
Элементами научного знания являются факты , закономерности, теории, научные картины мира.
Огромная область научных знаний расчленена на отдельные дисциплины, которые находятся в определенной взаимосвязи и единстве друг с другом.
Стремление к обоснованию, доказательности получаемого знания настолько значительно для науки, что с его появлением нередко связывают даже сам факт её рождения.
Многие историки науки склонны сегодня считать, что математика и даже научное познание в целом берут свое начало в Древней Греции. Особое значение здесь придаётся деятельности Фалеса Милетского, который первым поставил вопрос о необходимости доказательства геометрических утверждений и сам осуществил целый ряд таких доказательств.
Практически полезные знания о численных отношениях и свойствах различных геометрических фигур накапливались столетиями. Однако только древние греки превратили их в систему научных знаний, придали высокую ценность обоснованным и доказательным знаниям безотносительно к возможности их непосредственного практического использования.
Знаменитые апории Зенона и сегодня поражают своей логической изощренностью. А изящные построения огромного массива геометрических знаний как выведенных из небольшого числа постулатов и аксиом, осуществлённые Евклидом, до сил пор восхищают нас.
Как писал А. Эйнштейн, «кажется удивительным сам факт, что человек способен достигнуть такой степени надежности и чистоты в отвлеченном мышлении, какую нам впервые показали греки в геометрии».
Важнейшими способами обоснования полученного эмпирического знания является:
- многократные проверки наблюдениями и экспериментами,
- обращение к первоисточникам, статистическим данным, которые осуществляются учеными независимо друг от друга.
При обосновании теоретических концепций обязательными требованиями предъявляемыми к ним, являются их
непротиворечивость ,
соответствие эмпирическим данным, возможность описывать известные явления
и предсказывать новые.
Обоснование научного знания, приведение его в стройную, единую систему всегда были одним из важнейших факторов развития науки.
- Существенной характеристикой научного знания является его интерсубъективность.
Постоянное стремление обосновать научное знание, открытость его для компетентной критики делает науку образцом рациональности.
С точки зрения К. Поппера, ученый, выдвигая гипотезу, ищет не столько ее подтверждения, сколько опровержения, что выражает критический дух науки. Наибольшую ценность в науке приобретают оригинальные, смелые идеи, которые вместе с тем подтверждаются опытом. Именно они обладают наибольшей способностью к расширению проблемного поля науки, способствуют постановке новых задач, продвигающих научное познание к новым высотам.
В ХХ в., когда наука начала развиваться беспрецедентно быстро, это особенность научного познания стала наиболее заметной. По знаменитому выражению Н. Бора, подлинно глубокая новая теория должна в определенном смысле быть сумасшедшей. Она должна порывать прежним образом мысли, со старыми стандартами мышления.
Классическими образцами такого рода теорий является неевклидовы геометрии, теория эволюции, молекулярная генетика, теория относительности и квантовая механика. А разве не относятся к этому же классу научных достижений проникновение в мир бессознательного, в особенности структуры и функционирования человеческого мозга, раскрытие закономерностей антропогенеза, выявление универсальных структур в языке, в произведениях фольклора?
Вместе с тем ориентированность на новации сочетается в науке с жестким консерватизмом который, представляет собой надежный заслон против введения в науку скороспелых, необоснованных новаций.
Ещё Л.Б. Ламарк справедливо писал:
«..каких - бы трудов ни стоило открытие новых истин при изучении природы, еще большие затруднения стоят на пути их признания. Эти затруднения, зависящие от разных причин, в сущности скорее выгодны, чем вредны для общего состояния науки, так как благодаря строгому отношению к новым идеям, не позволяющему принять их за истины, много странных, более или менее правдоподобных, но беспочвенных идей едва появится, как сейчас еж предаётся забвению. Правда, на том же основании иногда отметаются или остаются в пренебрежении даже прекрасные взгляды и основательные мысли. Но лучше подвергнуть, долгому испытанию однажды открытую истину, лишая ее заслуженного внимания, чем допустить легкомысленное признание всего, что создается пылким воображением человека».
При всей динамичности науки вся совокупность предъявляемых к ней жестких требовавши дает возможность элиминировать из результатов научной деятельности все субъективное, связанное со спецификой самого ученого и его мировосприятия.
В искусстве то или иное произведение связано с автором, его создавшим. Если бы Толстой не написал «Войну и мир» или Бетховен не сочинил свою знаменитую «Лунную сонату», то этих произведений просто не существовало бы.
В науке положение принципиально иное.
Хотя мы знаем, что нередко законам, принципам или теориям присваиваются имена отдельных ученых, вместе с тем мы хорошо понимаем, что если бы не было Ньютона, Дарвина, Эйнштейна, теории, которые мы связываем с их именами, все равно были бы созданы.
Они появились бы потому, что представляют необходимый этап развития науки. Об этом красноречиво свидетельствуют многочисленные факты из истории научного познания, когда к одним и тем же идеям в самых различных областях науки приходят независимо друг от друга за разные учёные.
Продуктом науки являются не только знания.
Для получения научных знаний необходима разработка различных методов наблюдения и экспериментирования, а также многообразных средств, при помощи которых они осуществляются. Многочисленные природы, экспериментальные установки, методики измерения, сбора, обработки, хранения и передачи информации оказываются широко применимыми не только в самой науке, но и за ее пределами, и прежде всего в производстве.
К продуктам науки следует отнести и научный стиль рациональности, который транслируется в наше время по существу во все сферы человеческой деятельности. Систематичность и обоснованность, столь характерные для научной деятельности, являются большой социальной ценности, которая в той или иной степени оказывает воздействие как на жизнь общества в целом, так и каждого из нас.
И наконец, наука представляет собой источник нравственных ценностей. Она демонстрирует нам такого рода профессию, в которой честность, объективность являются важнейшими элементами профессиональной этики . Конечно, но надо идеализировать, ученых. В науке, как и в любой другой сфере жизни, случается всякое. И ее ни в коей мере нельзя представлять себе как область общественной жизни, в которой все заняты в ней бескорыстно служат Истине, Добру и Красоте. Однако, по-видимому, прав был А.Эйнштейн, который писал:
“Храм науки - строение многосложное. Различны пребывающие в нем люди и приведшие их туда духовные силы. Некоторые занимаются наукой с гордым чувством своего интеллектуального превосходства; для них наука является тем подходящим спортом, который должен им дать полноту жизни и удовлетворение честолюбия. Можно найти в храме и других: плоды своих мыслей они приносят здесь в жертву только в утилитарных целях. Если бы посланный Богом ангел пришел в храм и изгнал из него тех, кто принадлежит к этим двум категориям, то храм катастрофически опустел бы.
...Я хорошо знаю, что мы только что с легким сердцем изгнали многих людей, построивших значительную, возможно даже наибольшую, часть науки; по отношению ко многим принятое решение было бы для нашего ангела горьким. Но одно кажется мне несомненным: если бы существовали только люди, подобные изгнанным храм не поднялся бы, как не мог бы вырасти лес из одних лишь, вьющихся растений“.

4. Наука как процесс познания

Так уж устроен человек, что он очень быстро привыкает к самому невероятному, к самому необычному. Даже удивительные достижения человеческого духа, которые родились в результате огромных усилий многих и многих поколений, воспринимаются им как что-то естественное и само собой разумеющееся.
Конечно, очень важно уметь быстро ассимилировать достижения культуры. В наше динамичное время это жизненно необходимо. Но вместе с тем нельзя терять чувство изумления перед достижениям, которые были осуществлены нашими предками.
Как происходит постижение мира?
Что обеспечивает возможность науке
Столь глубоко проникать в тайны мироздания?
Все это похоже на настоящее чудо, предстающее перед нашими глазами. Ведь в наше время наука дает нам картину глобальной эволюции мира, начиная буквально с рождения Метагалактики, которое, произошло около 20 млрд лет назад. Ученые обсуждают различные варианты эволюции Вселенной, возникновения и будущего Солнечной системы и планеты, на которой мы живем. Сегодня мы представляем себе основные стадии развития жизни на Земле, антропо- и социогенеза, возникновения и эволюции сознания человека, различных форм культуры, многообразных способов освоения человеком окружающей его действительности.
Как отмечал Б.Рассел, древние греки, сделав первые шаги в научном познании, не задумывались над, тем, насколько будет труден начатый ими путь. “Они представляли себе это более легким делом, чем оно было в действительности, но без такого оптимизма у них не хватило бы мужества положить, начало этому делу”.
Как же осуществляется сегодня научное познание? Каков арсенал тех методов и средств, при помощи которых развивается наука?

МЕТОДЫ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ

Прежде всего следует отметить, что в науке используются, по сути дела, обычные приемы рассуждений, которые характерны для любого рода человеческой деятельности и широко применяются людьми в их обыденной жизни.
Речь идет об индукции и дедукции, анализе и синтезе, абстрагировании и обобщении, идеализации, аналогии, описании, объяснении, предсказании, обосновании, гипотезе, подтверждении и опровержении и пр.
В науке выделяются эмпирический и теоретический уровни познания, каждый из которых обладает своими специфическими методами исследования.
Эмпирическое познание поставляет науке факты, фиксируя при этом устойчивые связи, закономерности окружающего нас мира.
Важнейшими методами получения эмпирического знания являются наблюдение и эксперимент.
Одно из главных требований, предъявляемых к наблюдению, вносить самим процессом наблюдения какие-либо изменения в изучаемую реальность.
В рамках эксперимента, наоборот, изучаемое явление ставится в особые, специфические и варьируемые условия с целью выявить его существенные характеристики и возможности их изменения под влиянием внешних факторов.
Важным методом эмпирическою исследования является измерение, которое позволяет выявить количественные характеристики изучаемой реальности.
В науках о человеке, культуре, обществе большое значение приобретает поиск, тщательное описание и изучение исторических документов и других свидетельств культуры как прошлого, так и настоящего. В процессе эмпирического познания общественных явлений широко применяются сбор информации о реальности (в частности, статистических данных), ее систематизация и изучение, а также разные виды социологических опросов.
Вся информация, которая получается в результате применения такого рода процедур, подвергается статистической обработке. Она многократно воспроизводится. Источники научной информации и способы ее анализа и обобщения тщательно описываются, с тем чтобы любой ученый имел максимальные возможности для проверки полученных результатов.
Однако, хотя и говорят, что «факты - воздух ученого», постижение реальности невозможно без построения теории. Даже эмпирическое исследование действительности не может начаться без определенной теоретической установки.
Вот как писал по этому поводу И.П.Павлов: «...во всякий момент требуется известное общее представление о предмете, для того чтобы было на что цеплять факты, для того чтобы было с чем двигаться вперед, для того чтобы было что предполагать для будущих изысканий. Такое предположение является необходимостью в научном деле».
Без теории невозможно целостное восприятие действительности, в рамках которого многообразные факты укладывались бы в некоторую единую систему.
Сведение задач науки только к сбору фактического материала, по мнению А. Пуанкаре, означало бы «полное непонимание истинного характера науки». «Ученый должен организовать факты, – писал он, – наука слагается из фактов как дом из кирпичей. И одно голое накопление фактов не составляет еще науки, точно так же, как куча камней не составляет дома».
Сущностью теоретического познания являются не только описание и объяснение многообразия фактов и закономерностей, выявленных в процессе эмпирических исследований в определенной предметной области, исходя из небольшого числа законов и принципов, она выражается также и в стремлении ученых раскрыть гармонию мироздания.
Теории могут быть изложены самыми различными способами. Нередко мы встречаем склонность ученых к аксиоматическому построению теорий, которое имитирует образец организации знания, созданный в геометрии Евклидом. Однако чаще всего теории излагаются генетически, постепенно вводя в предмет и раскрывая его последовательно от простейших до все более и более сложных аспектов.
Вне зависимости от принятой формы изложения теории ее содержание, конечно, определяется теми основными принципами, которые положены в ее основу.
Теории не появляются как прямое обобщение эмпирических фактов.
Как писал А. Эйнштейн, «никакой логический путь не ведет от наблюдений к основным принципам теории». Они возникают в сложном взаимодействии теоретического мышления и эмпирического познания реальности, в результате разрешения внутренних, чисто теоретических проблем, взаимодействия науки и культуры в целом.
Теоретики широко применяют в своих исследованиях процедуры моделирования реальных процессов, выводя затем на основе анализа построенных моделей эмпирически проверяемые следствия. Они используют так называемые мысленные эксперименты, в которых теоретик как бы проигрывает возможные варианты поведения созданных его разумом идеализированных объектов. Развитием этого способа теоретического мышления, который впервые стал широко применяться Г. Галилеем, является так называемый математический эксперимент, когда возможные последствия варьирования условий в математической модели просчитываются на современных компьютерных системах.
Большое значение для научного познания и особенно теоретических исследований имеют философское осмысление сложившихся познавательных традиций, рассмотрение образа реальности, изучаемой ученым, в контексте целостной картины мира.
Обращение к философии становится особенно актуальным в переломные этаны развития науки.
В истории развития научного познания в целом, а также в отдельных его дисциплинах складывается особый стиль мышления, который определяется наиболее значимыми в этой области теоретическими концепциями и наиболее эффективными конкретными методами эмпирического познания.
Вот что писал по этому поводу М. Борн:
«...я думаю, что существуют какие-то общие тенденции мысли, изменяющиеся очень медленно и образующие определенные философские периоды с характерными для них идеями во всех областях человеческой деятельности, в том числе и в науке. Принимая этот термин, я утверждай, что стили бывают и у физической теории, и именно это обстоятельство придает своего рода устойчивость ее принципам».
Умение вырваться из плена сложившихся стандартов присуще далеко не каждому ученому. Однако без этого невозможно развитие науки. Философское осмысление опыта научного познания позволяет ученым прокладывать новые пути в постижении действительности. Великие постижения науки всегда были связаны с выдвижением смелых философских обобщений и оказывали воздействие не только на отдельные области науки, но и на развитие ее в целом.
Философия содействует не только поиску эффективного описания и объяснения изучаемой реальности, но и ее пониманию. Она способствует выработке у ученого интуиции, позволяющей ему свободно двигаться в интеллектуальном пространстве, актуализируя не только явное, зафиксированное знание, по и так называемое неявное, невербализованное восприятие реальности. Философия выводит работу ученого за грани стандартности и ремесла и превращает ее в подлинно творческую деятельность.

СРЕДСТВА ПОЗНАНИЯ

Важнейшим средством тучного познания, несомненно, является язык науки.
Это, конечно, и специфическая лексика, и особая стилистика. Для языка науки характерны определенность используемых понятий и терминов, стремление к четкости и однозначности утверждений, к строгой логичности в изложении всего материала.
В современной науке все большее значение приобретает использование математики.
Еще Галилей утверждал, что книга Природы написана языком математики.
В полном соответствии с этим утверждением вся физика развивалась со времен Галилея как выявление математических структур в физической реальности.
Что касается других наук, то и в них во все возрастающей степени идет процесс математизации. И сегодня это касается уже не только применения математики для обработки эмпирических данных.
Арсенал математики активно входит в саму ткань теоретических построений буквально во всех науках.
В биологии эволюционная генетика в этом отношении мало чем отличается от физической теории.
Никого уже не удивляет словосочетание «математическая лингвистика».
Даже в истории делают попытку построения математических моделей отдельных исторических явлений.
Современное научное исследование немыслимо без создания специальных наблюдательных средств и экспериментальных установок. Прогресс научного познания существенно зависит от развития используемых наукой средств.
Первые закономерности в природе были установлены, как известно, в поведении небесных тел, и они были основаны на наблюдениях за их движением, осуществляемых невооруженным глазом. Галилей в своих классических опытах с движением шара по наклонной плоскости измерял время по количеству воды, вытекшей через тонкую трубку из большего резервуара. Тогда еще не было часов.
Однако давно прошло время, когда научные исследования могли осуществляться при помощи подручных средств.
Галилей прославился в науке не только своими пионерскими исследованиями, но и введением в науку подзорной трубы. И сегодня астрономия немыслима без самых разнообразных телескопов, которые позволяют наблюдать процессы в космосе, осуществляющиеся за многие миллиарды километров от Земли. Создание в XX в. радиотелескопов превратило астрономию во всеволновую и ознаменовало собой настоящую революцию в постижении космоса.
Вспомним, какую огромную роль сыграл в развитии биологии микроскоп, открывший человеку новые миры. Современный электронный микроскоп позволяет видеть атомы, которые несколько десятилетий назад считались принципиально ненаблюдаемыми и существование которых еще в начале нашего века вызывало сомнение.
Мы прекрасно понимаем, что физика элементарных частиц не могла бы развиваться без специальных установок, подобных синхрофазотронам.
Наукой сегодня активно используется для проведения экспериментов и наблюдений космические корабли, подводные лодки, различного рода научные станции специально организованные заповедники.
Научные исследования невозможны без наличия приборов и эталонов, которые позволяют зафиксировать те или иные свойства реальности и дать им количественную и качественную оценку. Они, конечно, предполагают разработку специальных средств обработки результатов наблюдения и эксперимента.
При этом особое значение приобретают точные приборы, измеряющие время, расстояние, энергию.
В практику современной науки все шире входят планирование эксперимента и автоматизированное его осуществление.
Революцию в обработке научной информации и ее передаче производит применение компьютера.

СПЕЦИФИКА МЕТОДОВ И СРЕДСТВ В РАЗНЫХ НАУКАХ

Конечно, методы и средства, используемые в разных науках, неодинаковы.
Всем понятно, что нельзя экспериментировать с прошлым. Весьма рискованны и очень ограниченны эксперименты с человеком и обществом. У каждой науки имеется свой особый язык, своя система понятии. Довольно значительна вариативность и в стилистике, и в степени строгости рассуждений. Чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить математические или физические научные тексты с текстами, относящимися к гуманитарным или общественным наукам
Эти различия определяется не только спецификой самих предметных областей, но и уровнем развития науки в целом.
Надо иметь в виду, что науки развиваются не изолированно друг от друга. В науке в целом происходит постоянное взаимопроникновение методов и средств отдельных наук. Поэтому развитие конкретной области науки осуществляется не только за счет выработанных в ней приемов, методов и средств познания, но и за счет постоянного заимствования научного арсенала из других наук.
Познавательные возможности во всех науках постоянно возрастают. Хотя разные науки обладают несомненной спецификой, не нужно ее абсолютизировать.
В этом отношении чрезвычайно показательно использование в науке математики.
Как показывает история, математические методы и средства могут разрабатываться не только под влиянием потребностей науки или практики, но и независимо от области и способов их приложения. Аппарат математики может быть использован для описания областей реальности, прежде совершенно неизвестных человеку и подчиняющихся законам, с которыми он никогда не имел никакого соприкосновения. Эта, по выражению Э. Вигнера, «невероятная эффективность математики» делает перспективы ее применения в самых разных науках по существу неограниченными.
Вот что пишут Дж. Фон Нейман и О. Моргенштерн по этому поводу:
«Часто аргументация против применения математики состоит из ссылок на субъективные элементы, психологические факты и т.п., а также на то, что для многих важных факторов до сих пор нет способов количественного измерения. Эту аргументацию следует отбросить как совершенно ошибочную... Предстаю себе, что мы живем в период, предшествующий математической или почти математической фазе развития физики, т.е. в XVI в., или в аналогичную эпоху для химии и биологии, т.е. в XVIII в... Для тех, кто относится скептически к применению математики в экономике, заметим, что положение дел в физических или биологических науках на этих ранних этапах едва ли было лучше, чем в настоящее время в экономике.»
Вместе с тем, хотя и очевидно, что науки будет дальше развиваться и продемонстрирует нам совершенно новые возможности познания действительности, вряд ли следует ожидать универсализации методов и средств, используемых в науках. Особенности самих объектов познания и соответственно различные познавательные задачи будут, видимо, и в будущем стимулировать появление специфических методов и средств, характерных не только для различных наук, но и для отдельных областей исследования.
«Итак, - писал известный французский историк М. Блок, мы ныне лучше подготовлены к мысли, что некая область познания, где не имеют силы Евклидовы доказательства или неизменные законы повторяемости, может тем не менее претендовать на звание научной. Мы теперь гораздо легче допускаем, что определенность и универсальность – это вопрос степени. Мы уже не чувствуем своим долгом навязывать всем объектам познания единообразную интеллектуальную модель, заимствованную из наук о природе, ибо даже там этот шаблон уже не может быт применен вполне. Мы еще не слишком хорошо знаем, чем станут в будущем науки о человеке. Но мы знаем: для того чтобы существовать – продолжая, конечно, подчиняться основным законам разума, – им не придется отказываться от своей оригинальности или ее стыдиться».

5. Знание о чем?

Наука дает знание обо всем: событиях процессах, объектах, мире объективном и субъективном. Она изучает природу, общество, человека, культуру, «вторую природу», созданную самим человеком. Она изучает даже саму себя.
При этом она исходит из того, что сущее в мире может быть понято из его самого, на основе действующих в нем законов. Это является одной из важнейших характеристик науки, отличающих ее от теологии, которая также стремится дать людям систематические и обоснованные знания.
Наиболее близкой к науке оказалась философия. Однако в целом она, несомненно, не является наукой. Особенно ясно это стало в наше время, когда вопреки классической философской традиции, в рамках которой философия трактовалась как особого рода наука, современные мыслители стали осуществлять философские построения, четко отграниченные от науки.
Так, в рамках экзистенциализма – широко распространенного направления в философии XX в. – утверждается, что философия не призвана давать какие-либо знания о действительности. Она предназначена для того, чтобы проявить всю глубину сущности и существования человеческой личности. В этом смысле у каждого из нас есть своя философия. Ее глубина зависит не от объема и уровня знаний, которыми обладает человек, а от степени его вовлеченности в духовный мир, в котором он живет.
Философия, подобно поэзии, глубоко индивидуальна и не должна претендовать на общезначимость. Как писал К. Яснерс, то, «что на необходимой основе признается каждым, становится тем самым научным знанием и не является больше философией, а относится к определенной области познаваемого».
С другой стороны, в рамках неопозитивизма – философского течения, также весьма влиятельного в XX в., – утверждается также, что философия хотя и пользуется научными методами, но она никогда не являлась и не должна являться наукой. Философия не дает никаких знаний. Ее цель лишь прояснение смысла уже полученных высказываний. По словам М. Шлика, философия как особая наука не имеет нрава на существование. «Совокупность наук, включая высказывания повседневной жизни, есть система знаний; вне ее нет области еще философских истин, философия не система предложений, она не наука»
Вместе с тем в рамках философии всегда проводились и проводятся исследования, которые вправе претендовать на статус научных.
К таковым, по мнению М. Борна, можно отнести «исследование общих черт структуры мира и наших методов проникновения в эту структуру». Многие ученые считают, что эта проблематика чрезвычайно важна для развития науки.

6. Наука как социальный институт

«Тот, кто думает, что может обойтись без других, – писал Ф. де Ларошфуко, – сильно ошибается; но тот, кто думает, что другие не могут обойтись без него, ошибается еще сильнее».
В отношении к науке этот тезис вдвойне справедлив. Наука по самой своей сути явление социальное. Она создается сообществом ученых на протяжении уже более двух тысячелетий и представляет собой, конечно, не только отношение ученого к познаваемой им действительности, но и определенную систему взаимосвязей между членами научного сообщества. В науке существуют свой специфический образ жизни, регулируемый системой, как правило, неписаных, но передаваемых по традиции норм, своя система ценностей.
Естественно, что способы социальной организации и взаимоотношений ученых на протяжении истории науки менялись в соответствии и с особенностями ее развития, с изменением ее статуса в жизни общества и с развитием самого общества в целом
Наука как социальный институт за время своего существования претерпела огромные изменения. От деятельности десятков древнегреческих ученых, собиравшихся в философских школах, занимающихся исследованиями по своему собственному желанию, вплоть до современного пятимиллионного международного научного сообщества, объединенного профессионально, организовывающего свою деятельность как на национальном, так и на международном уровне, в исследовательских группах, лабораториях, институтах. Сегодня наука по существу представляет собой мощную отрасль но производству знаний с огромной материальной базой, с развитой системой коммуникаций.
Известный современный американский ученый-химик Г. Льюис и его коллега Л. Рандалл писали «Есть старинные храмы, торжественные и внушающие, помимо своей священной цели, благоговение. Даже любопытствующий турист говорит о серьезных вещах тихим голосом, и его шепот раздается под сводами нефа и эхом возвращается к нему наполненным тайной. Труд многих поколений архитекторов и художников уже забыт, леса, построенные для работы, давно убраны, все ошибки исправлены или скрыты под слоем пыли веков, и, видя только совершенно законченное целое, мы преклоняемся перед сверхчеловеческими силами. Иногда же мы входим в такое строение, когда оно недостроено. Мы слышим стук молотков, запах табака, и грубые шутки рабочих напоминают нам, что эти великие сооружения есть лишь результат обычных человеческих усилий, целенаправленных и целеустремленных.
В науке есть свои храмы, построенные усилиями немногих архитекторов и многих работников».
Наука сегодня
это специальная профессиональная деятельность, дело, которому человек посвящает всю свою жизнь.
Любопытно определение ученого-профессионала, которое было дано В. Гейзенбергом.
«Многие, писал он, возможно, ответят, что профессионал – человек, который очень много знает о своем предмете. Однако с этим определением я не мог бы согласиться, потому что никогда нельзя знать о каком-либо предмете действительно много. Я предпочел бы такую формулировку, профессионал – это человек, которому известны грубейшие ошибки, обычно совершаемые в его профессии, и который поэтому умеет их избегать».
Это определение Гейзенберга, хоть оно и является, с точки зрения обыденного восприятия ученого, несколько парадоксальным, точно схватывает суть дела.
На памятнике, который в 1755 г. был воздвигнут И. Ньютону в Кембридже, имеется следующая надпись «Разумом он превосходил род человеческий».
Вместе с тем сам Ньютон незадолго перед смертью говорил. «Не знаю, чем я могу казаться миру, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, развлекающимся тем, что до поры до времени отыскиваю камешек более цветистый, чем обыкновенно, или красивую раковину, в то время как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным».
А вот как оценивал свои достижения Ч. Дарвин: «Я никогда не был столь безрассуден, чтобы воображать, что мне удалось что-то большее, чем наметить некоторые черты из обширных основ происхождения видов»,
Научная деятельность сегодня – это совместная работа творческих коллективов Это специализация не только по отдельным областям науки или даже отдельным ее проблемам, но и распределение различных функций в научной деятельности.
Одним из первых физиков, который не проводил никаких экспериментов, был М. Планк. Сегодня существуют специальные институты теоретической физики, которые не занимаются экспериментальной деятельностью.
Существует специальная научная деятельность, направленная на создание приборов, установок и других средств научных исследований.
Сегодня наука немыслима без менеджерских функций, без добывания средств для ее развития и умения их эффективно использован.
Кроме того, в научных коллективах идет своя дифференциация научной деятельности. Одни ученые оказываются более склонными к выдвижению идей, другие – к их обоснованию, третьи – к их разработке, четвертые – к их приложению, и эти их качества во многом определяют их место в исследовательской работе.
В. Оствальд одним из первых обратил внимание на различие в стилях деятельности ученых. Он выделил два основных их типа: классики и романтики.
Для первых характерно стремление к индивидуальной работе,
уединению, тщательной и всесторонней проработке идей.
Вторые склонны к коллективной деятельности, популяризации своих идей, в работе спонтанны.
Известен такой анекдот, в котором удачно переданы некоторые черты ученого-классика.
Однажды молодой ученый спросил у своего руководителя' «Профессор, я вижу, как вы уже столько лет членик за члеником изучаете этого червя. Что вы собираетесь делать, когда закончите эту работу?» «О мой милый друг, – ответил профессор. – Червь длинен, а жизнь... коротка».
Жизнь в науке наполнена как творческими исканиями, так и рутинным трудом. В ней ученый ведет борьбу не только с познаваемой реальностью, но и вступает в сложные отношения со своими коллегами, с общественным мнением. От ученого требуется постоянное подтверждение его профессиональности, которое осуществляется через систему как объективной оценки продуктов ею труда, в частности через публикации, так и через общественное признание. Деятельность ученого стимулируется и оценивается не только оплатой труда, но и различного рода степенями, званиями, наградами.
Самой высокой, престижной наградой в области физики, химии, медицины и физиологии с 1901 г., а в экономике с 1969 г. является Нобелевская премия. До 1990 г. было присуждено 427 премий. Вот как эти премии распределились по странам:
США 172
Англия 66
Германия 62
Франция 23
Россия и СССР 2+9=11

Женщины получили 9 премий. При этом М. Склодовская -Кюри была награждена дважды. А в самом раннем возрасте – в 25 лет лауреатом этой премий стал английский физик У. Л. Брэгг (1915 г.).
Жизнь в науке – это постоянная борьба различных мнений, направлений, борьба за признание работ, идей ученого, а в силу самой специфики науки это и борьба за приоритете в полученном результате.
Наши современники явились свидетелями острейших противостояний представителей различных направлений в науке детерминистского и вероятностного истолкования квантовой механики, фиксизма и мобилизма в геологии, исторической школы и синхронического изучения языка в лингвистике.
Известно, как непросто утверждались в науке даже такие фундаментальные научные теории, как теория относительности, квантовая механика, генетика, теория эволюции, структурная лингвистика.
О том, как сложно иной раз складывается судьба ученого, красноречиво свидетельствуют многие примеры из жизни выдающихся ученых.
Всем известна судьба идей Н.Коперника, которые он осмелился опубликовать лишь непосредственно перед смертью. Работы Г. Менделя, ставшие основой генетики, не были признаны при его жизни.
Классика структурной лингвистики Ф. де Соссюра научная общественность заметила лишь после его смерти.
К. Ф. Гаусс, владея основами неевклидовой геометрии и прекрасно понимая, какое большое значение имеет открытие новой геометрической системы, тем не менее так и не стал ничего публиковать по этой теме. В своем письме в 1829 г. К. Ф. Гаусс писал: «Между тем я еще долго не приду к тому, чтобы обработать для опубликования мои весьма обширные исследования по этому вопросу, и, может быть, этого никогда не произойдет в моей жизни, так как я опасаюсь крика беотийцев, если я выскажу мои возражения целиком».
Широко известно высказывание по этому поводу М. Планка: «Обычно новые научные истины побеждают не так, что их противников убеждают и они признают свою неправоту, а большей частью так. что противники эти постепенно вымирают, а подрастающее поколение усваивает истину сразу».
Одним из проявлений особенностей жизни науки является секретность. В XX в. масштабы секретности научных исследований стали поистине огромными. Это вызвано прежде всего тем, что около 40% всех научных исследований ведется сегодня по заказам военных ведомств. Они во многом также обусловлены тесной связью научных разработок с промышленностью, а тем самым и с коммерческой тайной.
Однако секретность в науке была всегда.
Существует такое предание. Когда в рамках пифагорейского союза была отрыта несоизмеримость диагонали квадрата с его стороной, это привело в замешательство его членов. Ведь, с точки зрения главы этого союза Пифагора, все существующее в мире представляет гармонию чисел. А это значит, что не могло в принципе существовать отношения, невыразимого в натуральных числах или дробях. Открытие было запрещено разглашать под страхом смертной казни. Однако эта тайна была все же разглашена, ну а виновника этого разглашения постигла смерть. Так что заниматься наукой было небезопасно даже в далеком прошлом.

7. Перспективы развития науки

Обсуждение будущего науки, как и вообще будущего, дело очень деликатное. История показывает, что даже самые проницательные умы попадали со своими предсказаниями впросак.
Знаменитый французский философ Д.Дидро писал: «Не пройдет ста лет, как нельзя будет назвать и трех крупных математиков в Европе. Эта наука остановится на том месте, куда ее довели , Бернулли, Эйлер, Мопертюи, Клеро, Фонтен, Д'Аламбер и Лагранж. Они воздвигнут геркулесовы столпы. Дальше этого наука не пойдет. Их труды в будущие века займут то же место, что и египетские пирамиды, громады которых, испещренные иероглифами, вызывают у нас потрясающие представления о могуществе и силе людей, их воздвигших».
Простим Дидро. Ведь он не был специалистом в области математики. Но чем оправдать широко распространенное среди физиков еще в начале нашего века представление о законченности развития физики?
Знаменитый немецкий физик Г. Герц считал немыслимым, чтобы опыт даже самого отдаленного будущего когда-либо мог хоть что-то изменить в незыблемых положениях механики.
Широко известна история о том, что когда М. Планк в 80-х годах сообщил профессору Жоли о своем желании заниматься теоретической физикой, профессор стал убеждать его отказаться от этого намерения. Он сказал Планку: «Молодой человек, зачем вы хотите испортить себе жизнь, ведь теоретическая физика уже в основном закончена... Стоит ли браться за такое бесперспективное дело?!»
Выдающийся английский физик лорд Кельвин (У. Томсон) в речи по случаю наступления нового, XX столетия выразил сочувствие последующим поколениям физиков, на долю которых остались лишь мелкие доработки в практически завершенном здании.

КАК БУДЕТ РАЗВИВАТЬСЯ НАУКА В XXI В.?

Как бы ни было велико значение науки, очевидно, что рост ее кадров имеет границы.
Прежде всего следует иметь в виду, что, как считают специалисты, наукой способны заниматься не более 6-8% населения.
Кроме того, необходимо учитывать, что в обществе существует много других сфер человеческой деятельности, которые тоже развиваются, требуя все больших усилий людей, активизации их способностей и талантов.
Совершенно ясно, что для гармоничного развития общества в нем. в соответствии с его потребностями и возможностями, должны быть оптимально распределены усилия. Все сферы деятельности значимы, и не нужно забывать того, что наука лишь одна из них. Только в гармоническом развитии со всеми остальными сферами жизни она может эффективно существовать.
Вместе с тем, трудно сказать, каков предел занятости наукой. В развитых странах в научных и инженерных разработках занято сегодня около 0,3% населения.
Как изменятся возможности общества выделять материальные и интеллектуальные ресурсы на развитие науки?
Очевидно, они будут возрастать, в том числе и в большой степени в результате воздействия науки на само общество.
Здесь следует учесть также и то, что сама наука резко повышает свою эффективность. Компьютеризация науки, оснащение ее многими современными техническими средствами резко повышают производительность труда ученого. Поэтому наращивание самой научной продукции необязательно должно сопровождаться ростом научных кадров.
Учитывая опыт истории, мы можем быть уверены, что наука получит новые фундаментальные результаты, которые в очередной раз радикально изменят наши представления о действительности.
Вероятно, математика останется лидером в науке и предоставит новые, невиданные прежде возможности для ее широкого применения в других дисциплинах. Кто знает, может быть, сбудется пожелание великого Г.В.Лейбница, который еще в XVII в. мечтал о том, что придет время, когда люди прекратят бесплодные дискуссии. Вместо того чтобы спорить, они скажут друг другу: «будем вычислять».
Мы все прекрасно понимаем сегодня, что науки о человеке и обществе, хотя и имеют немалые достижения, вместе с тем существенно уступают по своему развитию естествознанию.
Изменится ли в этом отношении положение в XXI в.?
Как справедливо писал Э. Фромм: «Нельзя создать подводную лодку только читая Жюля Верна; невозможно создать и гуманистическое общество лишь читая книга пророков».
Сегодня, как никогда прежде, человечество ощущает огромный дефицит знаний об обществе и человеке. Их недостаток сегодня не просто влияет на нашу жизнь. Он все в большей степени ставит под угрозу само существование человечества. Огромная мощь, которую приобрел человек благодаря развитию техники, не находится в гармонии с нашим умением рационально распорядиться ею.
Быть может, в свете этой новой для человечества ситуации оно найдет в себе силы сконцентрировать внимание лучших умов на гуманитарных проблемах.
Изучению жизни человека. его развития, поведения, здоровья, раскрытию тайн его психики, постижению закономерностей функционирования и развития
общества, экономики, культуры, глобальным проблемам, несомненно, будет уделяться все большее внимание.
«Технические утопии – например, воздухоплавание – были реализованы благодаря новой науке о природе, – писал Э. Фромм. – Человеческая утопия мессианского времени – утопия нового объединенного человечества, живущего в братстве и мире, свободном от экономической детерминации, от войн и классовой борьбы, может быть достигнута, если мы приложим к ее осуществлению столько же энергии, интеллекта и энтузиазма, сколько мы затратили на реализацию технических утопий».
Здесь естественно возникает вопрос: а почему же до сих пор человечество так легкомысленно относится к проблемам собственною существования? Может быть, дело в том, что наука еще не созрела для существенного продвижения в этой области?
Кто же не хочет быть богатым, здоровым и счастливым? Но как этого достичь?
Представим себе, что древние греки поставили бы перед собой цель побывать на Луне. Их усилия, как бы велики они ни были, не привели бы к сокращению двухтысячелетнего периода развития науки, которых понадобился, чтобы решить эту задачу. Кроме того, ниоткуда. к сожалению, не следует, что «утопия нового объединенного человечества», о которой говорит Э. Фромм, вообще осуществима.
Но, конечно, Э. Фромм безусловно прав, когда утверждает, что «наше будущее зависит от того, готовы ли будут лучшие умы человечества, полностью осознав нынешнее критическое положение, посвятить себя новой гуманистической науке о человеке».
Мы можем быть уверены, что большие силы будут сосредоточены на стремлении получить и эффективно использовать доступные для человека новые источники энергии.
Очевидно уже наметившееся сейчас колоссальное развитие информационных технологий: переработка, хранение и передача информации.
Большое внимание будет уделено проблемам рациональною использования природных ресурсов, эффективного воздействия на живые организмы и управления биосферными процессами.
Несомненно, усилится взаимодействие наук, появятся новые комплексные научные дисциплины. Интеграционные процессы в науке резко возрастут.
Вместе с тем это означает огромную проблему, которая уже сейчас звучит довольно резко. Интенсивно осуществляющееся развитие науки и ее специализация требуют большою времени для выхода на ее передний край. Это обстоятельство становится объективной причиной, тормозящей интеграционные процессы в науке. Развито науки становится все более похожим на описанное в Библии строительство вавилонской башни, которое, как известно, прекратилось потому, что, потеряв общий язык, люди перестали понимать друг друга.
Чтобы этого не случилось в науке, необходимо найти новые, современные формы образования.
Кроме того, как показывает история науки, широкое образование и высокая культура ученого совершенно необходимы выхода за пределы ординарности, для получения выдающихся результатов.
Знакомясь с биографиями выдающихся ученых, мы видим, что это люди большой культуры, широких и разносторонних интересов. Они не только много плодотворно занимаются специальными проблемами науки, но увлекаются искусством, литературой, философией, интересуются политикой.
Так, Н.Коперника считали видным специалистом по теории денег, он был искусным врачом, постоянно проявлял интерес к философии.
А Галилее Галилей! Ему мало было занятий математикой, физикой, астрономией. Он рисовал, играл на музыкальных инструментах, писал стихи, сочинял комедии, занимался литературной
критикой. По его собственным словам, изучению философии он посвятил больше времени, чем занятиям математикой.
Такая широта образования и разносторонность интересов были присущи не только ученым эпохи Возрождения, но и выдающимся деятелям науки всех времен, в том числе и XX в.
Кто, читая работы В. Гумбольта, Д. К. Максвелла, Л. Больцмапа Д. И. Менделеева, И. М. Сеченова, А. Пуанкаре, Д. Гильберта., Н. Винера, М. Планка, А. Эйнштейна, В. Гейзенберга. Э.Шредингера, М. Борна, В. И. Вернадского, не восхищался их огромной и глубокой эрудицией, блестящими литературными способностями, остротой мышления и его философской направленностью!
Анализируя творчество замечательною физика XIX в. Л. Больцмана, лауреат Нобелевской премии М. фон Лауэ проницательно заметил, что «достижения, подобные достижениям Больцмана, не вырастают на почве одностороннею, хотя и очень хорошего специальною образования».
Кстати говоря, сам Больцман писал о себе: «Тем, чем я стал, я обязан Шиллеру. Без него мог быть человек стой же бородой и формой носа, как у меня, но это был бы не я... Другим человеком, оказавшим на меня такое же влияние, является Бетховен...»
Одним из перспективных направлений в развитии науки является техническое оснащение самой научной деятельности.
Автоматизация наблюдения и экспериментальной деятельности, обработки получаемых результатов, широкое использование различного рода электронной вычислительной и аудиовизуальной техники для моделирования и анализа изучаемых процессов и явлений резко увеличат производительность и эффективность труда ученого. Радикально изменится доступ к научной информации, резко расширятся возможности прямых контактов ученых. Интернационализация науки будет постоянно возрастать.
Новые задачи потребуют радикальных перемен в подготовке научных кадров.
Существенно возрастет техническая оснащенность вузов, усилятся их связи со специальными лабораториями. Повсеместно будут вводиться интенсивные методики обучения. Индивидуализация учебного процесса будет занимать доминирующее положение. Резко возрастут требования к преподавателю. Рутинная педагогическая работа будет передана во многом машинам. Произойдет усиление фундаментальной подготовки. Специальное образование органически соединится с общекультурным. Учащемуся будут предоставлены широкие возможности для выбора индивидуальной траектории в его подготовке, в том числе в предметах, выходящих за пределы одной специальности. Будет широко развиваться непрерывное образование.

О ПАРАНАУКЕ

Сегодня многие, подчеркивая большое значение науки, вместе с тем говорят о ее консерватизме и ограниченности, поскольку она не признает так называемые нетрадиционные, паранаучные концепции. Это прежде всего астрология, парапсихология, уфология.
Как отнестись к этим исследованиям? Может быть, как раз они и открывают колоссальные перспективы для постижения реальности?
Когда мы обсуждаем этот вопрос, очень важно иметь в виду следующее.
Эти проблемы появились не в наше время. Они коренятся в глубокой истории. Тем не менее до сих пор этого типа исследования не считаются научными. Наука не принимает их в свое лоно не потому, что не хочет этого делать, а потому, что не может.
Ученые были бы рады встрече с инопланетянами. Она не могла бы по своей значимости для науки сравниться ни с какими открытиями. А можно ли представить себе теоретическое и практическое значение возможности предсказывать будущее или без всяких приспособлений передавать мысли на расстоянии? За такого рода открытия даже присуждение Нобелевской премии показалось бы слишком слабой оценкой.
Но, увы, к величайшему сожалению, никаких достоверных, научно установленных фактов здесь нет.
Наука не может наделить статусом научности те исследования, которые не являются достаточно обоснованными, поскольку, по выражению Т. Гексли, «принимая что-нибудь на веру, наука совершает самоубийство».
Несоблюдение норм научной деятельности нередко создает иллюзию получения знания.
Существует, например, много зафиксированных данных, подобных следующим:
«Если к 1794 г., числу того года, когда пал Робеспьер, мы прибавим сумму его цифр, то напучится 1815, год падения Наполеона; повторение того же действия дает 1830, год падения Карла X».
Или другой пример.
«Французская палата депутатов в 1830 г. состояла из 402 членов, из которых 221 составляли партию, называвшуюся «La queue Robepierre», между тем как остальные, числом 181, назывались «Les Honnets gens». Если мы каждую букву возьмем как число, соответствующее ее месту в азбуке, то окажется, 470 сумма букв каждого названия даст число членов каждой партии».
О чем свидетельствуют такого рода примеры? Только о случайном совпадении и больше ни о чем. Или вы думаете, что они проявление скрытых закономерностей социальных явлений?
А вот что писал о такого рода проблемах Ф.Бэкон:
«И потому правильно ответил тот, который, когда ему показали выставленное в храме изображение спасшихся от кораблекрушения принесением обета и при этом добивались ответа, признает ли теперь он могущество богов, спросил в свою очередь: «А где изображение тех, кто погиб после того, как принес обет?» Таково основание почти всех суеверий – в астрологии, сновидениях, поверьях, предсказаниях и т. п. Люди, услаждающие себя подобного рода суетой, отмечают то событие, которое исполнилось, и без внимания проходят мимо того, которое обмануло, хотя последнее бывает гораздо чаще».
По отношению к этим областям человеческой деятельности сегодня мы должны просто констатировать факт – они не приняты научным сообществом и с точки зрения науки не пополняют наше знание о действительности.
Статус научности чрезвычайно высок. Он представляет собой огромную ценность не только для ученых, но и для всего человечества. Понимание этого сегодня важно для каждого человека.
Раздел II. ВОЗНИКНОВЕНИЕ НАУКИ

Можно ли установить – хотя бы с относительной хронологической и географической точностью – когда и где возникла наука.
Можно ли узнать дату и место рождения науки?
Трудность ответа на этот вопрос состоит прежде всею в определении содержания понятия «наука», в попытке вычленить те основные характерные ее черты, которые как раз не были чертами «историческими», т.е. преходящими во времени.
Каким образом можно хотя бы попытаться ответить на такой вопрос?
Когда речь идет об исследовании истоков пауки, то границы того, что мы называем сегодня «наукой», со всей очевидностью расширяются до границ «культуры». История как раз позволяет осознать, что современная наука уходит в своих истоках в глубинные пласты мировой культуры. Историк науки, ищущий ее культурные истоки, похож па географа, исследующего те участки реки, которые еще не река (ручьи, болота, возвышенности и т.п.), но без которых ее не было бы.
Чрезвычайно выразительно сказал об этом французский математик Лазар Карно (17531823): «Науки подобны величественной реке, по течению которой легко следовать после того, как оно приобретает известную правильность; но если хотят проследить реку до ее истока, то его нигде не находят, потому что его нигде нет, в известном смысле источник рассеян по всей поверхности Земли».
Сегодня перед нами наука выступает как семейство многочисленных научных дисциплин,
- одни из которых совсем молоды (вроде кибернетики, математической лингвистики или молекулярной генетики),
другие появились в XIX в., (статистическая физика, электродинамика, физическая химия, социология).
третьи – в новое время (например, математический анализ, аналитическая геометрия, динамика),
а некоторые уходят своими корнями в античность или даже более отдаленные времена (геометрия, астрономия, география, история).
Наука жадно интегрирует опыт всей познавательной деятельности человечества, а также присваивает технические изобретения, практический опыт земледельцев, ремесленников, путешественников... она нуждается в определенной социально-политической обстановке, отстаивает свое «место под солнцем» в качестве особого фрагмента духовной культуры наряду с философией, теологией, технологией... организует себя как социальный институт, требует общественного признания самой профессии ученого, предъявляет требования к системе образования и частично содержательно завладевает ею...
Как здесь выделить существенные события от фоновых, следствия от их причин? Историки науки предлагают различные ответы на вопрос о дате и месте рождения науки в зависимости от того, какую теоретическую модель науки они принимают, в известном смысле от того, какому течению в рамках философии науки они принадлежат или неявно следуют, даже не отдавая себе требовательного отчета о природе своего выбора.
Таким образом, определение даты и места рождения науки – это вопрос открыто дискуссионный для сообщества профессиональных историков науки, здесь пет полного согласия.
Можно выделить пять радикальных, достаточно ясно и резко противопоставленных друг другу мнений. Познакомимся кратко с каждым из них.

1. Дата и место рождения науки

Одна точка зрения исходит из того, что наука отождествляется с опытом практической и познавательной деятельности вообще.
Тогда отсчет времени надо вести с каменного века, с тех времен, когда человек в процессе непосредственной жизнедеятельности начал накапливать и передавать другим знания о мире.
Известный английский ученый и общественный деятель Джон Бернал в своей книге «Наука в истории общества» пишет: «Так как основное свойство естествознания заключается в том, что оно имеет дело с действенными манипуляциями и преобразованиями материи, главный поток науки вытекает из практических технических приемов первобытного человека; их показывают и им подражают, но не изучают досконально... Вся наша сложная цивилизация, основанная на механизации и науке, развилась из материальной техники и социальных институтов далекого прошлого, другими словами, из ремесел и обычаев наших предков».
Многие историки называют другую дату: наука рождается приблизительно двадцать пять веков назад (примерно V в. до н.э.) в Восточном Средиземноморье, точнее, в Древней Греции.
Именно в то время на фоне разложения мифологического мышления возникают первые программы исследования природы, появляются не только первые образцы исследовательской деятельности, но и осознаются некоторые фундаментальные принципы познания природы.
Наука понимается этими историками как сознательное, целенаправленное исследование природы с ярко выраженной рефлексией о способах обоснования полученного знания и самих принципах познавательной деятельности. Коротко говоря, наука – это особый вид знания, это знание с его обоснованием.
Уже в Древнем Египте и Вавилоне были накоплены значительные математические знания, но только греки начали доказывать теоремы. Поэтому вполне справедливо считать, что столь специфическое духовное явление возникло в городах-полисах Греции, истинном очаге будущей европейской культуры.
Третья точка зрения относит дату рождения пауки к гораздо более позднему времени, к периоду расцвета поздней средневековой культуры Западной Европы (XIIXIV вв.).
Наука, согласно этому взгляду, возникает в тот период, ко1да была переосознана роль опытного знания, что связано с деятельностью английского епископа Роберта Гроссетета (11681253) английского францисканского монаха Роджера Бэкона (ок. 12141292).
Эти оксфордские ученые, все математики и естествоиспытатели, призывают исследователя опираться на опыт, наблюдение и эксперимент, а не на авторитет предания или философской традиции, что составляет важнейшую черту современного научного мышления. Математика, по выражению Роджера Бэкона, является вратами и ключом к прочим наукам.
Характерной чертой этого периода в развитии духовной культуры Западной Европы была также критика аристотелизма, долгие века господствовавшего в природознании.
Таким образом, эта точка зрения прямо противоположна изложенной выше. Она связывает рождение естествознания нового времени, а тем самым и науки вообще с постепенным освобождением научного мышления от догм аристотелевских воззрений, т.е. с бунтом против философскою спекулятивного мышления.
Большинство же историков науки считают, что о науке в современном смысле слова можно говорить только начиная с XVIXVII вв.
Это эпоха, когда появляются работы Кеплера, Гюйгенса, Галилея. Апогеем духовной революции, связанной с появлением науки, являются, конечно, работы Ньютона, который, кстати говоря, родился в год смерти Галилея (1643).
Наука в таком понимании новейшее естествознание, умеющее строить математические модели изучаемых явлений, сравнивать их с опытным материалом, проводить рассуждения посредством мысленною эксперимента.
Рождение науки здесь отождествляется с рождением современной физики и необходимого для нее математического аппарата. В этот же период складывается новый тип отношения между физикой и математикой, плодотворный для обеих областей познания. Надо прибавить, что в XVII в. происходит и признание социального статуса науки, рождение ее в качестве особого социального института. В 1662 г. возникает Лондонское королевское общество, в 1666 г. – Парижская академия наук.
Некоторые (правда, немногочисленные) исследователи сдвигают дату рождения современной науки на еще более позднее время и называют конец первой трети XIX в.
Такого мнения придерживаются те, кто считает существенным признаком современной науки совмещение исследовательской деятельности и высшего образования.
Первенство здесь принадлежит Германии, ее университетам. Новый тип обучения предлагается после реформ Берлинского университета, происходивших под руководством знаменитого и авторитетною естествоиспытателя Вильгельма Гумбольдта. Эти идеи были реализованы наилучшим образом в лаборатории известного химика Юстуса Либиха в Гисепе.
Новация состоит в том, что происходит оформление науки в особую профессию.
Рождение современной науки связано поэтому с возникновением университетских исследовательских лабораторий, привлекающих к своей работе студентов, а также с проведением исследований, имеющих важное прикладное значение.
Новая модель образования в качестве важнейшего последствия для остальной культуры имела появление на рынке таких товаров, разработка и производство которых предлагают доступ к научному знанию.
Действительно, именно с середины XIX в. на мировом рынке появляются удобрения, ядохимикаты, взрывчатые вещества, электротехнические товары...
Историки показывают, что для Англии и Франции, не принявших поначалу «немецкой модели» образования, это обернулось резким культурным отставанием. Культ ученых-любителей, столь характерный для Англии, обернулся для нее потерей лидерства в науке.
Процесс превращения науки в профессию завершает становление как современной науки.
Теперь научно-исследовательская деятельность становится признанно важной, устойчивой социокультурной традицией, закрепленной множеством осознанных норм, делом столь серьезным, что государство берет па себя некоторые заботы о поддержании этой профессии на должном уровне, причем это делается в порядке защиты общезначимых национальных интересов.
Иногда можно встретить и такую экстравагантную точку зрению, которая исходит из того что подлинная наука – Наука с большой буквы – еще не родилась, она появится только в следующем веке. Здесь, конечно, мы уже покидаем почву былого, почву истории науки и попадаем в область социальных проектов.

2. МИФ, ТЕХНОЛОГИЯ, НАУКА
Попробуем задать себе вопрос: является ли возникновение науки некоторой железной закономерностью в развитии человеческой истории, могут ли культуры, обладая разнообразными познаниями и техническими навыками, не создавать тот тин производства знания, который получил имя «наука»?
В большинстве своем историки науки согласны с тем, что такое возможно.
В Египте, Месопотамии, Индии, Китае, Центральной и Южной Америке доколумбовой эпохи существовали великие цивилизации, накопившие гигантский и по-своему глубокий, своеобразный опыт производственных навыков, ремесел и знаний, но не создавшие науки в современном смысле слова.
В технологическом плане Поднебесная империя Китая ощутимо обгоняла западноевропейскую цивилизацию вплоть до XV в. Китай дал миру порох, компас, книгопечатание, механические часы и технику железного литья, фарфор, бумагу и многое, многое другое. Китайцы смогли развить великолепную технику вычислений и применить ее во многих областях практики. По мнению известного английского историка Джозефа Нидама, между 1 в. до н.э. и XV в. н.э. с точки зрения эффективности приложения человеческих знаний к нуждам человеческой практики китайская цивилизация была более высокой, чем западная. Но науки как таковой эта империя не создала. В Индии религиозные каноны требовали строгого постоянства звуков священных санскритских текстов, и ради этой цели была изобретена поражающая своей детальностью грамматика, позволявшая очень точно описывать звуковой строй языка, которая приводит в изумление даже лингвистов современности, ибо она предвосхитила теоретическую фонологию. Да и мало ли других удивительных достижений насчитывает индийская культура! Достаточно вспомнить ее математику, медицину, разнообразную ремесленную практику... Однако познание внешнего мира не признавалось в Древней Индии высшей ценностью и благом для человека. Говорят, когда Будду спрашивали о природе мира, его происхождении и законах, он, как свидетельствует традиция, отвечал «благородным молчанием». Человек, в теле которого застряла стрела, говорил Будда, должен стараться извлечь ее, а не тратить время на размышления по поводу того, из какого материала она сделана и кем пущена.
Древний Вавилон создал развитую арифметику, на которой базировались точные геометрические измерения и обработка астрономических наблюдений. Вавилонская астрономия, в свою очередь, была средством государственного управления и регулирования хозяйственной жизни, она была нужна прежде всего для составления календарей и предсказания разлива рек. И нам хорошо известно, что учи гелями древних греков в области математики и философии были прежде всего египтяне, которые сумели передать им многое из того драгоценного познавательного опыта, который был накоплен в Вавилоне и Месопотамии, добавив при этом то, что было накоплено ими самими.
В каком же смысле те историки науки, которые считают местом рождения науки Древнюю Грецию, выводят из рассмотрения эти замечательные достижения более древних культур?
Речь идет о том, что научное познание мира – это не просто объяснение его устройства, которое дает миф, и не просто технологические знания, которые могут вырабатываться, опираясь и на указания мифа, и на практическую повседневную жизнь, и быть «побочным продутом» магических и ритуальных действий религиозного содержания.
Ни миф, ни технология
сами но себе никогда
не превращаются в науку.
Каким же образом мог произойти этот духовный скачок, столь важный в перспективе мировой истории?
Известный историк античной науки И. Д. Рожанскнй пишет: «В странах Ближнего Востока математические, астрономические, медицинские и иные знания имели прикладной характер и служили только практическим целям. Греческая наука с момента своего зарождения была наукой теоретической; ее целью было отыскание истины, что определило ряд ее особенностей, оставшихся чуждыми восточной науке».
Так, ни вавилоняне, ни египтяне не проводили различия между точными и приближенными решениями математических задач. Любое решение, дававшее практически приемлемые результаты, считалось хорошим.
Напротив, для греков имело значение только строгое решение, полученное путем логических рассуждений.
Вавилонские астрономы умели наблюдать и предсказывать многие небесные явления, включая расположение пяти планет, но они не ставши» вопроса о том, почему эти явления повторяются.
Для греков же именно этот вопрос был основным, и они начали строить модель Космоса.
Первичным источником космологических учений для греческих мыслителей были, конечно, восточные мифы (например, идея первичного бесформенного или неопределенного состояния Вселенной, чаще всею представляющегося в виде водной бездны), однако в греческом контексте египетский миф претерпевает такую трансформацию, 410 становится философией, т.е. учением, которое должно быть рационализировано. которое можно опровергнуть и т.п.
Что же случилось?
Общий духовный скачок, который произошел в Греции в VIV вв. до н.э., подчас именуется «греческим чудом». В течение очень небольшого исторического срока маленькая Эллада стала лидером среди народов Средиземноморского бассейна, опередив более древние и могущественные цивилизации Вавилона и Египта.
Это время великого перелома в жизни греческого общества, эпоха освобождения от власти родовых вождей, возникновения самоуправляющихся городов-полисов, интенсивного развития мореплавания, торговли.
Это эпоха зарождения такой формы государственного устройства, которая греками же была названа «демократией» (властью народа).
Активность народа, невиданное, и ранее невозможное в условиях восточных деспотий участие его в управлении социальной жизнью требовали соответствующих форм выражения, и они были удачно найдены.
Прежде всего греческие полисы стихийно создали формы жизни, обеспечивавшие возможность довольно свободной, открытой коммуникации и информационного обмена. В центре города-полиса располагалась агора – рыночная площадь. Это было место, на котором происходило народное собрание, но оно было и рынком, где продавались съестные припасы и ремесленные изделия. В приморских городах, например в Милете, агора находилась близ гавани.
Постепенно вокруг центральной площади начали концентрироваться различные общественные здания и храмы. Агора начала обстраиваться портиками, где посетители находили зимой защиту от дождей и холодного ветра, а летом – от зноя. Широкое обсуждение текущих дел, выбор должностных лиц, открытый суд приводили к столкновению мнений и интересов. Следствием было появление ораторского искусства, которое в кратчайшие сроки достигло высот совершенства.
Надо подчеркнуть, что искусство оратора – это искусство убеждения в условиях, когда каждый вправе сомневаться, требовать доказательств, задавать вопросы и возражать. Подобное невозможно во время проповеди, школьного урока или в условиях, когда отдает приказ облаченное непререкаемой властью лицо.
В лоне ораторского искусства рождалась логика.
В правилах чистой рациональности, неумолимых сегодня законах логики давно заглохли возбужденные крики толпы и давнее красноречие оратора, но именно там – в спорах об общественных работах, о ценах, о виновности подсудимого и т.п. – получили они свой исток. Логика греков, таким образом, с самого начала носила характер диалога, логики спора; она была механизмом человеческого общения в условиях, когда традиционные, мифологические координаты общественной жизни уже пришли в упадок. В дальнейшем эти правила стали не только нормами коммуникации, но и правилами мышления вообще.
Итак, наука (как рациональное мышление) и
демократия связаны изначально.
И законы Солона (594 г. до н.э.), реформировавшие общественную жизнь Афин, были одним из тех деяний, отдаленным последствием которых явилось чудо греческой философии и науки.

3. ПРОБЛЕМА «ЕВРОПОЦЕНТРИЗМА»
В какой степени все же правомерно считать современную науку плодом западноевропейской цивилизации?
Известный и авторитетный историк науки Эдгар Цильзель (1891 1944) считал, что объективный исследователь должен с непреложностью видеть: научный подход к миру – довольно позднее достижение в истории человечества. Он писал:
«Развитая наука появляется только однажды, а именно в современной западной цивилизации. Мы слишком склонны рассматривать себя и свою цивилизацию как естественную вершину человеческого развития. Из этой самонадеянной точки зрения вытекает уверенность, будто человек просто становился все более и более смышленым, пока в один прекрасный день не появились великие исследователи-пионеры и не создали науку как последнюю стадию однолинейного интеллектуального развития. Таким образом, не учитывается тот факт, что развитие человеческого мышления шло во многих качественно различных направлениях, где «научное» является лишь одной из ветвей».
С точки зрения Цильзеля, при переходе от феодализма к раннему периоду капитализма человеческое общество претерпевает фундаментальные изменения, создавая необходимые условия для возникновения научного метода. Эти общие условия или предпосылки генезиса науки состоят в следующем.
Перемещение центра культурной жизни в города. Наука, будучи светской и невоенной по духу, не могла развиваться среди духовенства и рыцарства, она могла развиваться только среди горожан.
Конец средневековья был периодом быстрого технологического прогресса. В производстве и военном деле стали использоваться машины. Это, с одной стороны, ставило задачи для механиков и химиков, а с другой – способствовало развитию каузального мышления и в целом ослабляло магическое мышление.
Развитие индивидуальности, разрушение оков традиционализма и слепой веры в авторитеты. «Индивидуализм нового общества есть предпосылка научною мышления, – подчеркивал Цильзель. – Ученый также доверяет в конечном счете только своему собственному разуму и склонен быть независимым от веры в авторитеты. Без критичности нет науки. Критический научный дух (который совершенно неизвестен всем обществам, где отсутствует экономическая конкуренция) есть наиболее сильное взрывчатое вещество, которое когда-либо производило человеческое общество».
Феодальное общество управлялось традицией и привычкой, а возникновение экономической рациональности способствует развитию рациональных научных методов, основанных на вычислениях и расчетах.
Как видим, аргументы Цильзеля говорят примерно о той же социальной атмосфере, которая, с точки зрения историков античности, способствовала развитию науки в Древней Греции.
Однако Джозеф Нидам, известный прежде всего своими глубокими исследованиями науки древнего и средневекового Китая, считает совершенно недопустимой точку зрения, согласно которой мировая цивилизация обязана рождением науки исключительно Западной Европе.
«Так уж получилось, – пишет Дж. Нидам, – что история науки, какой она родилась на Западе, имеет врожденный порок ограниченности - тенденцию исследовать только одну линию развития. а именно линию от греков до европейского Ренессанса. И это естественно. Ведь то, что мы можем назвать по-настоящему современной наукой, в самом деле возникло только в Западной Европе во времена «научной революции» XV – XVI столетий и достигло зрелой формы в XVII столетии. Но это далеко не вся история, и упоминать только об этой части было бы глубоко несправедливо по отношению к другим цивилизациям. А несправедливое сейчас означает и неистинность, и недружелюбие два смертных греха, которые человечество не может совершать безнаказанно».
Однако, как мы видим, Нидам предостерегает против недооценки великих цивилизаций Востока, но вовсе не отрицает сам факта научной революции XVI – XVII вв., происшедшей в Западной Европе. Он просто иначе ставит вопрос о возникновении современной науки, и вопрос вновь выглядит парадоксальным. Нидам пишет:
«Изучение великих цивилизаций, в которых не развились стихийно современная наука и техника, ставит проблему причинного объяснения того, каким способом современная наука возникла на европейской окраине старого мира, причем поднимает эту проблему в самой острой скорме. В самом деле, чем большими оказываются достижения древних и средневековых цивилизаций, тем менее приятной становится сама проблема».
Так называемая проблема европоцентризма, выражаясь иначе, ставит со всей остротой вопрос о более детальном и глубоком изучении социальных аспектов бытия науки, анализа тех социокультурных предпосылок, в которых нуждается ее развитие.
Никто не может отрицать достижений великих цивилизаций древности, на которых покоилась древнегреческая ученость, никто не сомневается в том, что великие цивилизации Азии и доколумбовой Америки также обладали важным познавательным опытом.
Койре напоминал о важнейшей роли арабского мира в том, что бесценное наследие античного мира было усвоено и передано далее Западной Европе.
«...Именно арабы явились учителями и воспитателями латинского Запада... говорил Койре. Ибо если первые переводы греческих философских и научных трудов на латинский язык были осуществлены не непосредственно с греческого, а с их арабских версий, то это произошло не только потому, что на Западе не было больше уже – или еще – людей, знающих древнегреческий язык, но и еще (а быть может, особенно) потому, что не было никого, способного понять такие трудные книги, как «Физика» или «Метафизика» Аристотеля или «Альмагест» Птолемея, так что без помощи Фараби, Авиценны или Аверроэса латиняне никогда к такому пониманию и не пришли бы. Для того чтобы понять Аристотеля и Платона, недостаточно – как ошибочно часто полагают классические филологи – знать древнегреческий, надо знать еще и философию. Латинская же языческая античность не знала философии».
Можно со всей основательностью сделать вывод, что ни один географический регион, ни один конкретный народ не может в полной мере считать себя «чудотворцем», породившим удивительное детище – современную науку.
По своему содержанию наука глубоко наднациональна и способна впитать завоевания любых эпох и народов.
Поэтому, в частности, и сама наука призывает к бережной реконструкции того, что знали и умели самые разные народы, населявшие когда-либо Землю.

4. НА ГРЕБНЕ «СОЦИАЛЬНОЙ ВОЛНЫ»
Рассмотренная нами выше полемика косвенным образом показывает глубокую обоснованность той концепции науки, которая относит ее рождение к XVXVII вв.
Именно в тот период происходит нечто почти осязаемо социологически значимое: наука превращается в особый институт, объявляет о своих целях и тех правилах, которые будут соблюдать те, кто посвятит свою жизнь изучению вещей «как они есть».
Реальному появлению науки на белый свет, т.е. ее институциональному оформлению, предшествовало широкое общественное движение, шедшее под лозунгами демократических реформ, выдвигавшее смелые проекты развития исследовательской деятельности познания природы и перестройки уже существующего университетского образования.
1660 г. дата рождения нового общественного феномена, появления Лондонского королевского общества естествоиспытателей, утвержденного Королевской хартией в 1662 году.
1666 г. – создание во многом похожей по целям организации в Париже – Академии паук.
Эти учреждения знаменовали собой общественное признание победы определенного интеллектуального умонастроения, которое зародилось существенно ранее (Х111-Х1У вв.) и которое называлось «позитивной экспериментальной философией».
Как видим, наука впервые социализируется в юге философии, хотя и особой, «экспериментальной».
Основание этих учреждений привело к появлению первых писаных решений относительно исследовательских программ и главных содержательных компонентов понятия «наука».
Теперь впервые явственно были сформулированы определенные парные нормы и установлены требования их соблюдения.
Обратим внимание на то, что наука того периода была оторвана от образования обычный естествоиспытатель XVII в был любителем. Профессионального естественнонаучного или технического образования просто еще не существовало. Лондонское королевское общество объединяло ученых-любителей в добровольную организацию с определенным уставом, который был санкционирован высшей государственной властью того времени – королем.
Волна социального движения, на гребне которой появились новые учреждения, включала борьбу против авторитета древности, осознание возможною прогресса, демократизм, ориентацию на высокие цели служения обществу, педагогические идеалы и дух гуманитарности, интерес к человеку.
Надо, правда, отметить, что становление естествознания в тот период не ставило проблемы перестройки традиционных культурных ценностей, адаптации их к ценностям науки. «Наука достигла узаконения, – пишет немецкий социолог Ван ден Дейль, – не за счет навязывания ее ценностей обществу в целом, а благодаря данной ею гарантии невмешательства в деятельность господствующих институтов».
Иными словами, наука начала с тою, что сама резко ограничила себя от других феноменов культуры и их ценностей, т.е. от религии, морали, образования.
Только эти гарантии невмешательства в другие сферы дали ей возможность выживания на арене социального действия того времени.
В уставе Лондонского королевскою общества, который был сформулирован Робертом Гуком, записано, что целью общества является «совершенствование знания о ее естественных предметах и всех полезных искусствах... с помощью экспериментов (не вмешиваясь в богословие, метафизику, мораль, политику, грамматику, риторику и логику».
Наука это опытное познание, в XVII в. не уставали это повторять.
Сам король в Первой хартии Королевского общества подчеркивает эту ориентацию: «Мы особенно приветствуем те философские исследования, которые подкрепляются солидными экспериментами и направлены либо на расширение новой философии, либо на улучшение старой».
Историки отмечают, что Королевское общество стремилось пропагандировать и поддерживать, так сказать, экзальтированный эмпиризм. Выдвинутая кем-то гипотеза подвергалась проверке на опыте, в эксперименте и либо принималась и сохранялась, либо неминуемо отвергалась, если свидетельство эмпирического факта было для нее неблагоприятно. Члены общества отвергали работы, выполненные по другим нормам.
Так, в 1663 г. некому Эккарду Лейхнеру, предложившему работу философско-теологического содержания для обсуждения на заседании общества, было официально отвечено; «Королевское общество не заинтересовано в знании по схоластическим и теологическим материям, поскольку единственная его задача – культивировать знание о природе и полезных искусствах с помощью наблюдения и эксперимента и расширять его ради обеспечения безопасности и благосостояния человечества. Таковы границы деятельности британской ассамблеи философов, как они определены королевской хартией, и ее члены не считают возможным нарушать эти границы». Отказ другому автору звучал столь же твердо и даже не так вежливо:
«Вы не можете не знать, что целью данного Королевского института является продвижение естественного знания с помощью экспериментов и в рамках этой цели среди других занятий его члены приглашают всех способных людей, где бы они ни находились, изучать Книгу Природы, а не писания остроумных людей».
Ван ден Дейль считает, что наука заплатила достаточно высокую плату за свое превращение в признанный обществом институт. Эта плата состояла в отречении от всех опасных лозунгов и целей, которые еще недавно связывали науку с широким демократическим движением за обновление образования, за политические и социальные реформы.
Отныне существование естествознания («экспериментальной философии») было нормативно закреплено, и в XVII в. появилась совершенно новая социальная роль – естествоиспытателя, которая теперь должна была разыгрываться по совершенно определенным правилам.
То, что сегодняшнему взгляду кажется делом сугубо личной рефлексии ученых, следствием ее самоопределения, непременным компонентом ее Я- образа – т.е. проведение границы, отделяющей науку от ненауки, было в XVII в. историческим компромиссом, который преследовал не столько какие-то содержательные цели науки, сколько использовал возможное получить «место под солнцем» в социальном и культурном пространстве того времени.

5. ИЗ ПЛЕНА ВРЕМЕНИ
Великие произведения духовной культуры, будь то литература или наука, нельзя объяснить только эпохой их создания. Известный наш литературовед М.М.Бахтин писал. «Великие произведения литературы подготовляются веками, в эпоху же их создания снимаются только зрелые плоды дли1ельною и сложного процесса вызревания». Этим словам буквально вторит историк математики Ван дер Варден:
«Попять труды Ньютона, не зная античной науки, невозможно Ньютон ничего не творил из ничего. Без огромных трудов Птолемея, дополнившего и завершившего античную астрономию, была бы невозможна и «Новая астрономия» Кеплера, а вслед за ней и механика Ньютона. Без конических сечений Аполлопия, которые Ньютон знал в совершенстве, точно так же был бы немыслим и закон тяготения. И интегральное исчисление Ньютона можно понять только как развитие Архимедовых методов для определения площадей и объемов. История механики как точной науки начинается только с установления закона рычага, определения направленного вверх давления воды и нахождения центров тяжести у Архимеда».
Великий человек в пауке всегда стоит па плечах своих гигантов предшественников.
В своей преемственности наука, научные труды прорывают границы узкого сущее существования в рамках эпохи, их создавшей, и живут в границах, по выражению М.М.Бахтина, «большого времени».
В современной науке живут темы и идеи Аристотеля, например о необходимости изучать даже «ничтожного червяка», идеи Пифагора и Платона о том, что математические формы представляют собой сущность мира, живут средневековые идеи о красоте бесконечного, доказательства гармонии Вселенной Иоганна Кеплера и т. п.
Все эти представления переосмысляются, меняются, но сохраняют свое интеллектуальное значение.
Вслед за Бахтиным, который говорил о развитии литературы, можно также утверждать, что посмертная жизнь великих произведении науки парадоксальна.
Чем глубже произведение, чем оно совершеннее, тем более оно обогащается со временем все новыми значениями, новыми смыслами. Эти произведениями как бы перерастают то, чем , они были в эпоху своего создания.
Бахтин говорил «Мы можем сказать, что ни сам Шекспир, ни его современники не знали того «великого Шекспира», какого мы теперь знаем». Равным образом можно сказать, что современники не знали «великого Ньютона». Максвелл умер, еще не зная, что он гений, а мы знаем «великого Максвелла» гораздо лучше, чем его современники. Даже Дарвин, не обойденный прижизненной славой, не мог подозревать, что схема «естественного отбора» станет категориальной схемой мышления вообще, что она потеряет непосредственную связь с биологией и будет фигурировать в трудах по кибернетике и теории познания.
«Автор – пленник своей эпохи, своей современности, – говорил Бахтин. Последующие времена освобождают его из этого плена, и литературоведение призвано помочь этому освобождению».
Но не так ли и автор открытий в одной научной области вдруг начинает жить как человек, сделавший вклад в развитие дисциплины, о существовании которой он и не подозревал!
Историческое развитие научных знаний постоянно освобождает научные открытия и результаты из плена узких предметных интерпретаций.
Во-первых, развитие знании представляет собой непрерывный динамичный процесс, где уже созданные системы знании постоянно перекраиваются, перестраиваются, выбрасывая одни разделы и вписывая другие, взятые, казалось бы, из далеких областей.
Во-вторых, речь идет о том, что перед взором каждого труженика науки стоят как образцы действия других исследователей, и этот обмен опытом происходит постоянно, нарушая границы веков и пространств.
В последнем случае мы сталкиваемся с ситуацией, когда фольклорист В.Я.Пропп ссылается на биологические дисциплины (анатомию и морфологию) как на образец, его вдохновлявший.
Физик Нильс Бор, формулируя свой принцип дополнительности, опирается на «Принципы психологии» Уильяма Джемса.
Биолог Дарвин вычитывает исходную аналогию своей теории эволюции из работ демографа Мальтуса.
Всеобщим поветрием нашего времени является математизация, когда науки, весьма далекие от точных измерений (биология, геология, история), все же ориентируются на физику и ее методологический опыт, приведший к успеху («Книга Природы написана на языке математики»).
А Вернер Гейзенберг, объясняя психологическое состояние создателей квантовой физики, говорит о мужестве Христофора Колумба: «Когда спрашивают, в чем, собственно, заключалось великое достижение Христофора Колумба, открывшего Америку, то приходится отвечать, что дело не в идее использовать шарообразную форму Земли, чтобы западным путем приплыть в Индию: эта идея уже рассматривалась другими. Дело было не в тщательной подготовке экспедиции, не в мастерском оснащении кораблей, что могли осуществить опять-таки и другие. Но наиболее трудным в этом путешествии-открытии, несомненно, было решение оставить всю известную до сих пор землю и плыть так далеко на запад, чтобы возвращение назад с имеющимися припасами было уже невозможно.
Аналогично этому настоящую новую землю в той или иной науке можно достичь лишь тогда, когда в решающий момент имеется готовность оставить то основание, на котором покоится прежняя наука, и в известном смысле совершить прыжок в пустоту».
В своем историческом прогрессе наука, таким образом, постоянно опирается на прошлые достижения, сплошь и рядом меняя их содержание почти до неузнаваемости и порождая иллюзию поступательного движения в одной - единственной, идущей от древности социокультурной традиции.
Историк науки может вполне убедительно продемонстрировать иллюзорность такого представления о траектории научного развития, но он не будет спорить с тем, что возможность ассимилировать познавательный опыт прошлого самым различным образом также удивительное свойство человеческой цивилизации, и в этом смысле готов содействовать высвобождению великих научных трудов из плена, породившего их времени.

III. «БОЛЬШАЯ НАУКА»

«В настоящее время мы все осознаем, – писал немецкий философ К. Яснерс, – что находимся на переломном рубеже истории. Это век техники со всеми ее - последствиями, которые, по-видимому, не оставят ничего из всего того, что на протяжении тысячелетий человек обрел в области труда, жизни, мышления, в области символики».
Наука и техника в XX столетии стали подлинными локомотивами истории. Они придали ей беспрецедентный динамизм, предоставили во власть человека огромную силу, которая позволила резко увеличить масштабы преобразовательной деятельности людей.
Радикально изменив естественную среду своего обитания, освоив всю поверхность 3емли, всю биосферу, человек создал «вторую природу» – искусственную, которая для его жизни не менее значима, чем первая.
Сегодня благодаря огромным масштабам хозяйственной и культурной деятельности людей интенсивно осуществляются интеграционные процессы.
Взаимодействие различных стран и народов стало настолько значительным, что человечество в наше время представляет собой целостную систему, развитие которой реализует единый исторический процесс.

1. ОСОБЕННОСТИ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ
Что же представляет собой наука, которая привела к столь значительным изменениям во всей нашей жизни, во всем облике современной цивилизации? Она сама оказывается сегодня удивительным феноменом, радикально отличающимся от того ее образа, который вырисовывался еще в прошлом веке. Современную науку называют «большой наукой».
Каковы же основные характеристики «большой науки»?
Резко возросшее количество ученых.
Численность ученых в мире, человек
На рубеже ХVIII-ХIХ в. около 1 тыс.
В середине прошлого века 10 тыс.
В 1900 г. 100 тыс.
Конец XX столетия свыше 5 млн

Наиболее быстрыми темпами количество людей, занимающихся наукой, увеличивалось после второй мировой войны.
Удвоение числа ученых (50-70-е годы)
Европа за 15 лет
США за 10 лет
СССР за 7 лет
Такие высокие темпы привели к тому, что около 90% всех ученых, когда-либо живших на Земле, являются нашими современниками.
Рост научной информации
В XX столетии мировая научная информация удваивалась за 10-15 лет. Так, если в 1900 г. было около 10 тыс. научных журналов, то в настоящее время их уже несколько сот тысяч. Свыше 90% всех важнейших научно-технических достижений приходится на XX в.
Такой колоссальный рост научной информации создает особые трудности для выхода на передний край развития науки. Ученый сегодня должен прилагать огромные усилия для того, чтобы быть в курсе тех достижений, которые осуществляются даже в узкой области его специализации. А ведь он должен еще получать знания из смежных областей науки, информацию о развитии науки в целом, культуры, политики, столь необходимо ему для полноценной жизни и работы и как ученому и как просто человеку.
Изменение мира науки
Наука сегодня охватывает огромную область знаний. Она включает около 15 тыс. дисциплин, которые все теснее взаимодействуют друг с другом. Современная наука дает нам целостную картину возникновения и развитая Метагалактики, появления жизни на Земле и основных стадий ее развития, возникновения и развития человека. Она постигает законы функционирования его психики, проникает в тайны бессознательного. которое играет большую роль в поведении людей. Наука сегодня изучает все, даже саму себя – свое возникновение, развитие, взаимодействие с другими формами культуры, влияние, оказываемое ею на материальную и духовную жизнь общества.
Вместе с тем ученые сегодня вовсе не считают, что они постигли все тайны мироздания.
В этом отношении представляется интересным следующее высказывание видного современного французского историка М. Блока о состоянии исторической науки: «Эта наука, переживающая детство, как все науки, чьим предметом является человеческий дух, это запоздалый гость в области рационального познания. Или, лучше сказать: состарившееся, прозябавшее в эмбриональной форме повествование, долго перегруженное вымыслами, еще дольше прикованное к событиям, наиболее непосредственно доступным, как серьезное аналитическое явление, история еще совсем молода».
В сознании современных ученых имеется ясное представление об огромных возможностях дальнейшего развития науки, радикального изменения на основе ее достижений наших представлений о мире и его преобразовании. Особые надежды здесь возлагаются на науки о живом, человеке, обществе. По мнению многих ученых, достижения именно в этих науках и широкое использование их в реальной практической жизни будут во многом определять особенности XXI в.
Превращение научной деятельности в особую профессию
Наука еще совсем недавно была свободной деятельностью отдельных ученых, которая мало интересовала бизнесменов и совсем не привлекала внимания политиков. Она не была профессией и никак специально не финансировалась. Вплоть до конца XIX в. у подавляющего большинства ученых научная деятельность не была главным источником их материального обеспечения. Как правило, научные исследования проводились в то время в университетах, и ученые обеспечивали свою жизнь за счет оплаты их преподавательской работы.
Одна из первых научных лабораторий была создана немецким химиком Ю. Либихом в 1825 г. Она приносила ему значительные доходы. Однако это не было характерным для XIX в. Так, еще в конце прошлого столетия известный французский микробиолог и химик Л. Пастер на вопрос Наполеона III, почему он не извлекает прибыли из своих открытий, ответил, что ученые Франции полагают унизительным зарабатывать деньги таким образом.
Сегодня ученый – это особая профессия. Миллионы ученых работают в паше время в специальных исследовательских институтах, лабораториях, различною рода комиссиях, советах. В XX в. появилось понятие «научный работник». Нормой стали выполнение функций консультанта или советника, их участие в выработке и принятии решений по самым разнообразным вопросам жизни общества.

2. НАУКА И ОБЩЕСТВО
Наука является теперь приоритетным направлением в деятельности государства.
Во многих странах проблемами ее развития занимаются особые правительственные ведомства, специальное внимание им уделяется даже президентами государств. В развитых странах на науку сегодня затрачивается 2-3% всего валового национального продукта. При этом финансирование относится не только к прикладным, но и к фундаментальным исследованиям. И оно осуществляется как отдельными предприятиями, так и государством.
Внимание властей к фундаментальным исследованиям стало резко возрастать после того, как 2 автуста 1939 г. А.Эйнштейн сообщил Д. Рузвельту о том, что физиками выявлен новый источник энергии, который дает возможность создать атомную бомбу. Успех «Манхэттепского проекта», который привел к созданию атомной бомбы, а затем запуск 4 октября 1957 г. Советским Союзом первого спутника имели большое значение для осознания необходимости и важности проведения государственной политики в области науки.
Наука не может сегодня обойтись
без помощи общества, государства.
Наука в наше время – это дорогое удовольствие. Она требует не только подготовки научных кадров, оплаты труда ученых, но и обеспечения научных исследований приборами, установками, материалами. информацией. В современных условиях это огромные деньги. Так, только строительство современного синхрофазотрона, необходимою для проведения исследований в области физики элементарных частиц, требует нескольких миллиардов долларов. А сколько таких миллиардов нужно для осуществления программ освоения космоса!
Наука сегодня испытывает огромное
давление со стороны общества.
В наше время наука стала непосредственной производительной силой, важнейшим фактором культурного развития людей, инструментом политики. Вместе с тем резко возросла и ее зависимость от общества.
Как говорил П. Капица, наука стала богатой, но потеряла свою свободу, превратилась в рабыню.
Коммерческая выгода, интересы политиков существенно воздействуют сегодня на приоритеты в области научно-технических исследований. Кто платит, тот и заказывает музыку.
Поразительным свидетельством этого является то, что около 40% ученых в настоящее время так или иначе связаны с решением задач, имеющих отношение к военным ведомствам.
Но общество влияет не только на выбор наиболее актуальных для исследования проблем. В определенных ситуациях оно посягает и на выбор методов исследования, и даже па оценку полученных результатов. Классические примеры политики в области науки дает история тоталитарных государств.
Фашистская Германия
Здесь была развязана политическая кампания борьбы за арийскую науку. В результате к руководству наукой пришли преданные нацизму и малокомпетентные люди. Многие крупнейшие ученые подверглись преследованиям.
Среди них оказался, например, и великий физик А.Эйнштейн. Его фотография вошла в альбом, изданный фашистами в 1933 г., в котором были представлены противники нацизма. «Еще не повешен» – такой комментарий сопровождал его изображение. Книги А.Эйнштейна были публично сожжены в Берлине на площади перед Государственной оперой. Ученым запрещалось развивать идеи А.Эйнштейна, которые представляли важнейшее направление в теоретической физике.
СССР
В нашей стране, как известно, благодаря вмешательству в науку политиков, с одной стороны, стимулировались, например, освоение космоса, исследования, связанные с использованием атомной энергии. а с другой – активно поддерживались антинаучная позиция в генетике Т. Лысенко, выступления против кибернетики. Идеологические догмы, внедряемые КПСС и государством, деформировали науки о культуре. человеке, обществе, фактически ликвидировав возможности их творческого развития.
Из жизни А.Эйнштейна
О том, как непросто жить ученому, даже в современном демократическом государстве, свидетельствует судьба А.Эйнштейна. Один из самых замечательных ученых всех времен, великий гуманист, став уже в 25 лет знаменитым, он имел огромный авторитет не только как физик, но и как человек, способный дать глубокую оценку происходящим в мире событиям. Прожив последние десятилетия в тихом американском городе Принстоне, занимаясь теоретическими исследованиями, А.Эйнштейн ушел из жизни в состоянии трагического разрыва с обществом. В своем завещании он просил не совершать во время похорон религиозных обрядов и не устраивать каких-либо официальных церемоний. По его желанию не было объявлено о времени и месте его похорон. Даже уход из жизни этого человека прозвучал как мощный моральный вызов, как упрек нашим ценностям и стандартам поведения.
Удастся ли когда-нибудь ученым обрести полную свободу исследований?
Трудно ответить на этот вопрос. Пока дело обстоит так, что, чем большее значение для общества приобретают достижения науки, тем в большей зависимости от него оказываются ученые. Об этом свидетельствует опыт XX столетия.
Одной из важнейших проблем современной науки является вопрос об ответственности ученых перед обществом.
Наибольшую остроту он приобрел после того, как американцы в августе 1945 г. сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Насколько ответственны ученые за последствия применения их идей, технических разработок? В какой мере они причастны к многочисленным и многообразным негативным последствиям использования достижений науки и техники в XX столетии? Ведь и массовые уничтожения людей в войнах, и разрушение природы, и даже распространение низкопробной культуры не были бы возможны без использования современной науки и техники.
Вот как описывает бывший государственный секретарь США Д. Ачесон встречу между Р. Оппенгеймером, возглавлявшим в 1939-1945 гг. работы по созданию атомной бомбы, и президентом США Г. Трумэном, которая состоялась после атомной бомбардировки городов Японии. «Как-то раз, – вспоминает Д. Ачесон, – я сопровождал Оппи (Оппенгеймера) к Трумэну. Оппи ломал себе пальцы, говоря: «У меня руки в крови». Позднее Трумэн сказал мне: «Больше не приводите ко мне этого дурака. Бомбу сбросил не он. Я сбросил бомбу. Меня тошнит от этакой слезливости».
Может быть, Г. Трумэн был прав? Дело ученого решать те задачи, которые перед ним ставят общество, власть. А остальное не должно его касаться.
Вероятно, многие государственные деятели поддержали бы такую позицию. Но она неприемлема для ученых. Они не хотят быть марионетками, безропотно исполняющими чужую волю, и активно включаются в политическую жизнь.
Прекрасные образцы такою поведения продемонстрировали выдающиеся ученые нашего времени А.Эйнштейн, Б.Рассел, Ф. Жолио-Кюри, А.Сахаров. Их активная борьба за мир и демократию была основана на ясном понимании того, что использование достижений науки и техники на благо всем людям возможно только в здоровом, демократическом обществе.
Ученый не может жить вне политики. Но нужно ли ему стремиться стать президентом?
Наверное, прав был французский историк науки, философ Ж. Саломон, когда писал, что О. Копт «не первый из философов, веривших, что настанет день, когда власть будет принадлежать ученым, по он, конечно, последний, у кою были причины верить в это». Дело не в том, что в острейшей политической борьбе ученые не смогут выдержать конкуренции. Мы знаем, что имеется немало случаев, когда они получают самые высокие полномочия в государственных структурах, в том числе и в нашей стране.
Здесь важно другое.
Необходимо построить такое общество, в котором были бы потребность и возможность при решении всех вопросов опираться на науку и учитывать мнение ученых.
Эту задачу решить куда сложнее, чем составить правительство из докторов наук.
Каждый должен заниматься своим делом. А дело политика требует особой профессиональной подготовки, которая отнюдь не исчерпывается приобретением навыков научного мышления. Другое дело – активное участие ученых в жизни общества, их влияние на выработку и принятие политических решений. Ученый должен оставаться ученым. И это его высочайшее предназначение. Зачем ему бороться за власть?
«Здоров ли ум, коли корона манит!» –
воскликнул один из героев Еврипида.
Вспомним, что А.Эйнштейн отказался от предложения выдвинуть его в качестве кандидата на пост президента Израиля. Вероятно, так же поступили бы подавляющее большинство настоящих ученых.

IV. ОБЩЕСТВО И НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС

XX столетие – это век научно-технического прогресса. Какова же роль науки и техники в нашей жизни? Каково значение научно-технического прогресса в истории мировой цивилизации?
Вы дающийся русский ученый В.Вернадский считал, что наука и техника превратили деятельность человека в особую геологическую силу, преобразовавшую всю поверхность Земли, существенно повлиявшую на биосферу. Они изменили структуру и характер общественных процессов, весь образ жизни человека.

1. ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Сегодня ученые обращают особое внимание на значение технологических революций, происходивших в истории освоения человеком окружающею мира. Они выделяют прежде всего аграрную революцию, которая осуществилась около 10 тыс. лет назад, когда человек перестал быть кочевником, стал вести оседлый образ жизни и перешел
от присваивающей формы ведения хозяйства
к производящей, связанной с развитием земледелия и скотоводства.
Существенные изменения в технологии производства, которые связывают с началом промышленной революции, относятся к концу XVIII в. В развитии промышленных технологий современный американский социолог Д.Белл фиксирует три важнейших радикальных преобразования:
первое из них связано с широким использованием силы пара, что было ознаменовано прежде всею изобретением Дж. Уаттом
в 1784 г. паровою двигателя;
- второе было вызвано начавшимся в конце прошлого столетия применением в промышленности электричества и химии, изобретением таких важнейших средств связи, как телеграф, телефон, радио, осуществлением передачи электрической энергии на расстояние, созданием синтетических материалов:
третье осуществляется нашими современниками благодаря изобретению компьютеров и телекоммуникаций.
Технологические революции позволили резко увеличить объем и преобразовать характер производства. Англия, которая первой освоила механическую прялку, ткацкий станок и паровой двигатель, быстро перешла от ремесленного производства к машинному. Это дало ей огромные преимущества перед другими странами. Уже в середине прошлого века она производила больше половины мировой промышленной продукции.
Вторая технологическая революция во многом содействовала тому, что в конце XIX – начале XX в. развитие экономики в передовых капиталистических странах стало осуществляться небывало высокими темпами. В 1880-1913 г. ежегодный прирост производства в них составлял около 3%.
После второй мировой войны и до начала 70-х годов экономика развитых стран продемонстрировала самые высокие темпы роста производства, которые превышали уже 5% в год. Именно в то время всем стало очевидно огромное значение науки и техники для общества. А начавшееся с конца 60-х годов все более широкое применение информационных и телекоммуникационных технологий обозначило новый этап в развитии всей цивилизации.

2. ТРИ ТИПА ОБЩЕСТВА
Д.Белл считает, что с точки зрения реализации обществом различных технологий производства в мировой истории можно выделить три главных типа социальной организации: доиндустриальный индустриальный и постиндустриальный. Все они существуют и в настоящее время.
Постиндустриальный
Тип общества Индустриальный
Доиндустриальный
Определяющее Состязание Состязание Взаимоотношения начало жизни человека человека людей
людей общества с природой с преобразованной
с природой
Донидустриальный тин господствует в Африке, Латинской Америке, Южной Азии. Для него характерно преобладающее значение земледелия, рыболовства, скотоводства, горнодобывающей и деревообрабатывающей промышленности. В этих областях хозяйственной деятельности занято около 2/3 работоспособного населения. Главным определяющим началом жизнедеятельности в таких обществах является состязание человека с природой.
Индустриальный тип общества охватывает государства, которые расположены в Северной Америке, Европе, на территории бывшего СССР и Японии. Здесь главное – развитие производства товаров массовою потребления, которое осуществляется за счет широкого применения различного рода техники. Главным в таком производстве, но мнению Д.Белла, является состязание человека с преобразованной природой.
И наконец, третий, постиндустриальный тип социальной организации только начинает в настоящее время реализовываться в развитых странах. Наибольших успехов в этой области достигли США и Япония. Здесь на первое место выходит производство услуг. Главным в этих странах становится труд, направленный на получение, обработку, хранение, преобразование и использование информации. В них начинает доминировать уже состязание между людьми.
Если в Африке, например, 2/3 активного населения в настоящее время занимаются сельским хозяйством, то в США – меньше 3%. В то же время промышленным производством в США заняты около 1/3, а в сфере услуг – 2/3 трудоспособного населения. Такие коренные различия обусловлены резко возросшей благодаря научно-техническому прогрессу эффективностью производства. Производительность труда промышленных стран в сельском хозяйстве сегодня более чем в 15 раз превышает аналогичный показатель в развивающихся странах.
Для постиндустриального общества характерно не только повсеместное использование достижений науки и техники во всех областях человеческой деятельности, но и целенаправленное усовершенствование самой техники на основе развития фундаментальных наук. Прошло, как пишет Д.Белл, время гениальных умельцев, которые могли без фундаментальных специальных знаний изобрести ткацкий станок, паровой двигатель, телефон, радио, самолет, автомобиль. Сегодня источником новаций в технике становятся прежде всего достижения в фундаментальных науках. Без них невозможно было бы создать ни атомный реактор, ни лазер, ни компьютер.

3. КОРЕННЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В «ПЕРВОЙ ПРИРОДЕ»

Человека окружают
«ПЕРВАЯ ПРИРОДА» «ВТОРАЯ ПРИРОДА»
(естественная природа) (результат человеческой деятельности)
В настоящее время практически вся пригодная для жилья территория суши освоена человеком. Необитаемыми остались лишь районы приполярья, высокогорья, пустынь Центральной и Юго -Западной Азии и Северной Африки, которые составляют около 15% суши. Сегодня на земном шаре в среднем проживает около 40 человек на квадратом километре. Столь значительная плотность населения, вооруженною мощной современной техникой, оказывает существенное воздействие на его облик и природные процессы.
Население нашей планеты с начала века выросло более чем в 3 раза. В 1900 г. в городах жило около 10% людей, а в 2000 г. ожидается, что городское население составит около 50%. Это означает, что оно возрастет с начала века в 5 раз! В 2000 г. около 22% населения нашей планеты будут жителями городов-миллионеров. Крупные города являются средоточием большого количества железных дорог, авиалиний. Их существование обеспечивается мощными транспортными потоками
Представим себе функционирование таких гигантов, как Мехико, Шанхай, Токио, Пекин или Нью-Йорк, население которых в 2000 г. будет превышать уже 20 млн человек.
В самом большом современном городе Мехико будет проживать в 2000 г. свыше 27 млн человек, а в Шанхае – около 26 млн человек. В 2000 г. 82% населения развитых стран будут горожанами.
Огромное давление на природную среду, естественно, оказывают густонаселенные районы.
Наибольшая плотность населения, чел. /кв. км
Нидерланды 352
Бангладеш – 657
Объем мирового промышленного производства в настоящее время в 20 раз выше, чем в начале XX в.
Более 5 млрд человек содержат для своего жизнеобеспечения свыше 3 млрд голов скота Под пастбища используется около 23% всей суши, а около 12% ее засевается сельскохозяйственными культурами.
Обработка пахотных земель ежегодно приводит к перемещению около 1 тыс. т земли на каждого человека.
Мировой улов рыбы составляет около 70 млн т в год, что близко к уровню естественной продуктивности водных бассейнов.
Около 400 млн автомобилей, десятки тысяч морских судов, сотни тысяч самолетов, около 4тыс. искусственных спутников Земли позволяют людям легко преодолевать любые расстояния, но они же оказывают и большое воздействие на природу.
Каждый год на одного жителя планеты расходуется несколько тысяч кубических метров пресной воды и добывается в среднем несколько тысяч тонн сырья. За 15 лет потребляется столько природных ресурсов, сколько было использовано человечеством за все время его существования.
Хозяйственная деятельность людей увеличивает площадь пустынь и приводит к уменьшению площади лесов. В середине 50-х годов леса покрывали 1/4 поверхноти суши, а сейчас – лишь 1/5. В развивающихся странах в послевоенное время их площадь уменьшилась в 2 раза.
Промышленное и сельскохозяйственное производство приводит к изменению химического состава почв, воздуха, рек, озер и даже морей. Так, содержание нитратов в дождевой воде в Европе в настоящее время удвоилось по сравнению с 50-ми годами. Около 50% находящейся в атмосфере серы имеет антропогенное происхождение. Тысячи озер индустриального Севера биологически мертвы. Деятельность людей вызывает в атмосфере повышение концентрации углекислого газа, что проявляется в отмеченном учеными потеплении климата планеты. Фреоны, используемые в промышленности, разрушают озонный слой атмосферы, предохраняющий все живое на Земле от губительного ультрафиолетового излучения.
Таким образом, воздействие человека на природу становится настолько значительным и всесторонним, что оно превращается в важный фактор ее эволюции.

4. РАДИКАЛЬНЫЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ВО «ВТОРОЙ ПРИРОДЕ»

90% всех предметов, созданных человеком и окружающих сегодня нас, придуманы в XX в. Наука и техника радикально изменили весь наш образ жизни.
ЭНЕРГИЯ
На протяжении тысячелетий вплоть до конца XIX в. главными источниками энергии были сила человека и животного, а также сжигание древесины и органических отходов.
Так, в 1850 г. доля древесины В первой четверти XX в. 3/4 энергии
в энергетическом потреблении в мире получали за счет сжигания США составляла около 90%. каменного угля. В 1950 г. каменный Однако уже в 1910 г. она упала уголь давал еще 60% энергии.
до 10%.
После второй мировой войны доминирующее значение в энергопотреблении стали приобретать нефть и газ. В настоящее время на их долю приходится свыше 75% мировою потребления энергии.
Современная техника дает человеку возможность широко и эффективно использовать энергию рек и водопадов, морских и океанических волн, ветра, геотермальную энергию, энергию солнечного излучения и даже энергию атома.

ТЕХНИКА И ТЕХНОЛОГИЯ

На наших глазах закончилась эра господства механической обработки металла. Сегодня для этой цели используется огромный арсенал физических, химических, биохимических процессов, в которых для воздействия на преобразуемый предмет применяются поля излучения, плазма, отдельные молекулы, атомы, элементарные частицы, живые организмы.
Резко усложнившаяся технология процессов, повышение их скорости вплоть до скорости света – максимально возможной скорости в природе – приводят к тому, что для человека все более сложным и опасным становится непосредственное участие в производственном процессе. Отсюда естественно стремление к автоматизации и роботизации производства, невиданных в недавнем прошлом.
Так, в современном компьютере скорости обработки информации приближаются к скорости света.
Простейшая, используемая в электронике система, представляющая собой пластинку площадью в 1 кв. см (кремниевый монокристалл). заменяет сотни тысяч транзисторов и связующих их элементов.
Такая техника в принципе не может быть изготовлена без автоматизации процесса производства.
Промышленность, сельское хозяйство, сфера услуг сегодня в целом ряде стран основаны на технологиях, охватывающих пространство от микромира до космоса.
Электронные устройства широко вошли не только в различные производства, но и в наш быт.
Космическое телевидение, применение искусственных спутников Земли для прогноза погоды, определения состояния природных ресурсов и культурных посевов, для наблюдения за морскими животными и рыбами стали вполне привычными для нас.
Одной из важных особенностей современного производства является создание большого количества новых искусственных синтетических материалов, конструкционных материалов с заранее заданными свойствами, новых видов и разновидностей живых организмов.
Все это невозможно было даже представить себе какие-нибудь 100 лет назад.
ТРАНСПОРТ
Ракеты, самолеты, вертолеты, автомобили, электровозы, речные суда на подводных крыльях я воздушной подушке, современные морские суда и океанские лайнеры – какие невиданные возможности для преодоления пространства предоставляют они современному человеку!

СВЯЗЬ, ИНФОРМАЦИОННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ

Как радикально изменились в XX в. средства связи! Поразительны изменения, произошедшие в наше время в области получения, храпения и передачи информации. Радио, телефон, телевизор, магнитофон, видеомагнитофон и, наконец, компьютер внесли наибольший вклад в создание современного целостного мира. Во всяком случае без них он был бы просто немыслим.
Новые информационные технологии, по мнению современных ученых, могут привести к кардинальным изменениям во всем нашем образе жизни, а их повсеместное применение ознаменует создание нового информационного общества.

5. ВЛИЯНИЕ РАЗВИТИЯ ТЕХНИКИ И ТЕХНОЛОГИЙ НА ЖИЗНЬ ЛЮДЕЙ

Все многообразие технических достижений, которые реализовывались в истории цивилизации, современный американский социолог О. Тоффлер представляет в виде трех технологических волн, которые радикально повлияли не только на облик экономики, но и на культуру общества, его ценности:
первая волна была связана с возникновением аграрного хозяйства. Аграрное общество использовало примитивные технологии, основанные на обыденном опыте, передававшемся из поколения в поколение. Доминирующим в них было применение ручного труда. Хозяйственная деятельность людей представляла собой земледелие, скотоводство, рыболовство, примитивное ремесло;
вторая волна – это комплекс технологий, обеспечивающих массовое, стандартное производство, характерное для индустриального мира, подобного огромной машине. Для него, по мнению О. Тоффлера, характерны централизм, гигантизм, единообразие в труде и жизни, массовая культура, низкий уровень духовных ценностей, угнетение людей, разрушение природы,
третья волна связана прежде всего с созданием информационного общества.
Распространение третьей волны меняет характер труда. Рутинный, повторяющийся, монотонный, дегуманизированный труд уходит в прошлое. Такого рода работу лучше человека может сделать вооруженная компьютером современная техника:
- появляется возможность уйти от конвейера с его расчленением труда на отдельные примитивные операции. Сегодня один человек может произвести конечный продукт, причем не в стандартном, а в индивидуальном исполнении в соответствии с заказом потребителя;
вместо жесткого режима работы появляется возможность иметь
подвижный ее график;
- резко возрастает значимость малых предприятий;
многие виды работы оказывается возможным делать дома.
«Драматизируя различия, мы должны сказать, – пишет О. Тоффлер, – что в старом, массовом промышленном производстве главными были мускулы. В развитых разукрупненных отраслях главными являются информация и творчество».
Экономика периода
второй волны третьей волны
требовала от человека
исполнительной точности, творчества,
умения подчиняться, способности быстро
власти, реагировать на изменения
смирения с пожизненным инициативности,
трудом, разностороннего развития.
Для выполнения этих требований необходимо перестроить всю систему образования. Обучение, которое должно обеспечить совершенно новый образ жизни людей, будет, как считает О. Тоффлер, «одной из самых крупных отраслей третьей волны. Оно далее станет важной экспортной отраслью».
Образование должно быть фундаментальным и вместе с тем
разнообразным.
Его необходимо максимально индивидуализировать.
Нужно резко увеличить возможности обучения, самообразования, домашнею образования, активно вовлекая в этот процесс родителей,
Этого можно достичь, конечно, только на основе современных интенсивных технологий обучения с использованием видеооборудования и компьютера.
Новая экономика требует не только умения логично мыслить, легко оперировать абстракциями, но и свободно ориентироваться в мире образов и символов. Она приведет к повышению статуса широко образованных и культурных людей, которые будут постоянно воспроизводить и приумножать культурные ценности.
Как отмечает О. Тоффлер, «мы вступаем в период, когда культура имеет значение большее, чем когда-либо. Культура не является чем-то окаменевшим в янтаре, это то, что мы создаем заново каждый день».
Новое общество, опираясь на высокопроизводительный труд, сможет наконец сфокусировать свое внимание на проблемах воспитания детей, здоровья людей, их образования. Старость и одиночество станут предметом особой его заботы. Это будет, по мнению О. Тоффлера, общество подлинной свободы личности, в котором человек станет гармонично взаимодействовать с природой.

V. ВЛИЯНИЕ НАУКИ НА РЕЛИГИОЗНОЕ ВОСПРИЯТИЕ МИРА

Огромное влияние науки на духовную жизнь общества несомненно. В контексте нашей проблематики нет возможности рассматривать его во всем весьма противоречивом многообразии. Но чтобы оценить масштабы этого воздействия, рассмотрим характерный, а может быть, и самый показательный аспект этого процесса – влияние науки на религию, религиозное мировоззрение. Наиболее существенное воздействие наука сегодня оказывает на христианство. Что же говорят но этому поводу сами христианские теологи?

1. ОТНОШЕНИЕ К РЕЛИГИИ В ВЕК НТП. СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС НАУКИ

Современные христианские богословы обращают внимание на то, что наука играет огромную роль в жизни общества, и в целом высоко оценивают ее значение для социального и культурного развития человечества. Что же касается XX в., то, но их мнению, наш мир можно но праву называть миром современной науки, поскольку именно она оказывает сегодня наиболее сильное и значимое воздействие на проходящие в нем процессы.
Православный богослов иеромонах Ианнуарий, например, называет развитие науки и техники «основными положительными характеристиками современной цивилизации» и высоко оценивает стремление человека к рациональному познанию реальности. При этом он отмечает, что «культура современного мира все более становится европейской культурой, ориентированной на действительность, ее познание и овладение ею».
Другой богослов – заведующий отделом службы консультации при аббатском генеральном викариате г. Трира, немецкий католический теолог Г. Байор указывает на то, что «не только взрыво - подобное расширение промышленного и сельскохозяйственного производства типично для нашей культуры. Также важно, что основой промышленного и сельскохозяйственного производства является духовное «научное производство». Особенно он подчеркивает, что «парное производство» полезно не только в плане создания материальных ценностей и улучшения благосостояния людей, но и в мировоззренческом отношении, ибо с его помощью люди формируют свои представления о действительности, строят картину мира.

Итак, наука рассматривается в современном христианстве как одно из величайших достижений человечества.
Конечно, научные исследования «трансформируют мир и открывают возможности для лучшей жизни», а в «донаучных культурах жизнь была короткой и суровой». С этими утверждениями бывшего генерального секретаря Всемирного Совета Церквей, протестантского теолога Ф. Поттера и известного американского теолога, профессора теоретической физики и специалиста по проблеме взаимоотношений религии и науки Я. Барбура сегодня, наверное, согласятся все.
Вместе с тем, оценивая гуманистический статус науки, христианские богословы отмечают, что научные исследования сегодня нередко утрачивают «этический горизонт». К таким исследованиям относится прежде всего развитие науки в военных целях. Кроме того, как замечают теологи, человек сейчас слишком уж много возомнил о себе и противопоставил себя всей остальной природе.
Вообразив себя властелином природы, он преобразует ее, ставит над ней эксперименты, нередко не задумываясь или не представляя себе ясно разрушительных последствий такой деятельности.
Все это, естественно, не может не вызывать серьезного беспокойства.
Как отмечает православный богослов, профессор Санкт-Петербургской духовной академии Н.А.Заболотский, «величайшие открытия науки до сего времени часто использовались во зло человеческому роду и во вред природе».
Кроме того, подчеркивается, что для научных исследований в настоящее время требуются большие сообщества ученых, огромное количество дорогого оборудования, и все это может быть предоставлено науке только в развитых промышленных странах.
Поэтому, как отмечает, например, Ф. Поттер, более 90% ученых работают сегодня именно в таких странах, причем «более 90% их деятельности сконцентрировано на исследованиях для богатого мира».
Только 4% всех научных работ ведется сегодня в развивающихся странах.
Однако, справедливо подчеркивает Я. Барбур, «без технологии развивающиеся нации мира останься в голоде и нищете».
Такого рода рассуждения лежат в основе заключении многих христианских богословов о том, что современная наука:
способствует развитию только уже развитых государств,
приносит больше власти тем, кто ее уже имеет,
обогащает и без того богатых и практически не помогает беднейшей частя населения.
Многое богословы полагают, что, именно отдаляясь от религии, наука становится бездуховной, а ее применение теряет нравственные, гуманистические ориентиры. А это и приводит в тоге к негативным социальным последствиям применения достижений науки, превращая ее из служителя человеку в силу, направленную против пего.
И здесь, с точки зрения теологов, церковь должна рассматриваться как «моральный посредник, способный помочь обществу в ответственном занятии наукой...».
Одним из важнейших каналов оказания такой помощи является использование религиозного наследия, которое должно пронизывать как нашу личную, так и общественную жизнь.
«Будущее человечества на вращающейся планете, этом космическом корабле – Земле зависит от нашей способности объединить разум с опытом, науку со смирением и технологию с человеческими ценностями», – заключает Я.Барбур.
ИЗМЕНЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ К РЕЛИГИИ
Богословы отмечают, что наука всегда оказывала существенное влияние на мировоззрение людей, затрагивая при этом и их представления о Боге и его отношении к миру.
Так, еще в XVII в. Р.Декарт разрабатывал концепцию дуализма материи и разума, в которой область компетенции Бога существенно ограничивалась.
Мыслители эпохи Просвещения XVIII в., заменив Бога механикой, соглашались оставить за религией в лучшем случае функцию поддержки морали.
В XIX в. пиетет перед наукой достиг апогея. Физика казалась полностью построенной и обладающей безграничными возможностями для познания мира. Дарвинизм дал научное объяснение эволюции организмов и происхождению человека.
И хотя сами но себе научные достижения не отрицали достоверность Бога, именно такая точка зрения стала укрепляться в умах образованных людей.
Вслед за Лапласом, считавшим, что ею теория внутренней стабильности Солнечной системы устранила необходимость веры в божественного корректора (которой придерживался, в частности, И. Ньютон). многие люди пришли к убеждению, что и они не испытывают нужды в «гипотезе Бога».
Сегодня распространению такого убеждения во многом способствует развитие специфического стиля мышления, порожденного особенностями XX столетия, и прежде всего научно-техническим прогрессом.
Наука сейчас буквально пронизывает всю нашу жизнь.
Это и общедоступные средства массовой информации, и предсказания погоды с помощью спутников, и кислотные дожди, и многое, многое другое.
Кроме того, научное познание проникает в глубинные тайны мироздания, психики человека и его поведения, давая, в частности, естественное объяснение возникновения и развития Вселенной, самых сокровенных человеческих чувств и мыслей, разнообразных социальных процессов.
Все это способствует тому, что мировые события больше не рассматриваются многими людьми как акты Бога.
Скорее наоборот, во всем чувствуется рука человека, а не Бога.
Отсюда, замечает американский теолог Ч. Гендерсон многие сегодня делают вывод, что «наши жизни создаются силами, которые полностью описываются в рамках науки». А распространение такого убеждения, в свою очередь, имеет следствием то, что, по свидетельству известного немецкого протестантского теолога В. Панненберга, и «религиозная интерпретация реальности больше не принимается как универсально надежная, а рассматривается как предмет частного отношения, если вообще не как суеверие».
В итоге прогресс человечества стал связываться только с наукой, а религию многие предпочитают трактовать как ее антитезу.
Такая ситуация, а также объективная потребность теологии в ассимиляции научных достижений с целью развития религиозного мировоззрения и собственно теологии поставили христианство перед необходимостью
быть более тесно связанной с современной жизнью, и особенно
с одним из важнейших ее феноменов – наукой;
расширить и углубить свои представления о мире и его творце.
Сегодня вопрос ставится даже так:
«Если церковь должна говорить с современным миром и ответственно взаимодействовать с ним, она должна взаимодействовать с современной наукой».
Дня этого многие богословы считают необходимым направить свои усилия на установление как можно более тесного контакта религии и науки, па развитие конструктивною диалога между теологами и учеными.
Решению данной задачи богословы уделяют огромное внимание. Причем важно отметить, что в обсуждениях этой проблемы принимают участие представители самых разных направлений христианской теологии – от крайнего фундаментализма до ультрамодернизма. Ибо все они считают невозможным игнорировать научную информацию, оказывающую влияние на наши представления о мире, и в той или иной степени сознают необходимость взаимодействия религии и науки.

2. ПОТРЕБНОСТЬ В ДИАЛОГЕ
Высоко оценивая позитивное значение науки для развития человечества, богословы обращают внимание на то, что христианство должно с уважением относиться к рациональной познавательной научной деятельности.
Они подчеркивают, что христианская вера – это вера, ищущая знания и понимания.
И как таковая она не может находится в стороне от развития науки. Научные исследования и достижения не только влияют на религию, они чрезвычайно полезными для эволюции религиозного мировоззрения, для развития теологии в целом. Поэтому христианские богословы в настоящее время ставят перед собой задачу координации своей деятельности с достижениями самых разных научных дисциплин.
Ведь познавая сотворенный Богом мир, человек у1лубляет и свои представления о Боге. Научное познание способствует устранению неверных представлений о Творце, и, по словам автора многих работ по проблематике взаимоотношения религии и науки, известною английского протестантского теолога и ученого А. Пикока, научное незнание «делает возможным обогащение нашего понимания отношения Бога к миру и человеку».
В работах целого ряда христианских мыслителей подчеркивается даже необходимость построения системы преподавания и изучения религии на научной основе. Это, как им представляется, поможет укрепить авторитет христианской веры, а также будет способствовать развитию собственно теологии.
Более того, в христианстве активно развивается возникшее еще в начале века направление теолоп1ческой методологии религии и пауки. которое к настоящему времени стало весьма значительным и репрезентативным.
В рамках этого направления теологами проводится сравнительный анализ религии и пауки, в ходе которою выявляются их специфические и сходные характеристики, обсуждаются особенности их предмета, методов языка, целей и задач, объективности предоставляемой ими информации, их институциональной организации, особенности их развития.
Как считают некоторые богословы, вообще крайне затруднительно провести четкую границу между научным и религиозным способами постижения мира.
И быть может, именно это обстоятельство обусловливает то влияние, которое наука оказывает на религию, а также возможность их естественного, а не насильственного взаимодействия друг с другом.

3. ТРУДНОСТИ ВО ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ
Богословами ведется огромная работа по осмыслению взаимоотношений христианства и науки, как в прошлом, так и в настоящем, и разрабатываются новые подходы к развитию диалога между ними.
Весь период истории, последовавший за эпохой античности, для христианства и науки «был отмечен не гармоническим сосуществованием, а конфликтом», констатирует известный польский специалист по философии религии М. Хеллер.
Теологи предлагают различные интерпретации причин и сущности конфликтов христианства и науки в истории, но большинство из них соглашаются с тем. что в отношениях религии и науки нужна модернизация, которая сделала бы развитие обеих этих важнейших областей человеческой культуры более эффективным.
ИЗМЕНЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА И НАУКИ
Если в средние века слово богословов в научном споре зачастую было решающим, а в последующие период авторитет теологов и ученых был более или менее одинаковым, то сегодня «столы перевернулись». Как замечает виндзорский священник Д. Стэнесбай, в наше время уже теология вынуждена признать бесспорным авторитет и господство науки. Теперь уже богословы пытаются приспособить свою деятельность к традиции западной научной мысли.
Оценивая современное состояние дебатов между религией и наукой, американский протестантский геолог Л. Гилкн обращает внимание на любопытный факт. Если раньше, например, религиозные антиэволюционистские движения были антинаучными и сторонники их выступали против науки, отстаивая библейское христианство, то сейчас ситуация во многом изменилась.
Приверженцы антиэволюционизма заявляют, что они защищают не столько религию, сколько науку.
Они говорят о том, что эволюционизм – «плохая наука», и защищают свои взгляды на происхождение и развитие универсума как «хорошую науку», подчеркивая при этом, что дело здесь вовсе не в религиозных мотивах, а в стремлении дать адекватную картину мира.
В таком стиле рассуждают, в частости, приверженцы «научного креационизма» – направления религиозной мысли, в рамках которого реализуется попытки доказать при помощи научных аргументов, что библейские рассказы о сотворении мира дают адекватную научную картину ею возникновения и развития. С этой точки зрения «научный креационизм» рассматривается ею сторонниками как попытка создать новый тин союза религии и науки, вызывая при этом крайне негативную реакцию как со стороны ученых, так и со стороны теологов, несогласных с постулатами «научного креационизма».
Вместе с тем, замечает английский богослов и ученый А. Хэйярд, существует и другая крайность, связанная с некритичным восприятием научных теорий и слишком поспешным стремлением ввести их в религиозное мировоззрение.
Так, сторонники сочетания теории эволюции и библейского вероучения «модифицировали Дарвина столь же бесцеремонно, сколь они переоценили библейских авторов. Их версию теории эволюции можно было бы назвать «христианский дарвинистицизм». Но и это слишком хорошо для них. Если необходимо добавить суффикс «истицизм» к имени Дарвина, чтобы показать, что ею учение извращено, то нелогично останавливаться на этом. Чтобы быть последовательными, нужно этот пикантный коктейль, либеральной науки и либеральной теологии, очевидно, назвать «христианистичный дарвинистицизм».
Все это, считает Л. Гилки, происходит потому, что особая, научная эпоха порождает и особый, специфический религиозный период.
В научный век каждая форма культуры. в том числе и религия, стремится стать научной.
А это не может не вызывать конфликтных ситуаций.
ВЛИЯНИЕ ПОЗИТИВИЗМА
Богословы обращают внимание еще на один аспект непосредственного влияния специфического научного стиля мышления на развитие теологии. Так, по мнению Д. Стэнесбая, возникновение модернизма и либеральной протестантской теологии в конце XIX – начине XX в. было в немалой степени результатом антиметафизического интеллектуального климата, созданного позитивизмом в науке и философии.
В последующие десятилетия иод влиянием характерного для века научно-техническою прогресса позитивистского стиля мышления христианскими богословами стали активно разрабатываться идеи о необходимости согласовать особенности теологического познания с требованиями позитивизма.
Здесь речь идет, в частности, об использовании в теологии тех же методов и принципов, какие применяются в научном исследовании (например, постулатов эмпиризма, верификации и фальсификации как основных условий осмысленною, имеющею значение познания); о том, что теологические утверждения должны соответствовать требованиям, предъявляемым к научным утверждениям; о необходимости граничения сферы деятельности теологии лишь антропологической или даже только этической проблематикой: о развитии идеи секулярного христианства.
Одним из важнейших результатов широкою распространения позитивистскою стиля мышления, как считают некоторые современные теологии, стало то, что догматы христианства потеряли значительную часть своего авторитета.
Оценивая современное состояние взаимоотношении христианства и науки, богословы сегодня приходят к выводу, что теологии пока не удается адекватно реагировать на прогресс науки, на ее воздействие на саму религию.
И проблема выработки путей взаимодействия религии и науки продолжает оставаться в центре теологических дискуссий.

4. РАЗВИТИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О МИРЕ И ИЗМЕНЕНИЕ «МОДЕЛЕЙ» БОГА
В христианстве всегда считалось, что, хотя сотворенный мир не тождествен Богу, тем не менее он песет на себе отпечаток некоторых существенных черт Творца. А коль скоро творение есть в известном смысле отображение Творца, то, исследуя сущность сотворенною мира, можно обнаружить и некоторые характерные особенности ею Создателя.
Таким образом, изменения в ходе развития науки представлений о мире с необходимостью влекут за собой модификации «моделей» ею Творца.

МОНАРХИЧЕСКАЯ «МОДЕЛЬ» БОГА

Как замечает Я. Барбур, в средние века господствовало представление о наличии в мире статичною порядка:
фундаментальные, базисные формы, лежащие в основе всею сущего, считались строю фиксированными и неизменными: – с этим. в свою очередь, согласовывалось субстантивное рассмотрение всею сущего, составные части которого трактовались как раздельные, автономные, независящие друг от друга материальные субстанции;
иерархическая субординация считалась такой, в которой низшая форма должна служить высшей;
мировоззрение было религиозно-телеологическим, согласно которому утверждалось, что бытие всякой твари выражает ее собственные цели и глобальную, божественную цель.
Модель Бога здесь монархическая, ибо Бог рассматривается как единоличный, всемогущий правитель, господствующий над универсумом.

ДЕИСТИЧЕСКАЯ «МОДЕЛЬ» БОГА

На смену средневековому пришло мировоззрение нового времени, часто называемое ньютоновским, которое по всем своим существенным параметрам отличалось от предыдущего:
оно допускало изменения, правда, только как перекомбинацию неизменных компонентов;
фундаментальными реальностями считались не субстанции, а частицы. Мир, таким образом, трактовался не как субстантивный, а как атомистический;
при объяснении взаимоотношений разноуровневых форм организации материи использовался не иерархический, а редукционистский принцип, ибо предполагалось, что мировые события детерминируются механизмами низшего уровня;
наука нового времени отказалась от формальной и финальной причин. Мир с позиций мировоззрения нового времени трактовался не как телеологический, а как детерминистичный. Все мировые события объявлялись детерминированными не целями, а механическими причинами.
Этот новый, полностью описываемый в рамках механики и потому сам механоморфный мир представлялся точными часами, где все детерминировано причинными связями.
В новое время чрезвычайно популярным было мнение о том, что природа – это библия Бога, а структура мироздания демонстрирует божественную механику и математику.
Ньютоновскому мировоззрению соответствовала и новая «модель» Бога - деистическая, в которой Бог уподоблялся часовщику, налаживающему и пускающему в действие хорошо подогнанный часовой (природный) механизм.
Однако наука интенсивно развивалась. «Много новою вина было влито в старые мехи», и, наконец, произошло то, что должно было произойти, – теоретические и экспериментальные достижения науки «взорвали» ньютоновскую парадигму.
Низвержение механистической картины мира началось на рубеже Х1Х-ХХ вв.

5. СОВРЕМЕННЫЕ ТЕОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ РАЗВИТИЯ МИРА И РОЛИ БОГА В НЕМ

Проникновение науки в тайны Вселенной – ее возникновение и развитие – поставило теологов перед необходимостью обратить особое внимание на историю мироздания, содержащуюся в Библии. В связи с этим наряду с фундаменталистскими взглядами на возникновение и развитие мира, на характер его Создателя в христианстве стали активно развиваться и новые представления о сущности Творца и творения, в которых реализовывались стремления теологов ассимилировать достижения науки.
ФУНДАМЕНТАЛИЗМ
Важно отметить, что сегодня даже те богословы, которые считают необходимым буквальное, не аллегорическое прочтение библейских рассказов о творении или отстаивают библейскую картину мира как наиболее аутентичную, обосновывая свои утверждения, ссылаются на данные науки.
Прежде всего это относится к сторонникам позиции креационизма и научного креационизма. Ее основные постулаты:
- виды органической природы были сотворены раз и навсегда непосредственно Богом и дошли до нас в первозданной форме;
- никаких генетических связей между видами нет;
творение было завершено несколько тысячелетий назад и сейчас не происходит.
Они утверждают, что наш универсум во всем его многообразии был запланирован заранее всемогущим и всезнающим Богом.
Замечательно то, что, отстаивая эти взгляды, богословы активно апеллируют к научным аргументам. Здесь используется антропный принцип, второе начало термодинамики, даются оценки времени жизни звезд и галактик, проводится подсчет вероятности случайного возникновения жизни, делаются ссылки на термодинамику неравновесных процессов, на оценки степени вредности для организмов мутаций.

НОВОЕ ОТНОШЕНИЕ К БИБЛЕЙСКОЙ ДОКТРИНЕ ТВОРЕНИЯ

Вместе с тем развитие научного познания и человеческой культуры в целом привело к тому, что в современной христианской теологии широко распространенным стало убеждение в том, что библейские повествования о творении мира не отражают реального хода событий.
Так, но мнению американского богослова Ч. Барретта, только «людей прошлого, которые жили в донаучные времена и в ненаучных культурах, видимо, можно извинить за прочтение историй творения в «Бытии» как буквального объяснения физических начал мира».
Библейские рассказы о творении можно рассматривать только как свидетельство определенного этапа развития человеческого опыта, знания о мире, стиля мышления и речи людей того времени.
Данное в Библии объяснение происхождения мира ни но своим методам, ни но полученным результатам (т.е. по предоставляемой информации) не может и не должно претендовать на научность. Как отмечает немецкий протестантский теолог У. Гербер, важнейшей задачей того или тех, кто писал «Бытие», была вовсе не информация о возникновении и развитии мира, а восхваление Бога как всемогущего творца. И здесь «творение вызывает интерес не как естественнонаучное событие, а как этап святой деятельности Бога».
Что же касается буквального прочтения библейских рассказов о творении, то отношение многих богословов к этой позиции можно охарактеризовать словами известного специалиста в области проблематики взаимодействия науки и христианской религии, руководителя исследовательского общества М.Планка в Шлитц -Гессене и преподавателя философско-теологической высшей школы г. Фулда И.Иллиеса.
Ссылаясь на то, что еще Августин говорил о смехотворности буквальной трактовки шести дней творения, И. Иллиес утверждает, что
тот, «кто сегодня еще придерживается идеи постоянства видов и шестидневного творения... в своем усердии может даже принести вред христианству».
ТЕИСТИЧЕСКИЙ ЭВОЛЮЦИОНИЗМ
Утверждение научных принципов глобального эволюционизма во взглядах на возникновение и развитие Вселенной и многообразных форм организации материи, развитие космологии, физики, биологии и других наук, открытие радиоуглеродного метода определения возраста горных пород и ископаемых останков дали возможность существенно развить наши представления о мире.
Разрабатываемую сегодня на научной основе картину мира многие теологи расценивают как весьма адекватную и считают возможным синтезировать ее основные положения с религиозным видением мира.
Одной из характерных реализаций такого синтеза является развитие в христианской теологии направления теистического эволюционизма.
Коротко позицию его сторонников можно обозначить следующим образом:
они соглашаются с тем, что универсум имеет историю, насчитывающую миллиарды лет, что жизнь на Земле появилась около 3 млрд лет назад;
они признают основные характеристики и закономерности эволюционного процесса (например, значение мутационной изменчивости, важную роль естественного отбора, формирование сложных организмов на основе более простых и т.п.):
здесь допускается идея о естественной эволюции человека от животных предков в телесном отношении, хотя отстаивается утверждение о сверхъестественном характере его духовной эволюции;
но в рамках этой позиции категорически отрицается возможность допущения фундаментальной роли случайности в развитии универсума и считается, что опосредованно, через вторичные причины, этот процесс однозначно детерминирует и направляет Бог.
Весь универсум развивается закономерно,
согласно воле Бога и в направлении заданной Богом цели.
ВЕРОЯТНОСТНЫЙ МИР И НОВЫЕ «МОДЕЛИ» БОГА
Как видим, и сегодня многие богословы пытаются строить некую (используя предложенную терминологию) монархо- деистическую модель Бога. В рамках такой модели Бог рассматривается как трансцендентный по отношению к миру Абсолют, всемогущий, заранее однозначно детерминирующий ход развития универсума. Для Бога, а соответственно и для сотворенного им мира нет ничего ^непредвиденного, неопределенного. А события, которые люди называют случайными, являются таковыми не объективно, а субъективно, в силу несовершенства человеческих познавательных способностей, не дающих людям возможности выявить подлинные причины подобных феноменов.
Конечно, возникновение и развитие такого направления, как атеистический эволюционизм, обусловлены грандиозным прогрессом научного познания. Однако наука оказала здесь влияние прежде всего на модификацию религиозной картины мира. Представления же о Боге как подталкивающем в определенные периоды, направляющем процесс развития мира остались по сути на уровне нового времени.
Однако, подчеркивают многие современные христианские богословы, нельзя все же забывать о том, что наука XX в. значительно отошла от ньютоновской концепции природы и (под влиянием в первую очередь эволюционной модели с ее слепой случайностью и квантовой : механики с ее принципом неопределенности), разрушила механистическое мировоззрение в целом и приступила к формированию нового .видения мира. Основные его характеристики таковы:
универсум возник в результате Большого взрыва и его возраст составляет около 20 млрд лет;
природа вся исторична, и даже базисные, фундаментальные ее формы радикально изменяются. Именно так, эволюционно, возникали последовательные уровни организации: физическая материя, жизнь, психика, культура:
мир способен к самоорганизации, самоупорядочиванию, которые реализуются благодаря тому, что сама природа оказывается в состоянии отобрать наилучшие варианты из спектра осуществляющихся возможностей;
человеческое бытие не является необходимым, оно случайно в смысле его неприсутствия во всех возможных актуальных мирах. «Возникновение человеческого сознания с его свойствами свободы и восприятия возможно только в космосе, характеризующемся определенными ограничениями, лимитами, давлениями. Космический порядок является необходимым пререквизитом сознательного, персонального, человеческого существования»;
природа теперь рассматривается как целостная и взаимосвязанная. Основу же реальности составляют не субстанции или частицы, а отношения;
редукция, как и прежде, признается плодотворной, но не как универсальный природный принцип, а только как метод анализа отдельных компонентов систем. А главное внимание теперь уделяется целому – самим системам;
вместо строгого механистического детерминизма теперь предлагается сложная комбинация закона и случая.
С появлением квантовой механики стало ясно, что поведение электрона подчиняется не однозначным, а вероятностным законам и его местоположение в атоме можно определить только вероятностно. При анализе поведения частиц на всех атомных уровнях мы вынуждены пользоваться принципом неопределенности. С такой же неустранимой неопределенностью ученые столкнулись и при попытках точного определения энергии и времени. Вместе с тем вероятностные процессы, проходящие на более низких уровнях, вполне совместимы с детерминированными процессами, характерными для более высоких уровней организации материи.

«МОДЕЛЬ» БОГА В ТЕОЛОГИИ ПРОЦЕССА

Эта современная научная картина мира
порождает новый образ Бога.
За всем развертыванием мирового процесса стоит Бог, присутствующий во всем, но не участвующий в каждом событии в качестве его причины, действующий посредством сложной комбинации закона и случая, экспериментирующий с миром и не знающий конечного результата своих экспериментов.
Здесь случай не является ни пугающим, ни привлекательным. Он просто представляет собой то, что требуется для реализации возможностей универсума. Если мир обязан своим существованием Богу-творцу, то нет оснований сомневаться в том, что Бог мог «позволить развиваться потенциальностям своего универсума во всем его многообразии через действие случайных событий». То, что так смущало Эйнштейна, – играющий в кости Бог – теперь оказывается как раз соответствующим действительности. «Здесь, – утверждает А. Пикок, – случай – это поисковый радар Бога, простирающийся через все возможные мишени, доступные его исследованию».
Рассуждая подобным образом, ряд христианских богословов приходят к выводу, что современной картине мира, в которой природа изображается как развивающаяся посредством взаимодействия случая и закона, как непрерывно эволюционирующая, как представляющая собой «взаимосвязанную сеть бытия», соответствует и новая «модель» Бога и его отношения к миру.
Эта модель
ни монархическая,
ни деистическая.
Это модель ПРОЦЕССА.
Здесь Бог ни всемогущ, ни беспомощен. Он не детерминирует и не контролирует мир, а участвует в нем на всех уровнях, улучшая согласованность его составных частей и поддерживая его существование.
«Бог не действует непосредственно, и ничто происходящее не является исключительно актом Бога... Бог не вмешивается спорадически со стороны, а скорее присутствует в развертывании каждого события».
Бог учится и растет вместе со своим творением.
Таким образом, становление и развитие мира есть одновременно становление и развитие Бога.
Итак, по мнению А. Пикока, известного протестантского теолога Ч. Хартсхорна, Я. Барбура и ряда других богословов, творение мира еще не закончено, оно продолжается, и Бог по отношению к нему имманентен и трансцендентен. Творец, конечно, больше, чем мир.Но именно в Боге мир существует. И именно Бог через многообразные уровни творения открывает своё значение для человека.
БОГ В МИРЕ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ И ВЕРОЯТНОСТИ
Один из крупнейших специалистов в области проблематики религии и наука американский теолог Х. Ролстон, рассматривает другой аспект влияния науки на представления о Боге. Сегодня, согласно теории относительности и квантовой механике,
- пространство и время больше не рассматриваются как пассивные, а видятся генераторами и носителями всей «игры частиц» и даже творцами друг друга;
- больше нет абсолютных пространства и времени; нет и абсолютного «сейчас»; нет всеобщих больших часов, а есть только локальные часы;
- микромир убедительно демонстрирует свою индетерминированность – подчинение не однозначным, а вероятностным законам;
- все оказывается связанным между собой – пространство и время, время и движение, энергия и масса.
В этой связи, опасается Х. Ролстон, может возникнуть впечатление, что под ударами относительности и квантовой индетерминантности разрушается представление о религиозном Абсолюте.
На самом же деле, такая относительность вовсе не означает отрицания абсолютности Бога. Это означает только, что Бог познается в отношении, так же, кстати, как и любое явление природы. Мы имеем к объектам нашего исследования лишь относительный доступ и переводим их на привычный, понятный нам язык. Таким образом, читает Х. Ролстон, «то, что мы делаем так в физике, не препятствует, а скорее даже должно способствовать убеждению, что мы можем так же поступать и в религии».
Бог дает миру бесконечный и случайный потенциал для его развития. Именно случайный, ибо, создавая мир, Бог не только играет в кости, но и сыплет эти кости «снизу» ( будучи фундаментальной основой всего сущего), что обусловливает свободное развитие сотворенных им организмов.
Таким образом, творение, оставаясь зависимым от Бога, обретает и относительную независимость. Поэтому Бога не следует рассматривать просто как дающего базис всему сотворенному миру. На физическом уровне «Бог не является ни архитектором, ни часовщиком; он Плазма и Процесс».
ЧЕЛОВЕК НЕ «ВЕНЕЦ ТВОРЕНИЯ»
В контексте современной научной картины мира теологами делаются новые акценты в их трактовке места человека в мире.
Творение мира – непрерывный процесс, характеризующийся множеством непрерывных новшеств.
Одним из «непредвиденных новшеств» является и возникновение человека.
Этот процесс, считает А. Пикок, представляет собой только одну, хотя несомненно, золотую нить, которая вытягивается из запутанного клубка эволюционной истории». Внутримировое творение, таким образом, не направлено исключительно на человека. Это вовсе не уменьшает значения и достоинства человека. Но осознание данного факта поможет оценить мир «без всякого следа антропоцентризма».
С идеями центризма, замечает Х. Ролстон, нужно вообще быть осторожными, ибо они регулярно терпят поражение.
- Коперник опроверг представления о привилегированном положении Земли.
Дарвин представил появление человека как результат слепого естественного отбора.
- Эйнштейн поставил определение нашего местонахождения в пространстве и времени в зависимость от положения наблюдателя.
Конечно, мы, анализируя вопрос о Происхождении универсума, не можем не учитывать «человеческий фактор», но все же можно бы только пожалеть, если бы вся эта величественная Вселенная оказалась нужной только для нашего появления или даже для разбрасывания очагов разума повсюду во Вселенной».
Таким образом, представление об универсуме как обусловленном изначальной божественной целью – создать человека – встречает серьезные возражения у многих теологов.
Более того, некоторые богословы вообще трактуют возникновение нашего универсума как результат простой случайности и считают возможным принять точку зрения о существовании многих миров, низвергая тем самым не только идею антропоцентризма, но и утверждение об особом статусе именно нашей Вселенной.

7. ВОЗМОЖНОСТИ ИНТЕГРАЦИИ
У современных христианских богословов не вызывает сомнения то, что на формирование религиозною мировоззрения наука оказывает значительное влияние. Одни теолога склонны это влияние недооценивать, другие, наоборот, придают ему слишком большое значение, но в целом все они соглашаются с тем, что такое влияние было и продолжается в наши дни.
ПРИНЦИП ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ, РЕЛИГИЯ И НАУКА
Важное значение для взаимопонимания между богословами и учеными, как считают многие христианские богословы, для теологии имеет принцип дополнительности.
Как известно, согласно квантовой механике, невозможно одновременно получить точную информацию о скорости и координатах частицы. Для получения же о ней целостной информации физики используют принцип дополнительности, выдвинутый Н. Бором для истолкования познавательной ситуации, возникшей в квантовой механике.
Рассматривая дополнительность как эвристическое приспособление в познавательном процессе, многие теологи в своих доктринах используют ее язык.
Так, известный немецкий католический теолог Г. Кюнг замечает, что можно провести прямую параллель между непостижимость и непредставимостью света как волны и частицы и непостижимостью и непредставимость феномена воскрешения. При помощи языка дополнительности выражается также двойственность человеческого и божественного в единстве грех ипостасей, разрабатываются и применяются персональные и им персональные модели Бога.
Например, описание П. Тиллихом Иисуса Христа как «персонального Слова и имперсонального Логоса», по мнению Я. Барбура, американского теолога Р.Рассела и ряда других теологов, явно требует применения теологической дополнительности.
Обсуждая эту проблему, богословы также подчеркивают, что использование принципа дополнительности, во многом обусловленное ограничениями нашего языка, позволяет нам говорить парадоксами, связывать вместе понятия, которые кажутся взаимоисключающими. В связи с этим Р. Рассел, например, утверждал, что «теологическая дополнительность... может освещать многие противоречивые пункты в теологии».
Некоторые богословы даже полагают, что по принципу дополнительности можно вообще строить отношения между религией и наукой. Х. Ролстон, в частности, считает, что, исходя из возможности рассматривать электрон и как волну, и как частицу, и как волну и частицу одновременно, подобным образом можно трактовать и взаимоотношения религии и науки – они могут быть и исключающими и дополняющими друг друга.
К ЕДИНОЙ КАРТИНЕ МИРА
Многие теологи рассматривают построение единой целостной картины мира как одну из важнейших задач не только науки, но и религии. Для ее решения они считают необходимым объединение религиозного и научного путей познания действительности.
Папа Иоанн Павел II подчеркивает, что «единство, которое мы ощущаем в творении на основе нашей веры в Иисуса Христа как Господина универсума, и соответствующее единство, к которому мы стремимся в наших человеческих сообществах, отражены и даже подкреплены тем, что открывает современная наука».
Наука дает нам понимание универсума как целого, в котором все взаимосвязано.
Наука формулирует законы, объединяющие огромное многообразие структур и организмов, представляющих мир на всех уровнях – от физического до социального. Поразительный пример здесь, как считает Иоанн Павел II, предоставляет современная физика, в которой успешно идет поиск объединения всех четырех фундаментальных физических сил.
Научные теории, таким образом, обладают большими ресурсами. которые можно плодотворно использовать в теологическом исследовании. Но, как подчеркивает Иоанн Павел II, для адекватной реализации этих ресурсов теологи, несомненно, должны быть сведущими в науках. Кроме того, это предохранит их, с одной стороны, и от сверхпоспешного использования научных теорий (таких, например, как происхождение Вселенной в результате Большого взрыва) в апологетических целях, и, с другой – от преуменьшения значения таких теории для углубления наших представлений в традиционных областях теологическою исследования. При взаимодействии религии и науки силы обеих сторон должны быть хорошо сбалансированы.
Так, по мнению Ч. Гендерсона (и в таком стиле высказываются многие богословы), «игнорировать находки науки теологически безответственно, а игнорировать глубочайшие импульсы теологического духа самоубийственно для науки. Чтобы понять универсум, мы должны пытаться понимать его, насколько это возможно, в его целостности».
Итак, по мнению богословов, в отношениях между христианством и наукой недостаточно просто избегать конфликтов, нужно найти путь к согласию и конструктивному взаимодействию, дающему возможность углубления представлений о Творце и творении и позволяющему создать единую, адекватную картину мира.
Таким образом, мы видим, что под влиянием особенностей современной эпохи – социального и научно-технического развития – в христианской религии происходят существенные изменения, которые демонстрируют не только огромную роль науки в жизни человечества, но и большие возможности развития религиозного сознания. Книга «Философия и методология науки» представляет собой пособие по общему курсу «Философия и методология науки», изучение которого предусмотрено для подготовки магистров и аспирантов всех специальностей. Оно охватывает основной комплекс проблем этой дисциплины, отражает современное состояние научных исследований в данной области. Ясный и образный язык работы, ее четкая структура, а также оригинальная методическая обработка делают эту книгу интересной и доступной широкому кругу читателей.

VI. НАУКА И ФИЛОСОФИЯ

Наука всегда была тесно связана с философией. Выдающиеся ученые всех времен внесли огромный вклад в ее развитие. Пифагор, Аристотель, Н.Коперник, Р.Декарт, Г.Галилей, И. Ньютон, Г.В. Лейбниц, А. Смит, В. Гумбольт, Ч. Дарвин, Д.И. Менделеев, К. Маркс, Д. Гильберт, Л.Э-Я. Брауэр, А. Пуанкаре, К. Гедель, А. Эйнштейн, Н. Бор, В.И. Вернадский, Н. Винер, И. Пригожин, А. Дж. Тойнби, Дж. М. Кейнс, П.Сорокин, Ф.де Соссюр, Л.С.Выготский, З. Фрейд, М.М.Бахтин не только имели выдающиеся достижения, определившие главные направления развития науки, но и существенным образом повлияли на стиль мышления своего времени, его мировоззрение.
Философское осмысление достижений науки начало приобретать особенно большое культурное значение с XVII в., когда наука стала превращаться во все более значительное общественное явление. Но вплоть до второй половины XIX в. их обсуждение не было достаточно систематичным. Именно в то время философские и методологические проблемы науки превращаются в самостоятельную область исследований.
Засилье эмпиризма в естествознании в конце XVIII и начале XIX в. привело к возникновению иллюзорных надежд на то, что функции теоретического обобщения в науке могут взять на себя философы.
Однако их реализация, особенно в грандиозных натурфилософских построениях Ф.В.И. Шейнина и Г.В.Ф. Гегеля, вызвала у ученых не только явно выраженный скепсис, но даже и неприязнь.
«Мало удивительно, – писал К. Гаусс к Г.Шумахеру, – что Вы не доверяете путанице в понятиях и определениях философов профессионалов. Если Вы посмотрите хотя бы на современных философов, у Вас волосы встанут дыбом от их определений».

Г. Гельмгольц отмечал, что в первой половине XIX в. «между философией и естественными науками под влиянием шеллинго-гегелевской философии тождества сложились малоотрадные отношения». Он считал, что такого рода философия для естествоиспытателей абсолютно бесполезна, поскольку она бессмысленна.

«Полагают, – писал известный историк философии К.Фишер. что в то время в естествознании происходил шабаш ведьм и Шеллинг был блуждающим огоньком, за которым бежали многие; теперь этот сон Вальпургиевой ночи рассеялся и не оставил ничего, кроме обыкновенных последствий пирушки».
Вместе с тем наука постепенно стала преодолевать дефицит теоретических идей. Буквально во всех ее областях, и прежде всего в математике и естествознании стали появляться плодотворные научные теории, значительно расширяющие горизонты науки, происходило существенное обогащение средств научного познания, его понятийного аппарата.
Так, например, в математике сложились основы математического анализа и теории вероятностей, были получены фундаментальные результаты в алгебре, созданы неевклидовы геометрии.
В биологии было развито учение о клеточном строении живого вещества, построена теория эволюции видов, развита концепция происхождения человека от обезьяны, началось широкое использование физико-химических методов познания процессов жизнедеятельности.
Особенно велики были успехи физических наук. Во второй половине XIX в. здесь наряду с механикой, ранее монополизировавшей теоретическую физику, появились электродинамика, термодинамика, молекулярно - кинетическая теория газов, а затем и статистическая физика.
В арсенал активно используемых понятий вошли понятия поля, эфира, атома, энтропии.
Ученые стали применять в познании физических явлений методы феноменологического описания, математической аналогии, моделирования.
Наряду с методами математического анализа и дифференциальных уравнений все большим успехом стали пользоваться методы теории вероятностей и математической статистики. На страницах журналов постоянно обсуждались различные теоретические построения, и никою уже не удивляло ни их обилие, ни кратковременность жизни многих из них.
Неудивительно, что сами ученые, и особенно физики, стремясь понять происходящее в их пауке, все чаще обращаются к философии. Интерес к ней, угасший в результате крушения претензий натурфилософии, во второй половине XIX в. возрождается с новой силой.
Внимание ученых вновь стали привлекать проблемы философии и методологии науки.
- Каково содержание понятий числа, функции, пространства, времени, закона, причинности, массы, силы, энергии, жизни, вида и др.?
- Как сочетаются в научном познании анализ и синтез, индукция
и дедукция, теория и опыт?
- Что обусловливает описательную, объяснительную и предсказательную функции теории?
- Какова роль эмпирических и теоретических гипотез?
- Каким образом происходят научные открытия и в чем заключается роль интуиции в получении нового знания? -
- Как следует истолковывать понятие теории?
- Что обеспечивает науке возможность познавать истину и что в научном познании представляет собой таковую?
Эти и им подобные вопросы активно обсуждаются учеными в публичных докладах и диспутах, статьях и специальных монографиях. Все они были рождены прогрессом науки, и нужды ее требовали их скорейшего разрешения.
Однако ответить на них было совсем непросто.

1. ПОЗИЦИЯ МЕХАНИСТОВ

Подавляющее большинство ученых во второй половине XIX в., следуя традиции, сложившейся в истории науки, пытались истолковывать все эти проблемы исходя из того, что наука способна отражать глубинные свойства бытия.
Это понимание сущности науки, уходящее своими корнями в глубокую историю, было значительно поддержано и огромными успехами развития физики на базе механики.
Именно здесь укрепилось представление ученых о том, что любые явления действительности представляют собой процессы, осуществляющиеся в пространстве и времени, что они причинно обусловлены и подчиняются небольшому количеству законов, на основе которых можно дать их сколь угодно точное описание.
Образцом научного постижения реальности служила при этом небесная механика.
Этим стилем мышления вдохновлялись в то время не только физики, но и биологи, психологи, экономисты, историки.
Знаменитый французский шахматист Ф.А. Филидор – первый некоронованный чемпион мира по шахматам и, кстати говоря, известный композитор XVIII в. – прославился в шахматах тем, что ввел представление о стратегии в шахматной игре и оценке с этой точки зрения шахматной позиции. При этом он исходил из того, что шахматист мог бы всегда выигрывать у любого соперника, если бы он знал законы шахматной игры.
Представители этого рода взглядов во второй половине XIX в. назывались механистами. К ним относили не только тех ученых, которые, подобно Г. Гельмгольцу и Г. Герцу, стремились объяснить все явления природы на основе законов механики, но и таких, как, например, Дж. Максвелл, Л. Больцман, Х. Лоренц, Ч. Дарвин, которые отнюдь не разделяли этих крайних взглядов.

Так, например, Л. Больцман писал: «Если понимать под механическим объяснением природы такое, которое основывается на законах современной механики, то следует признать совершенно недостоверным то, что атомистика будущего станет механическим объяснением природы».
Выдающийся русский ученый К.А.Тимирязев в публичной лекции, прочитанной в 1887 г. в Политехническом музее, раскрывая огромное значение деятельности Ч.Дарвина для всего естествознания, утверждал: «Таким образом, дарвинизм дал в первый раз механическое объяснение совершенства, целесообразности, разумея под механическим объяснением обыкновенное каузальное в отличие от телеологического».
Французский ученый А. Рей в начале XX в. писал, что если бы
новые идеи Х. Лоренца, Дж. Лармора и П. Ланжевена подтвердились и если бы выяснилось таким образом, что законы механики зависят от законов электродинамики, то это вовсе не означало бы отказа от «механизма». «Чисто механистическая традиция, писал А. Рей, продолжала бы сохраняться, механизм шел бы по нормальному пути своего развития».
Самая главная черта механической трактовки физики заключаются, по мнению А. Рея, в том, что «взгляд на физику, на ее метод, на ее теории и их отношение к опыту остается абсолютно тождественным с взглядами механизма, с теорией физики начиная с эпохи возрождения».
Таким образом, в конце XIX в. механистами называли не только тех, кто пытался свести все явления действительности к механическим процессам, но и всех тех, кто, продолжая традиции классиков механики, рассматривал науку как отражение существенных свойств объективного мира, кто видел задачу научною познания в том, чтобы объяснить любое явление на основании предположения о его существовании в пространстве и времени и как результат взаимодействия определенных причин.
Однако при попытках философски осмыслить достижения науки с этих позиций ученые столкнулись с огромными трудностями. Мощный взрыв теоретических идей и быстрое расширение средств и методов научного познания не удавалось вместить в непротиворечивую картину мира и целостную последовательную теорию познания.

2. ВЗГЛЯДЫ ПОЗИТИВИСТОВ
В этих условиях и приобрел популярность позитивизм, который стал претендовать на единственно верную философию и методологию науки.
Его цели были определены достаточно ясно.
Как писал Э. Мах, нужно прежде всего удалить из естествознания «старую, отслужившую свою службу» философию, которой «большинство естествоиспытателей придерживаются еще в настоящее время».
Именно против этой реалистической традиции, истолковывающей научное знание как отражение свойств объективного мира, и выступили позитивисты во главе с Э. Махом. Стоит только правильно понять сущность науки, говорили они, и все метафизические проблемы, не дающие покоя виднейшим представителям естествознания в их постоянном стремлении постичь устройство мироздания, окажутся разрешенными, поскольку будут обнаружены их надуманность и бессмысленность.
Еще родоначальник позитивизма О. Копт считал, что философия как метафизика могла оказать положительное воздействие на развитие представлений о мире лишь в период детства науки.
Основой всей научной деятельности, по мнению О. Копта, является опыт. Однако, считал он, никакое эмпирическое исследование не может начаться без определенных теоретических предпосылок, разработка которых сама нуждается в помощи опыта. Как же была разрешена эта проблема «курицы и яйца»? Ведь не могло же существовать теоретических представлений, кода пауки еще не было.
Спасение, считал О. Копт, пришло от философии. Она временно взяла на себя функции научной теории и тем самым способствовала рождению науки.
Различного рода метафизические системы, как бы фантастичны они ни были, оказали важную услугу человечеству.
«Таким образом, – писал О. Копт, – под давлением, с одной стороны, необходимости делать наблюдения для образования истинных теорий, а с другой – не менее повелительной необходимости создавать себе какие-нибудь теории для того, чтобы иметь возможность заниматься последовательным наблюдением, человеческий разум должен был оказаться с момента своего рождения в заколдованном кругу, из которого он никогда не выбрался бы, если бы ему, к счастью, не открылся естественный выход благодаря самопроизвольному развитию теологических понятий, объединивших его усилия и давших пищу его деятельности». Все эти несбыточные надежды, – продолжал свою мысль О. Копт, – все эти преувеличенные представления о значении человека во Вселенной, которые порождает теологическая философия и которые падают при первом прикосновении позитивной философии, являются вначале тем необходимым стимулом, без которого совершенно нельзя было бы попять первоначальную решимость человеческого разума взяться за трудные исследования».
Однако, как считал О. Конт, теологический взгляд на мир, высшим этапом развития которого явилась классическая философия, должен быть полностью замещен чисто научными позитивными теориями, построенными па непосредственном наблюдении и опыте. Науке, вставшей на свои собственные ноги, уже не нужны философские костыли. Она сама в силах решать любые разумно поставленные проблемы.
Все философские мучения ученых могут быть легко устранены, говорили сторонники позитивистской философии и методологии науки. Нужно лишь осознать, что они являются результатом неверного истолкования сущности науки.
В самом деле, разве не порождены эти проблемы тем, что наука неизменно трактовалась учеными как описание некой объективной реальности, стоящей за наблюдаемыми явлениями? Это, по мнению Э. Маха, К. Пирсона, П. Дюгема и их последователей, одно из самых распространенных и вредных заблуждений прошлою. Ученый имеет дело с эмпирически данной ему действительностью, и только в ее пределах он обладает суверенностью.
П. Дюгем раскрыл одну важную проблему в истолковании научной теории.
Если теория, как считал П. Дюгем имеет отношение лишь к эмпирическому материалу, тогда ученый получает возможность оценивать ее правильность посредством сопоставления следствий теории с этими данными.
Но если теория призвана не только описывать, но и объяснять сущность явлений, то как может он тогда судить о ее истинности?
В этом случае, по ею мнению, ученый должен был бы неизбежно обращаться к общим представлениям о самом мире, на разработку которых отваживалась лишь философия.
«Рассматривая физическую теорию как гипотетическое объяснение материальной действительности. – писал П.Дюгем, – мы ставим ее в зависимость от метафизики».
Однако ставить науку в зависимость от философии, считал П. Дюгем, – это значит вовлекать ее в бесплодные споры о природе реальности, которые без всякой надежды на прогресс ведутся философами с незапамятных времен.
Работая на уровне явлений, ученый, по мнению Дюгема, принципиально не может выйти за их предел. Поэтому у него нет средств для того, чтобы утвердить или, напротив, опровергнуть какие-либо суждения о самом объективном мире.
И хотя тесная связь науки с метафизикой проявляется со всей очевидностью в творениях выдающихся ученых прошлою, она противоречит подлинно научному познанию.
В теориях этих ученых всегда можно выделить чисто описательную часть, которая базируется на наблюдении и эксперименте, и ту, в которой ставится задача истолковать эмпирические данные как следствие сущности, лежащей за явлениями. Между этими частями, считает Р. Дюгем, нет органической связи. С развитием науки первая часть неизменно совершенствуется, переходя из одной теории в другую и передавая новой теории в наследство все ценное, что имелось в прежней, вторая же просто отбрасывается и заменяется повой, тем самым со всей очевидностью обнаруживая свою паразитическую сущность.
«Что многое из гениальных умов, которым мы обязаны современной физикой, строили свои теории в надежде дать явлениям природы объяснение, – пишет П. Дюгем, – в этом не может быть ни малейшего сомнения. Но отсюда ничего еще не следует против нашего мнения о физических теориях, которое мы изложили выше. Фантастические надежды могут дать толчок к удивительным открытиям, по отсюда еще не следует, чтобы эти открытия давали плоть и кровь химерам, давшим толчок к их нарождению. Смелые изыскания, давшие мощный толчок к развитию географии, обязаны своим происхождением искателям приключений, искавшим страну, богатую золотом. Этого, однако, же, далеко еще не достаточно для того, чтобы наносить Эльдорадо на наши географические карты».
Феноменологическое истолкование научной теории как описательной, как схемы, классифицирующей эмпирические данные, устраняет из нее объяснительную часть, а тем самым освобождает теорию от Метафизики, предоставляя ученым решать все научные проблемы доступными ему средствами, специально разработанными в его области науки. Идеалом научной теории с этой точки зрения является термодинамика, в которой отсутствуют понятия, содержание которых выходит за пределы наблюдаемого, за пределы опыта.
Отсюда не следует, как отмечает Э. Мах, обязательность исключения из арсенала современной физики таких понятий, как атом, масса, сила и т.п.
Не нужно только впадать в теоретико-познавательное заблуждение приписывая им реальность, не следует считать основанием действительного мира те интеллектуальные вспомогательные средства, которыми мы пользуемся для постановки мира на сцене нашего мышления».
На определенном этапе развития науки они вполне могуг быть полезны как орудия экономного, рационального «символизирования опытного мира».
Пусть атом остается «средством, помогающим изображению явлений, и служит тем, чем служат математические функции».
Но постепенно, но мере развития пауки, естествознание, полагает Мах, найдет возможность освободиться от такого способа упорядочения эмпирического знания. И все эти псевдообъекты и характеристики так называемой объективной реальности останутся лишь в пыли библиотек.
Однако теоретические построения в науке вовсе не произвольны.
Да, по мнению П. Дюгема, который видел в физических теория? образец научного мышления, «теоретическая физика не постигает реальности вещей, а ограничивается только описанием доступных восприятию явлений при помощи знаков или символов», она «не в состояния рассмотреть позади явлений, доступных нашему восприятию, действительные свойства тел».
Вместе с тем научные теории в процессе развития науки дают нам все более и более совершенные и естественные классификации наблюдаемых явлений. У нас имеется чувство соответствия теории действительности, которое, с точки зрения П. Дюгема, не может быть обоснована средствами самой науки, а является достоянием здравого смысла.
«В основе всех наших учений, – пишет он, – самым ясным образом сформулированных, строго логически выведенных, мы всегда найдем это беспорядочное стечение тенденций, стремлений и интуиций. Нет такого глубокого анализа, который мог бы разделить их, чтобы разложить их на элементы более простые, Нет такого языка, достаточно тонкого и гибкого, чтобы определить и сформулировать их. И тем не менее истины, которые открывает нам здравый человеческий рассудок, столь ясны, столь достоверны, что мы не можем ни признавать их, ни усомниться в них».
Того, кто заявил бы, что научные теории представляют собой мираж и иллюзию, писал П. Дюгем, «вы не могли бы заставить замолчать из принципа противоречия; вы могли бы только сказать, что он лишен здравого смысла».
Итак, согласно позитивизму, подлинным знанием являются факты и эмпирические закономерности. Научные теории дают лишь систематизацию фактов и эмпирических закономерностей, которые имеют тенденцию становиться все более совершенными. Наука не беспредпосылочна. Она прочно опирается на здравый смысл. Ученый, стремящийся достичь успеха в науке, не нуждается ни в какой философии. Информированность о результатах научных исследований, профессиональное владение специальными методами, хорошее чувство здравого смысла и немного везения – вот все, что ему нужно.
Эти идеи, хотя они и не были поддержаны большинством ученых несомненно, содействовали развитию представлений о пауке. Вокруг работ позитивистов велись бурные дискуссии, которые выявили существенные расхождения в трактовке проблем методологии науки.
В XX в. позитивизм О. Конта, Э. Маха, П. Дюгема был подвергну острой критике за феноменалистическую трактовку науки, которая вопреки заявлениям се авторов, вовсе не была свободна от метафизических аргументов.
Кроме того, развитие самой науки привело к очевидному пораженик) феноменализма.
Ученым удалось проникнуть в мир атома и элементарных частиц.
Их реальность теперь уже невозможно было отрицать. В пауке стали привычными смелые обобщения, далеко выходящие за пределы наблюдаемого.
Теоретические идеи опережали и направляли эксперимент и
наблюдение.
Радикально изменившиеся представления о пространстве, времени, закономерности, причинности, уровнях реальности стали основой новой научной картины мира, которой стали руководствоваться ученые в своей деятельности.

3. «К0ПЕРНИКАНСКИЙ ПОВОРОТ» В ФИЛОСОФИИ

Однако позитивизм обрел новую силу в контексте бурного развития науки в XX столетии и вновь привлек внимание к проблемам философского осмысления науки. По мнению неопозитивистов, их - предшественники в критике философии и выявлении природы науки, хотя и наметили правильное направление, сами не могли пойти по нему достаточно энергично и последовательно.
Это было не случайно, замечают неопозитивисты. Ведь до самою последнею времени для решения этих проблем не было необходимых средств.
Положение радикально изменилось в результате невиданного прежде развития логики.
Одним из важнейших его стимулов было стремление найти прочный фундамент для интенсивно развивающейся математики. Исследования Буля, Шредера, Пеано, Фреге, Гильберта, Рассела, Уайтхеда и их последователей превратили прежнюю логику, которая незначительно отличалась от аристотелевской, в современную с сильно развитым формальным аппаратом, с необозримыми возможностями эффективных приложений.
Логический анализ языка, предпринятый Б.Расселом, а затем его учеником Л. Витгенштейном, открыл новые горизонты и в рассмотрении Традиционных проблем философии и методологии науки.
На этой основе и произошло зарождение новой разновидности позитивизма – логического позитивизма, в рамках которою философия и методология науки стали предметом специальною изучения.
Особую роль в генезисе логического позитивизма приверженцы этой доктрины отводят Витгенштейну. Ведь именно он наиболее четко обосновал утверждение, что постановка проблем традиционной философии «основывается на неправильном понимании логики нашего языка», которое ознаменовало, по словам М. Шлика, поворот во всей философии.
Как же обосновывается это положение?
Оно оказывается прямым следствием определенных взглядов на природу различных языковых выражений. Согласно логическому позитивизму, все правильно построенные высказывания могут быть либо аналитическими, либо синтетическими.
Первые из них, представляя разнообразные тавтологии, ничего не говорящие о мире, относятся к утверждениям логики и математики.
Вторые, несущие определенное эмпирическое содержание, составляют предмет опытных наук.
И те и другие предложения могут быть либо истинными, либо ложными.
- Для первых из них этот вопрос решается чисто аналитически.
- Для вторых – посредством эмпирической проверки.
- Никаких других осмысленных предложений быть не может.
Философы, говорят неопозитивисты, претендуют па особое знание о мире. Но откуда они его могут получить? Все, что человек знает о действительности, он получает на основании определенных контактов с миром, которые в науке становятся предметом специального систематического изучения.
У философа нет и не может быть никаких особых способов постижения действительности.
Ну что, например, философ может сказать о поведении микрообъектов? На основании чего он будет строить свои суждения? Все, что можно здесь сказать разумного, дает нам физика.
Таким образом, философия как особая наука не имеет права на существование.
Но в таком случае оказывается, что для философии, которая претендует на особое знание о действительности, просто не остается места. Ее высказывания о мире – это псевдовысказывания, она рассуждает о мнимых объектах и несуществующих свойствах, ее выводы не могут имен. какого-либо значения, она бессодержательна и бессмысленна.
«Вся философия в старом смысле, – писал по этому поводу Р. Карнап, – связывается ли она пьше с Платоном, Фомой Аквинским, Кантом, Шеллингом или Гегелем, строит ли она новую «метафизику бытия» или «гуманистическую философию», оказывается перед неумолимым приговором новой логики не только как содержательно ложная, но и как логически непрочная, потому бессмысленная».
Неопозитивисты очарованы своей блестящей находкой. Наконец то удалось дать точную оценку традиционной философии. Интуиция прежних ее противников заменена строго обоснованным заключением.
Философия как метафизика даже не ложна, она бессмысленна.
«Различие между нашим тезисом и тезисом ранних антиметафизиков стало теперь отчетливее, – писал Р. Карнап. – Метафизика не простая «игра воображения» или «сказка». Предложения сказки противоречат не логике, а только опыту; они осмысленны, если даже и ложны».
Метафизическая же философия не только антиэмпирична, по и антилогична.
Эмпирик, как отмечал М. Шлик, не будет доказывать ложность утверждений метафизика. Он скажет ему: ты вообще ничего не высказываешь. Он не станет с ним спорить, а скажет: я тебя не понимаю.
«При ближайшем рассмотрении, – писал Р.Карнап, – в неоднократно изменявшейся одежде узнается то же содержание, что и в мифе: мы находим, что метафизика также возникла из потребности выражения чувства жизни, состояния, в котором живет человек, эмоционально-волевого отношения к миру, к ближнему, к задачам, которые он решает, к судьбе, которую переживает».
Р. Карнап считал, что это выражение чувства жизни является по существу единственной причиной, благодаря которой творения философов метафизического толка привлекали прежде внимание многих мыслящих людей, да и сейчас волнуют немало наших современников. Высказывания философов прошлого, по ею мнению, нельзя понимать буквально.
Метафизик ничего в действительности «не высказывает, а только нечто выражает как художник», поэтому он не вправе претендовать на общезначимость своей философии.
Как писал Карнап, «метафизик приводит для своих предложений аргументы, он требует, чтобы с содержанием ею построений соглашались, он полемизирует с метафизиками других направлений, ищет опровержения их предложений в своих статьях». Но он не вправе это делать.
Метафизик подобен поэту.
А какой же смысл поэту пытаться «опровергнуть предложения из стихотворения другого лирика»? Ведь «он знает, что находится в области искусства, а не в области теории».
Как видно, неопозитивисты считают, что философы прошлого не имели дела с познанием. Каждый из них был нрав, поскольку пытался выразить свое ощущение жизни, и ошибался, когда навязывал его другим. Теоретическая форма философии была по их мнению, непомерным балластом, который сдерживал духовные порывы философов, мешая им достичь совершенных форм самовыражения. Вплоть до нашего времени, единодушно считают неопозитивисты, в философии отсутствовало понимание действительной природы философствования, не были использованы должным образом необходимые средства этого особого рода духовной деятельности.
Поэтому, но мнению Карнапа, даже если учесть то, что метафизики выражали. сами того не осознавая, свое чувство жизни, они делали это далеко не лучшим образом, подобно музыкантам без музыкальных способностей.
Только теперь в результате применения современной логики к анализу философских построений удалось понять их действительный статус. Философы не случайно выражали свои антипатии новой лотке. Они, видимо, предчувствовали, что она им ничего хорошего не предвещает. И они не ошиблись. Теперь раскрыта сущность их деятельности, прежде окутываемая покровом некой таинственности.
Философия, как оказывается, никогда и не имела своего предмета.
Ее история есть история погони за миражами, нелепых попыток совершенно негодными средствами разрешить псевдопроблемы.
«Метафизика рушится, – заявляет М. Шлик, – не потому, что решение ее задач было бы смелым предприятием, которое не но плечу человеческому разуму (как приблизительно считал Кант), а потому, что этих задач вовсе нет. С обнаружением ложной постановки вопроса стала понятной сразу же история метафизических споров».
Таким образом, единственно допустимое решение метафизических проблем может, по мнению неопозитивистов, заключаться лишь в их элиминации. Поняв эту очевидную истину, люди перестанут тратить время па их обсуждение и сосредоточат свои усилия на разрешении реальных проблем познания и освоения окружающего их мира.
М. Шлик следующим образом описывал будущее философии: «Конечно, предстоит еще много арьергардных боев...; философские писатели будут еще долго дискутировать старые мнимые вопросы, однако в конце концов их перестанут слушать, и они будут похожи па актеров, которые продолжают играть долгое время, прежде чем заметят, что зрители постепенно улизнули».

4. ФИЛОСОФИЯ КАК АНАЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Итак, философия принципиально невозможна как особая наука. Любые стремления построить систему собственно философских утверждений о действительности или процессе ее познания, в каких бы формах они ни реализовывались, обречены на провал.
Неужели на этом закончилась история философии?
Нет, это не конец, говорят неопозитивисты. Скорее уместно говорить о ее начале. Ведь только теперь появилась действительная возможность создания подлинной научной философии. Мы являемся свидетелями настоящей революции в философии, которая, как это присуще любым радикальным преобразованиям, не только ломает прежние устои, но и утверждает новые.
Да, философия невозможна как наука. Но отсюда еще не следует, что она невозможна и не нужна.
Но что же в таком случае она собой представляет?
«Ну хоть и не наука, – писал Шлик, – но, однако, нечто настолько значительное и большое, что она может также впредь, как и раньше, почитаться королевой наук; стоит ли писать, что королева наука должна быть наукой. Мы узнаем теперь в ней – и этим положительно отметили великий переворот современности – вместо системы знаний систему действий: она есть та самая деятельность, благодаря которой устанавливается или обнаруживается смысл высказываний».
Новый взгляд на сущность философии был выдвинут Б.Расселом, а затем разработан Л. Витгенштейном. В «Логико-философском трактате», изданном в 1921 г., Витгенштейн высказал все основные положения будущей доктрины логического позитивизма.
- «Вся философия есть «критика языка»».
«Цель философии – логическое прояснение мыслей».
«Философия не теория, а деятельность».
«Философская работа состоит по существу из разъяснений».
«Результаты философии не некоторое количество «философских предложений», но прояснение предложений».
«Философия должна прояснять и строго разграничивать мысли, которые без этого являются как бы темными и расплывчатыми».
Важнейшей особенностью истолкования природы философии логическими позитивистами является подчеркивание ими ее научности.
Философия непременно должна быть научной. Но как это возможно, если она не может быть наукой?
Оказывается, в этом требовании нет ничего противоречивого. Научность философии определяется тем, что она в качестве объекта своей аналитической деятельности имеет утверждения науки, а кроме того, и сама эта деятельность осуществляется средствами вполне научными – методами современной математической логики.
Р. Карнап видит в этом две важнейшие черты новой философии, отличающие ее от традиционной.
«Первая отличительная черта, – пишет он, – состоит в том, что это философствование осуществляется в тесной связи с эмпирической наукой, даже вообще только в ней, так что философия как особая область познания наряду или над эмпирической наукой уже не признается. Вторая отличительная черта указывает, в чем состоит философский труд в эмпирической науке: в прояснении ее предложений через логический анализ; в частности, в разложении предложений на части (понятия), постепенном сведении понятий к базисным понятиям и постепенном сведении предложений к базисным предложениям. Из этой постановки задачи следует значение логики для философского труда; она уже не есть только философская дисциплина наряду с другими, а мы можем прямо заявить: ЛОГИКА ЕСТЬ МЕТОД ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ».
Логический анализ предложений науки имеет две функции: негативную и позитивную.
Первая направлена на то, чтобы элиминировать из научною обихода бессмысленные понятия и предложения. устранить псевдопроблемы, не допустить проникновения в науку различных модификаций метафизического мышления и ею продуктов.
Вторая, позитивная функция заключается в том, чтобы прояснять логическую структуру теорий эмпирических паук и математики, посредством их аксиоматизации выявлять реальное эмпирическое содержание используемых в пауке понятий и методов, прояснять действительные научные утверждения.
Потребность в этих функциях возникает в силу того, что научная деятельность представляет собой естественный процесс, характеризуемый как проявлением различного рода стихийностей внутри самой науки, так и воздействием на нее различных внешних факторов.
Ученый широко пользуется обыденным языком, включающим в себя значительный компонент неопределенности.
Его деятельность всегда имеет определенную психологическую окраску.
В силу различных социально-исторических причин он оказывается обремененным скарбом понятий и проблем традиционной философии.
Наука постоянно находится под воздействием внешних по отношению к ее сущности религиозных и политических интересов.
Задача философа – выявить то, что присуще науке как таковой в соответствии с ее природой. А можно достичь, считают логические позитивисты, только па пути логической реконструкции науки.
Необходимость логического анализа науки стала, по мнению логических позитивистов, особенно ясной в настоящее время. Ее вычленение было прямым результатом естественной дифференциации труда ученого, порожденной бурным развитием науки.
«До нашего поколения, – писал Х. Ренхенбах, – еще не было такого, чтобы вырос новый класс философов, натренированных в технике наук, включая математику, и которые сконцентрировались на философском анализе. Эти люди видели, что необходимо новое распределение работы, что научные исследования не оставляют человеку достаточно времени, чтобы делать работу логического анализа, и, наоборот, логический анализ требует концентрации, которая не оставляет времени парной работе, – концентрации, которая вследствие своего стремления к прояснению больше, чем к открытию, может даже мешать научной производительности. Профессиональные философы науки являются продутом ее развития».
Так обосновывают свою новую философию виднейшие представители логического позитивизма. При этом логике отводится совершенно исключительная роль. Как говорил Рейхенбах, философские мучения «можно успокоить только с помощью урока логики». Те же, кто питает к ней неприязнь, пусть не стремятся достигнуть успехов к философии. Их удел другой. Пусть эти люди попробуют приложить свои способности «в менее абстрактных применениях силы человеческою разума».

5. ПРОТИВОСТОЯНИЕ ПОЗИТИВИЗМУ
Однако эти идеи позитивизма не находят признания у современных ученых. Выдающиеся представители науки XX в. столь же решительно, как и их предшественники, утверждаю, что целью их теоретической деятельности является постижение закономерностей мироздания.
Позитивисты же прилагают немало сил, чтобы убедить своих оппонентов, что Коперник, Кеплер, Ньютон, Максвелл, Больцман, Дарвин, Менделеев и другие творцы науки якобы наивно верили в возможность познания объективной реальности просто потому, что правильного и аргументированного понимания сущности научного знания еще не было.
Но как объяснить мощную солидарность современных деятелей науки с учеными прошлого ?
«Разумеется, все сходятся на том, писал А.Эйнштейн, что наука должна устанавливать связь между опытными фактами с тем, чтобы на основании уже имеющегося опыта мы могли предсказывать дальнейшее развитие событий». По мнению же позитивистов, замечает он, «единственная цель науки состоит в как можно более полном решении этой задачи». Однако я не уверен, что столь примитивный идеал мог бы зажечь такую сильную исследовательскую страсть, которая и явилась причиной подлинно великих достижений. «Без веры в то, что возможно охватить реальность нашими теоретическими построениями, без веры во внутреннюю гармонию нашего мира, – утверждает А.Эйнштейн. – не могло быть никакой науки. Эта вера есть и всегда останется основным мотивом всякого научного творчества».
Наука XX в. с особенной ясностью обнаруживает свои прочные связи с философией, которые раньше едва осознавались.
«В наше время, – писал А.Эйнштейн, – физик вынужден заниматься (философскими проблемами в гораздо большей степени. чем это приходилось делать физикам предыдущих поколений. К этому физиков вынуждают трудности их собственной науки».
Ученые прошлою привыкли говорить об эмпирических данных как об абсолютно достоверном фундаменте науки, который формируется в результате непосредственного восприятия действительности. Использование различных приборов и устройств рассматривалось лишь, как простое усиление органов чувств человека. Однако в современной науке, и особенно в физике, стало ясно, что эмпирическое познание всегда в принципе включает в себя и теоретические представления.
«То, что вы видите в сильный микроскоп, созерцаете через телескоп, спектроскоп или воспринимаете посредством того или иного усилительною устройства, – все это требует интерпретации», – писал М.Борн.
Само по себе показание прибора не может рассматриваться как научный факт. Оно становится им лишь тогда, когда соотносится с изучаемым объектом, что обязательно предполагает обращение к теориям, описывающим работу используемых приборов и различных экспериментальных приспособлений.
С другой стороны, стало ясно, что и теории весьма непросто связаны с объектами, которые они призваны описывать.
Научная теория – это такое гносеологическое образование, которое несет на себе не только черты объекта познания, но и специфические характеристики знания и процесса познания. Поэтому они неизбежно содержит в себе как онтологический, так и гносеологический компонент.
Если цель научного познания заключается в том. чтобы проникнуть в сущность явлений и описать объективную реальность, а в этом убеждены подавляющее большинство ученых, то одной из важнейших задач, стоящих перед исследователем, является построение интерпретации научной теории, в которой она получила бы соответствующее онтологическое и гносеологическое истолкование. Только после этой работы научная теория превращается в знание, в то время как без такой интерпретации она представляет собой лишь технический аппарат, при помощи которого можно формально манипулировать с эмпирическими данными.
Однако выявление онтологического и гносеологического содержания теории не может осуществиться без определенных представлений об общих характеристиках бытия и процесса ею познания. Поэтому ученый не может достичь своей цели, игнорируя философию.
Это обстоятельство вполне осознается выдающимися учеными нашего времени.
Так, например, А. Эйнштейн писал, что «наука без теории познания (насколько это вообще мыслимо) становится примитивной и путаной». А М. Борн считал, что «физика, свободная от метафизических гипотез, невозможна».
По мере развития науки, усложнения ее задач все больше выявляется необходимость в специальном исследовании ее философских оснований.
«В мельчайших системах, как и в самых больших, – писал М.Борн, – в атомах, как и в звездах, мы встречаем явления, которые ничем не напоминают привычные явления и которые могуг быть описаны только с помощью абстрактных концепции. Здесь никакими хитростями не удается избежать вопроса о существовании объективного, не зависящею от наблюдателя мира, мира «по ту сторону» явлений».
Поэтому, по мнению М. Борна, современная физика никак не может обойтись без обращения к философии, осуществляющей «исследование общих черт структуры мира и наших методов проникновения в эту структуру».
А вот что говорит по этому поводу одни из самых крупных специалистов по философии науки, К. Поппер:
«Философы-аналитики полагают, что или вообще не существует подлинных философских проблем, или что философские проблемы, если таковые все же есть, являются всего лишь проблемами лингвистического употребления или значения слов. Я же, однако, считаю, что имеется по крайней мере одна действительная философская проблема, которой интересуется любой мыслящий человек. Это проблема космологии – проблема познания мира, включая и нас самих (и наше знание) как часть этого мира. Вся наука, по моему мнению, есть космология, и для меня значение философии не в меньшей степени, чем науки, состоит исключительно в том вкладе, который она вносит в ее разработку. Во всяком случае для меня и философия и наука потеряли бы всякую привлекательность, если бы они перестали заниматься этим».

VII. СТРУКТУРА НАУЧНОГО ЗНАНИЯ

Что представляет собой научное знание?
Какова его структура?
Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо прежде всего обратить внимание на то, что научное знание – это сложная система с весьма разветвленной иерархией структурных уровней.
Для решения нашей задачи вычленим три уровня в структуре научного знания:
- локальное знание, которое в любой научной области соотносится с теорией;
- знания, составляющие целую научную область;
- знания, представляющие всю науку.

1. ЭМПИРИЧЕСКИЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ УРОВНИ ЗНАНИЯ

Рассмотрим вопросы, связанные со структурой локальной области знания.
Очевидно, что здесь можно выделить но крайней мере два уровня:
уровень эмпирических знаний
и
уровень теоретических знаний.
На конкретном примере – механике – выясним, что представляют собой уровни эмпирического и теоретического знания.
Эмпирия здесь связана с наблюдениями я экспериментами над механическими перемещениями твердых тел или жидкостей. Совокупность эмпирических данных дают нам также астрономические наблюдения за перемещениями небесных тел – и это очень важные знания, на которые опирается механика. В свое время Пуанкаре говорил, что самое большое благо, которое принесла астрономия человечеству, заключается в том, что, глядя на небо. люди поняли, что все в мире подчиняется законам и что перемещение небесных тел – это самое очевидное проявление закономерности окружающей нас действительности.
Для знаний, полненных на эмпирическом уровне, характерно то. что они являются результатом непосредственного контакта с живой реальностью в наблюдении или эксперименте. На этом уровне мы получаем знания об определенных событиях, выявляем свойства интересующих нас объектов или процессов, фиксируем отношения и, наконец, устанавливаем эмпирические закономерности.
Над эмпирическим уровнем науки всегда надстраивается теоретический уровень.
Теория, представляющая этот уровень, строится с явной направленностью на объяснение объективной реальности (главная задача теории заключается в том, чтобы описать, систематизировать и объяснить все множество данных эмпирического уровня).
Однако теория строится таким образом, что она описывает непосредственно не окружающую действительность, а идеальные объекты.
Механика, например, описывает не реальные процессы, с которыми человек непосредственно имеет дело в действительности, а относящиеся к идеальным объектам, например материальным точкам.
Идеальные объекты в отличие от реальных характеризуются не бесконечным, а вполне определенным числом свойств. Материальные точки, с которыми имеет дело механика, обладают очень небольшим числом свойств, а именно массой и возможностью находиться в пространстве и времени.
Таким образом, идеальный объект строится так, что он полностью интеллектуально контролируется.
В теории задаются не только идеальные объекты, но и взаимоотношения между ними, которые описываются законами. Кроме того, из первичных идеальных объектов можно конструировать производные объекты.
В итоге теория, которая описывает свойства идеальных объектов, взаимоотношения между ними, а также свойства конструкций, образованных из первичных идеальных объектов, способна описать все то многообразие данных, с которыми ученый сталкивается на эмпирическом уровне.
Происходит это следующим образом: из исходных идеальных объектов строится некоторая теоретическая модель данного конкретного явления и предполагается, что эта модель в существенных своих сторонах, в определенных отношениях соответствует тому, что есть в действительности.
Уточним теперь наши представления о теоретическом уровне знания. Важно иметь в виду, что этот уровень знания обычно расчленяется на две существенные части, представляемые фундаментальными теориями и теориями, которые описывают конкретную (достаточно большую) область реальности, базируясь на фундаментальных теориях.
Так, механика описывает материальные точки и взаимоотношения между ними, а на основе ее принципов далее строятся различные конкретные теории, описывающие те или иные области реальности.
Для описания поведения, например, небесных тел строится небесная механика. При этом Солнце представляет собой центральное тело, обладающее большой массой, а планеты – тела, движущиеся вокруг этого центрального тела по законам механики и по закону всемирного тяготения.
Эта конкретная модель строится из материальных точек и рассчитывается исходя из принципов механики. Таким же образом – на базе механики – строятся и другие конкретные теории: твердого тела, жидкости и т.д. Часто при построении таких теорий удается обойтись только принципами механики, однако при построении, например, теории тепловых явлений в конце концов выясняется, что принципов и законов механики недостаточно, что нужны еще вероятностные представления.
Важно еще раз отметить, что в теории мы всегда имеем дело с идеальным объектом: в фундаментальных теориях – с наиболее абстрактным идеальным объектом, а в теориях второго поколения – с определенными производными от этих идеальных объектов, на основе которых конструируются модели конкретных явлений действительности.
Роль теории в науке определяется тем, что в ней мы имеем дело с интеллектуально контролируемым объектом, в то время как на эмпирическом уровне – с реальным объектом, обладающим бесконечным количеством свойств и интеллектуально не контролируемым.
Поскольку в теории мы имеем дело с интеллектуально контролируемым объектом, то мы можем описать теоретический объект как угодно детально и получить в принципе сколь угодно далекие следствия из теоретических представлений. Коль скоро наши исходные абстракции верны, мы можем быть уверены, что и следствия из них будут верны. Сила теории состоит в том, что она может развиваться как бы сама по себе, без прямого контакта с действительностью. Естественно, что исходные принципы должны соотноситься с действительностью.
Итак, в структуре научного знания выделяются два существенно различных, но взаимосвязанных уровня:
эмпирический и теоретический
Но чтобы адекватно описать локальную область знания, этих двух уровней оказывается недостаточно. Необходимо выделить часто нефиксируемый, по очень существенный уровень структуры научного знания – уровень философских предпосылок, содержащий общие представления о действительности и процессе познания, выраженные в системе философских понятий.

2. ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ НАУКИ
Рассмотрим область явлений микромира, которая изучается квантовой механикой, и определим, в каких аспектах ученый имеет здесь дело с философскими предпосылками.
Квантовая механика опирается на определенную совокупность эмпирических данных, получаемых при изучении микропроцессов с помощью различных приборов: счетчиков Гейгера, камеры Вильсона, фотоэмульсии и т.д.
Теория – квантовая механика – не только описывает данные эмпирического уровня, но и может предсказывать результаты определенных событий в этой области.
Однако более внимательный анализ показывает, что этим описание данной области науки не исчерпывается. Оказывается, что существеннейшую роль в квантовой механике играет истолкование ее аппарата с точки зрения определенных представлений о реальности и процессе ее познания.
Всем известна колоссальная по широте и глубине обсуждаемых проблем дискуссия, которая развернулась вокруг проблем квантовой механики между двумя направлениями, виднейшими представителями которых были Эйнштейн и Бор. Ее суть состояла в том, как соотнести аппарат квантовой механики с окружающим нас миром.
Из всего комплекса обсуждавшихся проблем рассмотрим лишь одну, связанную с истолкованием пси-функции. Эта функция входит в основное уравнение квантовой механики – уравнение Шрёдингера, которое описывает поведение микрообъектов. Оказывается, что пси- функция дает лишь вероятностные предсказания, и поэтому остро встает вопрос о том, какова сущность этой вероятности.
Эйнштейн считал, что вероятностный характер предсказаний в квантовой механике обусловлен тем, что квантовая механика неполна.
Сама действительность полностью детерминистична, в ней все определено, все принципиально – вплоть до деталей – предсказуемо, а квантовая механика опирается на неполную информацию о действительности, поэтому она дает вероятностные предсказания.
Представим себе, что мы подбрасываем монету и она упала на орла. Мы говорим, что вероятность выпадения монеты на орла равняется 1/2. Каковы основания для этого вероятностного суждения? Поведение монеты объективно вероятностно, или мы просто не полностью знаем все детали того процесса, которые приводят к этому результату?
В классической физике эту ситуацию обычно рассматривают таким образом: поскольку все в мире однозначно предопределено, то, если бы мы точно учли все детали: распределение массы монеты, точку приложения силы, величину импульса, с какими молекулами воздуха и как будет взаимодействовать монета при движении и т.д., мы могли бы высказать аподиктическое, а не вероятностное суждение о том, как упадет монета.
Таким образом, с этой точки зрения в природе отсутствуют вероятностные процессы, а наши вероятностные суждения связаны с тем, что мы не имеем полной информации о действительности.
Эйнштейн полагал, что так же обстоит дело и с квантовомеханическими явлениями. Следует обратить внимание на то, что истолкование Эйнштейном аппарата квантовой механики базируется:
во-первых, на определенных представлениях о действительности, согласно которым в мире все однозначно детерминировано,
во-вторых, на представлениях о характере научной теории: теория, в которой есть вероятность, неполна, но неполные теории имеют право на существование.
Бор предложил другой вариант истолкования этой же ситуации.
Он утверждал, что квантовая механика полна и отражает принципиально неустранимую вероятность, характерную для нашего постижения микромира.
Эта точка зрения совершенно противоположна точке зрения Эйнштейна и в плане представлений о мире и в плане представлений о гносеологическом статусе вероятностной теории.
Очевидно, что, вычленяя в структуре локального научного знания только два уровня – эмпирический и теоретический, – невозможно истолковать научную теорию как знание.
С этих позиций ее в лучшем случае можно истолковать лишь как аппарат описания и предсказания эмпирических данных. Однако такая позиция никогда не устраивала ученых.
Ученые никогда на этом не останавливаются, стремясь истолковать науку не только как описание непосредственно наблюдаемых явлений, но и как отражение объективной реальности, которая лежит заявлениями, за наблюдаемым. В рассмотренном случае и у Эйнштейна и у Бора отчетливо видна эта тенденция, выразившаяся в построении определенных интерпретаций квантовой механики с позиций различных философских представлений.
Обратим внимание на то, что в науку теория может войти в таком виде, в каком она не представляет собой знания в полном смысле этого слова. Она уже функционирует как определенный организм, уже описывает эмпирическую действительность, но в знание в полном смысле . она превращается лишь тогда, когда все ее понятия получают онтологическую и гносеологическую интерпретацию.
Итак, в науке существует уровень философских предпосылок.
Ясно, что в зависимости от того, с какой наукой и какой теорией мы имеем дело, (философские основания выявляют себя в большей или меньшей степени. В квантовой механике они очевидны. Здесь до сих пор идут острейшие споры по проблемам интерпретации ее математического аппарата и по сей день отсутствует позиция, которая примирила бы спорящие стороны. Аналогичные примеры можно легко обнаружить и в других науках.
Сколько бурных философских дискуссий вызвали учение об эволюции живой природы или генетика!
А какими интеллектуальными баталиями сопровождалось освоение идей структурализма в лингвистике, литературоведении и искусствоведении!
Что представляют собой математические объекты, можно ли всю математику построить на основе теория множеств, возможно ли доказательство непротиворечивости математики, как объяснить невероятную приложимость математических построений к областям реальности, которые совершенно не похожи на мир, непосредственно доступный нашему восприятию? Обсуждение такого рода вопросов привлекало и привлекает внимание многих математиков и философов.
Вместе с тем, как свидетельствуют факты, в науке существует немало теорий, которые не вызывают каких-либо споров но поводу их философских оснований.
Это связано с тем, что они базируются на философских представлениях, близких к общепринятым, и поэтому не подвергаются рефлексии: они не выступают предметом специального анализа, а воспринимаются как нечто само собой разумеющееся.
Обратим внимание теперь на то, что и эмпирическое знание находится в зависимости от определенных философских представлений. В самом деле, рассмотрим эмпирический уровень науки.
Очевидно, что в любом наблюдении или эксперименте ученый исходит из того, что реальные объекты и явления, с которыми он сталкивается, причинно обусловлены. Мы в данном случае отвлекаемся от природы причинно-следственных связей, которые могут быть весьма сложны, как, например, в микромире, рассматривая эмпирические знания, с которыми имеет дело большинство наук.
В этом случае ученый всегда исходит из того, что все имеет свою причину. Если, например, результат эксперимента не повторяется, он ищет причину этого неповторения.
- Как известно, результаты эксперимента требуют обязательной статистической обработки. Без этого они не могут быть научными и не могут быть опубликованы. Это требование вытекает из представлений о том, какую роль в экспериментальных результатах играют ошибки измерения.
- Далее статья с результатами эмпирических исследований публикуется спустя некоторое время после проведения эксперимента. Здесь очевидно предположение, что эксперимент имеет значимость не только в данный момент времени, что те закономерности, которые фиксируются на эмпирическом уровне, устойчивы, неизменны, если, конечно, речь не идет о какой-либо особой ситуации, например о быстроменяющейся социальной области, где эта динамика специально учитывается.
Таким образом, на эмпирическом уровне знания существует определенная совокупность общих представлений об окружающем нас мире. Эти представления настолько очевидны, что мы не делаем их предметом специального исследования. Они просто передаются из поколения в поколение как традиция.
Но они существуют и рано или поздно меняются и на эмпирическом уровне.
Оказывается, что уровень философских предпосылок связан со стилем мышления определенной исторической эпохи. Например, для науки XVIII в. было характерно представление о научной теории как зеркальном отражении объективной реальности, дающем полную картину данной области действительности.
Когда-то Лагранж говорил, что Ньютон не только великий человек, но и один из самых счастливых людей в мире, потому что теорию Солнечной системы можно построить только один раз.
Мы знаем, что ее уже не раз перестраивали после Ньютона, но раньше считалось, что коль скоро научная теория построена, то она дает адекватное знание в своей предметной области.
Кроме того, считалось, что в самом мире нет никакой вероятности, поэтому и теория принципиально не может содержать в себе вероятности. Это была очень важная методологическая установка, которая во многом определяла стиль научного мышления того времени. С этой позиции смотрели на любую область действительности.
Например, при построении теории социальных явлений за образец брали небесные механику и пытались выдвинуть основные принципы (свободы, братства, равенства и т.д.), с помощью которых можно было бы описать любое социальное явление так же, как с помощью принципов механики, всемирного тяготения можно объяснить небесные явления.
Ясно, что в XX в. ситуация меняется. Мы теперь склонны придавать большее значение скорее вероятностным теориям, чем выражающим однозначный детерминизм.
Итак, существует совокупность философских представлении, которые пронизывают и эмпирический и теоретический уровни научного знания.
Обращая внимание на значение философии для научного познания, Л. Бриллюэн писал, что «ученые всегда работают на основе некоторых философских предпосылок и, хотя многие из них могут не сознавать этого, эти предпосылки в действительности определяют их общую позицию в исследовании». «Наука, – отмечал А.Эйнштейн, – без теории познания (насколько это вообще мыслимо) становится примитивной и путаной».

3. ВЗАИМОСВЯЗЬ РАЗЛИЧНЫХ УРОВНЕЙ ЗНАНИЯ
Обратим прежде всего внимание на то, что эмпирический и теоретический уровни органически связаны между собой:
теоретический уровень существует не сам по себе, а опирается на данные эмпирического уровня, в этом смысле связь теории и эмпирии очевидна;
но существенно то, что и эмпирическое знание оказывается несвободным от теоретических представлений, оно обязательно погружено в определенный теоретический контекст.
Рассмотрим область микроявлений, где совокупность эмпирических данных дают различные приборы. Эти данные представляют собой, например, определенные траектории на фотобумаге, которые показывают нам, как взаимодействуют частицы и т.д. Но, конечно, совокупность эмпирических данных является определенным знанием о действительности лишь тогда, когда эти данные истолковываются с позиций определенных теоретических представлений.
Так, например, на фотографии, сделанной в магнитном поле, мы видим определенные спиральные линии. Зная, что в магнитном поле заряженные частицы движутся по спирали, причем электроны в одну сторону, а позитроны в другую, мы считаем, что на фотографии изображено движение электрона или позитрона.
Если мы не имеем определенных теоретических представлений, то, конечно, щелчки счетчика Гейгера или траектории в камерах Вильсона нам ничего не говорят о микромире.
На эмпирическом уровне необходима интерпретация работы приборов, осуществляемая в рамках механики, термодинамики, электродинамики и других теорий. Это значит, что эмпирический уровень научных знании обязательно включает в себя то или иное теоретическое истолкование действительности.
Очень существенно, что эмпирический уровень знания погружается в такие теоретические представления, которые являются непроблематизируемыми. Например, когда мы пытаемся обосновать эмпирически квантовую механику, то экспериментальные данные, используемые при этом, оказываются нагруженными не квантово механическими, а классическими представлениями, которые в данном случае мы не ставим под сомнение. Мы проверяем эмпирией более высокий уровень теоретических построений, чем тот, который содержится в ней самой. Отсюда фундаментальное значение эксперимента как критерия истинности теории.
Несмотря на теоретическую загруженность, эмпирический уровень является более устойчивым, более прочным, чем теория, в силу того, что теории, с которыми связано истолкование эмпирических данных, – это теории другого уровня. Если бы было иначе, то мы имели бы логический круг, и тогда эмпирия ничего не проверяла бы в теории и не могла бы быть критерием ее истинности. Эти уточнения очень важны для понимания закономерностей развития науки.
Итак, в локальной области научного знания мы выделили три уровня: эмпирический, теоретический, философский и показали, что все они взаимосвязаны.

4. СТРУКТУРА НАУЧНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ

Рассмотрим теперь структурный уровень знания, охватывающий целую научную область. Очевидно, что здесь есть ряд локальных областей, сосуществующих друг с другом. Однако необходимо отметить обстоятельство, которое резко усложняет дело и вносит множество проблем в рассмотрение этого вопроса.
Сформулируем его так:
что входит в структуру, например, современной физики?
Входят ли в структуру современной физики только те теории, которые созданы в XX в., или входят также и теории прошлого?
Конечно, целый ряд теорий прошлого не входит в современную физику (например, теория теплорода и многие другие). Острота вопроса состоит в следующем:
входят ли в состав современной физики такие теории, которые генетически связаны с современными концепциями, но созданы в прошлом?
Например, мы знаем, что механические явления сейчас описываются на базе квантовой механики. Входит ли в структуру современного физического знания классическая механика?
Мы знаем, что тепловые явления сейчас описываются на базе статистической термодинамики. А входит ли классическая термодинамика в структуру современного научного знания?
Такие вопросы сразу обостряют рассматриваемую проблему.
Обратим внимание и на такой важный вопрос: как мы представляем себе будущее любой области науки?
Известно, что одна из четко выраженных тенденций в рассмотрении этого вопроса состоит в том, что допускается принципиальная возможность построения некой единой теории, которая охватывала бы фундаментальные принципы всей предметной области, скажем физики, и на базе которой все остальные физические теории были бы построены как частные случаи. Такое стремление – построить некую единую теорию, охватывающую целую предметную область, не раз наблюдалось в истории физики, биологии, географии и т.д. Практически во всех областях науки так или иначе проявлялась эта установка.
Например, до конца XIX в. все физики были убеждены, что в качестве единой теории может выступать механика, что на базе механики можно в принципе построить всю физику. Потом выяснилось, что это невозможно.
Попытались в качестве единой теории использовать электродинамику, но это тоже оказалось невозможным. Выяснилось, что существуют различные виды взаимодействий : электромагнитные, слабые, сильные, гравитационные, которые трудно объединить в одной теории.
Пытались построить и единую теорию поля. Сейчас в связи с достижениями физики элементарных частиц на этом пути полцены фундаментальные результаты.
Как к этому отнестись?
Можно ли рассматривать в качестве идеала структуры данной области науки описанную выше картину?
Это очень важные вопросы. Однако, прежде чем на них ответить, выйдем за пределы этой проблемы, расширим ее и покажем, каким образом она могла бы быть экстраполирована, а затем с позиции тех , представлений, которые будут получены в результате такой экстраполяции, вернемся к этой проблеме.
Представим себе, что в определенной предметной области, допустим в физике, можно построить единую теорию.
Но если мы можем построить такую теорию в области физики, то почему мы не можем с позиции этой теории рассмотреть и химические явления? Ведь химические явления фактически базируются на тех же физических взаимодействиях.
Почему бы не представить себе дело так, что в конце концов будет построена единая физическая теория, которая охватит химические явления? Ведь граница между, скажем, электромашинными и тепловыми явлениями, которые изучаются в физике и объединить которые она претендует в рассматриваемой программе. – эта граница принципиально не более резкая, чем граница между явлениями тепловыми и химическими, или электромашинными и химическими, или, более широко, : между явлениями физическими и химическими.
Коль скоро мы приходим к выводу, что принципиально возможна единая теория, охватывающая химические и физические явления, то почему бы нам не представить дело так, что и биологические явления будут охватываться этой теорий, ибо биологические процессы на молекулярном уровне представляют собой определенные физико-химические взаимодействия.
Итак, представим себе единую теорию, охватывающую физические, химические, биологические явления. Не следует ли отсюда, что в будущем все явления действительности от простейших физических до сложнейших социальных явлений будут описаны на базе некой фундаментальной теории в том стиле, в каком, например, на базе механики строятся теоретические описания движения небесных тел, жидкостей, газов и др.?
Такая глобальная программа кажется нам сомнительной не только в силу того, что она очень далека от сегодняшней действительности, но и потому, что она слишком просто решает вопрос о структуре науки. Интуиция подсказывает, что эта программа не учитывает специфики явлений, относящихся к различным предметным областям.
Конечно, когда мы объединяем физическое, математическое, историческое знание одним термином «наука», мы делаем это не произвольно: существует совокупность определенных универсальных принципов, критериев научности, которые отделяют науку от других сфер человеческой культуры, деятельности и тем самым объединяют различные области знания.
Но, вероятно, каждая из них обладает своей спецификой, разъединяющей их в пределах науки.
Может ли одна теория охватить все богатство стилей научного мышления, способов познания, существующее в современной науке?
Или, быть может,
они представляют собой строительные леса, выполняющие лишь временные функции?
По-видимому, нет, и вряд ли это исторически преходящее явление. Ориентируясь на эту интуицию, выскажем ряд соображений о конкретных причинах несостоятельности этой программы.
В первую очередь обратим внимание на то, что объекты, описываемые в разных науках, значительно отличаются друг от друга. Возьмем, например, физику и историю. Весьма сомнительно, что столь разные объекты могут описываться на основании одних и тех же принципов.
Рассмотрим, какого рода отличия имеются между объектами физики и истории.
Сразу отметим, что физические явления не зависят от сознания человека. Знание об этих объектах никак не влияет на сами эти объекты.
Можно ли считать, что знание об объектах социальной действительности не влияет на сами эти объекты? Очевидно, что так считать нельзя.
Предсказали, скажем, энергетический голод в 2000 г. Как только люди узнают о такой опасности, они немедленно примут меры для того, чтобы, например, интенсивнее проводились исследования в области термоядерного синтеза. Ясно, что информация о социальном объекте используется для изменения самого этого объекта. Знание о будущем человека оказывается таковым, что оно изменяет предсказываемое потенциальное будущее. Реально оно не осуществляется именно потому, что предсказывается. Очевидно, что здесь совершенно иная ситуация, чем в физике. И вряд ли будут когда-либо найдены общие принципы, которые объединят столь различные явления настолько, что эти дисциплины сольются в единое целое.
Можно отметить и другие различия между физическими и социальными явлениями. Физические явления, например, несомненно, гораздо проще, чем социальные. Именно относительная простота исходных физических объектов, возможность их интеллектуальной контролируемости позволяют раскрыть существенные свойства даже достаточно сложных физических явлений, строя легально математизированные теории.
Итак, абстрактные объекты, на базе которых мы описываем физические явления, очень просты. Какие же объекты следует выбрать в качестве исходных, чтобы социальные явления можно было описать с такой же точностью, как и физические?
Казалось бы, здесь следовало построить прежде всего некоторый абстрактный образ человека, который бы выполнял функции идеального объекта теории, описать его свойства и отношения к другим людям и окружающей среде и далее конструировать все социальные объекты и их отношения исходя из этой основы. Однако такой путь, хотя в целом он и реализуется, не приводит к столь же строгим и целостным теориям, как это имеет место в физике.
С подобным положением дела мы сталкиваемся и при описании биологических, географических, геологических и других явлений. Объекты всех этих наук гораздо сложнее, чем физические объекты, и поэтому возникают громадные трудности при построении количественных теорий – теорий такого же типа - как физические.
Конечно, можно надеяться на то, что появятся принципиально новые способы математического описания. Известно, к каким колоссальным результатам привели в физике разработка дифференциального и интегрального исчислений или введение аппарата теории вероятности.
Быть может, появятся новые области математики, с помощью которых можно будет описать явления, не поддающиеся сейчас математизации.
Можно надеяться и на то, что в будущем будут глубоко раскрыты качественные характеристики социальных, биологических, географических и других явлений, что также расширит возможности построения более точных теорий в этих областях. Но приведет ли это к редукции всего научного знания к небольшому числу исходных фундаментальных принципов?
В свете изложенных нами аргументов представляется более правильной следующая точка зрения:
любая научная теория принципиально ограничена в своем интенсивном и экстенсивном развитии.
Научная теория – это система определенных абстракций, при помощи которых мы раскрываем субординацию существенных и несущественных в определенном отношении свойств действительности.
Можно сказать, что научная теория дает нам определенный срез действительности. Но ни одна система абстракций не может охватить всего богатства действительности. В науке обязательно должны содержаться различные системы абстракций, которые, вообще говоря, не только несводимы, нередуцируемы друг к другу, но рассекают действительность в разных плоскостях. Эти системы абстракций определенным образом соотносятся друг с дротом, но не перекрывают друг друга.
Поэтому, на наш взгляд, и невозможно сведение социальных явлений к биологическим, биологических – к физико-химическим, химических – к физическим. Более того, мы полагаем, что даже в пределах физики существует такого рода несводимость и что невозможно построить такую теорию, из которой следовало бы все богатство физических явлений. Можно показать, что, например, тепловые явления, описываемые статистической механикой, несводимы к механическим. что в них есть определенная специфика, которая не может быть отражена в механике.
Единство науки выражается не в абсолютной редукции знания, а в выявлении сложных взаимоотношений между различными системами абстракций.
Теории могут быть глубокими, но узкими, т. е. охватывать относительно узкую предметную область, как, например, электродинамика, термодинамика и т.д. Бывают теории широкие, но бедные – это теории типа общей теории систем. Вполне допустимо, например, что в физике появится теория, описывающая с единой точки зрения все фундаментальные взаимодействия. Но эта теория не сможет отразить специфику разнородных физических явлений. Это связано с тем, что такая интегральная теория, объединяя различные явления, с необходимостью должна будет отвлекаться от их специфики. Естественно, что подобная теория будет фиксировать лишь общее, коль скоро она относится к разнородным явлениям.
По мнению Гейзенберга, в современной физике существуют но крайней мере четыре фундаментальные замкнутые непротиворечивые теории: классическая механика, термодинамика, электродинамика, квантовая механика. В своей области приложимости они наилучшим образом описывают реальность. По его мнению, которое представляется очень убедительным, аналогичная тенденция прослеживается и в развитии других наук. Везде мы видим стремление выделить определенные группы устойчивых связей действительности и описать их замкнутой системой специфических понятий, которые и образуют научные теории.
Итак, в науке всегда реализуется интегративная функция.
Теория всегда объединяет огромное многообразие явлений,
сводя их к небольшому количеству принципов.
Но такое объединение не может быть безграничным.
Чем оно ограничено?
Этого априори, конечно, нельзя сказать.
Важно представлять себе, что эти границы существуют. Они естественно выявляются в процессе развития науки. Об этом убедительно свидетельствует ее история.
Таким образом, любая научная дисциплина, как бы велики ни были успехи в интеграции охватываемых ею знаний, состоит из нескольких научных областей, специфика которых отображается относительно замкнутыми системами понятий, представляющих собой теории. Именно они объединяют вокруг себя соответствующие данной предметной области эмпирический материал.

5. ХАРАКТЕР НАУЧНОГО ЗНАНИЯ И ЕГО ФУНКЦИИ

Обратим внимание еще на один очень важный момент, который показывает несостоятельность представлений о структуре научного знания, основанных на редукционизме.
Несомненно, что важнейшая задача любой научной теории, как и вообще науки, отражать объективную реальность. Но наука – это создание человеческого разума, это плод деятельности человека.
Наука существует не только для того, чтобы отражать действительность, но и для того, чтобы результаты отражения могли быть использованы людьми.
На науку оказывает влияние определенная форма культуры, в которой она формируется. Стиль научного мышления вырабатывается на базе не только социальных, но и философских представлений, обобщающих развитие как науки, так и всей человеческой практики.
Когда мы говорим о различных областях науки, то очень важно представлять себе то, что разные науки, вообще говоря, выполняют разные общественные фикции.
Можно ли сказать, что культурные функции истории и физики одинаковы?
Конечно, и физика и история дают нам знание о действительности. Но представим себе, что история была бы построена по образцу физики и давала бы нам теории, подобные физическим. Тогда целый ряд очень важных функций истории, которые она сейчас выполняет, были бы элиминированы.
История дает нам не только законы развития общества, но и является для нас источником социальных прецедентов. Нам очень важно знать не только закономерности истории в целом, закономерности функционирования тех или иных социальных структур, но нам важно детальное описание отдельных конкретных исторических моментов.
История, будучи наукой, является, подобно литературе, той базой, на основании которой человек входит в культуру, учится жить. Она дает ему систему жизненно важных прецедентов. Человек сталкивается с огромным количеством сложных и непредсказуемых ситуаций, и, готовя его к жизни, мы пытаемся расширить его социальный опыт за счет приобщения к истории культуры, литературе для того, чтобы он пережил – не реально, не в действительности огромное множество тех ситуаций, с которыми люди сталкивались ранее или с которыми они могли бы сталкиваться. Как говорил Бисмарк, только дураки учатся на собственных ошибках, а умные учатся на ошибках других.
Мы полагаем, что эта функция истории чрезвычайно важна и специфична – такой функции у физики пет. Эта очень важная функция истории свидетельствует также и о том, что историю не надо сводить к тому идеалу научности, который существует сейчас в физике.
Тот идеал научности, который мы видим в физике, вряд ли в полной мере реализуется и в других науках. Несомненно, что тенденция реализации этого идеала наблюдается сейчас во многих науках, и это прогрессивная и эффективная тенденция. Но она не безгранична, и ее границы определяются как объективным разнообразием действительности, так и спецификой самой науки.


VIII. ФУНКЦИИ НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

1. «ЗНАТЬ, ЧТОБЫ ПРЕДВИДЕТЬ»

Каковы функции научного исследования? О. Конт обозначил их с помощью такого афористического изречения:
«Знать, чтобы предвидеть».
Думается, можно принять его в качестве исходной точки при рассмотрении поставленного вопроса. С помощью последующих разъяснений, уточнений и поправок мы сможем постепенно перейти от этого афоризма к развернутому представлению о функциях научного исследования.
При всем своем эмпиризме О. Конт не склонен был, однако, сводить процесс научного познания к собранию единичных фактов.
Конечно, рассуждает он, «первое основное условие всякого здорового научного умозрения» состоит в том, что воображение постоянно должно находиться в подчинении у наблюдателя. Однако неправильное толкование этого условия «часто приводило к тому, что стали слишком злоупотреблять этим великим логическим принципом, превращая реальную науку в своего рода бесплодное накопление несогласованных фактов...».
Дух истинной науки «в основе не менее далек от эмпиризма, чем от мистицизма; именно между этими двумя одинаково гибельными ложными путями он должен всегда прокладывать себе дорогу...».
Массив научного знания представляется Копту объемным: над слоем фактов возвышается слой научных законов, причем «именно в законах явлений действительно заключается наука, для которой факты в собственном смысле слова, как бы точны и многочисленны они ни были, являются всегда только необходимым сырым материалом».
Эта структура научного знания порождает разнообразие тех функций, которые выполняет наука. Над функциями, связанными с получением и обработкой опытных данных, возвышаются функции, выполняемые на базе научных законов. Так, устанавливая связь между каким-либо отдельным явлением и законом, мы получаем объяснение этого явления.
Но, как считал О. Конт, главное «назначение положительных законов – рациональное предвидение».
«Рассматривая же постоянное назначение этих законов, можно сказать без всякого преувеличения, что истинная наука, далеко не способная образоваться из простых наблюдений, стремится всегда избегать по возможности непосредственного исследования, заменяя последнее рациональным предвидением... Таким образом, истинное положительное мышление заключается преимущественно в способности знать, чтобы предвидеть, изучать то, что есть, и отсюда заключать о том, что должно произойти согласно общему положению о неизменности естественных законов».

2. Э. МАХ О СТАТУСЕ ОПИСАНИЯ В НАУКЕ
Последователь Конта в эмпиристской трактовке науки Э. Мах объявил единственной функцией науки описание.
Фиксацию результатов опыта с помощью выбранных в данной науке систем обозначений (языка) Э. Мах объявил идеалом научного познания.
«Но пусть этот идеал достигнут для одной какой-нибудь области фактов, – писал Э. Мах. – Дает ли описание все, чего может требовать научный исследователь? Я думаю, что да! Описание есть построение фактов в мыслях, которое в опытных науках часто обусловливает возможность действительного описания... Наша мысль составляет для нас почти полное возмещение факта, и мы можем в ней найти все свойства этого последнего».
Но как же в таком случае быть, скажем, с объяснением и предвидением, которые всеми предтечами Маха принимались за основные функции научного исследования? Очень просто. Они, с его точки зрения, в сущности сводятся к описанию.
«Я уже не раз доказывал, – писал Э. Мах, – что так называемым каузальным объяснением тоже констатируется (или описывается) только тот или иной факт, та или иная практическая зависимость». Когда «Ньютон «каузально объясняет» движения планет, устанавливая, что частичка массы m получает от другой частички массы М ускорение... и что ускорения, получаемые первой частичкой от различных частичек массы, геометрически складываются, то этим опять-таки только констатируются или описываются факты, полученные (хотя и окольными путями) путем наблюдения.... Описывая, что происходит с элементами массы в элементы времени. Ньютон дает нам указание, как из этих элементов получить по известному шаблону описание какого угодно индивидуального случая. И так обстоит дело с остальными явлениями, которые объясняет теоретическая физика. Все это не изменяет, однако, ничего в существе описания. Все сводится к общему описанию в элементах».
Точно так же, по мнению Э. Маха, обстоит дело с предвидением.
«Требуют от науки, чтобы она умела предсказывать будущее... Скажем лучше так: задача науки – дополнять в мыслях факты, данные лишь отчасти. Это становится возможным через описание, ибо это последнее предполагает взаимную зависимость между собой описывающих элементов, потому что без этого никакое описание не было бы возможно».
Э. Мах считал, что всякое научное знание есть знание эмпирическое и никаким другим быть не может, утверждая, будто научные законы и теории – это лишь особым образом организованная, как бы спрессованная эмпирия.
«Великие общие законы физики для любых систем масс, электрических, магнитных систем и т.д. ничем существенным не отличаются от описаний». К примеру, «закон тяготения Ньютона есть одно лишь описание, и если не описание индивидуального случая, то описание бесчисленного множества фактов в их элементах». Закон свободного падения тел Галилея в сущности есть лишь мнемоническое средство. Если бы мы для каждого времени падения знали соответствующее ему расстояние, проходимое падающим телом, то с нас этого было бы достаточно. Но память не может удержать такую бесконечную таблицу. Тогда мы и выводим формулу.... «Но это правило, эта формула, этот «закон» вовсе не имеют более существенного значения, чем все отдельные факты, вместе взятые».
Точно так же им характеризуется и теория.
Как писал Э. Мах, «быстрота, с которой расширяются наши познания благодаря теории, придает ей некоторое количественное преимущество перед простым наблюдением, тогда как качественно нет между ними никакой существенной разницы ни в отношении происхождения, ни в отношении конечного результата».
Да и преимущество-то это не абсолютно, поскольку в другом отношении теория проигрывает эмпирии. Дело в том, что Э. Мах различает прямое II косвенное описание.
«То, что мы называем теорией или теоретической идеей, относится к категории косвенного описания». Последнее «бывает всегда сопряжено... с некоторой опасностью. Ибо теория всегда ведь заменяет мысленно факт А другим... фактом В. Этот второй факт может в мыслях заменять первый в известном отношении, но, будучи все же другим фактом, он в другом отношении, наверное, заменить его не может». По этой причине «казалось бы не только желательным, но и необходимым, не умаляя значения теоретических идей для исследования, ставить, однако, по мере знакомства с новыми фактами на место косвенного прямое описание, которое не содержит в себе уже ничего несущественного и ограничивается лишь логическим обобщением фактов».
Все, что не может быть непосредственно наблюдаемым, по его мнению, не может относиться к научным знаниям. Вместе с тем, как отмечал Э. Мах, ученые склонны в своих попытках постичь реальность выходить далеко за пределы наблюдаемого.
В этой связи, писал он, «стоит вспомнить частицы Ньютона, атомы Демокрита и Дальтона, теории современных химиков, клеточные молекулы и гидростатические системы, наконец, современные ионы и электроны. Напомним еще о разнообразных физических гипотезах вещества, о вихрях Декарта и Эйлера, снова возродившихся в новых электромагнитных токовых и вихревых теориях об исходных и конечных точках, ведущих в четвертое измерение пространства, о вне мировых тельцах, вызывающих явление тяжести, и т.д. и т.д. Мне кажется, что эти рискованные современные представления составляют почтенный шабаш ведьм».
Атомно-молекулярную теорию он назвал «мифологией природы». Аналогичную позицию занимал и известный химик В. Оствальд.
По этому поводу А.Эйнштейн писал:
«Предубеждение этих ученых против атомной теории можно, несомненно, отнести за счет их позитивистской философской установки. Это интересный пример того, как философские предубеждения мешают правильной интерпретации фактов даже ученым со смелым мышлением и тонкой интуицией, предрассудок – который сохранился и до сих пор – заключается в убеждении, будто факты сами по себе, без свободного теоретического, построения, могут и должны привести к научному познанию».
Таким образом, массив научного знания Э. Мах представляет уже не как объемный, многоуровневый, но как плоский, одноуровневый.

3. ОСНОВНАЯ МОДЕЛЬ НАУЧНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ
Сведение науки к сугубо эмпирическому знанию (радикальный эмпиризм), а ее функций к описанию (дескриптивизм) имело вполне определенные причины, и в том числе объективные.
Триумф механики в ХУ11-Х1Х вв. привел к тому, что механическое объяснение стали рассматривать как единственный истинно научный способ объяснения.
Когда физик, говорит Ф. Эддингтон, стремился объяснить что-либо, «его ухо изо всех сил пыталось уловить шум машины. Человек, который сумел бы сконструировать гравитацию из зубчатых колес, был бы героем викторианского века».
Но в XIX в., особенно во второй его половине, получает широкий размах исследование самых разнообразных немеханических явлений. Многочисленные попытки объяснить и вообще теоретически осознать их старым способом потерпели поражение. Это и вызвало у некоторых ученых разочарование в объяснительном исследовании как таковом.
Но наступил XX век, и вскоре ситуация начала меняться коренным образом. Даже физики отказались от программы сведения всех физических явлений к механическим. В начале века создается теория относительности, а затем квантовая механика, которые определяют новые пути развития физического познания. Больших успехов на пути разработки собственных понятийных средств и методов исследования удается достичь химии, биологии, лингвистике, психологии и другим наукам.
Развитие науки в первой трети нашего века непосредственно ставило вопросы о соотношении научного факта и закона, эмпирии и теории, о сущности объяснения и предвидения, об их структуре, роли и месте в исследовательском процессе. И эти вопросы не остались без ответа.
Спустя столетие возрождается к жизни концепция объяснения и предвидения, сформулированная О. Коптом и его сподвижником
Дж. С. Миллем. В книге «Логика исследования» (1935) К. Поппер изложил модель (схему) объяснения и предвидения. Дальнейшая разработка этой модели осуществлялась К. Гемпелем в статье «Функция общих законов в истории» (1942) и особенно в статье «Исследования по логике объяснения» (1948) (написанной в соавторстве с П. Оппенгеймом), а также в ряде его последующих работ.
«Дать причинное объяснение события, – писал К.Поппер, – значит дедуцировать положение, описывающее его, используя в качестве посылок дедукции один или более универсальных законов совместно с определенными единичными положениями – начальными условиями».
Пусть необходимо объяснить событие (е) – разрыв некоторой нити. Оно описывается посредством единичного фактуального положения (Е) – «Данная нить разорвалась». Допустим, нам известно другое событие (с) – к нити был подвешен груз весом два фунта, тогда как предел ее прочности равен одному фунту. Последнее событие может быть описано посредством фактуального положения (С) – «Данная нить была нагружена весом, превышающим предел ее прочности». Теперь мы отыскиваем такой причинно-следственный закон (3), который фиксирует, что события типа (с) всегда (с необходимостью) вызывают к жизни события типа (е): «Всегда, если нить нагружена весом, превышающим предел ее прочности, то нить разрывается» или в общем виде: «Всегда, если С, то Е».
Завершенное объяснение имеет вид дедуктивного вывода:
Всегда, если нить нагружена весом, превышающим предел ее прочности, то нить разрывается (3)
Данная нить была нагружена весом, превышающим
предел ее прочности_________________________________(С)
Данная нить разорвалась (Е)
или в более общем, хотя и несколько упрощенном виде:
Всегда, если С, то Е
Таким образом, событие (Е) объясняется путем апелляции к другому событию (С) и к причинно-следственному закону, согласно которому события типа (С) всегда (с необходимостью) вызывают к жизни (являются причиной) события типа (Е).
Гемпель и Оппенгейм обозначили
положение, которое описывает объясняемый объект (здесь положение Е), термином «экспланандум» (букв. «объясняемый»),
а совокупность объясняющих положений (здесь: положения С и 3) – термином «эксплананс» (букв. «объясняющие»).
Как нетрудно заметить, эксплананс в описанной модели совпадает с посылками дедуктивного вывода, а экспланаидум – с его заключением. К. Поппер рассмотрел предельно простой случай: в эксплананс включено всего одно положение о начальных условиях и одно положение о законе, а дедуктивный вывод имеет одноступенчатый вид.
К. Гемпель и П .Оппенгейм показали, что чаще всего в эксплананс входит целый ряд тех и других положений, а процесс вывода приобретает сложный, подчас многоступенчатый характер.

4. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ПРОЦЕСС ОБЪЯСНЕНИЯ ДЕДУКТИВНЫМ?
Как видим, модель объяснения Поппера – Гемнеля является дедуктивной. Однако она оказывается таковой лишь в конце, в итоге всего объяснительного процесса. Сам же этот процесс имеет существенно иной характер.
И действительно, что мы делаем, когда осуществляем дедуктивный вывод? Из некоторого множества имеющихся в пашем распоряжении положений (посылок) мы но определенным логическим правилам с необходимостью получаем (дедуктивно выводим) новое положение (заключение).
А какую картину мы имеем в случае
«дедуктивного» объяснения Поппера – Гемпеля?

Да прямо противоположную.

В самом начале объяснительного процесса нам дано только то, что требуется объяснить (экспланандум Е), и задача состоит в том, чтобы каким-то способом отыскать объясняющие положения (эксплананс С и
3). Иными словами, к изначально заданному заключению надо подобрать посылки, из которых это заключение вытекало бы дедуктивным образом.
Как происходят это отыскание, этот подбор?
Поскольку единственное, что нам дано в начале процесса объяснения, – экспланандум (Е), постольку лишь он сам и может служить указателем того, как надо вести поиск эксплананса.
А что можно получить, пользуясь таким указателем? Только схему искомого закона 3. Она должна иметь вид:
«Всегда, если... то Е».
Получив эту схему, исследователь попытается припомнить такие из известных ему законов, которые бы удовлетворяли ей.
Пусть ему удалось вспомнить несколько подобных законов («Всегда, если А, то Е», «Всегда, если В, то Е» и «Всегда, если С, то Е»).
Далее, поочередно используя каждый из этих законов в качестве посылки в сочетании с другой посылкой, в роли которой выступает экспланандум, человек делает вывод типа:
Всегда, если А, то Е
Этот вывод категорически запрещен дедуктивной логикой, ибо он не имеет логически необходимого характера. Он логически вероятностен, индуктивен (что и символизирует двойная черта), но без него не обойтись – только он может дать нам то последнее, в чем мы еще нуждаемся, – положение о начальных условиях (А). Поскольку вывод индуктивен, постольку это положение лишь гипотетично, является пока только версией.
Аналогичным образом получаются заключения В и С. Завершается поиск эксплананса выяснением того, какая из полученных версий – А, В или С – истинна. В результате мы получаем искомое положение о начальных условиях, И вот только теперь можно придать полученному объяснению дедуктивную форму в соответствии с моделью Поппера – Гемпеля.
Тем самым рассмотренная разновидность объяснения в действительности является дедуктивной в очень незначительной част. Дедукция в ней используется лишь на самой последней стадии объяснительного процесса – стадии не столько собственно исследовательской, сколько «косметической», упорядочивающей полученные результаты, придающей им строгий и презентабельный вид.
Что же касается остальной части (правильнее было бы сказать, остального целого) этого процесса, то здесь выполняются как раз индуктивные выводы, а также вневыводные логические акции и, страшно сказать, даже вообще внелогические познавательные действия.
Ну а как быть, если ни одна из полученных версий (А, В, С) не оказалась истинной? А что делать, если исследователь вообще не припомнил ни одного закона, который удовлетворял бы схеме: «Всегда, если ... то Е»? Рекомендация в обоих случаях одна – попытаться найти (открыть) нужный закон. Легко сказать – открыть! А как?
Таким образом, объяснительный процесс, конечно же, окажется еще более сложным и далеким от «дедуктивной идиллии».

5. КАКОЙ ВИД ОБЪЯСНЕНИЯ ГЛАВНЕЕ?
В рассмотренной модели объясняемым является единичное событие, а в роли экспланандума, стало быть, выступает описывающее это событие единичное фактуальное положение.
В обыденной жизни действительно в подавляющем большинстве случаев приходится иметь дело с отдельными событиями.
Однако наука занимается объяснением не только единичных событий, но и свойств, отношений, функций, субстратов (материалов, из которых построены вещи), структур и т.д. Кроме того, наука – и в этом одно из ее существенных отличий от обыденного познания, – используя свои законы для объяснения единичных объектов, в свого очередь, стремится пойти дальше и объяснить сами эти законы.
Нет такой разновидности научных объяснений, которую вообще, безотносительно к чему-либо, можно было бы назвать основной, объявив все остальное второстепенным. Это имело бы смысл делать лишь применительно к отдельным наукам или категориям наук.
Так, науки, с легкой руки неокантианцев получившие название идеографических, т.е. описывающих индивидуальные явления (классическая география, история и т.п.), в плане выполнения ими объяснительной функции заняты в основном, а порой и исключительно объяснением единичных объектов. Что же касается наук номотетических, главной задачей которых является установление законов (физика, химия, биология, социология и т.п.), то они занимаются не только объяснением фактов, но и большое внимание уделяют и объяснению законов, что в конечном счете осуществляется на основе научных теорий.
Как же выглядит объяснение закона? «Всякий закон, всякое единообразие в природе, – писал Милль, – считают объясненным, раз указан другой закон (или законы), по отношению к которому (или которым) первым закон является лишь частным случаем и из которого (или которых) его можно было бы дедуцировать».
Пусть надо объяснить закон «Железо электропроводно». Можно составить эксплананс из двух других законов и получить объяснение, которое в конечном счете будет иметь вид такого дедуктивного вывода:
Железо – металл
Металлы электропроводны
Железо электропроводно
а в более общем виде:
Всегда, если А, то В Всегда, если В, то С
Всегда, если А, то С
Нетрудно заметить, что эта модель в определенном отношении аналогична основной модели (правда, – и это в высшей степени существенно – здесь эксплананс состоит только из законов, т.е. не содержит никаких положений о начальных условиях) и потому – в соответствии с принципами терминологии Поппера – Гемпеля – может быть названа «схемой дедуктивного объяснения закона».
По аналогии с тем, что было сказано выше, можно прийти к заключениям:
1) сам объяснительный процесс, процесс поиска положений (здесь: законов), из которых можно было бы составить эксплананс, и в данном случае не является дедуктивным:
в любом виде объяснения эксплананс будет представлять собой связную совокупность, т.е. систему законов. Из них по крайней мере один несет на себе основную объяснительную нагрузку (другие же играют вспомогательную роль), при этом основную нагрузку несут законы, принадлежащие к более высокому уровню, нежели объясняемый,
Вообще же, как правило, закон объясняется посредством его соотнесения с теорией.
И последнее. Ф.Бэкон неоднократно сетовал на то, что люди имеют скверную привычку, восходя в процессе познания вверх, перескакивать некоторые уровни, например от низших аксиом переходить сразу к высшим – к принципам. По-настоящему, говорит он, наука должна строиться не так, но путем последовательного и непрерывного восхождения. Может быть и даже наверное, Бэкон был чересчур педантичен, но, как ни странно, история науки неоднократно демонстрировала его правоту в данном случае.
Так, по мнению одного из крупнейших социологов нашего века, Р. Мертона, главная беда социологической науки (речь идет о ее состоянии на середину столетия) – в том, что она состоит, с одной стороны, из множества прочно установленных путем обработки эмпирических данных законов низшего уровня, а с другой стороны, из множества высоко абстрактных, совершенно оторванных от этих законов ( и от эмпирии) принципов. Выход из положения (и, как впоследствии оказалось, вполне справедливо) он видел в построении того, что он назвал «теориями среднего уровня», ибо «социология пока не готова к своему Эйнштейну, так как еще не обрела своего Кеплера».

6. ПОЧЕМУ КОЛОКОЛА ЗВОНЯТ НА ПАСХУ?
Теперь очень важно обратить внимание на то, что научное объяснение может быть не только причинным, т.е. таким, в котором положения о начальных условиях описывают причину объясняемого объекта,, а объясняющие законы являются причинно-следственными.
Ученые нередко выполняют такие объяснительные процедуры, которые в определенном отношении противоположны причинным, а именно апеллируют не к причине, породившей данный объект, но к тем следствиям, которые он сам породил. Таковы хорошо известные и широко распространенные в таких науках, как физиология, кибернетика, социология, функциональные объяснения.
Как известно, некоторые категории объектов способны регулярно производить однотипные следствия. Такие следствия называются функциями, если они способствуют сохранению существующего объекта, дисфункциями, если способствуют его уничтожению, и нефункциональными следствиями, если не делают ни того, ни другого.
Следовало бы отметить также структурные объяснения. В них, как ясно из названия, исследователь апеллирует к структуре некоторого объекта, к его внутреннему строению.
К таким объяснительным операциям часто прибегают в анатомии, химии, структурной лингвистике.
Порой для того, чтобы объяснить некое свойство предмета, ссылаются на субстрат, материал, из которого этот предмет состоит. Это субстратное объяснение.
Вообще существует довольно много видов непричинных объяснений, и практика научно-исследовательской деятельности давно – а с течением времени все более наглядно – демонстрировала это. Более того, некоторые мыслители и даже целые исследовательские школы стали отдавать предпочтение какому-либо одному виду непричинного объяснения. Подобное предпочтение обычно оправдывалось с помощью специально создаваемой концепции.
Так, еще в первой половине нашего века возникли функционализм, структурализм, а также ряд научных школ, базировавшихся па различных теориях систем, и т.д.
Таким образом, как бы ни были важны причинные объяснения, неправомерно сводить все типы научного объяснения лишь к причинным.
Такого рода сведение напоминает ситуацию с мальчуганом, который на вопрос: «Почему колокола звонят на Пасху?» – ответил: «Потому что их дергают за веревочки».

7. ОБЪЯСНЕНИЕ БЕЗ ПОНИМАНИЯ. ПОНИМАНИЕ БЕЗ ОБЪЯСНЕНИЯ
Теперь мы учли многообразие видов объяснения, реально выполняемых в науке, но не утрачено ли при этом их единство? В самом деле, что же позволяет называть одним и тем же именем – «объяснение» – столь различные действия? Вопрос в высшей степени важный, можно сказать, главный.
А ответ на него таков.
Непосредственно все эти действия выполняются благодаря экспланансу, одной частью которого являются положения о начальных условиях, а другую составляет научный закон (законы). И неважно, что в каком-то объяснении это причинно - следственный закон, а в другом – структурный, в третьем – функциональный, а в четвертом субстратный, в пятом – структурно-функциональный, а в шестом – субстратно-структурный и т.д. и т.п.
Важно, что он всегда входит в число объясняющих положений и в конечном счете именно благодаря ему и происходит объяснение. В объяснениях единичных объектов закон принимает на себя основную объяснительную нагрузку, а в объяснениях законов – вообще всю.
Короче говоря, главный смысл объяснения состоит в подведении объясняемого объекта под какой-либо закон.
Эта идея (назовем ее «тезисом о законе») является самым ценным достижением всей той традиции в анализе объяснения, которую мы здесь рассматриваем.
Этот тезис был вполне четко сформулирован уже О. Коптом:
«Объяснение явлений... есть... установление связей между различными отдельными явлениями и несколькими общими фактами». Термин «общий факт» О.Копт здесь употребляет как тождественный термину «научный закон».
Абстрактно говоря, на базе «тезиса о законе» могла возникнуть и даже, как кажется, не могла не возникнуть более широкая и более глубокая, чем «основная модель», концепция объяснения.
Однако вопреки всем хвалебным оценкам, которые представители эмпиризма (кроме Маха) давали объяснению, его месту и роли в научном исследовании, в их представлениях оно оказывается в высшей степени скромной познавательной процедурой – всего лишь одним из способов унификации, «спрессовывания» знания. Подводя объясняемый объект под некоторый закон, мы просто констатируем, что этот объект таков же, как и все другие объекты того же типа, как бы вливаем малую толику жидкости – знания о нем – в сосуд, в котором уже немало точно такой же жидкости.
Если еще учесть, что концепция объяснения разрабатывалась в основном на материале естественных наук, то покажутся вполне закономерным возникновение и вполне правдоподобным содержание той в известном смысле контрконцепции, которую обычно связывают с именем В. Дильтея.
Базируясь на теории понимания, которую разработал Ф. Шлейермахер в рамках филологии, решительно выводя ее за эти рамки и придавая ей общеметодологический характер, В.Дильтей создал некий эскиз концепции понимания. В дальнейшем она дорабатывалась, детализировалась многими авторами.
Суть того, что в конечном счете получилось в одном из самых бескомпромиссных вариантов, можно кратко выразить так.
Необходимо строго разделять науки о природе и «науки о духе» (имеются в виду гуманитарные науки: история, филология, искусствоведение и .т.д.).
Главная познавательная функция наук о природе – объяснение. Она состоит в подведении единичного объекта под общий закон (понятие, теорию), в результате чего полностью уничтожается вся неповторимая индивидуальность этого объекта.
Основная познавательная функция «наук о духе» – понимание. Здесь, напротив, стремятся постичь смысл изучаемого объекта именно в этой его индивидуальности.
Отсюда естественно следует, что науки этих двух видов принципиально различны. Объяснение не дает и не может дать понимания объектов, и потому понимание достигается иными способами.
Конечно же, сторонники эмпиризма дали и постоянно продолжают давать для этого повод. Рассуждая об объяснении, они практически никогда не говорят о понимании, а если ненароком и употребят это слово, то исключительно на уровне обыденного языка, но никак не в качестве методологического термина, фиксирующего определенную функцию науки. Правда, это опять-таки кроме Э. Маха. Он специально говорил о проблеме понимания в связи с объяснением. И, как самый последовательный сторонник эмпиризма, говорил прямо, четко, как бы даже нарочито заостряя все то, в чем его и его коллег по эмпиризму упрекали сторонники «концепции понимания».
Иногда в описаниях, рассуждает он, мы разлагаем «более сложные факты на возможно меньшее число возможно более простых фактов. Это мы называем объяснением. Эти простейшие факты. к которым мы сводим более сложные, по существу своему остаются всегда непонятными...». «Обыкновенно обманываются, когда думают, что свели непонятное к понятному... Сводят непонятное, непривычное к другим непонятным вещам, но привычным». Так, до Ньютона в механике все движения объясняли через непосредственное действие – давление и удар. Ньютоновское тяготение – действие на расстоянии – обеспокоило всех своей непривычностью. Было предпринято немало попыток объяснить его, и «в настоящее время явление тяготения не беспокоит больше ни одного человека: оно стало привычно-непонятным фактом».

8. И ВСЕ-ТАКИ ПОНИМАНИЕ!
Однако это противопоставление объяснения и понимания ошибочно. И прежде всего потому, что в корне неверно то истолкование сути научного закона и соответственно объяснения, которое задано в эмпиризме. Научный закон (вообще теория) есть знание качественно иного типа, чем научный факт (вообще эмпирия). Если последний есть знание о мире (его фрагменте) на уровне его существования, то первый – знание о нем на уровне его необходимости, существенности.
Но это принципиальным образом меняет наше представление о том, в чем смысл объяснения.
В самом деле, что мы имеем в начале исследовательского процесса, когда заняты объяснением, скажем, единичного объекта?
Мы имеем фактуальное положение (экспланандум), которое просто констатирует, что объект, подлежащий объяснению, существует.
А что нового мы узнаем в конце процесса?
Благодаря тому, что нам удалось подвести этот объект под некий закон (или совокупность законов), мы узнаем, что объект необходим, т.е. не просто существует, но в силу таких-то и таких-то обстоятельств (а они указываются в положениях о начальных условиях) необходимо существует.
Любой единичный объект прямо или косвенно связан с бесчисленным количеством других объектов. Иначе говоря, он включен в бесконечное число различных систем и совокупностей объектов, каждая из которых представляет собой относительно замкнутое и автономное образование. Во многих из них он является случайным, т.е. может как существовать в такой системе, так и не существовать: с ею устранением система (совокупность) не перестает существовать.
Однако всегда есть по крайней мере одна система объектов, в которой данный объект существует необходимо. Иными словами, в такой системе реализованы необходимые и достаточные условия для него.
Задача объяснения в основном и заключается в том, чтобы указать такую систему.
Но что же тогда такое объяснение закона? Зачем объяснять закон? Ведь он и так необходим.
Дело в том. что в начале исследовательского процесса используемое в экспланандуме положение, которое имеет форму закона, вообще-то говоря, не является научным законом. Оно лишь подобие закона. поскольку не обладает еще важнейшей содержательной характеристикой закона – необходимостью. И потому правы те, кто в таких случаях предпочитает термин «законоподобное положение», т.е. положение, по своей логической форме подобное закону. Ведь это еще только гипотеза о законе (речь идет здесь об эмпирических законах), и как нетрудно догадаться, именно для того, чтобы превратить ее в полноценный научный закон, т.е. наделить этой недостающей содержательной характеристикой, ее и надо подвергнуть процедуре объяснения.
Тем самым объяснение показывает, что данный объект не есть какое-то совершенно случайное образование, для которого весь остальной мир абсолютно безразличен и которому этот мир отвечает точно таким же безразличием, но. напротив, необходимым образом укоренен в мире, точнее, в определенной его части, в определенной системе других объектов, т.е. его существование значимо, имеет смысл для этой системы, равно как и существование последней значимо, имеет смысл для него.
Иными словами, объяснение аргументировано демонстрирует нам осмысленность существования объекта, а значит, позволяет понять его, и именно с этой целью оно и предпринимается. Конечно, объяснение способствует также унификации знания, но это лишь его побочным продукт.

А вот и другая сторона вопроса.

Вопреки «концепции понимания» объяснения выполняются не только в науках о природе, но и в науках об обществе (экономике, социологии и т.д.) и даже в гуманитарных науках.
Собственно говоря, это последнее отрицали лишь экстремистски настроенные сторонники этой концепции. Сам же В. Дильтей, напротив, признавал это (хотя и отводил объяснениям в «науках о духе» очень скромную роль и ставил их в весьма подчиненное положение).
Современные его последователи в данном отношении вернулись на его позиции и даже стали проявлять повышенный интерес к проблеме объяснения в гуманитарных науках. Особенно это проявилось в широкой, длящейся уже несколько десятилетий дискуссии об объяснении в историографии.
Но главное, с чем никак не хотят согласиться нынешние последователи В. Дильтея, – это тезис об объяснении через закон.
К примеру, говоря об историографии, они категорически настаивают на том, что исследователь объясняет объект не подведением его под общий закон, а в ходе самого исторического повествования (нарратива), которое тем самым, кроме описательной, выполняет также и объяснительную функцию. Ввиду его чрезвычайной сложности, многогранности и уникальности исторический объект - де только так и может быть объяснен.
На первый взгляд это совершенно верно, ведь в историографических работах законы встречаются крайне редко, а объяснения, напротив, – на каждом шагу.
Но Гемпель раскрыл этот секрет. Он показал, что в принципе историк строит свои объяснения так же, как, скажем, физик, с той только разницей, что первый обычно заимствует необходимые для этого законы из других областей знания, особенно из индивидуальной и социальной психологии, а эти законы зачастую настолько хорошо известны людям из повседневной жизни, что нет нужды воспроизводить их в тексте. Иначе говоря, они используются, но, как правило, имплицитно, т.е. подразумеваются.
Что же касается многогранности и уникальности, то они никак не могут быть объявлены сугубой спецификой объектов историографии (вообще гуманитарных наук), поскольку присущи всякому объекту, а говорить об их большей или меньшей степени бессмысленно. И если эти характеристики не препятствуют объяснению единичных объектов путем их подведения под закон в естественных и социальных науках, то почему они должны быть препятствием для паук гуманитарных?
Да, закон универсален и абстрактен, а объясняемый единичный объект уникален и конкретен. Однако научное познание умеет преодолевать этот барьер. И свидетельством тому является способность как устанавливать законы на базе изучения единичных объектов, так и применять первые для изучения вторых.
При объяснении этот барьер преодолевается благодаря как бы встречным движениям. С одной стороны, конкретный, многогранный
объект заменяется абстрактным, «одногранным». Это достигается путем определенного описания объекта – не с помощью его имени (имя как раз предполагает всю полноту, всю совокупность его граней, аспектов), а с помощью положения - экспланандума (в грамматическом плане – повествовательного предложения), которое выбирает лишь одни из аспектов.
С другой стороны, в ходе объяснения осуществляется конкретизация закона. Ее средством являются положения о начальных условиях. Будучи фактуальными единичными положениями, они привязывают закон к специфической ситуации.
Разумеется, понимание, возникающее у нас в результате объяснения, – это не совсем то понимание, о котором говорят В. Дильтей и его последователи.
Начать с того, что мир объектов, который они имеют в виду, очень специфичен и ограничен. Это объекты, созданные человеком. Они могут быть самыми разнообразными – от вещей и поступков до живописных полотей, но чаще всего речь идет о текстах. Последнее не случайно, ибо Ф. Шлейермахер, а вслед за ним и В.Дильтей работали на материале и в русле той традиции герменевтики (искусства истолкования религиозных, политических, исторических, художественных и прочих текстов), которая тянется к нам из глубокой древности.
Понять такой объект – значит постичь субъективный авторский замысел, ради реализации которого человек создавал данный объект, или, короче, смысл последнего. Достигается подобное понимание посредством «чувствования» (эмпатии) – преодоления познающим субъектом всех дистанций и барьеров (временных, пространственных, культурных и т.д.) и вхождением в духовный мир познаваемого субъекта. Здесь не нужны ни теории, ни законы, ни даже какие-либо общие понятия.
И что же? Кто же прав? Где же выход из положения? Да нигде. Потому что и положения-то никакого особенного нет. Такого рода понимание и таким способом обретаемое действительно существует. Больше того, оно совершенно необходимо в тех случаях, когда мы имеем дело с объектами, в которые смысл уже заложен другим человеком, и этот смысл необходимо установить. Однако оно отнюдь не является универсальным.
Понимание – это духовная акция, предельно широко распространенная во всем мире человеческого духа. Его назначение состоит в том, чтобы снять отчужденность понимаемых объектов, событий, явлений, создать у человека ощущение их естественности.
Конечно, в таких существенно разных сферах духовной деятельности, как познавательная, эстетическая, нравственная, понимание обретает весьма различные формы и достигается многообразными способами.

9. «ОСНОВНАЯ МОДЕЛЬ НАУЧНОГО ПРЕДВИДЕНИЯ»
Итак, в кратком и потому до некоторой степени огрубленном виде первую часть задач научного познания можно представить следующим образом: описать, чтобы объяснить и понять.
А для чего объяснить и попять? – напрашивается вопрос.
Тут прежде всего надо заметить, что каждая исследовательская функция ценна не только тем, что создает предпосылки для выполнения какой-то другой функции (других функций), но и сама по себе, т.е. обладает определенной самоценностью.
А теперь можно ответить на поставленный вопрос.
Описав и объяснив реальность, мы можем предвидеть (предсказывать).
К.Гемпель и П. Оппенгейм проанализировали предвидение точно с такой же тщательностью, что и объяснение, хотя и посвятили первому из них всего несколько строк.
Странно? Ничуть. Вот эти строки: «Отметим здесь, что тот же самый формальный анализ... применяется к научному предсказанию так же, как и к объяснению. Различие между ними имеет прагматический характер. Если Е дано, т.е. если мы знаем, что явление, описываемое посредством Е, произошло и впоследствии дается соответствующий ряд положений С1, С2 ...Сk, L1, L2...Lr, то мы говорим об объяснении данного явления. Если даны последние положения, а Е выводится до возникновения описываемого им явления, то мы говорим о предсказании. Можно сказать, следовательно, что объяснение не является полностью адекватным, если его эксплананс, при учете времени, не может служить основанием предсказания рассматриваемого явления. Следовательно, что бы ни было сказано в этой статье о логических характеристиках объяснения или предсказания, будет применимо к другому, даже если будет упомянуто только одно из них.
Именно эта потенциально предсказывающая сила и придает научному объяснению его значимость: только в той степени, в какой мы способны объяснять эмпирические факты, мы можем достигнуть высшей цели научного исследования, а именно не просто протоколировать явления нашею опыта, по понять их путем обоснования на них теоретических обобщений, которые дают нам возможность предвидеть новые события и контролировать, по крайней мере до некоторой степени, измене
·ния в нашей среде».
Как видим, первое, что стремятся сделать К.Гемпель и П. Оппенгейм, – это сопоставить структуры уже готовых, завершенных процедур объяснения и предвидения. Они утверждают, что эти структуры тождественны. И в самом деле, если преобразовать попперовский пример с нитью так, чтобы он выражал уже построенное предвидение, то мы получим следующее:
Всегда, если пить натужена весом, превышающим предел ее прочности, то пить разрывается (3)
Данную пить нагружают (или собираются нагрузить) весом, превышающим предел ее прочности (С)
Данная нить разорвется (Е)
Или в более общем и опять-таки упрощенном виде:
Всегда, если С, то Е С
Е
Здесь еще не существующее событие (е), представляемое положением (Е), предсказывается путем апелляции к уже существующему и наблюдаемому событию (с) (описано фактуальным положением С) и к причинно - следственному закону, согласно которому события типа (с) всегда (с необходимостью) вызывают к жизни события типа (е). И теперь, как и в случае с объяснением, явно видны две части:
с одной стороны, это положение о будущем событии (Е) (назовем его «прогнозом»);
а с другой – положения, на базе которых (Е) получено (С и 3) (обозначим их термином «основания предвидения»).

10. СТРУКТУРА ПРОЦЕССА ПРЕДВИДЕНИЯ
В приведенном рассуждении К.Гемпель и П. Оппенгейм коснулись вопроса о структурах самих исследовательских процессов в объяснении и предвидении. Причем сразу обнаружилось, что эти-то структуры весьма различии и в определенном смысле даже противоположны.
В объяснении мы шли от изначально заданного заключения (Е) к поиску таких посылок, из которых ею можно было бы вывести дедуктивно.
В предвидении же нам с самого начала даны посылки (основания предвидения) и нужно обычным логическим путем получить из них заключение (прогноз).
Иными словами, если в объяснении направление исследовательского процесса было противоположно направлению логического вывода, то в предвидении эти направления совпадают.
Однако в реальном исследовательском процессе предвидение, так же как и объяснение, вовсе не представляет чисто дедуктивную процедуру.
Прежде всего совсем не обязательно заданы сразу все основания предвидения. Чаще всего исследователю известны лишь начальные условия – некоторое конкретное (наличное или уже случившееся) событие (с). Ею еще надо описать и полнить положение о начальных условиях (С). Конечно, описание могло быть уже произведено кем-то другим, но это не всегда облегчает работу. Иногда, напротив, затрудняет ее. Ведь от того, как описано событие, каким языком, насколько точно и т.д., зависит дальнейший ход исследовательского процесса, и прежде всего следующий и самый ответственный шаг, а именно подбор нужного научного закона.
Здесь тоже приходится сначала строить схему искомого закона. Только теперь, учитывая, что изначально нам известно (С), она будет иметь вид: «Всегда, если С, то...» Далее опять-таки приходится припоминать научные законы, удовлетворяющие этой схеме. И опять может оказаться, что удается припомнить несколько подобных законов.
Как это возможно? Очень просто: если в случае объяснения это имело место вследствие того феномена, что называется «множественностью причин» – «одно и то же следствие может вызываться различными причинами», то теперь бал правит феномен «множественности следствий» – «одна и та же причина может вызывать различные следствия». Припомнив законы «Всегда, если
С, то А», «Всегда, если С, то В», «Всегда, если С, то Е» и поочередно используя каждый из них в качестве посылки совместно с С, посредством дедуктивного вывода получаем ряд прогнозов – А, В и Е.
И наконец, может случиться, что ученому вообще не удается припомнить никакого закона. Тогда, как и в случае объяснения, его придется просто открыть.

11. ХАРАКТЕР ПРОГНОЗА
Первый вопрос, который возникает при столкновении с такой характеристикой прогноза: а как быть с предвидением планеты Нептун У. Леверье и Дж. Адамсом, с предсказаниями месторождений полезных ископаемых и со многими другими подобными им познавательными актами – подобными в том, что в них объект, фиксируемый прогнозом, уже существует в момент прогностического исследования и, стало быть, такой прогноз относится не к будущему, а к настоящему?
Как тут быть? Запретить ученым использовать в такого рода ситуациях понятие предвидения?
Бесполезно. Использовали и будут это делать и впредь. Важнее выяснить, почему они так поступают. Думается, это происходит вследствие того, что ученому наиболее важной представляется собственно познавательная сторона дела, а именно то, что в этих случаях так же, как и в тех, о которых говорят сторонники «основной модели», наблюдение «вычисленного» объекта (эмпирическое подтверждение прогноза) есть вопрос будущего. По отношению к предсказанию не столь важно, существует ли объект, но по каким-то причинам в данный момент мы его наблюдать не можем, или он еще не возник.
Напрашивается замечание:
но тогда предвидением придется называть и третий
способ выхода за пределы наблюдаемого мира – выход в мир прошлого.
Некоторые методологи пауки так и поступают. Другие склонны говорить не о «предвидении прошлого», а о ретросказании и рассматривать его как самостоятельную функцию науки. Хотя не исключено, что это результат своеобразного деспотизма обыденного сознания, непривычности самого выражения «предвидение прошлого» для слуха.
Теперь следует обратить внимание на тo, что предсказания в науке не ограничиваются лишь областью единичных явлений или событий.
Во многих науках нередко осуществляется предвидение законов. Правда, опознание этих предвидений нередко затрудняется благодаря тому, что их авторы склонны прибегать скорее к терминам типа «предвидение нового объекта (эффекта, свойства и т.п.)». Впрочем, не только авторы.
Так, обычно говорят, что из дираковской релятивистской теории движения электрона вытекало предвидение нового объекта - позитрона.
Это, конечно, верно. Однако такая форма высказывания прячет от нас важный аспект предсказанного. Речь, ведь идет не о единичном обьекте, а о бесконечном множестве однотипных объектов, причем не просто об их существовании, но о том, что каждый из них имеет такие-то и такие-то своиства, так-то и так-то ведет себя в определенных условиях (аннигилирует, рождается в паре с электроном). Фактически было осуществлено предсказание целого «пучка» законов, и потому выражение «предвидение нового объекта» является в высшей степени условным.

12. ОСНОВАНИЯ ПРЕДВИДЕНИЯ.

Из предложенного нами расширенного (сравнительно с «основной моделью») понятие прогноза необходимо следует что и понятие оснований предвидения должно быть расширено.
Как и в ситуации с обьяснением, основаниям прогноза совсем не обязательно надо быть причинными, т.е. такими, в которых предложение о начальных условиях фиксирует причину предсказываемого обьекта, а закон является причинно-следственным.
Допустим, мы изучаем одну из тех систем, чьи структурные и субстратные законы нам известны. Пусть далее нам пока не удалось обнаружжь некоторые элементы, необходимо присущее системам подобного рода. Используя названные законы, можно предсказать, что эти элементы все-таки есть, и рано илн поздно они будут эмпирически обнаружены.
По-видимому, в принципе в основаниях предвидения может использоваться научный закон любого типа.
Предвидение - это не порыв из настоящего в будущее- а выход за границы наблюдаемого мира, точнее сказать, за пределы изученного мира.
В объективном плане такой выход возможен благодаря тому, что мир сам по себе един (это для нас он делится на наблюдаемый и ненаблюдаемый, на изученный и неизученный), и базируется это единство на существовании законов. Когда мы говорим :»Всегда если А, то В» или иначе: «Все А суть В», мы под словом «все» подразумеваем «все существующие где бы то ни было, существование когда либо и в принципе возможные». Поэтому если нам известен закон, говорящий о связи объектов двух типов и один из таких объектов мы обнаружили, то есть полное право построить прогноз относительно второго.

Однако мы предлагаем пойти еще дальше в расширении понятия оснований предвидения. Апеллируя к реальной практике научно-исследовательской деятельности, можно сказать;что что иногда такие основания обходятся вовсе без законов.
Только что мы говорили о преломлениях законов и приводили пример, в котором закон (законы) предсказывался путем выведения из существующей теории. Однако существует и другой, в определенном отношении противоположный способ предвидения закона, а именно выведение его из множества однотипные эмпирических данных, которые и составляют основания этой процедуры. Результатом такого акта является законоподобное положение, обычно именуемое «эмпирическим законом» (выше о нем уже говорилось). Если при первом способе предвидения законов полученный прогноз надо подтвердить эмпирическиски, то при втором - обосновать теоретически, конкретнее – объяснить (о чем уже говорилось).

И наконец, существуют интуитивные предвидения, для которых характерно прежде всего то, что основаня в них вообще не формулируются явно. Больше того, самому исследователю порой представляется, будто здесь вовсе нет никаких оснований. Это, конечно, иллюзия. Уже то обстоятельство, что ннтутитивные предвидения осуществляются исследователем именно в той области, в которой он является специалистом или по крайней мере хорошо осведомлен, говорит о присутствии реальных оснований в этих предвидениях.

***
Говоря о функциях науки, не следует думать, будто они всегда выстроеиы в некую жесткую временную последовательность. Каждая функция обладает не только определенной самоценностью, но и некоторой автономией. С одной стороны, она ценна не только тем, что создает предпосылки для выполнения другой функции, но и сама по себе, с другой - она сама базируется не только на результатах какой-то определенной функции.

Так мы говорим, что объяснение базируется на описании, но это вполне верно лишь для объяснений единичных объектов, а в случае объяснения законов такой непосредственной связи уже нет. Понимание проистекает из объяснения, но, как говорилось, существует понимание, не нуждающееся в таком источнике. Объяснение и понимание создают стартовую площадку для предвидения, однако как мы только что видели, бывает и наоборот – предвидение задает работу объяснению.
Кроме того, надо иметь в виду, что наука - это не автономная система. Она включена в жизненный мир человека, в тот мир, где совершаются и многочисленные духовные акции, не подвластные науке. Так, решив задачу понять что-либо, человек обычно сразу же задается вопросом, приемлемо ли для него это понятое или нет. Тот же вопрос он обычно ставит и после получения прогноза на будущее, а затем – и следующий: ускорить реализацию этого прогноза или попытаться воспрепятствовать ей. Понятно, что все это в еще большей мере делает неоднозначной «функциональную цепь научного исследования».


Раздел IX. ОСОБЕННОСТИ ПРОЦЕССА НАУЧНОГО
ПОЗНАНИЯ

1. В поисках логики открытия

Ф.Бэкон

Развитие науки, особенно естествознания, как известно, тесно связано с эмпирическими методами исследования. Осознание их значения пришло в эпоху Возрождения, и это было, быть может, самой значительной революцией в истории науки. Одним из главных ее идеологов, несомненно, был Ф. Бэкон. Он резко выступил против книжной науки схоластов и их догматического мьшлення, провозгласив величие опыта и призвав учиться читать книгу самой Природы.
«Истина - дочь Времени, а не Авторитета».
Это замечательный афоризм Ф. Бэкона является одним из лучших выражений духа его эпохи.
Подобно всем великим реформаторам эпохи Возрождения Ф.Бэкон ставил перед собой огромную задачу – добиться того, «чтобы наконец после стольких веков существования мира философия и науки более не были висящими в воздухе, а опирались на прочное основание разнородного и притом хорошо взвешенного опыта».
Подлинные знания о мире, но по его мнению, можно получить только на основании наблюдений и экспериментов. Число логических рассуждений не могут привести к открытиям ни новых явлений, ни новых закономерностей. Особое значение в познании имеет эксперимент. Чувства могут обманывать нас, в чем каждый может убедиться на собственном опыте. К томуже они и ограничены в своих возможностях постигать природу.
Иное дело – эксперимент. го познавательные возможности огромны. ак писал Ф.Бэкон, “природа вещей лучше обнаруживает себя в состоянии искусственной стесненности, чем в естественной свободе“.
Однако способ рассуждений, основанный на силлогистике, не пригоден для постижения природы с помощью опыта. «Матерь заблуждений и бедствие всех наук, – считал Ф.Бэкон, – есть тот способ открытия и проверки, когда сначала строятся самые общие основания, а потом к ним приспосабливтотся и посредством их проверяются средние аксиомы».
Он вовсе не считал, что рассуждения от общего к частному порочны. Они вполне уместны в определенных ситуациях. Однако в постиженни природы нужно опираться не на дедукцию, а на индуктивный метод.
“Индукцию, – писал Ф.Бэкон, – мы считаем той формой доказательства, которая считается с данными чувств, и настигает природу, и устремляется к практике, почти смешиваясь, с нею“.
Подлинный путь познания природы – постепенное движение от частностей ко все большим обобщениям. Он, конечно, не легок и требует терпения, зато прочен и надежен в полученных результатах.
Этот метод еще не был должным образом разработан. Но это не должно нас смущать.
“Разве можно ие счиплься с тем, что дальние плавания и путешествия, которые так участились в наше время, открыли и показали в природе множество вещей, могущих пролить новый свет на философию. И конечно, 6ыло бы постыдно, если бы, в то время как границы материального мира – земли, моря и звезд – так широко, открылись и раздвинулись, умственный мир продолжал остоваться в тесных пределах того, что было открыто древними“.
В индуктивном методе должны быть произведены радикальные перемены. Прежняя его форма не пригодна для достижения поставленых целей.
“Индукция, – считал Ф.Бэкон, – которая совершается путем простого перечисления, есть детская вещь: она дает шаткие заключения и подвергнута опасности со стороны противоречащих частностей, вынося решения большей частью иа основании меньшего, чем следует, количества фактов, и притом только тех, которые имеются налицо. Индукция же, которая будет полезна для открытия и доказательства наук и искусств, должна разделять природу посредством должных разграничений и исключений. И затем после достаточного количества отрицательных суждений она должна заключать о положительном“.
Есть два пути в действиях людей, о которых говорили еще древние. Первый путь, поначалу легкий, в конце становится непроходимым. Второй начинается трудно, зато по мере прохождения по нему человеку становится все легче.
Ф.Бэкон считал, что аналогично обстоит дело с дедуктивным и индуктивным методами познання:
“Если кто-нибудь отправляется от установленных положений, он приходит под конец к сомнению, если же начинает с сомнений и терпеливо справляется с ними, через какое-то время приходит к правильному выводу“.
Ф.Бэкон стрроил довольно изощренную схему индуктивного метода, в котором учитываются случаи не только наличия изучаемого свойства, но и его различных степеней, а также отсутствия этого свойства в ситуациях, когда его проявление по тем или иным соображениям ожидались.
Он уверен, что теперь наука получила метод открытия нового знания, которым может овладеть каждый. Теперь широко открылась дорога для приумноження знания, так необходимого людям для улучшения их жизни. Если раньше вырвать тайны у природы удавалось лишь избранным, часто в результате случайных обстоятельств, то теперь появились совершенно новые, невиданные возможности для постижения действительности.
“Наш же путь открытия наук таков, – писал Ф.Бэкон, – что он немногое оставляет остроте и силе дарования, но почти уравнивает их. Подобно тому как для проведения прямой линии или описания совершенного круга мною значат твердость, умелость и испытанность руки, если действовать только рукой, – мало или совсем ничего не значат, если пользоваться циркулем и линейкой. Так обстоит и с нашим методом“.
Сколько еще неизвестного нам таит в себе природа, сколько полезных изобретений может осуществить еще человек – этого невозможно даже себе представить. Конечно, с течением времени природа дает человеку свои тайны.
“Однако тем путем, о котором мы теперь говорим, все это можно представить и предвосхитить быстро, немедленно, тотчас“.
Столь высоко оценивая свой вклад в развитие науки, Ф.Бэкон все же допускал возможность усовершенствования метода научного познания.
“Мы не утверждаем, однако, замечал он, что к этому ничего нельзя прибавить. Наоборот, рассматривая ум не только в eго собственной способности, но и в его связи с вещами, мы должны установить, что искусство открытия может расти вместе с открытиями“.

Р.Декарт

Однако доводы Ф.Бэкона, которыми он с таким пафосом обосновывал эффективность индуктивного метода познания, не показались убедительными другому выдающемуся представителю той великой эпохи, Р.Декарту.
Ставя перед собой ту же задачу, которую пытался разрешить и Ф.Бэкон. – найти прочную основу научного познания, выработать его метод, – он строит дедуктивную модель науки.
Р.Декарт был убежден в том, что наука по своей сути должна представлять достоверное знание. Однако то, что именовалось научным в его время, лишь в очень незначительной степени соответсвовало этому качеству.
Как же можно было избавиться от засилья в науке случайных мнений, неопределенных суждений?
Как приумножить прочно обоснованное, подлинное знание?
Стремление ответить на эти вопросы привело Р.Декарта к разработке связываемой с ею именем концепции мстодологии научного познания.
Ето рассуждения совершенно прозрачны и вполне последовательны.
«Смертными, – писал Р.Декарт, – владеет любопытство настолько слепое что часто онн ведут свои умы по неизведанным путям всякого основания для надежды, но только для того, чтобы проверить, не лежит ли там то, чего они ищут; как если бы кто загорелся настолько безрассудным желанием найти сокровище, что беспрерывно бродил бы по дорогам, высматривая, не нейдет ли он случайно какое-нибудь сокровище, потерянное путником».
Вот положение, характерное для научных изысканий. Но разве можно на этом пуги получить подлинные чнания? Для отыскания истины, проникновения в тайны мироздания совершенно необходим последовательно применяемый метод.
«Ибо недостаточно просто иметь хороший ум, но главное – это хорошо применять его. Самая великая душа способна как к величайшим порокам, так и к величайшим добродетелям, и тот, кто идет очень медленно, может, всегда следуя прямым путем, продвинуться значительно дальше того, кто бежит и удаляется от этого пуги».
Итак, необходим метод, применяя который можно было бы осуществлять рациональный поиск новых знаний и гарантировать их достоверность. Р.Декарт уверен в том, что такого рода метод может быть найден.
Как же он должен выглядеть?
Каким требованиям он должен соответствовать?
«Под методом же я разумею достоверные и легкие правила, – писал Р.Декарт, – строго соблюдая которые человек никогда не примет пичет ложного за истинные и, не затрачивая напрасно никакого усилия ума, но постоянно шаг за шагом приумножая знание, придет к истинному познанию всего того, что он будет способен познать».
Как можно наш и такой метод?
А для этого нужно прежде всего обратиться к самой науке и посмотреть, где ей удастся успешно решать эту задачу. Очевидно, что этим требованиям отвечают только арифметика и геометрия, только они «остаются не тронутыми никаким пороком лжи и недостоверности».
Этим наукам удается добиться таких результатов потому, что они применяют единственно правильный, надежный метод познания.
Все дело в том, что они опираются на интуицию и дедукцию.
Интуиция дает нам возможность усмотреть в реальности не вызывающие никаких сомнений простые истины.
«Таким образом каждыи может усмотреть умом, что он существует, что он мыслит, что треугольник ограничен только тремя линиями, а шар – единственной поверхностью и тому подобные вещи, которые гораздо более многочисленны, чем замечают большинство людей, так как они считают недостойным обращать ум на столь легкие веши».
Применение же дедукции позволяет вывести из очевидных истин знания, которые уже не могут с непосредственной ясностью постигаться нашим умом, однако представляют в силу самого способа их получения вполне обоснованные и тем самым достоверные. Дедукция, проводящаяся по строгим правилам, не может приводить к заблуждениям.
Р.Декарт убежден в том, что таким же образом можно получать знание в любой области науки. - «Эти два пути являются самыми верными путями к знанию, и ум не должен допускать их больше – все другие надо отвергать как подозрительные и ведущие к заблуждениям».
Следуя этими путями, мы можем быть уверены, что придем к познанию вещей без заблуждений.
«Те длинные цепи выводов, сплошь простых и легких, которыми геометры обычно пользуются, чтобы дойти до своих наиболее трудных доказательств, дали мне возможность представить себе, что и все вещи, которые могуг стать для людей предметом знания, находятся между собой в такой же последовательности. Таким образом, если воздерживаться от того, чтобы принимать за истинное что-либо, что таковым не является, и всегда соблюдать порядок, в каком следует выводить одно из другого, то не может существовать истин ни столь отдаленных, чтобы они были недостижимы, ни столь сокровенных, чтобы нелыя было нх раскрыть».
Так обосновываются Р.Декартом исходные основания его учения о методе научного познания. Они дают ему возможность сформулировать уже универсальные правила для руководства ума в его поисках нового знания.
И вот наконец сами эти знаменитые правила.
Осознание масштабов свершенного, спокойствие и уверенность чувствуются в этих простых и ясных предписаниях.
«И подобно тому как обилие законов нередко дает повод к оправданию пороков и государство лучше управляется, если законов немного, но они строго соблюдаются, так и вместо большого числа правил, составляющих логику, я заключил, что было бы достаточно четырех следующих, лишь бы только я принял твердое решение постоянно соблюдать их без единого отступления.
Первое – никогда не принимать за истиннее ничего, что я не признал бы таким с очевидностью, т. е. тщательно избегать поспешности и предубеждения и включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно и отчетливо, что никоим образом не сможет дать повод к сомнению.
Второе – делить каждую из рассматриваемых мною трудностей на столько частей, сколько потребуется, чтобы лучие их разрешить.
Третье – располагать свои мысли в определённом порядке, начиная с предметов простейших и легко познаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных, допуская существование порядка даже среди тех, которые в естественном ходе вещей не предшествуют друг другу.
И последнее - делать всюду перечни настолью полные и обзоры столь всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено».
Что может быть значительнее в науке, чем решение этой проблемы?
Р.Декарт вполне осознает ее масштабы. Предложенная им система правил, как он считал, откроет невиданнные возможнности для развития науки. И вместе с тем ведь это был Декарт, который удивительно сочетал в себе кристальную ясность ума, убежденность в возможности достижения истины с замечательной способностью не преклоняться ни перед чьим иненнем и во всем сомневяться. И поэтому нас не должно удивлять и такое его высказывание:
«Впрочем, возможно, что я ошибаюсь, и то, что
принимаю за золото и алмаз, не более чем
крупицы меди и стекла».

2. Критические аргументы

Индуктивистская модель научного познания была очень популярна в истории методологии науки. Когда ученые говорили, что нельзя познать действительность не наблюдая, не экспериментируя, когда они
воевали против всяческих умозрений по отношению к действительности, когда они высказывались в том стиле, что факты это воздух ученого, в принципе они опирались на те идеи, которые выдвинул еще Бэкон довольно давно и в довольно систематической форме.
Кажется вполне естественным, что научное познание действительности осуществляется только тогда, когда мы имеем возможность ее наблюдать, экспериментировать с ней, и в общем-то даже современному здравому смыслу соответствует такое представленне о научном познании. В этих представлениях, несомненно, есть определенные основания.
Однако такою рода модель в свете современных представлений оказывается совершенно несостоятельной, и ее несостоятельность обосновывается сейчас совершенно неоспоримыми аргументами, которые высказывались в разное время и в общем-то были систематизированы уже в XX в. Рассел в свое время так выразил свое недоверие к индуктивной модели научного познания. Он говорил, что верить в индуктивные ибобщения – эпо значит уподобится курице которая на каждый зов хозяйки выбегает ей навстречу в надежде на то, что ее покормят зерном. Однако рано или поздно дело оканчикается тем, что хозяйка сворачивает ей шею.
Но если говорить всерьез, то против универсальности нндуктивных обобщений и их трактовки как фундамента для всего научного познания могуг быть выдвинуты прежде всего следующие аргументы.
Индукция не может приводить к универсальным суждениям, в которых выражаются закономерности.
Конечно, в опыте можно зафиксировать какую-либо повторяемость. Однако никакой опыт не может гарантировать, что она сохранится за пределами непосредственно наблюдаемого.
Индуктивные обобщення находятся на уровне непосредственно-эмпирических обобщений, и они не могут осуществить скачок от эмпирии к теории.
Обосновывая это утверждение, трудно представить себе лучший способ аргументации, чем апелляцня к авторитету великою Эйнштейна.
«В настоящее время известно, что наука не может вырасти на основе одного только опыта и что при построении науки мы вынуждены прибегать к свободно создаваемым понятиям, пригодность которых можно a posteriori проверить опытным путем. Эти обстоятельства ускользали от предыдущих поколений, которым казалось, что теорию можно построить чисто индуктивно, не прибегая к свободному, творческому созданию понятий. Чем примитивнее состояние науки, тем легче исследователю сохранять иллюзию по поводу того, что он будто бы является эмпириком. Еще в XIX в. многие верили, что ньютоновский принцип «hypotheses non fingo» должен служить фундаментом всякой здравой естественной науки.
В последнее время перестройка всей системы теоретической физики в целом привела к тому, что признание умозрительною характера науки стало всеобщим достоянием».
Любые эмпирические исследования предполагают наличие определенных теоретических установок, без которых они просто неосуществимы.
Дело в том, что никакого чистою опыта, т.е. такого опыта, который не определялся бы какими-то теоретическими представлениями, просто не существует. Без определенной теоретической установки не может возникнуть даже идеи эксперимента.
Вот что пишет по этому поводу К.Поппер.
Представлепне о том, чти наука развивается от наблюденнй к теории, все еще довольно широко распространено. Однако «вера в то, что мы можем начать научное исследование, не имея чего-то похожего на теорию, является абсурдной». «Двадцать пять лет тому назад я пытался внушить эту мысль труппе студентов-физиков в Вене, начав свою лекцию следующими словами: «Возьмите карандаш и бумагу, внимательно наблюдайте и описывайте ваши наблюдения!» Они спросили, конечно, что именно они должны наблюдать. Ясно, что простая инструкция: «Наблюдайте!» – является абсурдной... Наблюдение всегда носнт избирательный характер. Нужно избрать объект, определенную задачу, иметь некоторый интерес, точку зрения, проблему. А описание наблюдения предполагает использование дескриптивного языка со словами, фиксирующими соответствующие свойства; такой язык предполагает сходство и классификацию, которые, в свою очередь, предполагают интерес, точку зрения, проблему».
Замечательное описание эмпиризма, который лежит в основе индуктивной модели научного познания, дает Р.Якобсон.
Он приводит описание ноложения, в которое попал герои повести русского писателя В.Одоевского, наделенный магом способностью все видеть и слышать. «Все в природе разлагалось пред ним, но и ничто не соединялось в душе его», и звуки речи несчастный воспринимал как лавину артикуляторных движений и механических колебаний, лишенных смысла и цели».
«Нельзя было более точно предвндеъ, – замечает Р.Якобсон, – и более проникновенно описать торжетво слепого эмпиризма!»
Известно, что в истории науки целый ряд фундаментальных теоретических результатов был получен без непосредственного обращения к эмпирическому материалу.
В качестве классического примера здесь следует привести создание общей теории относительности. Впрочем, к ним можно отнести и создание частной теории относительности.
Никаких особых фактов, которые могли бы послужить Эйнштейну для создания общей теории относительности, не существовало. И по поводу создания частной теории относительности можно сейчас сказать то же самое. Опыт Майкельсона, на который обычно ссылаются, когда пытаются истолковать создание частной теории относительности как результат апелляции к каким-то опытным фактам, как свидетельствовал сам Эйнштейн, по крайней мере не имел для него существвенного значения. Частная теория, относительности была создана в результате рассмотрения теоретической проблемы, связанной с истолкованием природы пространства-времени и места пространственно-временных представленнй в структуре научного знания, в физических теориях.
И уж, конечно, эти теории были созданы не в результате индуктивных обобщений.
Модель научного познания, разработанная Р.Декартом, оказывается также невыдерживающей критики.
Конечно, в современном теоретическом мышлении огромна роль дедукции. Несомненно и то, что в каком-то смысле интуитивно ученый усматривает основные принципы теории.
Однако эти принципы далеки от декартовской очевидности.
Как известно, Лобачевский построил неевклидову геометрию, заменив пятый постулат Евклида, согласно которому через точку, лежащую вне данной прямой, можю провести прямую параллельную данной, и притом только одну. В геометрии Лобачевского через точку, лежащую вне данной прямой, можно провести но крайней мере две прямые параллельные данной. Такое утверждение ни в каком смысле не является очевидным.
Аналогично дело обстоит с основаниями квантовой механики, теории относительности, современной космологической теории Большого взрыва.
Модель Р.Дскарта не отражает роли эмпирических исследовании в научном познании.
Теперь обратим внимание на их общие недостатки, которые присущи рассмотренным моделям научною познания.
Они предполагают, что в науке не может содержаться вероятностное знание.
Развитие науки убедительно продемонстрировало огромную эффективность использовання в науке вероятностных представлений. Современные эмпирические исследовання просто немыслимы без статистической обработки. Практически во всех областях науки строятся вероятностные модели изучаемых явлений. Подавляющее большинство современных научных теорнй являются вероятностно-статистическими. Их значимость настолько велика, что сегодня говорят о вероятностной картине мира. Квантовая механика, генетика, теория информации, являются классическими образцами такого рода теорий.
Оба мыслителя исходят из того, что наука не может содержать в себе гипотетического знания.
Оба мыслителя исходят из того, что наука не может содержать в себе гипотетическою знания.
Г.Лейбниц в отличие от Ф.Бэкона н Р.Декарта считал необходимым обратить особое внимание на гипотетическое, вероятное знание.
«Мнение, основанное на вероятии, – писал он, – может быть, также заслуживает названия знания, в противном случае должны отпасть почти все историческое знание и многое другое. Но, не вдаваясь в спор о словах, я думаю, что исследование степеней вероятностей было бы очень важным и отсутствие его представляет большой пробел в наншх работах по логике». Г.Лейбниц, так же как и Г.Галилей, обращал вниманне на важную роль гипотез в научном познании.
Сегодня эти идеи имеют фундаментальное значение.
Они строят свои модели, претендуя на построение логики открытия.
Попытки построения различного рода логик открытия прекратились еще в прошлом веке. Была понята полная их несостоятельность.
Это стало очевидным в результате как психологических, так и философских исследований творческой деятельности человека.
Приговор был такой: никакой логики научного открытия в принципе не может быть. Ни в каком смысле алгоритма здесь не существует.

3. От логики открытия к логике подтверждения

В первой половине XX в. одной из иаиболее популярных становится гипотетико-дедуктивпая модель научного познания.
Создание логики открытия предполагали, что сам процесс получения нового знания гарантирует его истинность. Но если не существует никаких методов открытия, то очевидно, что в науку проникают утверждения, носящие гипотетический характер. Они, конечно, требуют испытания на непротиворечивость, а главное – соответствие наблюдаемым и опытным данным. Свобдное творчество в процессе выдвижения различного рода обобщений, таким образом, имеет вполне естественное ограничение.
Складывалось следующее представление о процессе научною познания.
Ученый выдвигает гипотетическое обобщение, из него дедуктивно выводятся рзличнию рода следствия, которые затем сопоставляются с эмпирическими данными.
Те гипотезы, которые противоречат опытным данным, отбрасываются, а подтвержденные утверждаются в качестве научного знания.
Эмпирическое содежание любою обобщения и оиределяет его подлнинньй смыл.
Теоретическое утверждение, чтобы быть научным, обязательно должно иметь возможность соотноситься с опытом и подтверждаться им.
Однако, когда мы говорим, что истинность того или иного утверждения известна из опыта, мы фактически ссылаемся на принцип индукции, согласно которому: универсальные высказывания оснонываются на индуктивных выводах.
«Этот принцип, утверждает Рейхенбах, определяет истинность научных теорий. Устранение его из науки означало бы не более и не менее как лишение науки ее способности различать истинность и ложность теории. Без него наука, очевидно, более не имела бы права говорить об отличии своих теорий от причудливых и произвольных созданий поэтического ума». Поэтому основной задачей методологии науки становится разработка нидуктнвной логики.
Однако никакими эмпирическими даннымн, как отмечал Р.Кариан, невозможно установить истинность универсального обобщающего суждения. Сколько бы раз ни нснытывался какой-либо закон, не существует гарантий, что не появятся новые наблюдения, которые будут ему противоречить.
«Никогда нельзя достигнуть полной верификации закона, – писал Р.Карнап.Фактически мы вообще не должны говорить о «верификации» - если под этим словом мы понимаем окончательное установление истинности, – а только о подтверждении».
Итак, теоретические построения науки по своей сути могуг быть лишь гипотетическими. Они не в силах стать истинными, а могут претендовать лишь на правдоподобие. Поскольку оно выявляется в сопоставлении теоретических гипотез с эмпирическими данными, процедура подтверждения становится в научном познании чрезвычайно важной. Также очевидно, что индуктивная логика, устанавливающая их связь, может быть лишь вероятностной.
Как считал Г.Карнап, имении стадия подтверждения в отличие от стадии открытия, выдвижения гипотизы должна н может находиться под рациональным контролем.
«Я согласен, замечал Р.Карнап, что не может быть создана индуктивная машина, если цель машины состоит в изобретении новых теорий. Я верю, однако, что можетт быть построена нндуктнвная машина со значительно более скромной целью. Если даны некоторые наблюдения е и гипотеза h (в форме, скажем, предсказания или даже множества законов), тогда я уверен, что во многих случаях путем чисто механической процедуры возможно определить логическую вероятность или степень подтверждения h на основе е».
Если бы удалось решнь эту задачу, тогда, вместо того чтобы говорить, что один закон обоснован хорошо, а другой – слабо, мы бы имели точные, количественные оценки степени их подтверждення. Конечно, их знание не является еще достаточным для принятия решетя, связанною с выбором одной из конкурирующих гипотез. Однако, как считал Р.Кариап, при прочих равных условных эти оценки имели бы вахное значение для ученых.
Реализация этой программы предполагала прежде всего построение вероятной логики, применимой к реальным высказываниям науки. Однако дело до этого не лошло.
И хотя Р.Карнану удалось построить вероятностную логику для простейших языков. что уже представляло значительный вклад в науку, его программа в целом не привела к достижению цели.
Он испытал еще один путь в попытках понять процесс научного познания и своим упорством и настойчивостью продемонстрировал его бесперспективность. К.Попнер выразил по существу мнение научного сообщества, когда писал:
«Я не думаю, что имеется такая ветщь, как «индуктивная логика» в карнаповском или в любом ином смысле».
Дело здесь не только и том. что такою рода логику трудно построить. Как показали дальнейшие исследования, степень подтверждения гипотезы в процессе научного познания не предстаклястся столь значимой, как это казалось Р.Карнапу.

«Наука похожа на детективный рассказ, писал Ф.Франк. Все факты подтверждают определенную гипотезу, но нравильной оказывается в конце концов совершенно друня гипотеза».

4. Фальсифицируемость как критерий научности

К.Поппер обратил внимание на то, что процедуры подтверждения и опровержения имеют совершенно различный познавательный статус.
Никакое количество наблюдаемых белых лебедей не является достаточным основанием для устанивления истенности утверждения «все лебеди белые». Вместе с тем достаточно увидеть одного черного лебедя, чтобы ппизнать это утверждение ложным. Эта асимметрия, как показывал К.Поппер, имеет решающее значение для понимання процесса научного познания.
Основные свои идеи, связанные с пониманием статуса опровержения в оценке парных гипотез, он изложил следующим образом:
«(1) Легко получить подверждения, или верификации, почти для каждой теории, если мы ищем подтверждений.
(2) Подверждения должны приниматься во внимание только в том случае, если они являются результатом рискованных предсказаний, т. е. когда мы, не будучи осведомленными о некоторой теории, ожидали бы события, несовместимого с этой теорией, события, опровергающего данную теорню.
(3) Каждая «хорошая» научная теория является некоторым запрещением: она запрещает появление определенных событий. Чем больше теория запрещает, тем она лучше.
(4) Теория, не опровержимая никаким мыслимым событием, является ненаучной. Неопровержимость представляет собой не достоинство теории (как часто думают), а ее порок.
(5) Каждая настоящая проверка теории является попыткой ее фальсифицировать, т. е. опровертугь. Проверяемость есть фальсифицируемость: при этом существуют степени проверяемости; одни теорни более проверяемы, в большей степени опровержимы, чем другие; такие теории подвержены, так сказать, большему риску.
(6) Подтверждающее свидетельство не должно приниматься в расчет, за исключением тех случаев, когда оно является результатом подлинной проверки теории. Это означает, что его следует понимать как результат серьезной, но безуспешной попьпкн фальсифицировать теорию. (Теперь в таких случаях я говорю о «подкрепляющем свидетельстве».)
(7) Некоторые подлинно проверяемые теории после того, как обнаружена их ложность, все-таки поддерживаются их стороиннками, например, с помощью введения таких вспомогательных допущений аd hоc или с помощью такой переиитерпретации аd hoc теории, которые избавляют ее от опровержения. Такая процедура всегда возможна, но она спасает теорию от опровержения только ценой уничтожения или по крайней мере уменьшения не научного статуса. (Позднее такую спасательную операцию я назвал «конвенцноналистской стратегией» или «конвенцноналистской уловкой».)
Все сказанное можно суммировать в следующем утверждении; критерием научного статуса теории являются ее фальсифицируемость», опровержимость или проверяемость».
Позиция КЛоппера достаточно ясна. Она не требует комментариев.
Здесь важно лишь обратить внимание на то, что в его модели все знание оказывается гипотетичным.
Научное познание, согласно К.Попперу, направлено на поиск истины. Но она недостижима не только на уровне теории, но даже и в эмпирическом знании просто в силу его теоретической нагруженности.
«Наука не покоится на твердом фундаменте объектов, – писал К.Поппер. Жесткая структура ее теорий поднимается, так сказать, над болотом. Она подобна зданию, воздвигнутому на сваях. Эти сваи забиваются в болото, но не достигают никакого естественного или «данною» основания. Если же мы перестаем забивать сваи дальше, то вовсе не потому, что достигли твердой почвы. Мы останавливаемся просто тогда, когда убеждаемся, что сваи достаточно прочны и способны, но крайней мере некоторое время, выдержать тяжесть нашей структуры».
И еще одно замечание. В этой своей кришке индуктивизма К.Поппер остался последовательным сторонником эмпиризма. И признание теории, и отказ от нее всецело определяются опытом.
«До тех пор пока теория выдерживает самые строгие проверки, какие мы можем предложить, – писал К.Поппер, – она признается; если она их не выдерживает, она отвергается. Однако теория ни в каком смысле не выводится из эмпирических свидетельств. Не существует ни психологической, ни логической индукции. Из эмпирических свидетельств может быть выведена только ложность теории, и этот вывод является чисто дедуктивным.

5. Концепция «третьего мира» К.Поппера

Большое влияние на современную методологию пауки оказали те идеи, которые были выдвинуты К.Поппером в рамках концепции «третьего мира».
По мнению К.Поппера, важно различать три мира:
первый мир – реальность, существующия объектинно;
второй мир – состояние сознания и его активность;
третий мир – «мир объективного содержания мышления, прежде всего содержания научных идей, поэтических мыслей и произведении искусства».
Философы прошлого уделяли большое внимание знанию в субъективном смысле, т.е. второму миру, и рассмотрению проблем соотношения второго и первого миров, в то же время малоизучали особенности жизни науки в третьем мире. А между тем для понимания сущности науки и закономерностей ее развития, да и процесса познания вообще, по мнению К.Поппера, эта область исследований имеет важнейшее значение.
«Немного существует вещей в современной проблемной ситуации - в философии, – писал К.Пипнер, – которые так же важны, как знание различия между двумя категориями проблем: проблемами производства, с одной стороны, и проблемами, связанными с произведенными структурами самими по себе, с другой».
Если применить это различение к науке, то мы должны выделить проблемы,
связанные с деятельностью людей производящнх знания, – относящиеся к особенностям продуктов познавательного процесса.
По мнению К.Поппера, изучение продуктов научного познания является более важным, чем исследование самого процесса научного исследования.
Более того, как он считает, даже о самом процессе получения научных знаний мы можем узнать больше, чем при непосредственном его изучении. Ведь и о психологии человека мы судим во многом по результатам его деятельности. Эта ситуацня вполне естественна. Во всех науках причины обнаруживают по их следствиям.
Что же представляет собой этот третий мир?
«Обитателями моего третьею мира, – пишет К.Поппер, – являются прежде всего теоретические системы, другими важными его жителями являются проблемы и проблемные ситуации. Однако его наиболее важными обитателями... являются критические рассуждения и то, что может быть названо... состоянием дискуссий или состоянием критических споров; конечно, сюда относится и содержание журлалов, книг и библиотек».
Третий мир представляет собой продукт человеческой деятельности. Он постоянно растет. Вместе с тем очень важно обратить внимание на его значительную автономность.
«Мир языка, предположений, теорий и рассуждений – короче, универсум объектвиого знания является одним из самых важных созданных человеком универсумов».
Представим себе, пишет КПоппер, что уничтожены все продукты человеческой деятельности память о них в сознании людей, однако остались библиотеки и сохранилась наша способность воспринимать содержание книг, хранишься в них. В этом случае цивилизация будет сравнительно быстро восстановлена. Но если будуг уничтожены и библиотеки, то для возрождения цивилизации пройдут тысячелетия, т.е. надо будет начинать все сначала: «Если бы кто-либо должен был начать с того места, с которого начал Адам, он не сумел бы пойти дальше Адама».
Эти мысленные эксперименты показывают не только важность всего мира, но и его автономность.
Конечно, третий мир создается человеком. Однако он во многом не ведает сам, что творит, а результаты его деятельности начинают вести свою собственную жизнь, о которой человек и не задумывался.
«С нашими теориями, пишет К.Поннер, – происходит то же, что и с нашими детьми: они имеют склонность становиться в значительной степени независимыми от своих родителей. С нашими теориями может случиться то же, что и с нашимн детьми: мы можем приобрести от них большее количество знания, чем первоначально вложили в них».
Конечно, натуральный ряд чисел создан человеком, однако затем он сам становнтся объектом изучения, которое порождает необозримое количество знании о числах. То же можно сказать о любой научной теории. Объекы третьего мира – это не только их актуальная данность, но н потенция их развития.
Естественю, что с каждым новым открытнем в третьем мере появляются и совершенно новые, прежде не содержащиеся в нем даже потенциально проблемы и соответственно возможностн их решения.
«И каждый такой шаг, – замечает К.Поппер, – будет создавать новые непренамеренные факты, новые неожиданные проблемы, а часто также н новые опровержения».
Трети мир не мог бы возникнуть без языка науки, ведь это лингвистический мир.
Двумя самыми важными функциями языка являются десскриптивная (описательная) и аргументативная. Вторая из них предполагает наличие первой. Аргументы, конечно, всегда имеют дело с некоторыми описаниями, которые критикуются с точки зрения их правдоподобия и истинности.
Аргумеитативиая функция языка появилась в связи с развитием рациональности в истории культуры, что и привело в конечном счете к возниюновению науки. Учитывая это обстоятельство, можно, по-видимому, сказать, что аргументатнвиая функция предстляет собой наиболее мощное из всех средств приспособления к реальности, которое когда-либо существовало в органической эволюции.
Развитие общества приводит к тому, что возможности и значение дескрептивной и аргументативной функций постоянно возрастают. Вместо того чтобы все больше развивать свою память, человек обзаводится различного рода приспособлениями. Он изобретает бумагу, создает печатные станки и книги, пишущую машинку и, наконец, современную вычислительную технику, которые выводят его возможности в совершенно новое измерение.
Критицизм является важнейшим источником роста третьего мира.
Любое исследование начинается с проблемы. Для ее решения ученый развиваег теорию, которая критически оценивается через сопоставление с конкурнрующими теориями и эмпирическими данными. В результате этой оценки возникает новая проблема.
«В большинстве своем и и самых интересныл случаях теория терпит неудачу, н таким образом возникают новые проблемы. А достигнутый процесс может быть оценен интеллектуальным
интервалом между первоначальной прблемой и новой проблемой, которая возникает из крушения теории».
Этот цикл может быть описан следующей схемой:
Р ТТ ЕЕ Р
где Р – исходная проблем, ТТ – теория, претендующая на решение проблемы, ЕЕ оценка теории, ее критика и устранение ошебок, Р – новая проблема.
Таким образом, процесс роста третьего мира «состоит в критике, обладающей творческим воображением».
Мы выходим в ней за пределы нашего опыта. Критически относясь к очевидному или освещенному мнению авторитетов, все подвергая сомнению, апробируя самые невероятные возможности, ученый преодолевает границы доступной ему прежде реальности.
«Вот каким образом, – пишет К.Поциер, – мы поднимаем себя за волосы из трясины нашею незнания, как мы бросаем веревку в воздух и затем карабкаемся по ней».

6. Научные революции, парадигмы и научные сообщества

Идеи К.Поппера во многом содействовали тому, что методология науки стала все ближе смыкаться с историей науки.
Если вслед за К.Поннером считать, что главный вклад в мстодологию может дать анализ роста знания, то их тесное взанмоденствие становится неизбежным. Прекрасное воплощение этого направления исследований продемонстрировал в своей работе о научных революциях Т.Кун.
Он обращает внимание на то, что в истории любой области науки можно выделить природы «нормальной науки» н научные революции. Под термином «нормальная наука» Т.Кун понимает исследования, которые осуществяются научным сообществом опираясь на крупные научные достижения, которые в течение некоторого времени признаются им как основа его дальнейшей деятелыюстй. В качестве примера здесь можно сослаться на работы Коперника, Ньютона, Энштейна, Лавуазье. Дарвина. Они определяют, как отмечаст Т.Кун, так называемые парадигмы научной деятельности.
«Под нарадигмой, – пишет Т.Кун, – я подразумеваю признанные всеми парные достижения, которые в течение определенного времени дают модель постановки проблем и их решении научному сообществу»,
Объективно задача “нормальной науки» состоит в том, чтобы выявить весь познавательный потенциал, который сложен в новых идеях, определяющих видение реальности и способов ее постижения.
«Концентрируя внимание на неболыпой области относительно эзотерических проблем, – отмечает Т.Куи,- парадигма заставляет ученых исследовать некоторый фрашент природы так детально и глубоко, как это было бы немыслимо при других обстоятельствах».
Здесь необходимы не только упорство, но и изобретательность и талант исследователя. Ведь перед ним постоянно возникают новые проблемы, которые раньше никто не мог даже и вообразить. Однако они всегда таковы, что не выходят за границы, определяемые парадигмой. Поэтому Т.Кун называет их задачами-головоломками.
Следует иметь в виду, что ни одна теория не в состоянии решить данный момент всех проблем, которые перед ней стоят. Поэтому «нормальная наука», конечно, существует в условиях определенной интеллектуальной напряженности. Но ни у кого не вызывает сомнения, что все возникающие трудности будут преодолены.
Однако рано или поздно в научном познании возникают кризисные явления, связанные с появлением трудностей в развитии «нормальной науки».
Это связано прежде всего с появлением новых данных, которые в рамках принятой парадигмы выглядят аномалиями. В этих условиях ученые будут стараться модифицировать принятую теорию, дать такую интерпретацию новому явлению, которая бы не противоречила исходным принципам.
Возрастание числа таких аномалии создаст новую атмосферу в науке. Появляются подозрения в ее принципиальной неэффективности. Круг аномальных явлений расширяется за счет того, что теперь видятся старые трудности теории, на которые раньше закрывались глаза. Что прощалось и даже не замечалось у парадишы в пору ее расцвета, теперь становится предметом пристального внимания.
В этих условиях ученые начинают по-разному относиться к парадигме и соответственно меняется характер их исследований.
«Увеличение конкурирующих вариантов, готовность опробовать что-либо еще, выражение явного недовольства, обращение за помощью к философии и обсуждение фундаментальных положений – все это симптомы перехода от нормального исследования к экстраординарному».
Таким образом, возникает кризисная сигуация.
Она разрешается в конце концов тем, что возникнет новая парадигма. Тем самым в науке происходит подлинная эволюция. И вновь складываются условия для функционирования «нормальной науки».
Важно обратить внимание на то, что переход к новой парадигме представляет собой некоторый социальный процесс
Т. Кун пишет:
«Решение оказаться от пардигмы всегда одновременно есть решение принять другую парадигму, а приговор, приводящий к такому решению, включает как сопоставление обеих парадигм с природой, так и сравнение парадигм друг с другом”.
Процесс такого сопоставления занимает нередко значительное время. Он представляет собой не только мучительные попытки сторонников старой парадигмы справиться с возникающими трудностями и полные вдохновения и энергии стремления новаторов развить и укрепить основание новых взглядов. Это и борьба убеждений, осуществление и крушение надежд.
Отказ от старых взглядов, конечно, непрост. Люди, которые отваживаются на это, обычно либо молоды, либо являются новичками в этой области науки. Утверждены повой парадигмы, как отмечает Т.Кун, осуществляется в условиях, когда большинство ученых еще не в состоянии мыслить по-новому, понятийный аппарат науки неадекватен новому содержанию. В это время новаторские идеи оказываются неас-симилировапными всей наукой. Однако вся эта перестройка неизбежна.
«Уайтхед, – замечает Т.Кун, – хорошо уловил неисторический дух научного сообщества, когда писал: «Наука, которая не решается забыть своих основателей, погибла». К счастью, вместо того чтобы забывать своих героев, ученые всегда имеют визможность забыть (или пересмотреть) их работы».
В некотором смысле защитники различных парадигм живут в различных мирах. Конечно, поскольку они относя- свои теории к действительности, которая сществует объективно, ихтредставления не могут быть произвольными. Но они по-разному воспринимают реальность. Различные парадшмы неесоизмеримы. Поэтому переход от одной парадигмы к другой нельзя ссвершить постепенно посредством логики и ссылок на опыт. Он должен осуществляться сразу.
Здесь ситуация подобна тоН, коюрая возникает когда вы смотрите на рисунок с изофаженнем двух профилей лица человека, обращенных друг к другу и нарисованных рядом. Вдруг вы замечаете, что видите не лица людей, а изобраяеиие вазы.
Говоря о развитии науки, нельзя уйти от обсуждения проблемы прогресса в ее истории.
«Революции оканчиваюются победой одного из двух противоборствующих лагерей, – пишет Т.Кун. – Будет ли та группа утверждать, что результат ее победы не есть прогресс? Это было бы равносильно признанию, что они ошибаются и что их оппоненты правы”.
Если посмотрегь на развитие науки в целом, то в ней очевиден прогресс, выражающийся в том, что научные теории предоставляют все большие возможиости ученым для решения головоломок.
Однако нет никаких основании считать более поздние теории лучше отражающими происходящее в действителыности.
«Я не сомневаюсь, например, что ньютоновская механика, – пишет Т.Куи, улучшает механику Аристотеля и что теория относительности улучшает теорию Ньютона в том смьсле, что делает лучшие инструменты для решения головоломок. Но в их последовательной смене я не вижу связного и направленного онтологического развития».
Концепция развития науки Т.Куна является по существу и философско-методолошческой и историографической. Важной ее особенностью является обращение к социально-психологическим аспектам деятельности ученых, которые, по его мнению, сущестпенно влияют на характер рязвития науки

7. Методология исследовательских программ

Некоторые философы, - пишет И.Лакатос. – столь озабочены решением своих эпистемологических и логических проблем, что так и не достигают того уровня, на котором их бы могла заинтересовать реальная история науки. Если действительная история не соответствует их стандартам, они, возможно отчаянной смелостью предложат начать заново все дело науки».
Как считает И.Лакатос, всякая методолошческая концепция должна функционировать как историографическая. Наиболее глубокая ее оценка может бьть дана через критику той рациональной реконструкции истории науки, которую она предлагает.
И.Лакатос развивает свою, довольно близкую к куиовской, концепцию мегодологией научного познания, которые он называет методологией научно-исследовательских программ. Она применяется им не только для трактовки особенностей развития науки, ни и для оценки различных конкурирующих логик научного исследования,
Согласно И.Лакатосу, развитие науки представляет собой конкуренцию научно-исследовательских программ. Сущность научной революции заключается в том, что одна исследовательская программа вытесняет другую.
Поэтому фундаментальной единицей оценки процесса развития науки является не теория, а исследовательская программа.
Она включает в себя «жесткое ядро», в которое входят неопровергаемые для сторошиков программы фундаментальные положения.
Кроме того, в нее входит «позитивная эвристика», которая «определяя проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры».
Исследовательская программа может развиваться прогрессивно и регрессивио. В первом случае ее теоретическое развитие приводит к предсказаниюновых фактов. Во втором программа лишь объясняя новые факты, предсказанные конкурирующей программой либо открытие случайно.
Исследовательская программа испытывает тем большие трудности. чем больше прогрессирует ее конкурент. Это связано с тем, что предсказываемые одной программой факы всегда являются аномалиями для другой.
И.Лакатос подчеркивает большое устойчивость исслецовательской программы.
«Ни логическое доказательство противоречивости, ни вердикт ученых об экспериментально обнаруженной аномалии не могут одним ударом уничтожить исследовательскую программу».
Главная ценность программы – ее способность пополнять знания, предсказывать новые факты. Противоречия же и трудности в объяснении каких-либо явлений – И.Лакатос здесь, несомненно, прав, – не влияют существенно на отношение к ней ученых.
В геометрии Евклида на протяжении двух тысяч лет не давалось решитъ проблему пятого постулата.
Многие десятилетия на весьма противоречивой основе развивались исчисление бесконечно малых, теория вероятностей, теория множ еств.
Известно что Ньютон не мог на основании механики объяснить стабильшеть Солнечной системы и утверждал, что Бог исправляет отклонения в движении планет, вызванные различного рода возмущениями.
Несмотря на то, что такое объяснение вообще никого не удовлетворял, кроме, может быть, самого Ньютона, который был, как известно, очень религиозным человеком (он считал, что его исследовшия в теологии не менее значимы, чем в математике и механике, небесная механика в целим успешно развивалась. Эту пробпему удалось решить Лапласу только в начале XIX в.
Еще один классический пример.
Дарвин не мог объяснить так называемого «кошмара Дженкииса», и тем не менее его теория успешно развивалась. Известие, что дарвиновская теория базируется па трех факторах: изменчивости, наследственности и отборе. У любого организм имеется изменчивость, осуществляющаяся ненаправленным образом. В силу этого изменчивость только в небольшом количестве случаев может быть благоприятной для приснособления данною организма к окружающей среде. Какая-то изменчивость не наследуется, какая-то наследуется. Эволюционное значение имеет наследуемая изменчивость. По Дарвину, большую возможность для будущего имеют те организмы, которые наследуют такого рода изменения, которые дают им большую возможность для приспособления к окружающей среде. Такие организмы лучше выживают и становятся основой для нового шага эволюции. Дня Дарвина законы наследования – то, как наследуется изменчивость, имели решающее значение. В своей концепции наследования он исходил из той идеи, что наследственность осуществляется непрерывным образом. Представим себе, что белый человек попал на Африканский континент. Признали белого, в том числе и «белизна», будут, по Дарвину, передаваться следующим образом. Если он женится на негритянке, то у их детей будет половина крови «белой». Поскольку на континенте белый один, то его дети будут вступать в брак с неграми. Но в таком случае доля «белизны» будет асимптотиче
ски убывать и в конце концов исчезнет. Эволционного значения она иметь не может.
Такого рода соображения высказал Дженкинс. Он обратил внимание на то, что положительные качества, которые способствуют приспособлению организма к среде, встречаются крайне редко. И следовательно, организм, который будет иметь эти качества, заведомо встретится с организмом, который эти качества не будет иметь, и в последующих поколениях положительный признак рассеется. Следовательно, он не может иметь эволюционного значения.
Дарвин никак не мот справиться с этой задачей. Не случайно это рассуждение получило название «кошмара Джеикинса». У дарвиновской теории были еще и другие трудности. И хотя к учению Дарвина на разных этапах относились по-разному, но дарвинизм никогда не умирал, всегда у него были последователи. Как известно, современная эволюционная концепция – синтетическая теория революции – базируется на идеях Дарвина, соединенных, правда, с менделевской концепцией дискретных носителей наследственности, которая, кстати, н ликвидирует «кошмар Дженкипса».
В рамках концепции И.Лакатоса становится особенно очевидной важность теории и связанной с ней исследовательской програимы для деятельности ученого. В не ее ученый просто не в состоянии роптать. Главным источником развития науки являлся не взаимодействие теории и эмпирических данных, а конкуренция исследовательских программ в деле лучшего описания и объяснения наблюдаемых явлений и, самое главное, предсказания новых фактов.
Поэтому, изучая закономерности развития науки, необходимо особое, внимание уделять формированию, развитию и взаимодействию исследовательских программ.
И.Лакатос показывает, что достаточно богатую научную программу всегда можно защитить от любого ее видимого несоответствия с эмпирическими данными.
И.Лактос рассуждает в таком стиле. Допустим, что мы на базе небесною механики рассчитали траектории движения планет. С помощью телескопа мы фиксируем их и видим, что они отличаются от расчетных. Разве ученый скажет в этом случае, что законы механики неверны? Конечно, нет. У него даже мысли такой не появится. Он наверняка скажет, что либо не точны измерения, либо неправильны расчеты. Он, наконец, может допустить наличие другой планеты, которую еще не наблюдали, которая и вызывает отклонение траектории планеты от расчетной (так и бьлои на самом деле, когда Леверье и Адамс открьши новую планету).
А допустим, что в том месте, где они ожидали увидеть планету, ее бы не оказалось. Что они сказали бы в этом случае? Что механика неверна? Нет, этого бы не случилось. Они наверняка придумали бы какие-нибудь другие объяснения для этой ситуации.
Эта идеи очень важны. Они позволяют понять, с одной стороны, как научные концепции преодолевают стоящие на их пути барьеры, а с другой – почему всегда существуют альтерштвные исследовательские программы.
Мы знаем, что даже тогда, когда эйнштейновская теория относительности вошла в контекст культуры, антиэнштиэйнновские теории продолжали жить.
А вспомним, как развивалась диетика. Ламаркистские идеи воздействия внешней среды на организм защищались несмотря на то, что была масса фактов, которые противоречили этому.
Достаточно сильная в теоретическом отношении идея всегда оказывается достаточно богатой для того, чтобы ее можно было заищишь.
С точки зрения И.Лакатоса, можно «рационально придерживаться регрессирующей программы до тех пор, пока ее не обгонит конкурирующая программа, и даже после этого». Всегда существует надежда на временность неудач. Однако представители регрессирующих программ неминуемо будут сталкиваться со всецозрастающими социально-психологическими и экономическими проблемами.
Конечно, никто не запрещает ученому разрабатывать ту программу, которая ему нравится. Однако общество не будет оказывать ему поддержки.
«Редакторы научных журналов, – пишет КюЛакатос, – стануг отказывался публиковать их статьи, которые в общем будут содержать либо широковещательные переформулировки их позиции, либо изложение контрпримеров (или даже конкурирующих программ) посредством лингвистических ухищрений аd hос. Организации, субсидирующие науку, будуг отказывать им в финансировании...»
«Я не утверждаю, – замечает он, – что такие решения обязательно будут бесспорными. В подобных случаях следует опираться на здравый смысл”.
Концепция исследовательских программ И.Лакатоса может, как это он сам демонстрирует, быть применена и к самой методологии науки.
В кажцой Из рассмотренных нами методологических концепций есть «жесткое ядро», «позитивная эвристика», прогрессивная и регрессивная стадии развития.
С этой точки зрения рассмотренные нами подходы к трактовке особенностей научного позкания следует оценивать по тому вкладу, который они внесли в расширение понятийного апипарата н проблематики философии и методологии науки. И конечно, необходимо соотносить эти концепции со временем, с той интеллектуальной средой, в которой они рождались, жили и умирали.

X. ТРАДИЦИИ И НОВАЦИИ В РАЗВИТИИ НАУКИ

Наука обычно представляется нам как сфера почти непрерывного творчества, как сфера, где стремление к новому является основным мотивом деятельности. В науке нет смысла повторять то, что уже сделано нашими предшественниками, получать заново те знания, которые уже вошли в учебные курсы, переписывать чужие книги или статьи.
В этом плане любой подлинный ученый стоит перед лицом неизведанного и вынужден делать то, что до него не делал никто другой.
Казалось бы, что в этой ситуации не может быть и речи не только о традициях, но и о каких-либо закономерностях научного познания вообще, ибо любая закономерность связана с повторяемостью явлений.
А между тем именно традиции образуют скелет науки, именно они определяют характер деятельности ученого.
Вот что писал поэтому поводу в начале прошлого века иднн из крупнейших математиков, Эварнст Галуа: «Часто кажется, что одни и те же идеи родятся у нескольких, подобно откровению. Если поискать причину этого, то легко найти ее в трудах тех, которые им предшествовали, где представлены эти идеи без ведома их авторов.
Чаще всего, продолжал Галуа, это порождает прискорбную конкуренцию и унизительное соперничество. «Однако нетрудно усмотреть в этом факте доказательство того, что ученые не более, чем другие, созданы для изолированности, что они также принадлежат к своей эпохе...»
А вот мнение одного т сиздателей современной физики. Вернера Гейзенберга; «Мы убеждены, что наши современные проблймы, наши методы, наши научные понятия по меньшей мере отчасти вытекают нз научной традиции, сопровождающей или направляющей науку ее многовековой истории».
А что значит «отчасти»?
Чуть ниже, когда речь заходит о роли традиций при выборе проблем, Гейзеиберг высказывал гораздо более категорично: «Бросая ретроспективный взгляд на историю, мы видим, что наша свобода в выборе проблем, похоже, очень невелика. Мы привязаны к движению нашей истории, наша жизнь есть частица этого движения, а наша свобода выбода ограничена, по-видимому, волей решать, хотим мы или не хотим участиовать в развитии, которое совершается в нашей современности независимо от того, вносим ли мы в него какой-то свой вклад или нет».
Но если дело обстоит таким образом, если ученый настолько ограничен в своем выборе, то как же быть с творчеством, которое чаще всего ассоциируется в нашем сознании с максимальной свободой? Как в рамках традиций объяснить появление нового? После работы Т.Куна «Структура научных революций» эта проблема стала одной из основных в философии науки.

1. ТРАДИЦИОННОСТЬ НАУКИ И ВИДЫ НАУЧНЫХ ТРАДИЦИЙ
Начнем с традиций, их видов и их места в науке. Основателем учения о научных традициях, безусловно, является Т.Кун. Конечно, на традиционность в работе ученого и раньше обращали внимание, о чем, в частности, свидетельствует хотя бы приведенное выше высказывание Э.Галуа, но Кун впервые сделал традиции центральным объектом рассмотрения при анализе науки, придав им значение основного конституирующего фактора в научном развитии.
НОРМАЛЬНАЯ НАУКА КАК НАУКА ТРАДИЦИОННАЯ
Нормальная наука, согласно Куну, – это «исследование, прочно опирающееся на одно или несколько прошлых достижений – достижений, которые в течение некоторого времени признаются определенным научным сообществом как основа для развития его дальнейшей практической деятельности».
Уже из самого определения следует, что речь идет о традиции.
Прошлые достижения, лежящие в основе такой традиции, Кун называет пирадигмой.
Чаще всего речь идет о некоторой достаточно общепринятой теоретической концепции типа
системы Коперника,
механики Ньютона,
кислородной теории Лавуазье
и т.п.
Конкретизируя свое представление о парадигме, Кун ввел понятие о дисциплинарной матрице, в состав кокторой он включает следующие четыре элемента:
символические обобщетя типа второго закона Ньюша, закона Ома, закона Джоуля – Ленца и т.д.;
концептуальные модели, примерами которых могу служить общие утверждения такою типа: «Теплота представляет собой кинетическую энергию частей, составляющих тело «или: «Все воспринимаемые нами явления существуют благоларя взаимодействию в пустоте качественно однородных атомов”;
ценностные установки, принятые в данном научном сообществе и проявляющие себя при выборе направлений исследования, при оценке полученных результатов и состояшя науки в целом;
образцы решений конкретных задач и проблем, с которыми неизбежно сталкиваетсяпся уже студент в процессе обучения.
В чем же сосюит деятельность ученого
в рамках нормальной науки?
Кун писал «При ближайшем рассмотрении этой деятельности в историческом контексте или в сонеменной лаборатории создается впечаглеиние, будто бы природу пытаются витиснуть в парадигму, как в зранее сколоченную довольно тесную коробку Цель нормальной науки ни в коей мере не требует предсказания новых видов явлений: явления, которые не вмешиваются в эту коробку, часто сущности упускаются из виду. Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели саздания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий друими”.
Итак, в рамках нормальной науки учений настолько жестко запрограммирован, что не только не стремится открыть или создать что-либо приципиально новое, но даже не склонен это новое признавать или замечать.
Что же он делает в таюм случае?
Концепция Купа выглядела бы пустой фантазией, если бы ему не удалось убедительно показать, что нормальная наука способна успешно развиваться. Кун, однако показал, что традиция является не тормозом, а, напротив, необходимым условием быстрого накопления знаний.
И действительно, сила традиции как раз в том и состоит, что мы постоянно производим одни и теже действия, один и тот же способ поведения все снова и снова при разных, вообще говоря, обстоятельствах.
Все сказанное относится, несомненно, не только к статьям или рефератам, но в такой же степени к лекционным курсам, учебникам, монографиям. Здесь мы тоже встречаем постоянное воспроизведение одних и тех же схем и принципов организации материала иногда на протяжении многих лет.
На интересный пример такого рода указывает американский специалист по термодинамике М.Трайбус: «С того времени, когда Рудольф Клаузнус написал свою книгу «Механическая теория теплоты»... почти все учебники по термодинамике для инженеров пишутся по одному образцу. Конечно, за прошедший век интересы изменились и состоят не в изучении паровых машин, однако и сейчас, читая книгу Клаузиуса, нельзя сказать, что она устарела».
Традиции, таким образом, управляют не только ходом научного исследования.
Не в меньшей степени они определяют форму фиксации полученных результатов, принципы организации и систематизации знания.
И образцы – это не только образцы постановки эксперимента или решения задач, но и образцы продуктов научной деятельности.
Учитывая это, мы легко обнаружим своеобразную связь традиций разною типа, которые иногда напоминают две стороны одной и той же медали.
Так, например, теория, выступающая в роли куновской парадигмы, может одновременно фигурировать и как образец для построения других теорий. «Я хотел бы подчеркнуть одно обстоятельство, – пишет Р.Фейнман. – Теории, посвященные остальной физике, очень похожи на квантовую электродинамику... Почему все физические теории имеют столь сходную структуру?» Одну из возможных причин Фейнман видит в ограниченности воображения физиков: «Встретившись с новым явлением, мы пытаемся вогнать его в уже имеющиеся рамки».
Но это и значит в данном случае строить новые теории по образцу уже имеющихся, используя последние как своеобразные проекты.
Можно сказать, что и любое знание функционирует подобным двояким образом: с одной стороны, фиксируя некоторый способ чисто практических или познавательных действий, производственные операции или методы расчета, оно выступает как вербализованная традиция; с другой – уже имплицитно как неявное знание задает образец продукта, к получению которого надо стремиться. В простейшем случае речь идет о постановке вопросов. Так, например, знание формы и размеров окружающих нас предметов еще в глубокой древности породило вопрос о форме и размерах Земли. Знание расстояний между земными ориентирами позволило поставить вопрос о расстоянии до Луны и звезд.
Ну как не вспомнить здесь высказывание В.Гейзенберга о традиционности тех проблем, которые мы ставим и решаем!
В одной из работ известного французского лингвиста Гюстава Гийома сформулирован тезис, который может претендовать на роль фундаментального принципа теории познания: «Наука основана на интуитивном понимании того, что видимый мир говорит о скрытых вещах, которые он отражает, но на которые не похож».
И действительно, мы ведь почти никогда не удовлетворены уровнем наших знаний, мы постоянно предполагаем, что за тем, что освоено, скрывается еще что-то.
Что же именно?
Можно сказать, что вся история философии, начиная с Платона и Демокрита, пытается ответить на этот вопрос:
что представляет собой мир «скрытых вещей»,
к познанию которого мы стремимся?
Для Демокрита за «видимым миром» скрываются атомы и пустота, для Платона – мир объективных идей. Иными словами, для того чтобы объяснить познание в его достоянном стремлении перейти границу уже освоенного, мы и сам познаваемый мир пытаемся представить как некоторую двухэтажную конструкцию, состоящую из непосредственно данных и скрытых вещей.
Но можно выбрать и другой путь. «Скрытый мир» Гийома – это мир нашего неявного осознания проблем, это тот же самый мир уже накопленных знаний, но в роли задающего традицию образца. Иными словами, этот «скрытый мир» мы несем в самих себе, это мир наших традиций, это мы сами.
МНОГООБРАЗИЕ ТРАДИЦИЙ
В философии науки пока не существует какой-либо приемлемой классификации традиций, но изложенное выше уже позволяет и осознать их многообразие и выделить некоторые виды.
Мы уже показали, что традиции отличаются друг от друга по способу своего существования, что они могут быть вербализованными и невербализованными, явными и неявными.
Вводя в рассмотрение неявные традиции, мы попадаем в сложный и малоисследованный мир, в мир, где живут наш язык и научная терминология, где передаются от поколения к поколению логические формы мышления и его базовые категориальные структуры, где удерживаются своими корнями так называемый здравый смысл и научная интуиция. Историки и культурологи часто используют термин «менталитет» для обозначения тех слоев духовной культуры, которые не выражены в виде явных знаний и тем не менее существенно определяют лицо той или иной энохи или народа. Но и любая наука имеет свой менталитет, отличающий ее от других областей научного знания, но тесно связанный с менталитетом эпохи.
Противопоставление явных и неявных традиций дает возможность провести и более глубоко осознать давно зафиксированное в речи различие научных школ, с одной стороны, и научных направлений – с другой. Развитие научною направления может быть связано с именем того или другого крупного ученого, но оно вовсе не обязательно предполагает постоянные личные контакты людей, работающих в рамках этою направления.
Другое дело – научная “школа”.
Здесь эти контакты абсолютно необходимы, ибо огромную роль играет опыт, непосредственно передаваемый от учителя к ученику, от одного члена сообщества к другому. Именно поэтому научные школы имеют, как правило, определенное географическое положение: Казанская школа химиков. Московская математическая школа и т.п.
Неявные традиции отличаются друг от друга не только по содержанию, но и по механизму своего воспроизведения. Мы уже видели, что в основе этих традиций могут лежать как образцы действий, так н образцы продуктов.
Это существенно: одно дело, если вам продемонстрировали технологию производства предмета, например глиняной посуды, другое – показали готовый кувшин н предложили сделать такой же. Во втором случае вам предстоит нелегкая н далеко не всегда осуществимая работа по реконструкции необходимых производственных операций. В познании, однако, мы постоянно сталкиваемся с проблемами такого рода.
Рассмотрим несколько примеров.
Мы привыкли говорить о таких методах познания, как абстракция, классификация, аксиоматический метод.
Но, строго говоря, слово «метод» здесь следовало бы взять в кавычки. Можно продемонстрировать на уровне последовательности операций какой-нибудь метод химического анализа или метод решения системы линейных уравнений, но никому пока не удавалось проделать это применительно к классификации или процессу построения аксиоматической теории. В формировании аксиоматического метода огромную роль сыграли «Начала» Евклида, но это был не образец операций, а образец продукта.
Аналогично обстоит дело и с классификацией. Наука знает немало примеров удачных классификаций, масса ученых пытается построить нечто аналогичное в своей области, но никто не владеет рецептом построения удачной классификации.
Нечто подобное можно сказать и о таких методах, как абстракция, обобщение, формализация и т.д. Мы можем легко продемонстрировать соответствующие образцы продуктов, т.е. общие и абстрактные высказывания или понятия, достаточно формализованные теории, но никак не процедуры, не способы действия.
Кстати, таковые вовсе не обязательно должны существовать, ибо процессы исторического развития далеко не всегда выразимы в терминах человеческих действий. Мы все владеем своим родным языком, он существует, по это не значит, что можно предложить или реконструировать технологию его создания.
Мы не хотим всем этим сказать, что перечисленные методы и вообще образцы продуктов познания есть нечто иллюзорное, мы отнюдь не собираемся преуменьшать их значение. Они лежат в основе целеполагания, формируют те идеалы, к реализации которых стремится ученый, организуют поиск, определяют форму систематизации накопленного материала. Однако их не следует смешивать с традициями, задающими процедурный арсенал научного познания.
Еще одним основанием для классификации традиций могут служить их место, их роль в системе науки.
В свете уже изложенного бросается в глаза, что одни традиции задают способы получения новых знаний, а другие – принципы их организации.
К первым относятся вербализованные инструкции, задающие методику проведения исследований, образцы решенных задач, описания экспериментов и т.д.
Вторые – это образцы учебных курсов, о роли которых мы уже говорили, классификационные системы, лежащие в основе подразделения научных дисциплин, категориальные модели действительности, определяющие рубрикацию при организации знаний, наконец, многочисленные попытки определения предмета тех или иных дисциплин.
На традиции систематизации и организации знаний часто не обращают достаточного внимания, придавая основное значение методам исследования. Это, однако, не вполне правомерно. Формирование новых научных дисциплин нередко связано как раз с появлением соответствующих программ организации знания. Основателем экологии, например, принято считать Э.Геккеля, который высказал мысль о необходимости науки, изучающей взаимосвязи организмов со средой. Огромное количество сведений о такого рода взаимосвязях было уже накоплено к этому времени в рамках других биологических дисциплин, но именно Геккель дал толчок к тому, чтобы собрать все эти сведения вместе в рачках одного научного предмета.
Можно смело сказать, что ни одна наука не имеет оснований считать себя окончательно сформировавшейся, пока не появились соответствующие обзоры или учебные курсы, т.е. пока не заданы традиции организации знания. «Потребность в знании есть лишь бабушка науки, – писал наш известный литературовед Б.И.Ярхо, – матерью же является «потребность в сообщении знаний»». «Действительно, – продолжал он чуть ниже, – никакого научного познания (в отличие от ненаучного) не существует: при открытии наиболее достоверных научных положений интуиция, фантазия, эмоциональный тонус играют огромную роль наряду с интеллектом. Наука же есть рационализированное изложение познанного, логически оформленное описание той части мира, которую нам удалось осознать, т.е. наука – особая форма сообщения (изложения), а не познания». И еще один вывод напрашивается из изложенного выше: каждая традиция имеет свою область распространения, и есть традиции специальнонаучные, не выходящие за пределы той или иной области знания, а есть общенаучные или, если выражаться более осторожно, междисциплинарные.
Выше мы уже видели, что одна и та же концепция в форме явного знания может выступать в роли куновской парадигмы, а в форме знания неявного задавать образцы для других научных дисциплин.
Э.Геккель сформулировал принцип организации знания, породивший экологию как биологическую дисциплину, но последняя после этого вызвала к жизни уже немало своих двойников типа экологии преступности, этнической экологии и т.п. Нужно ли говорить, что все эти дисциплины не имеют никакого прямого отношения не только к биологии, но и к естествознанию вообще.
В этом пункте концепция Т.Куна начинает испытывать серьезные трудности. Наука в свете его модели выглядит как обособленный организм, живущий в своей парадигме точно в скафандре с автономной системой жизнеобеспечения. И вот оказывается, что никакого скафандра нет и ученый подвержен всем воздействиям окружающей среды.
Возникает даже вопрос, который никак не мог возникнуть у Куна: а в каких традициях ученый работает прежде всего – в специальноиа-учных или междисциплинарных? И почему биолог, на каждом шагу использующий методы физики или химии и нередко мечтающий о теоретизации и математизации своей области по физическому образцу, почему он все же биолог, а не кто-либо другой? Чем обусловлен этот его Я-образ?
Этот вопрос о границах наук вовсе не так прост, как это может показаться на первьш взгляд. Найти ответ – значит выделить особый класс предметообразугощих традиций, с которыми наука и связывает свою специфику, свое особое положение в системе знания, свой Я-образ.
2. ТРАДИЦИИ И НОВАЦИИ
Как же выглядит развитие науки в свете изложенных представлений?
Если полагать, что основная трудность состоит в том, чтобы согласовать творческий характер науки с ее приверженностью традициям, то мы на первый взгляд не упростили, а усложнили нашу задачу.
Действительно, введя в рассмотрение неявные, т.е. невербализованные, традиции, о которых Кун несколько раз упоминает, но только мельком, мы тем самым поставили ученого в еще более трудное положение: он теперь просто связан по рукам и ногам, ибо количество программ, которым он вынужден следовать, значительно увеличилось. Но, как ни странно, именно это значительное увеличение количества и разнообразия традиций позволяет преодолеть те трудности, с которыми столкнулась концепция Куна.
РАЗНООБРАЗИЕ НОВАЦИЙ В РАЗВИТИИ НАУКИ
Наука – это очень сложное и многослойное образование, и она не стоит на месте. Нас, однако, не будут интересовать социальноорга-низацпонные аспекты науки, ее положение в обществе и т.д. Хотя, разумеется, организация академий или научных институтов – это тоже новации, но в рамках других подходов к исследованию науки. Философию науки в первую очередь интересуют знание, его строение, способы его получения и организации. О новациях именно в этой области и пойдет речь.
Надо сказать, что и при таких ограничениях мы имеем перед собой труднообозримый по своему разнообразию объект исследования.
Это и создание новых теорий, – и возникновение новых дисциплин.
Иногда эти две акции почти совпадают, как в случае квантовой механики, но можно назвать немало областей знания, которые не имеют своих собственных теорий.
Новации могут состоять в постановке новых проблем, – в построении новой классификации или периодизации, – в разработке новых экспериментальных методов исследования. – Очень часто, говоря о новациях, имеют в виду обнаружение новых явлений, но в этот класс с равным правом входят как сенсационные открытия типа открытия высокотемпературной
сверхпроводимости, так и достаточно рядовые описания новых видов растений или насекомых.
Приведенный список можно легко продолжить, но не следует ждать, что наступит момент, когда мы будем уверены в его полноте. Вероятно, даже сама задача составления такого полного списка лишена смысла.
Вот растет и развивается ребенок, можно ли составить полный список тех изменений, которые при этом происходят? Вероятно, надо попытаться выделить самое существенное, но критерием при этом является последующее развитие, которое будет вносить в наш выбор все новые и новые коррективы.
НЕЗНАНИЕ И НЕВЕДЕНИЕ
В целях дальнейшего изложения удобно разделить все новации на два класса:
новации преднамеренные и непреднамеренные.
Первые возникают как результат целенаправленных акций, вторые – только побочным образом. Первые, согласно Куну, происходят в рамках парадигмы, вторые ведут к ее изменению. Предложенное деление можно значительно уточнить, если противопоставить друг другу незнание и неведение.
Будем называть незнанием то, что может быть выражено в виде вопроса илн эквивалентного утверждения типа: «Я не знаю того-то».
«Что-то» в данном случае – это какие-то вполне определенные объекты и их характеристики.
Мы можем не знать химического состава какого-либо вещества, расстояния между какими-либо городами, даты рождения или смерти политического деятеля далекого прошлого, причин каких-либо явлений...
Во всех этих случаях можно поставить и вполне конкретный вопрос или сформулировать задачу выяснения того, чего мы не знаем.
Нас в данном контексте интересуют не границы эрудиции отдельного человека, а границы познания, заданные определенным уровнем развития науки и культуры. На этом уровне мы способны сформулировать некоторое множество вопросов, задач, проблем, что образует сферу незнания. Все, что в принципе не может бьггь выражено подобным образом, для нас просто не существует как нечто определенное. Это сфера неведения. Образно выражаясь, неведение – это то, что определено для Бога, но не для нас. Демокрит, например, не знал точных размеров своих атомов, но мог в принципе поставить соответствующий вопрос. Однако он не ведал о спине электрона или принципе Паули.
Легко показать, что незнание имеет иерархическую структуру.
Например, вы можете попросить своего сослуживца перечислить его знакомых, их пол, возраст, место рождения, род занятий и т.д. Это зафиксирует первый уровень вашего незнания, ибо перечисленные вопросы могут быть заданы без каких-либо дополнительных предположений, кроме того, что все люди имеют пол, возраст и прочие указанные выше характеристики. Но среди знакомых вашего сослуживца вполне могут оказаться боксер, писатель, летчик-испытатель... Поэтому возможны вопросы более специального характера, предполагающие введение некоторых дополнительных гипотез. Например, вопрос можно поставить так: «Если среди ваших знакомых есть писатель, то какие произведения он написал?»
Очевидно, что, действуя аналогичным образом применительно к науке, мы получим достаточно развернутую программу, нацеленную на получение и фиксацию нового знания, выявим некоторую перспективу развития данной науки в той ее части, которая зависит от уже накопленных знаний. Иными словами, незнание – это область нашего целенолагання, область планирования нашей познавательной деятельности. Строго говоря, это неявная традиция, использующая уже накопленные знания в функции образцов.
Но перейдем к неведению. Как уже отмечалось, в отличие от незнания оно не может быть зафиксировано в форме конкретных утверждений типа: «Я не знаю того-то». Это «что-то» мы не можем в данном случае заменить какими-то конкретными характеристикам. Мы получаем поэтому тавтологию: «Я не знаю того, чего не знаю». Тавтология такого типа – это и есть признак неведения.
Означает ли сказанное, что мы не можем в данном случае поставить никакого вопроса? Казалось бы, нет. Почему бы, например, не спросить: «Какие явления нам еще неизвестны?» Но вдумаемся в суть этого вопроса, его можно расшифровать так: какими характеристиками обладают явления, никаких характеристик которых мы не знаем? Сама формулировка вопроса такова, что в ней отрицается возможность ответа: как можно узнать нечто неизвестное о чем?
Необходимо сделать следующую оговорку. На вопрос о том, какие явления нам неизвестны, можно получить и такой ответ: нам неизвестны люди с песьими головами. Но это просто другая трактовка вопроса, точнее, другое понимание слова «неизвестный». Люди с песьими головами нам известны, т.е. знакомы на уровне фантазии или фольклорных образов, но они неизвестны в том смысле, что мы никогда не сталкивались с ними в реальности.
Означает ли сказанное, что мы не можем поставить задачу поиска новых, еще неизвестных явлений, новых минералов, новых видов животных и растений? Такая задача или, точнее, желание, конечно же, существует, но следует обратить внимание на следующее. Ставя вопрос, фиксирующий незнание, мы хорошо знаем, что именно нам надо искать, что исследовать, и это позволяет в принципе найти соответствующий метод, т.е. построить исследовательскую программу. В случае поиска неизвестного такого особого метода вообще быть не может, ибо нет никаких оснований для его спецификации.
Иными словами, невозможен целенаправленный поиск неизвестных или, точнее, неведомых явлений. Мы должны просто продолжать делать то, что делали до сих пор, ибо неведение открывается только побочным образом. Так, например, можно поставить задачу поиска таких видов животных или растений, которые не предусмотрены существующей систематикой. Вероятно, они существуют. Но что должен делать биолог для их поиска? То, что он делал до сих пор, т.е. пользоваться существующей систематикой при описании флоры и фауны тех или иных районов.
Поэтому задачи или вопросы, направленные на фиксацию неведения, мы будем называть праздными в отличие от деловых вопросов или задач, фиксирующих незнание.
Праздные задачи не образуют никакой научной программы, не задают никакой конкретной исследовательской деятельности.

НОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ И НОВЫЕ ПРОЕКТЫ
Противопоставление незнания и неведения в конкретных ситуациях истории науки требует детального анализа. После открытия Австралии вполне правомерно было поставить вопрос о животных, которые ее населяют, об образе их жизни, способах размножения и т.д.
Это составляло сферу незнания.
Но невозможно было поставить вопрос о том, в течение какого времени кенгуру носит в сумке своею детеныша, ибо никто еще не знал о существовании сумчатых.
Это было в сфере неведения.
Нельзя, однако, сказать нечто подобное об «открытии» Галле планеты Нептун. Казалось бы, оба случая идентичны: биологи открыли новый вид. Галле обнаружил новую планету. Но это только па первый взгляд. Никакие данные биологии не давали оснований для предположения о сущее пювании сумчатых животных. А планета Нептун была теоретически предсказана Леверье на основании возмущений Урана. Обнаружение этих последних – это тоже не из сферы неведения, ибо существовали теоретические расчеты движения планет и вопрос об их эмпирической проверке был вполне деловым вопросом.
В свете сказанного можно уточнить понятие «открытие» и противопоставить ему такие термины, как «выяснение» или «обнаружение». Мы можем выяснить род занятий нашего знакомого, можем обнаружить, что он летчик. Это из сферы ликвидации незнания. Галле не открыл, а обнаружил планету Нептун. Но наука открыла сумчатых животных, открыла явление электризации трением, открыла радиоактивность и многое другое.
Открытия подобною рода часто знаменуют собой переворот в науке, но на них нельзя выйти путем целенаправленною поиска; из неведения к знанию нет рациональною, целенаправленною пути.
С этой точки зрения так называемые географические открытия нередко представляют собой скорее выяснение или обнаружение, ибо в условиях наличия географической карты и системы координат вполне возможен деловой вопрос о наличии или отсутствии островов в определенном районе океана или водопадов на той или иной еще не исследованной реке.
Точнее сказать поэтому, например, что Ливингстон не открыл, а обнаружил или впервые описал водопад Виктория.
Итак, открытие – это соприкосновение с неведением.
Специфической особенностью открытий является то, что на них нельзя выйти путем постановки соответствующих деловых вопросов, ибо существующий уровень развития культуры не дает для этого оснований. Принципиальную невозможность постановки того или иного вопроса следует при этом отличать от его петрадиционности в рамках той или иной науки или культуры в целом.
Легче всего ставить традиционные вопросы, которые, так сказать, у всех на губах, труднее – нетрадиционные.
Абсолютное неведение находится вообще за пределами нашего целеполагания. Но есть смысл говорить о неведении относительном, имея в виду отсутствие в границах той или иной специальной дисциплины соответствующих традиций. Надо сказать, что практически такого рода относительное неведение часто ничем не отличается от абсолютного и преодолевается тоже побочным образом.
Все приведенные выше примеры относились в основном к сфере эмпирического исследования. Это вовсе не означает, что на уровне теории мы не открываем новых явлений. Достаточно вспомнить теоретическое открытие позитрона П.Дираком. И все же перенос противопоставления незнания и неведения в область теоретического мышления нуждается в ряде существенных дополнений.
Даже естественный язык зафиксировал здесь определенную специфику ситуации: теории мы не обнаруживаем и не открываем, мы их строим или формулируем.
Это в такой же степени относится и к классификации, районированию, к созданию новых способов изображения. Из сферы обнаружении и открытий мы попадаем в сферу проектов и их реализаций, в сферу научной теоретической инженерии. Потенциал развития науки определяется здесь наличием соответствующих проектов, их характером, уровнем развития самих средств проектирования.
Вот конкретный пример такого проекта из области лингвистики. «Целью синтаксического исследования данного языка, пиптег известный современный лингвист Н. Хомский, – является построение грамматики, которую можно рассматривать как механизм некоторого рода, порождающий предложения этого языка».
Обратите внимание, речь идет не о том, что нам надо что-то выяснить, обнаружить, описать или измерить. Речь идет о построении некоторого алгоритма, порождающего предложения данного языка. Впрочем, как мы уже отмечали, каждая, уже созданная и функционирующая теория может выступать как образец для построения новых теорий, т.е. играть роль проекта.
Проекты бывают, однако, как типовые, так и оригинальные. Здесь и проходит граница между незнанием и неведением.
Например, теория эрозионных циклов У.М.Дейвиса, сыгравшая огромную роль в развитии геоморфологии, построена в значительной степени по образцу дарвиновской теории развития коралловых островов,
У Дарвина все определяется взаимодействием двух факторов: ростом кораллового рифа, с одной стороны, и опусканием дна океана – с другой.
Дейвис использует аналогичный принцип при описании развития рельефа, у него тоже два фактора: тектонические поднятия, с одной стороны, и процессы эрозии – с другой. Таким образом, теория Дейвиса является реализацией некоторого «типового проекта».
А вот Докучаев, с именем которого неразрывно связано наше отечественное почвоведение, создает новый проект мировосприятия, но создает его как бы побочным образом, как это часто бывает и с открытиями.
Исследователи отмечают, что Докучаев пришел в почвоведение как геолог и что именно это способствовало восприятию почвы как особого естественного тела Природы. Иными словами, первоначально Докучаев работает в рамках определенных сложившихся традиций. Однако полученный им результат, показывающий, что почва есть продукт совокупного действия целого ряда природных факторов, оказывается образцом или проектом нового системного подхода в науках о Земле.

3. НОВАЦИИ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ТРАДИЦИЙ
Как же возникает новое в рамках традиционной работы и может ли в этих условиях появиться что-либо принципиально новое? Ответ на первую часть вопроса достаточно очевиден. Вся наша деятельность, связанная с ликвидацией незнания, достаточно традиционна. Трудности возникают тогда, когда речь заходит о сфере неведения. Очевидно, что в эту сферу мы проникаем непреднамеренно, но можно ли что-либо добавить к этому по сути тавтологнчному утверждению?
КОНЦЕПЦИЯ «ПРИШЕЛЬЦЕВ» И ЯВЛЕНИЕ МОНТАЖА
Наиболее простая концепция, претендующая на объяснение коренных новаций в развитии науки, – это концепция «пришельцев». Нередко она напрашивается сама собой.
Вот что пишет известный австралийский геолог и историк науки У.Кэри об основателе учения о дрейфе континентов Альфреде Вегенере: «Вегенер изучал астрономию и получил докторскую степень, но затем он перенес главное внимание на метеорологию и женился на дочери известного метеоролога В.П.Кеппена. Я подозреваю, что, будь он по образованию геологом, ему никогда бы не осилить концепцию перемещения материков. Такие экзотические «прыжки» чаще всего совершаются перебежчиками из чуждых наук, не связанными ортодоксальной догмой».
Концепция «пришельцев» в простейшем случае выглядит так: в данную науку приходит человек из другой области, человек, не связанный традициями этой пауки, и делает то, чего никак не могли сделать другие.
Недостаток этой концепции бросается в глаза. «Пришелец» здесь – это просто свобода от каких-либо традиций, он определен чисто отрицательно тем, что не связан никакой догмой. Рассуждая так. мы не развиваем Куна, а делаем шаг назад, ибо начинаем воспринимать традицию только как тормоз: отпустим тормоза и сам собой начинается спонтанньш процесс творчества. Но Кун убедительно доказал, что успешно работать можно только в рамках некоторой программы.
Другое дело, если «пришелец» принес с собой в новую область исследований какие-то методы или подходы, которые в ней отсутствовали, но помогают по-новому поставить или решить проблемы. Здесь на первое место выступает не столько свобода от традиции, сколько, напротив, приверженность им ь новой обстановке, а «пришелец» – это скорее прилежный законо-послушпик, чем анархист.
Вот что писал академик В.И. Вернадский о Пастере. имея в виду его работы по проблеме самозарождения: «Пастер... выступал как химик, владевший экспериментальным методом, вошедший в новую для него область знания с новыми методами и приемами работы, видевший в ней то, чего не видели в ней ранее ее издавшие натуралисты-наблюдатели».
Все это очень похоже на высказывание У.Кэрн о Вегепере с той только разницей, что Вернадский подчеркивал не свободу Пастера от биологических догм, а его приверженность точным экспериментальным методам. Этот второй вариант концепции «пришельцев», несомненно, представляет большой интерес.
Но если в первом случае для пас важна личность ученого, освободившегося от догм и способного к творчеству.
то во втором решающее значение приобретают те методы, которыми он владеет, те традиции работы, которые он с собой принес, сочетаемость, совместимость этих методов и традиций с атмосферой той области знания, куда они перенесены.
Вернемся к Пастору. Сам он о своей работе но проблеме самозарождения писал следующее: «Я не ввожу новых методов исследования. я 01раничнваюсь только тем, что стараюсь производить опыт хорошо в том случае, когда он был сделан плохо, и избегаю тех ошибок, вследствие которых опыты моих предшественников были сомнительными и противоречивыми». И действительно, Пастер сплошь и рядом повторяет те эксперименты, которые ставились и до него, но делает это более тщательно, на более высоком уровне экспериментальной техники. Он. например, не просто кнняпгг ту или иную питательную среду, но точно при этом фиксирует время и температуру кипячения. Но это значит, то перед нами некоторый «монтаж»: биолошчес-кий эксперимент «монтируется» с занесенными из другой области точными количественными методами.
А можно ли аналогичным образом объяснить успех Вегепера? Какие традиции он внес в геологию?
Начнем с того, что сама идея перемещения материков принадлежит вовсе не ему, ибо высказывалась много раз и многими авторами начиная с XVII в. Сам У.Кэрн приводит длинный список имен и работ. Итак, в этом пункте Вегенер вполне традициопен. Бросается, однако, в глаза следующее, едва ли случайное совпадение. Как мы уже видели, Вегенер – это астроном, перешедший в метеорологию, к этому можно добавить, что он известный полярный исследователь. Иными словами, он своего рода научный «полиглот», не привыкший связывать себя границами той или иной дисциплины. И именно эту полипредметиость, т.е. комплексность, Вегенер вносит в обсуждение проблемы перемещения материков, используя данные палеонтологии, стратиграфии, палео-климатологнн, тектоники и т.д. Таким образом, в геологию пришел не человек, свободный от геологических традиций, а универсал, умеющий работать в разных традициях и эти традиции комбинировать. Можно сказать, что Вегепер внес в геологию метод монтажа.
Именно эта возможность «монтажа» и приобретает в данном случае решающее значение. Личность ученого отступает здесь на задний план, ибо успех его деятельности оказывается во власти некоторой объективной необходимости.
Из ментального мира творческих поползновений мы попадаем в третий мир К.Поппера, в мир традиций, методов, проблем и знаний и должны выяснить те тины связей, которые господствуют в этом мире. Как взаимодействуют друг с другом в развитии пауки различные традиции и методы познания? Каков механизм этого взаимодействия?

ТРАДИЦИИ И ПОБОЧНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Как уже отмечалось, в северу неведения мы проникаем непреднамеренно II побочным образом. Это значит, что, желая одного, исследователь получает нечто другое, чего он никак не мог ожидать. А всегда ли мы замечаем такие побочные результаты наших действий, всегда ли мы способны их выделить и зафиксировать? Факты свидетельствуют, что это происходит, как правило, только тогда, когда другая традиция стоит на страже, чтобы подхватить побочный результат.
Иными словами, побочные результаты – это тоже акт взаимодействия традиций.
Рассмотрим в качестве иллюстрации историю открытия закона Кулона, известного каждому со школьной скамьи. Интересно и поучительно при этом обратить внимание на то, насколько различны и противоречивы те картины, которые предлагают нам по этому поводу историки физики.
Известный специалист по теории упругости и сопротивлению материалов С.П. Тимошенко пишет о Ш.О.Кулоне следующее: «Он изобрел для измерения малых электрических и магнитных сил весьма чувствительные крутильные весы, а в связи с этим исследовал прочность проволоки на кручение».
Получается так, что Кулон с самого начала исходил из задачи измерения сил взаимодействия электрических зарядов и в поисках решения этой проблемы каким-то чудом изобрел новый прибор. Что касается его работ по теории упругости, то они представляют собой нечто вторичное и целиком вытекают из идеи построения крутильных весов. Перед нами пример непостижимого для окружающих гениального озарения. Ни о каких программах здесь не может быть и речи.
Но так ли это?
Обратимся к некоторым фактам биографии Кулона. По образованию он инженер. Поступив на военную службу. Кулон попадает на остров Мартинику, где на протяжении девяти лет принимает участие в строительных работах. Свой опыт инженера он обобщает в трактате, представленном в 1773 г. во Французскую академию наук. Трактат посвящен строительной механике и изучению механических свойств материалов. Вернувшись во Францию, Кулон и здесь работает в качестве инженера и продолжает свои научные изыскания в той же области. Уже в 1777 г. он публикует исследования об измерении кручения волос и шелковых нитей, а позднее, в 1784 г., присоединяет к ним мемуар о кручении металлических проволок. Две последние даты очень важны, если учесть, что первая работа Кулона, посвященная его знаменитому закону, появилась только в 1785 г., т.е. через восемь лет после того, как он занялся кручением нитей.
О чем это говорит?
Прежде всею о том, что исследования Кулона по теории упругости носили совершенно самостоятельный характер и никак не вытекали из идеи измерения электрических или магнитных взаимодействий. Кулон – инженер и по интересам, и по роду работы, а его исследования целиком укладываются в рамки традиции или, если угодно, парадигмы строительной механики и теории упругости. Здесь, кстати, все, что он делает, вполне естественно и понятно и никак не нуждается в предположении гениального озарения.
Итак, по крайней мере одна научная нро1рамма в работах Кулона налицо.
Как же осуществляется переход к исследованиям в области электричества?
В «Истории физики» Б.И.Спасского читаем следующее: «Для определения силы взаимодействия между электрическими зарядами Кулон построил специальпьш прибор – крутильные весы. Конструируя этот прибор. Кулон применил ранее открытый им закон пропорциональности между углом закручивания упругой нити и моментом силы».
Спасский в отличие от Тимошенко не считает, что исследования Кулона по теории упругости носили вторичный характер и вытекали из задачи построения крутильных весов. Создавая эти весы. Кулон просто использовал уже открытый им ранее закон закручивания проволоки. Спасский, однако, как и Тимошенко, настаивает, что весы построены специально для электрических измерений.
Но так ли это?
Парадокс заключается в том, что крутильные весы Кулону вовсе не надо было специально строить, они у него уже были задолго до того, как он приступил к определению силы взаимодействия между зарядами.
Весы уже были, их надо было только увидеть.
Действительно, та установка, которую Кулон использовал при изучении кручения нитей, – это и есть крутильные весы. Ее нужно было только переосмыслить. В общем плане это выглядит так: изучив влияние явления Х на явление V, мы получаем возможность использовать V как прибор при изучении X.
Но Кулон мог и не опираться на этот общий принцип, ибо у него был конкретный образец аналогичного функционального переосмысления экспериментальной установки в работах основателя теории упругости Роберта Гука. Исследуя деформацию спиральных и винтовых пружин, Гук тут же осознает свои результаты как изобретение особых «философских весов», необходимых для того, «чтобы определять вес любого тела без применения гарь».
Иными словами, и здесь Кулон работал в рамках определенной традиции. Итак, крутильные весы не нужно было специально ни изобретать, ни строить.
Кулону требовалось только понять, что, решая одну задачу, он, сам того не желая, решил и вторую.
Определяя, как угол закручивания нити зависит от действующей силы, он получил тем самым и метод измерения сил.
Но тут мы как раз и подходим к самому интересному. До сих нор Кулон работал, как мы уже отмечали, в традиции теории упругости и сопротивления материалов. Однако переосмыслить свою экспериментальную установку и осознать ее как весы он смог только благодаря другой традиции, традиции измерения. Эта последняя определяет совершенно новую точку зрения на происходящее, она только и ждет, чтобы подхватить побочный результат предыдущей работы.
Но, переосмыслив свою экспериментальную установку как весы, Кулон точно вступает на широкую столбовую дорогу, на которой можно встретить людей с очень разными приборами и разными задачами.
Среди того, что их объединяет, нам важно следующее: методы измерения в широких пределах безразличны к конкретному содержанию тех дисциплин, где они применяются. Неудивительно поэтому, что традиция измерения сразу же уводит Кулона за пределы его первоначальной сравнительно узкой области.
«Кулон, по-видимому, интересовался не столько электричеством, сколько приборами, – пишет Г.Лнпсон. – Он придумал чрезвычайно чувствительный прибор для измерения силы... и искал возможности его применения».
Как мы уже видели. Кулону ничего не надо было придумывать, но в остальном с Липсоном можно согласиться. Получив в свои руки метод измерения малых сил. Кулон сразу становится как бы космополитом и начинает путешествовать из одной сферы экспериментального исследования в другую. Правда, и теперь он не сразу приступает к проблемам теории электричества, но начинает с исследования трения между жидкостями и твердыми телами. Это еще раз подчеркивает, что измерение силы взаимодействия между зарядами никогда не было его
исходной задачей – ни при изучении кручения нитей, ни при построении крутильных весов.
Не метод строился здесь под задачу, а, наоборот, наличие метода требовало поиска соответствующих задач.
Подведем некоторые итоги. Мы пытались показать, что Кулона вовсе не посещало гениальное озарение. Скорей наоборот, он все время двигал как бы но проторенным дорогам. Мы при этом отнюдь не хотели как-то принизить его достижения в области сопротивления материалов и теории упругости. Он прочно вошел в историю этих дисциплин как талантливый исследователь.
Но он здесь продолжатель уже существующих традиций, которые были заложены еще Галилео Галилеем и Робертом Гуком.
Может быть, в развитии учения об электричестве он стоит совершенно обособленно? Оказывается, что и это не так.
К формулировкам, близким к закону Кулона, чисто теоретически подходили Ф.Энинус (1759 г.), Дж.Пристли (1771 г.), Г.Кавендиш (1773 г.). Иногда этот закон даже называют законом Кулона – Кавендиша. И в то же время очевидно, что Кулон не помещается полностью ни в одной из этих традиций, и это выдвигает его фигуру на совершенно особое место.
Закон Кулона не мог быть вскрыт в рамках парадигмы теории упругости, крутильные весы не могли появиться в рамках учения об электричестве.
Своеобразие Кулона в том и состоит, что он оказался в точке взаимодействия указанных традиций, соединив их неповторимым образом.
Путь Кулона – это как бы движение по проторенным дорогам, но с пересадками. Сначала это дорога сопротивления материалов и теории упругости, затем традиция измерения сил. «Пересадка» возможна благодаря появлению особого объекта (в данном случае это экспериментальная установка при исследовании кручения), который может быть осмыслен и использован в рамках как одной, так и другой традиции работы.
Но не так ли и железнодорожная станция, лежащая па пересечении нескольких дорог?
Предположим, что наш герой абсолютно незнаком с библиотечным делом и не получил никаких инструкций. Может ли он и на новом месте следовать прежним образцам? Может, если перейдет к их метафорическому истолкованию. Книга – это аналог человека, и она тоже имеет фамилию, т.е. название, год и место рождения, т.е. издания, национальность, т.е. язык, на котором она написана, родителей, т.е. автора.
Но разве не то же самое происходит тогда, когда по образцу одной научной дисциплины или одной теории строятся науки или теории-близнецы? Вспомним пример с экологией, которая, возникнув как бнолош-ческая дисциплина, уже породила немало таких близнецов: экология преступности, экология народонаселения, культурная экология... Разве выражение «экология преступности» не напоминает метафоры типа «дыхание эпохи» или « бег времени»?
Проанализируем еще один несколько более сложный пример.
В развитии геоморфологии, науки о формах рельефа, огромную роль сыграла теория эрозионных циклов У.М.Дейвиса. Согласно этой теории, все разнообразные формы рельефа образуются под воздействием двух основных факторов: тектонических поднятии суши и обратно направленных процессов эрозии. Не вызывает сомнения тот факт, что Дейвис работал в определенных традициях.
В каких именно?
На этот вопрос уверенно и однозначно отвечает известный географ и историк географии К.Грегори. «Образцом здесь, – пишет он, – служила концепция Дарвина о развитии коралловых островов, выдвинутая в 1842 г.» Итак, одна теория строится по образцу другой.
И действительно, есть явное сходство между дарвиновской теорией коралловых рифов и концепцией эрозионных циклов Дейвиса.
У Дарвина все определяется соотношением двух процессов: медленного опускания морского дна, с одной стороны, и роста кораллов – с другой.
У Дейвиса – поднятие суши, с одной стороны, и процесс эрозионного воздействия текучих вод на возвышенный участок – с другой.
В обоих случаях два фактора, как бы противоборствуя друг другу, определяют тем самым различные стадии развития объекта.
У Дарвина вследствие опускания суши на поверхности океана
остается только одна коралловая постройка – атолл. – У Дейвиса вследствие эрозии – почти плоская равнина – пенеплен.
Перед нами один и тот же принцип построения модели, использованный при изучении очень разных явлений.
Одна теория – это метафорическое истолкование другой.
Стоит задать вопрос: а как возникла теория образования коралловых островов Дарвина?
Обратимся к его собственным воспоминаниям.
«Ни один другой мой труд, – пишет Дарвин, – не был начат в таком чисто дедуктивном плане, как этот, ибо вся теория бьиа придумана мною, когда я находился на западном берегу Южной Америки, до того как я увидел хотя бы один настоящий коралловый риф... Правда, нужно заметить, что в течение двух предшествующих лет я имел возможность непрерывно наблюдать ТО действие, которое оказывали на берега Южной Америки переме-' жающееся поднятие суши совместно с процессами денудации и образования осадочных отложений. Это с необходимостью привело меня к длительным размышлениям о результатах процесса опускания [суши], и было уже нетрудно мысленно заместить непрерывное образование осадочных отложений ростом кораллов, направленным вверх».
Обратите внимание, Дарвин при построении своей теории идет тем же самым путем, каким впоследствии пойдет Дейвис.
Опять две сходные теоретические концепции:
опускание дна океана и рост кораллов в одном случае, – опускание суши и накопление осадков в другом.
Однако общая идея, лежащая в основе теории образования коралловых островов, принадлежит не Дарвину. Путешествуя на «Бигле», он в качестве настольной книги возил с собой «Принципы геологии» Ч.Лайеля, где даже на обложку было вынесено вошедшее потом во все учебники изображение колонн храма Юпитера – Сераписа со следами поднятий и погружений.

XI. НАУЧНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ
Революции – это вид новаций, которые отличаются от других видов не столько характером и механизмами своего генезиса, сколько своей значимостью, своими последствиями для развития науки и культуры.
Поскольку речь идет об оценках, то очевидно, что здесь нет точных границ и всегда возможны споры на тему о том, является или не является та или иная новация революцией.
Однако не вызывает сомнений, что,
во-первых, научные революции связаны с перестройкой основных научных традиций,
а во-вторых, они, как правило, затрагивают мировоззренческие и методологические основания науки, изменяя нередко сам стиль мышления.
В этом плане научные революции могут по своей значимости выходить далеко за рамки той конкретной области, где они произошли. Можно поэтому говорить о частнонаучных и общенаучных революциях, а в последнем случае – о специальнонаучных и общенаучных аспектах одной и той же революции.
Мы выделим и рассмотрим три вида научных революций, которые нередко тесно друг с другом связаны:
построение новых фундаментальных теорий, внедрение новых методов исследования, открытие новых миров.

1. НОВЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ
Построение новых фундаментальных теорий – это наиболее известный тип научных революций.
Давно принято говорить о революции, совершенной Коперником, или о ньютонианской революции.
Именно со сменой фундаментальных теоретических концепций связывал свое представление о революциях Т. Кун. И с этим нельзя не согласиться, ибо и теория относительности Эйнштейна, и квантовая механика знаменуют собой кардинальные сдвиги в нашем познании мира. При анализе перечисленных выше теоретических революций бросаются в глаза две основные особенности, которые мы уже отмечали для революций вообще.
Речь идет о центральных для той или иной области теоретических концепциях, определяющих в данный период лицо науки. ; – Революция касается не только специальнонаучдых представлений, но затрагивает мировоззренческие и методологические проблемы. .
Возникновение квантовой механики – это яркий пример общенаучной революции, ибо ее значение выходит далеко за пределы физики. Возьмем, к примеру, гуманитарные науки. Казалось бы, какая здесь может быть связь с миром элементарных частиц, где царят квантовоме-ханические законы?
Но вот небольшой отрывок из записей одного из крупнейших наших отечественных гуманитариев, М.М.Бахтииа: «Экспериментатор составляет часть экспериментальной системы ( в микрофизике). Можно сказать, что и понимающий составляет часть понимаемого высказывания, текста (точнее, высказываний, их диалога, входит в него как новый участник)».
Что это, как не отзвук квантовомеханических представлений?
На уровне аналогий или метафор они проникли и в гуманитарное мышление.
Глубину воздействия квантовой механики на наше мировосприятие трудно переоценить. В порядке иллюстрации обратим внимание на один из аспектов этого воздействия. Можно с уверенностью сказать, что человечество уже много тысячелетий практически или теоретически придерживается принципов элементаризма. Мы интуитивно уверены, что мир состоит из частей, что каждую вещь можно разложить на элементы, а затем из этих элементов собрать. Конечно, опыт биологии а...., противоречит, но жизнь воспринимается как очень специфическое явление, особенности которого никто не собирается обобщать.
Но вот мы открываем современный курс квантовой механики, написанный А.Садбери, и читаем: «Квантовая механика в принципе отрицает возможность описания мира путем деления его на части с полным описанием каждой отдельной части – именно зту процедуру часто считают неотъемлемой характеристикой научною прогресса».
Не значит ли это, что квантовая механика посягает на нашу тысячелетнюю интуицию, на наш здравый смысл?
Обеим выделенным выше характеристикам целиком отвечает дарвиновская революция.
Во-первых, очевидно, что эволюционная концепция занимает центральное место в биологии. Вот высказывание по этому поводу авторитетных современных биологов Н.В.Тимофеева-Ресовского, Н.Н.Воронцова и А.ВЛблокова: «Любое биологическое исследование оказывается оправданным лишь в том случае, если оно имеет более близкий или более далекий, но обязательно эволюционный «выход»».
Во-вторых, вряд ли следует доказывать огромное мировоззренческое воздействие концепции Дарвина, которая, помимо всего прочего, коренным образом изменила наши представления о месте человека в Природе.
Нельзя не остановиться на методологическом воздействии теории Дарвина, которая не только решительным образом повернула мышление большинства ученых в сторону эволюционизма, но и породила немало своих близнецов в других областях знания.
Примером может служить лингвистика.
«Законы, установленные Дарвином для видов животных и растений, писал в 1869 г. выдающийся лингвист А.Шлейхер, – применимы, по крайней мере в главных чертах своих, и к организации языков».
Дальнейшие рассуждения Шлейхера показывают, что теория Дар-вина выступает у него как метафорическая программа. Вспомним нашего канцелярского чиновника, попавшего в библиотеку. «Виды одного рода, – пишет Шлейхер, – у нас называются языками какого-либо племени; подвиды – у нас диалекты или наречия известного языка; разновидностям соответствуют местные говоры или второстепенные наречия; наконец, отдельным особям – образ выражения отдельных людей, говорящих на известных языках».
Примером частнонаучной революции может служить революция Дейписа II геоморфологии, которая не получила общскультурыого резонанса, что отнюдь не уменьшает ее значения для физической географии.
В рамках своей области теория Дейвиса имела далеко не только специальное, но и большое методологическое значение, ибо воспринималась как выступление против эмпиризма тогаапшей географии. «Ничто не кажется мне более очевидным, – писал Дейвис, – чем то, что география слишком долго страдала от неиспользования таких способов мышления, как воображение,-изобретение, дедукция и другие аналогичные методы, которые помогают найти поддающиеся проверке объяснения географических явлений».
Как мы уже сказали, построение новых теорий – это наиболее известный тин революции. Но существуют и другие принципиальные сдвига в науке, не менее значимые и по своим специальнонаучным, и по своим мировоззренческим последствиям.

2. НОВЫЕ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Новые методы, как отмечают сами ученые, часто приводят к далеко идущим последствиям – и к смене проблем, и к смене стандартов научной работы, и к появлению новых областей знания. Укажем хотя бы очевидные примеры:
появление микроскопа в биологии, оптического телескопа и радиотелескопа в астрономии, методов «воздушной» археологаи...
Изобретение микроскопа и распространение его в XVII в. с самого начала будоражили воображение современников. Хотя приборы были очень несовершенны, это было окно для наблюдения живой природы, которое позволило первым великим микроскопистам – Р.ГУку, Н.Грю, А.ван Левенгуку, М.Мальпиги – сделать 'их бессмертные открытия.
Оглядываясь на XVII в., известный историк биологии В.ВЛункевич назвал его эпохой «завоеваний микроскопа».
Он дает выразительный портрет психологического состояния Роберта Гука, охваченного ажиотажем новых исследований: «Нужно только представить себе человека умного, образованного, любознательного и темпераментного во всеоружии первого микроскопа, т.е. инструмента, которым почти никто до него не пользовался и который дает возможность открыть совершенно новый, никем до того не виданный и никому не ведомый мир; нужно только перевоплотиться в такого человека, чтобы не только представить себе ясно, но и почувствовать и настроение Гука, и торопливую пестроту его наблюдений. Он бросался на все, что можно поместить на столик под объектив микроскопа; пусть это будут кончик тоненькой иглы или острие бритвы, шерстяная, льняная или шелковая нить, крошечные стеклянные шарики, радугой играющие под линзой микроскопа, частички тонкого песка, осадок в моче, зола растений или кристаллики различных минералов – не важно: все это ново, интересно, полно неожиданностей, чревато возможностью засыпать мир тысячью маленьких открытий...»
На все это можно посмотреть и в более широком, принципиальном плане: разве нельзя историю биологии разбить на два этапа, разделенные появлением и внедрением микроскопа. Без микроскопа не было бы больших и фундаментальных разделов биологии (микробиологии, цитологии, гистологии...), во всяком случае в том виде, как они сейчас существуют.
Нечто аналогичное происходило и в геологии. Во второй половине XIX столетия применение микроскопа для исследования горных пород приводит к революционным изменениям в петрографии.
Вот как этот решительный сдвиг описывает выдающийся русский петрограф Ф.ЮЛевинсон-Лессинг в 1916 г.: «В зависимости от введения новых методов исследования или усовершенствования прежних и от успехов сопредельных областей знания все отрасли естествознания XIX столетия эволюционировали и продолжают эволюционировать. Вместе с приемами исследования расширяются и те проблемы, которые ставит себе данная наука, или появляются новые перспективы, возникают новые задачи – и физономия науки постепенно видоизменяется: то, что недавно еще было новым, оказывается уже устаревшим и заменяется новыми воззрениями, которых ожидает та же судьба. Этот процесс развития совершается в общем постепенно, но бывают моменты быстрого движения вперед, как бы скачки, аналогично явлению сальтации в общем процессе медленной эволюции органического мира. Таким значительным скачком в петрографии явилось введение микроскопического метода исследования. Быть может, нет другой науки, в которой можно было бы указать такой резкий перелом, как тот, который совершился в начале шестидесятых годов прошлого столетия в петрографии».
Нетрудно видеть, что речь идет не только о революции в петрографии, которую Левинсон-Лессинг оценивает как столь резкий перелом, что ему нет равных в других науках, – вопрос ставится шире: всю эволюцию естествознания XIX столетия автор ставит в зависимость от развития и усовершенствования методов исследования.
Во второй половине XX столетия начинается бурный подъем астрономии, связанный с появлением радиотелескопа. Ддя астрофизиков ситуация обновления очевидна.
«Революция в астрономии началась примерно в 1950 г., и с тех пор ее триумфальное шествие не прекращается», – считает американский астрофизик П.Ходж. Аналогичная оценка – у академика ВЛ.Гинзбурга: «Астрономия после второй мировой войны вступила в период особенно блистательного развития, в период «второй астрономической революции» (первая такая революция связывается с именем Галилея, начавшего использовать телескопы)... Содержание второй астрономической революции можно видеть в процессе превращения астрономии из оптической во всеволновую».
И здесь, как видите, периодизация связана с методами эмпирического исследования: первая революция – оптический телескоп, втораярадиотелескоп.
Перейдем к археологии. Один из самых смелых шагов был сделай ею во время первой мировой войны: шаг, который позволил археологу, как говорится, стать птицей – благодаря аэроплану и аэрофотосъемке, что привело к целому ряду необычных открытий и важных обобщений. С высоты открылись такие следы прошлого, наблюдать которые не могли и мечтать самые прозорливые наземные исследователи.
Известный английский археолог и востоковед Лео Дойель писал:
«Воздушная археология революционизировала науку изучения древностей, может быть, даже в большей степени, чем открытие радиоуглеродного метода датировки. По словам одного из ее основателей, вклад, внесенный воздушной разведкой в археологические изыскания, можно сравнить с изобретением телескопа в астрономии».
Здесь опять подчеркивается революционизирущая роль новых методов: радиоуглеродный метод датировки, методы аэрофотосъемки.
У нас нет возможности увеличивать количество примеров, но очевидно, что речь должна идти не только о методах наблюдения или эксперимента, но обо всем арсенале методических средств вообще.
Не меньшее значение, например, могут иметь методы обработки и систематизация эмпирических данных - вспомним хотя бы роль картографии для наук о Земле или роль статистических методов в социальных исследованиях... – Огромное революционизирующее значение имеет и развитие чисто теоретических методов – например, перевод естествознания на язык математического анализа.
Здесь надо вспомнить не только труды И.Ньютона, но и кропотливую работу Л.Эйлера, Ж-Л.Лагранжа, У.Р.Гамильтона и др. Без этой двухвековой подготовки невозможна была бы и эйнштейновская научная революция.
Вообще проникновение математических методов в новые области науки всегда приводит к. их революционной перестройке, к изменению стандартов работы, характера проблем и самого стиля мышления.
Но главное, что бросается в глаза и что хотелось бы подчеркнуть, если в нарисованной Т.Куном глобальной картине узловыми точками являются новые теоретические концепции, то в такой же степени можно организовать весь материал истории науки, включая и естествознание, и науки об обществе, вокруг принципиальных скачков в развитии методов. Качественная перестройка методического арсенала – это своеобразная координатная сетка, не менее удобная, чем перечень куновских парадигм.

3. ОТКРЫТИЕ НОВЫХ МИРОВ
Перейдем теперь к фактам другого типа. Обычно, характеризуя ту или иную науку, мы прежде всего интересуемся тем, что именно она изучает.
Это не случайно. Выделение границ изучаемой области или, иными словами, задание объекта исследования – это достаточно существенный наукообразующий параметр. Неудивительно, что возникновение новых дисциплин очень часто связано как раз с обнаружением каких-то ранее неизвестных сфер или аспектов действительности.
Не вызывает сомнений, что это тоже своеобразные научные революции, которые мы будем называть открытием новых миров. Перед исследователем в силу тех или иных обстоятельств открывается новая область непознанного, мир новых объектов и явлений, у которых нет еще даже имени. Далее в ход идет весь арсенал уже имеющихся средств, методов, теоретических представлений, исследовательских программ... Новой является сама область познания.
Простейший пример – великие географические открытия, когда перед изумленными путешественниками предстали новые земли, акватории, ландшафты, неведомые культуры...
Нельзя недооценивать роль этих открытий в истории европейской науки. Но не менее, а может быть, и более значимо появление в сфере научного изучения таких объектов, как
мир микроорганизмов и вирусов,
мир атомов и молекул,
„мир электромагнитных явлений,
мир элементарных частиц...
Список такого рода можно расширить и сделать более детальным.
Открытие явления гравитации,
открытие других галактик,
открытие кристаллов, открытие радиоактивности...
Все это принципиальные шаги в расширении наших предстадяе-ний о мире, которые сопровождались и соответствующими изменениями в дисциплинарной организации науки. И в такой же степени, как новые методы, новые миры тоже образуют своеобразную координатную сетку, позволяющую упорядочить и организовать огромный материал истории науки.
Следует подчеркнуть,
что открытие нового мира и определение его границ
это не одноактное событие.
Понимание того, что в поле зрения не отдельные интересные явления, а именно новый мир, занимает иногда целые годы. Но еще Т.Кун отмечал, что научные революции растянуты во времени.
Характерный пример – появление в науке такого нового мира, как вирусы. - В 1892 г. Д.И.Ивановский обнаруживает удивительное явление: способность возбудителя мозаичной болезни табака проходить сквозь фарфоровый фильтр, задерживающий бактерии. Метод фильтрования традиционен; исследователя отличает только исключительная тщательность в работе. Позднее, в 1899 г., результаты Д.И.Иваповского подтверждает М.Бейернпк, который и предложил для обозначения фильтрующегося инфекционного начала термин «вирус» (лат. virus – яд). Осознание того, что вирусы – это новый мир, дающий основание для выделения особого свода знаний – вирусологии, пришло позднее в связи с трудами Ф.Туорта (1915 г.) и Ф.д 'Эрелля (1917 г.). Иными словами, лишь через несколько десятилетий научного труда выяснилось, что перед нами целое семейство неклеточных форм жизни, насчитывающее сегодня в общей сложности около 800 видов.
Открытие новых миров – это вовсе не прерогатива естественных наук, аналогичный вклад сюда вносят и науки об обществе.
На это, к сожалению, обращают обычно гораздо меньшее внимание, хотя революционизирующее общекультурное значение таких открытий не вызывает сомнений.
Думается, например, что уже появление эйдосов Платона – это открытие нового мира, новой реальности, способ бытия которой вызывает обсуждение до сих пор.
Был обнаружен, в частности, фундаментальный факт: наряду с реальными геометрическими фигурами, которые могут быть нарисованы на песке, существуют еще какие-то другие, применительно к которым мы и формулируем свои теоремы. Нужна, вероятно, целая книга, чтобы проследить увлекательные перипетии дальнейшего развития этой мысли.
Но главное в развитии наук об обществе – это открытие прошлого человечества, открытие прошлого как особого мира и объекта познания.
Огромное общекультурное значение имела расшифровка Ж.Ф.Шампольоном египетской письменности. «Исследования Шампольона, – подчеркивает известный историк И.Г.Лившиц, комментируя труд последнего «О египетских иероглифах», – заложили основу новой науки, расширившей нашу историческую перспективу на целые тысячелетия и раскрывшей перед нами новый, почти совершенно неизвестный дотоле мир».
Нельзя не вспомнить в связи с этим слова Пушкина о Карамзине, имевшего в виду создание «Истории государства Российского»: «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Колумбом».
Сравнение удачно схватывает изоморфизм познавательных ситуаций: открытие прошлого вполне сопоставимо с открытием новых земель, культур и народов.
Революционным шагом вперед было и открытие Льюисом Морганом доисторического прошлого человечества. Сам Морган в предисловии к своему труду «Древнее общество» (1877) писал: «Глубокая древность существования человечества на земле окончательно установлена. Кажется странным, что доказательства этого были найдены только в последние тридцать лет и что современное поколение – первое, которое признало столь важный факт».
Современному человеку уже трудно оценить степень революционности этих открытий, трудно понять их кардинальное воздействие йа все мировосприятие ученых прошлого века. Неслучайно некоторые события из истории палеоантропологии сейчас воспринимаются как курьезные.
Вот один из таких курьезов, связанный с находкой черепа «неандертальского человека». Случай этот как весьма поучительный приводит в своей книге известный американский палеоантро-полог Д.Джохансон.
Найденный в 1856 г. в долине Неандера череп был гораздо толще, длиннее и уже, чем у современного человека, с массивными надбровными дугами. Находку начали энергично изучать немецкие анатомы.
«Этот череп принадлежал пожилому голландцу», – сказал д-р
Вагнер из Гёттингена.
«Нет, – заявил д-р Майер из Бонна, – это череп русского казака, который в погоне за отступающей армией Наполеона отбился от своих, забрел в пещеру и умер там». – Французский ученый Прюнер-Бей придерживался иного мнения: «Череп принадлежал кельту, несколько напоминающему современного голландца, с мощной физической, но низкой умственной организацией». '. – Окончательный приговор произнес знаменитый Рудольф Вир-хов. Он заявил, что все странные особенности неандертальца связаны нс с ею примитивностью, а с патологическими деформациями скелета, возникшими в результате перенесенного в детстве рахита, старческого артрита и нескольких хороших ударов по голове. Оставался еще вопрос о древности находки. Ученые пришли к единодушному мнению, что неандерталец, возможно, ходил по земле во времена Наполеона...
В основе данного курьеза лежало, конечно, отсутствие надежного метода датировки ископаемых остатков. Но поучительно^ и то, с каким трудом человеческое сознание осваивает и само представление о глубине прошлого, в которое ему предстоит проникнуть.

4. РЕВОЛЮЦИИ И ТРАДИЦИИ
Выше уже отмечалось, что революции как вид новаций выделяются не по особенностям своего генезиса, а исключительно по своей значимости, по характеру своего воздействия на дальнейшее развитие науки и культуры.
Поэтому механизмы революций и их отношение к традициям те же самые, что и в случае новаций вообще.
Покажем это на двух сравнительно простых примерах, первый из которых в равной степени можно рассматривать и как внедрение нового метода и как открытие нового мира.
Вот описание первых шагов в развитии радиоастрономии, представленное О.Струве и В.Зебергеом: «Радиоастрономия зародилась в 1931-1932 гг., когда в процессе экспериментов по исследованию высокочастотных радиопомех в атмосфере (высокочастотных для обычного радиовещания, но низкочастотных с точки зрения радиоастрономии) Янекий из лаборатории телефонной компании «Белл» обнаружил, что «полученные данные... указывают на присутствие трех отдельных групп шумов: группа 1 – шумы от местных гроз; 2 – шумы от далеких гроз и группа 3 – постоянный свистящий шум неизвестного происхождения»». Позднее Янекий выяснил, что неизвестные радиоволны приходят от центра Млечного Пути.
Для того чтобы стать революцией, новый метод должен был проникнуть в астрономию, но астрономы не обратили на работы Янского почти никакого внимания. Успеха добивался его последователь – радиоинженер Рибер, который построит около своего дома первый параболический радиотелескоп, изучал астрофизику и вступал в личные контакты с астрономами. Только публикация в 1940 г. первых результатов
Рибера послужила толчком к объединению усилий астрономов и радиоинженеров.
С аналогичной ситуацией мы сталкиваемся у истоков воздушной археологии.
Один из пионеров этого метода, Кроуфорд, считал датой его рождения 1922 г.
Решающий эпизод состоял в следующем: Кроуфорда попросили посмотреть несколько аэрофотоснимков, сделанных офицерами британских ВВС: военным показалось, что на снимках есть «что-то археологическое». Это «археологическое» было прежде всего древними межевыми валами, исследованием которых Кроуфорд тщетно пытался заниматься еще в юности. «Я хорошо помню, – писал он, – как все произошло. Кларк-Холл показал мне свои снимки. Они были покрыты прямоугольными белыми фигурами, которые сразу же напомнили мне то, что я тщетно пытался нанести на карту около десяти лет назад. Здесь, на этих нескольких фотографиях, был ответ на мучивший меня вопрос»,
Трудно заподозрить, военных и недостаточной традиционности. Очевидно, что они вовсе не собирались заниматься археологией. Археологические данные появляются на аэрофотосиимках столь же неожиданно. как космические источники радиоволн в исследованиях радиоинженера Янского. Традиционен был и Кроуфорд, когда узнал на фотоснимках давно знакомые ему в принципе объекты.
Все традиционны, и тем не менее происходит революция.
Все полностью соответствует уже рассмотренной нами схеме: побочные результаты, полученные в рамках одной традиции, подхватываются другой, которая точно стоит на страже.
Впрочем, иногда эта схема нарушается, и побочный результат фиксируется в той же самой традиции работы, коренным образом, однако, изменяя ее функции. Это имеет место тогда, когда побочный результат состоит в неожиданной невозможности реализовать привычный способ деятельности, привычный способ решения задачи.
Примером может служить открытие Д.И.Ивановского.
Изучая мозаичную болезнь табака и используя традиционный для тою времени метод фильтрования. Ивановский получает совершенно неожиданный результат: метод не срабатывает, тщательно отфильтрованный сок больного растения сохраняет свои заразные свойства. «Случай свободного прохождения заразного начала через бактериальные фильтры... – пишет Ивановский, – представлялся совершенно исключительным в микробиологии». Ивановский настолько поражен, что предполагает первоначально, что фильтруется не сам возбудитель, а яд, растворенный в соке больного растения.
Перед нами типичный случай побочного эффекта. Однако закрепление этого эффекта происходит в той же традиции, видоизменяя, разумеется, ее функции: метод фильтрования становится теперь методом обнаружения «фильтрующихся вирусов».

XII. ПРИРОДА ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ НАУЧНЫХ ОТКРЫТИЙ

Среди многообразных видов научных открытий особое место занимают фундаментальные открытия, изменяющие наши представления о действительности в целом, т.е. носящие мировоззренческий характер.

1. ДВА РОДА ОТКРЫТИЙ
А.Эйнштейн в свое время писал, что физик-теоретик «в качестве фундамента нуждается в некоторых общих предположениях, так называемых принципах, исходя из которых он может вывести следствия. Его деятельность, таким образом, разбивается на два этапа. Во-первых, ему необходимо отыскать эти принципы, во-вторых. развивать вытекающие из этих принципов следствия. Для выполнения второй задачи он основательно вооружен еще со школы. Следовательно, если для некоторой области и соответственно совокупности взаимосвязей первая задача решена, то следствия не заставят себя ждать. Совершенно иного рода первая из названных задач, т.е. установление принципов, могущих служить основой для дедукции. Здесь не существует метода, который мохно было бы выучить и систематически применять для достижения цели».
Мы будем заниматься главным образом обсуждением проблем, связанных с решением задач первого рода, но для начала уточним наши представления о том, как решаются задачи второго рода.
Представим себе следующую задачу. Имеется окружность, через центр которой проведены два взаимно перпендикулярных диаметра. Через точку А, находящуюся на одном из диаметров на расстоянии 2/3 от центра окружности О, проведем прямую, параллельную другому диаметру, а из точки В пересечения этой прямой с окружностью опустим перпендикуляр на второй диаметр, обозначив их точку пересечения через С. Нам необходимо выразить длину отрезка АС через функцию от радиуса.
Как мы будем решать эту школьную задачу?
Обратимся для этого к определенным принципам геометрии, восстановим цепочку теорем. При этом мы пытаемся использовать все имеющиеся у нас данные. Заметим, что раз проведенные диаметры взаимно нерпендикулярны, треугольник ОАС является прямоугольным. Величина ОА=2/Зr. Постараемся теперь найти длину второго катета, чтобы затем применить теорему Пифагора и определить длину гипотенузы АС. Можно попробовать использовать и какие-то другие методы. Но вдруг, внимательно посмотрев на рисунок, мы обнаруживаем, что ОАВС – это прямоугольник, у которого, как известно, диагонали равны, т.е. АС=ОВ. 0В же равно радиусу окружности, следовательно, без всяких вычислений ясно, что АС= r.
Вот оно – красивое и психологически интересное решение задачи.
В приведенном примере важно следующее.
Во-первых, задачи подобного рода обычно относятся к четко определенной предметной области. Решая их, мы ясно представляем себе, где, собственно, надо искать решение. В данном случае мы не задумываемся над тем, правильны ли основания Евклидовой геометрии, не нужно ли придумать какую-то другую геометрию, какие-то особые принципы, чтобы решить задачу. Мы сразу истолковываем ее как относящуюся к области Евклидовой геометрии.
Во-вторых, эти задачи необязательно стандартные, алгоритмические. В принципе их решение требует глубокого понимания специфики рассматриваемых объектов, развитой профессиональной интуиции. Здесь, следовательно, нужна некоторая профессиональная тренированность. В процессе решения задач такого рода мы открываем новый путь. Мы замечаем «вдруг», что изучаемый объект можно рассматривать как прямоугольник и вовсе не нужно выделять в качестве элементарного объекта для формирования правильного пути решения задачи прямоугольный треугольник.
Конечно, приведенная выше задача очень проста. Она нужна лишь для того, чтобы в целом очертить тип задач второго рода. Но среди таких задач существуют и неизмеримо более сложные, решение которых имеет большое значение для развития науки.
Рассмотрим, например, открытие новой планеты Леверье и Адам-сом. Конечно, это открытие – большое событие в науке, тем более если учесть, как оно было сделано:
сначала были обсчитаны траектории планет;
потом было обнаружено, что они не совпадают с наблюдаемыми; – затем было высказано предположение о существовании новой планеты;
потом навели телескоп в соответствующую точку пространства и... обнаружили там планету.
Но почему это большое открытие можно отнести только к открытиям второго рода?
Все дело в том, что оно было совершено на четком фундаменте уже разработанной небесной механики.
Хотя задачи второго рода, конечно, можно подразделять на подклассы различной сложности, Эйнштейн был прав, отделяя их от фундаментальных проблем.
Ведь последние требуют открытия новых фундаментальных принципов, которые не могут быть получены какой-либо дедукцией из существующих принципов.
Конечно, между задачами первого и второго рода существуют промежуточные инстанции, но мы не будем их здесь рассматривать, а перейдем сразу к задачам первого рода.
Таких проблем возникало перед человечеством в общем-то не так уж много, но решения их всякий раз означали громадный прогресс в развитии науки и культуры в целом. Они связаны с созданием таких фундаментальных научных теорий и концепций, как геометрия Евклида гелиоцентрическая теория Коперника, классическая механика Ньютона, геометрия Лобачевского, генетика Менделя, теория эволюции Дарвина, теория относительности Эйнштейна, квантовая механика, структурная лингвистика.
Все они характеризуются тем, что интеллектуальная база, на которой они создавались, в отличие от области открытий второго рода никогда не являлась строго ограниченной.
Если говорить о психологическом контексте открытий разных «'ы^^, то, вероятно, он одинаков. – В самом поверхностном виде его можно охарактеризовать как непосредственное видение, открытие в полном смысле этого слова. Человек, как считал Декарт, «вдруг» видит, что проблему нужно рассматривать именно так, а не иначе.
Далее следует заметить, что открытие никогда не бывает одноактным, а носит, так сказать, «челночный» характер. Сначала присутствует некое ощущение идеи; потом она проясняется путем выведения из нее определенных следствий, которые, как правило, уточняют идею; затем из новой модификации выводятся новые следствия и т.д.
Но в гносеологическом плане открытия первого и второго родов различаются радикальнейшим образом.

2. ИСТОРИЧЕСКАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ОТКРЫТИЙ
Попытаемся представить себе решение задач первого рода.
Выдвижение новых фундаментальных принципов всегда связывалось с деятельностью гениев, с озарением, с какими-то тайными характеристиками человеческой психики.
Великолепным подтверждением такого восприятия этого рода открытий является борьба ученых за приоритет. Сколько было в истории острейших ситуаций во взаимоотношениях между учеными, связанных с их уверенностью в том, что никто другой не мог получить достигнутых ими результатов.
Например, известный социалист-утопист Ш.Фурье претендовал на то, что он раскрыл природу человека, открыл, как надо устроить общество, чтобы в нем не было никаких социальных конфликтов. Он был убежден, что если бы родился раньше своего времени, то помог бы людям решить все их проблемы без войн и идеологических конфронтаций. В этом смысле он связывал свое открытие со своими индивидуальными способностями.
Как же все-таки появляются фундаментальные открытия? В какой мере их осуществление связано с рождением гения, проявлением его уникального дарования?
Обращаясь к истории науки, мы видим, что такого рода открытия действительно осуществляются незаурядными людьми. Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что многие из них делались независимо друг от друга несколькими учеными практически в одно время.
Н.ИЛобачевский, Ф.Гаусс, Я.Больяи, не говоря уже о математиках, которые развивали основы такой геометрии с меньшим успехом, т.е. целая группа ученых, практически одновременно пришли к одним и тем же фундаментальным результатам. Две тысячи лет люди бились над этой проблемой пятого постулата геометрии Евклида, и «вдруг», в течение буквально 10 лет, ее разрешает сразу десяток людей.
Ч.Дарвин впервые обнародовал свои идеи об эволюции видов в докладе, прочитанном в 1858 г. на заседании Линнеевского общества в Лондоне. На этом же заседании выступил и Уоялес с изложением результатов исследований, которые по существу совпадали с дарвиновскими.
Специальная теория относительности носит, как известно, имя А.Эйнштейна, который изложил ее принципы в 1905 г. Но в том же 1905 г. подобные результаты были опубликованы А.Пуанкаре.
Совершенно удивительно переоткрытие менделевской генетики в 1900 г. одновременно и независимо друг от друга Черма-ком, Корренсом и де Фризом.
Подобных ситуаций можно найти в истории науки огромное количество.
И коль скоро дело обстоит так, что фундаментальные открытия делаются почти одновременно разными учеными, то, следовательно, имеется их историческая обусловленность.
В чем же она в таком случае заключается?
Пытаясь ответить на этот вопрос, сформулируем следующее общее положение.
Фундаментальные открытия всегда возникают в результате решения фундаментальных проблем.
Прежде всего обратим внимание на то, что, когда мы говорим о фундаментальных проблемах, мы имеем в виду такие вопросы, которые касаются наших общих представлений о действительности, ее познании, о системе ценностей, руководящей нашим поведением. Фундаментальные открытая часто трактуются как решения частных задач и не связываются с какими-либо фундаментальными проблемами.
Скажем, на вопрос, как была создана теория Коперника, отвечают, что исследования показывали несоответствие наблюдений и тех предсказаний, которые делались на базе птолемеевской геоцентрической системы, и поэтому возник конфликт между новыми данными и старой теорией.
На вопрос, как была создана неевклидова геометрия, дается такой ответ: в результате решения проблемы доказательства пятого постулата геометрии Евклида, который никак не могли доказать.

3. ГЕЛИОЦЕНТРИЧЕСКАЯ СИСТЕМА КОПЕРНИКА
Посмотрим с этих позиций на особенности процесса фундаментальных открытий, начав наш анализ с изучения истории создания гелиоцентрической системы мира.
Представление Коперниковой системы мироздания как возникшей из-за несоответствия астрономических наблюдений геоцентрической модели мира Птолемея не соответствует историческим фактам.
Во-первых, система Коперника вовсе не описывала наблюдаемые данные лучше, чем птолемеевская система. Кстати, именно поэтому ее отвергали философ Ф.Бэкон и астроном Т.Браге.
Во-вторых, даже если допустить, что птолемеевская модель имела какие-то расхождения с наблюдениями, нельзя отвергнуть и ее возможности справиться с этими расхождениями. Ведь поведение планет представлялось в этой модели с помощью тщательно разработанной системы эпициклов, которая могла описывать сколь угодно сложное механическое движение. Иными словами, никакой проблемы согласования движения планет по птолемеевской системе с эмпирическими данными просто не существовало.
Но как же тогда могла возникнуть и тем более утвердить себя система Коперника?
Чтобы понять ответ на этот вопрос, нужно осознать суп. мировоззренческих новшеств, которые она несла с собои.
Во времена Коперника господствовало теологизированное аристотелевское представление о мире. Суть его заключалась в следующем.
Мир создан Богом специально для человека. Для человека создана и Земля как место его обитания, помещенное в центр мироздания. Вокруг Земли движется небесный свод, на котором расиоложеыы все звезды, планеты, а также сферы, связанные с перемещением Солнца и Луны. Весь небесный мир предназначен для того, чтобы обслуживать земную жизнь людей.
В соответствии с этой установкой, весь мир делится на
подлунный (земной) и надлунный (небесный).
Подлунный мир – это бренный мир, в котором живет каждый
отдельный смертный человек. – Небесный мир – это мир для человечества вообще, вечный мир. II котором действуют свои законы, отличные от земных. – В земном мире справедливы законы аристотелевской физики,
согласно которой все движения осуществляются в результате
непосредственного воздействия каких-то сил. – В небесном мире все движения осуществляются по круговым орбитам (система эпициклов) без воздействия каких-либо сил.
Коперник радикально изменил эту общепринятую картину мира.
Он не просто поменял местами Землю и Солнце в астрономической схеме, но
изменил место человека в мире, поместив его на одну из планет, перепутав земной и небесный миры.
Разрушительный характер идей Коперника был ясен всем. Протестантский лидер МЛютер, который к астрономии не имел никакого отношения, высказался в 1539 г. по поводу учения Коперника следующим образом: «Дурак хочет перевернуть вверх дном все искусство астрономии. Но, как указывает Священное писание, Иисус Навин велел остановиться Солнцу, а не Земле».
Могла ли какая-то незначительная причина вызвать столь новые радикальные идеи?
Что человек делает, когда ему и палец попадает запопа? Он, конечно, пытается вытащить занозу, подлечить палец. Но если началась гангрена, тогда он не пожалеет и целой руки.
Проблемы точного описания наблюдаемых траекторий планет, как уже говорилось, не могли быть основанием для столь смелых и решительных действий.
Также, следует иметь в виду, что астрономия того времени содержала и немалые возможности для довольно существенных новаций. Так, Тихо Браге, решая астрономические проблемы, связанные с усовершенствованием расчетов траекторий планет, предложил в полном соответствии с традиционным мировоззрением новую систему, в которой вокруг Земли вращалось Солнце, а вокруг Солнца – все остальные планеты.
Зачем же Копернику понадобилось выдвигать свои идеи? По-видимому, он решал какую-то свою фундаментальную проблему.
Что это была за проблема?
И Птолемей, и Аристотель, и Коперник исходили из того, что в небесном мире все движения происходят по окружностям.
Вместе с тем, еще в античности была высказана глубокая мысль, что природа в принципе проста. Эта мысль стала со временем одним из фундаментальных принципов познания действительности.
Вместе с тем наблюдательная астрономия обнаружила к тому времени следующее. Хотя птолемеевская модель мира обладала возможностями сколь угодно точного описания любой траектории, для этого было необходимо постоянно изменять количество эпициклов (сегодня – одно количество, завтра – другое). Но в таком случае получалось, что планеты вовсе и не двигаются по эпициклам. Получается, что эпициклы не отражают реальных движений планет, а являются просто математическим приемом описания этого движения.
Кроме того, по системе же Птолемея получалось, что для описания траектории одной планеты надо вводить огромное число эпициклов. Усложненная астрономия плохо выполняла свои практические функции. В частности, было очень трудно вычислить даты религиозных праздников. Эта трудность настолько четко осознавалась в то время, что даже сам папа римский счел необходимым произвести реформы в астрономии.
Коперник увидел, что два фундаментальных мировоззренческих принципа его времени – принцип движения небесных тел по кругу и
принцип простоты природы явно не реализуются в астрономии.
Решение этой фундаментальной проблемы и привело с1» к великому открытию.

4. ГЕОМЕТРИЯ ЛОБАЧЕВСКОГО
Перейдем к анализу другого открытия – открытия неевклидовой геометрии. Попытаемся показать, что и здесь речь шла о фундаментальной проблеме. Рассматривая этот пример, мы выясним ряд других важных моментов истолкования фундаментальных открытий.
Создание неевклидовой геометрии обычно представляется в виде решения известной проблемы пятого постулата геометрии Евклида.
Эта проблема заключалась в следующем.
Основу всей геометрии, как это следовало из системы Евклида, представляли пять следующих постулатов:
1) через две точки можно провести прямую, и притом только одну;
2) любой отрезок может быть продолжен в любые стороны до бесконечности:
3) из любой точки как из центра можно провести окружность любою радиуса;
4) все прямые углы равны:
5) две прямые, пересеченные третьей, пересекутся с той стороны, где сумма внутренних односторонних углов меньше 2d.
Уже во времена Евклида стало ясно, что пятый постулат слишком сложен по сравнению с другими исходными Положениями его геометрии. Другие положения казались очевидными. Именно из-за их очевидности они рассматривались как постулаты, т.е. как то, что принимается без доказательств. Вместе с тем еще Фалес доказал равенство углов при основании равнобедренного треугольника, т.е. положение, значительно более простое, чем пятый постулат. Отсюда ясно, почему к этому постулату всегда относились с подозрением и пытались представить его теоремой. И у самого Евклида геометрия строилась так, что сначала доказывались те положения, которые не опираются на пятый постулат, а потом уже этот постулат использовался для развертывания содержания геометрии.
Интересно то, что пятый постулат геометрии Евклида стремились доказать как теорему, сохраняя при этом убежденность в его истинности, буквально все крупные математики вплоть до Н.И.Лобачевского, Ф.Гаусса и Я.Больяи, которые в конце концов и решили проблему. Их решение складывается из следующих моментов:
пятый постулат геометрии Евклида действительно является постулатом, а не теоремой;
можно построить новую геометрию, принимая все Евклидовы постулаты, кроме пятого, который заменяется его отрицанием, т.е., например, утверждением, что через точку, лежащую вне прямой, можно провести бесконечное число прямых, параллельных данной:
В результате такой замены и была построена неевклидова геометрия.
Поставим теперь следующие вопросы.
Можно ли считать, что только стремление доказать пятый постулат привело к созданию неевклидовых геометрий?
Почему в течение двух тысячелетий ни у кого не возникало даже мысли о возможности построения неевклидовой геометрии?
Чтобы ответить на эти вопросы, обратимся к истории пауки.
До Лобачсвского, Гаусса, Больян па Еиклидопу геометрию смотрели как на идеал научного знания.
Этому идеалу поклонялись буквально все мыслители прошлого, считавшие, что геометрическое знание в изложении Евклида является совершенным. Оно представлялось образцом организации и доказательности знания.
У Канта, например, идея единственности геометрии была органической частью его философской системы. Он считал, что Евклидово восприятие действительности является априорным. Оно есть свойство нашего сознания, и потому мы не можем воспринимать действительность иначе.
Вопрос о единственности геометрии был не просто математическим вопросом.
Он носил мировоззренческий характер, был включен в культуру.
Именно по геометрии судили о возможностях математики, об особенностях се объектов, о стиле мышления математиков и даже о возможностях человека иметь точное, доказательное знание вообще.
Откуда же тогда возникла сама идея возможности различных геометрий?
Почему Н.И.Лобачевский и другие ученые смогли прийти к решению проблемы пятого постулата?
Обратим внимание на то обстоятельство, что время создания цр^»»»довых геометрий было кризисным с точки зрения решения проблемы пятого постулата Евклида. Хотя математики занимались этой проблемой в течение двух тысячелетий, у них при этом не возникало никаких стрессовых ситуаций по поводу того, что она так долго не решается. Они думали, видимо, так:
геометрия Евклида – это великолепно построенное здание; – правда, в ней имеется некоторая неясность, связанная с пятым постулатом, однако в конце концов она будет устранена.
Проходили, однако, десятки, сотни, тысячи лет, а неясность не устранялась, но это никого особенно не волновало. По-видимому, логика здесь могла быть такая: истина одна, а ложных путей сколько угодно. Пока не удастся найти правильное решение проблемы, по оно. несомненно, будет найдено. Утверждение, содержащееся в пятом постулате, будет доказано и станет одной из теорем геометрии.
Но что же случилось в начале XIX в.?
Отношение к проблеме доказательства пятого постулата существенно меняется. Мы видим целый ряд прямых заявлений по поводу весьма неблагополучного положения в математике в связи с тем, что никак не удается доказать столь злополучный постулат.
Наиболее интересным и ярким свидетельством этого является письмо Ф.Больяи его сыну Я.Больяи, который стал одним из создателей неевклидовой геометрии. «Молю тебя, – писал отец, – не делай только и ты попыток одолеть теорию параллельных линий; ты затратишь на это все время, а предложения этого вы не докажете все вместе. Не пытайся одолеть теорию параллельных линий ни тем способом, который ты сообщаешь мне, ни каким-либо другим. Я изучил все нуги до конца; я не встретил ни одной идеи, котрой бы я не разрабатывал. Я прошел весь беспросветный мрак этой ночи, и всякий светоч, всякую радость жизни я в ней похоронил. Ради Бога, молю тебя, оставь эту материю, страшись ее не меньше, нежели чувственных увлечений, потому что и она может лишить тебя всего твоего времени, здоровья, покоя, всего счастья твоей жизни. Этот беспросветный мрак может потопить тысячи ньютоновских башен. Он никогда не прояснится на земле, и никогда несчастный род человеческий не будет владеть чем-либо совершенным даже в геометрии».
Почему такая реакция возникает только в начале XIX в.?
Прежде всего потому, что в это время проблема пятого постулата перестала быть частной, которую можно и не решать. В глазах Ф.Больяи она предстала как целый веер фундаментальных вопросов.
Как вообще должна быть построена математика? – Может ли она быть построена на действительно прочных
основаниях?
Является ли она достоверным знанием? – Является ли она вообще логически прочным знанием?
Такая постановка вопроса была обусловлена не только историей развития исследований, связанных с доказательством пятого постулата. Она определялась развитием математики в целом, в том числе ее использованием в самых различных сферах культуры.
Вплоть до XVII в. математика находилась в зачаточном состоянии. Наиболее разработанной была геометрия, были известны начала алгебры и тригонометрии. Но затем начиная с XVII в. математика стала бурно развиваться, и к началу XIX в. она представляла довольно сложную и развитую систему знаний.
Прежде всего под влиянием потребностей механики были созданы дифференциальное и интегральное исчисления.
Значительное развитие получила алгебра. В математику органично вошло понятие функции (активно использовалось большое количество различных функций во многих разделах физики).
Сложилась в достаточно целостную систему теория вероятности. – Сформировалась теория рядов.
Таким образом, математическое знание выросло не только количественно, но и качественно. Вместе с тем появилось большое число понятий, которые математики не умели истолковать.
Например, алгебра несла с собой определенное представление о числе. Положительные, отрицательные и мнимые величины бьши в равной мере ее объектами. Но что такое отрицательные или мнимые числа, этого никто не знал вплоть до начала XIX в. – Не было ясного ответа и на более общий вопрос: что вообще есть число?
А что такое бесконечно малые величины? – Как можно обосновать операции дифференцирования, интегрирования, суммирования рядов? – Что представляет собой вероятность?
В начале XIX в. никто не мог ответить на эти вопросы.
Короче говоря, в математике к началу XIX в. сложилась в целом сложная ситуация.
С одной стороны, эта область науки интенсивно развивалась
и находила ценные приложения, – с другой – она покоилась на очень неясных основаниях.
В такой ситуации по-другому была воспринята и проблема пятого постулата геометрии Евклида.
Трудности истолкования новых понятий можно было понять так: то, что неясно сегодня, станет ясным завтра, когда соответствующая область исследований получит достаточное развитие, когда будет сосредоточено достаточно интеллектуальных усилий для решения проблемы. Проблема пятого постулата существует, однако, уже два тысячелетия. И до сих пор у нее нет решения.
Может; быть, эта проблема устанавливает некий эталон, для истолкования современного состояния математики и уяснения того, что есть математика вообще?
Может оыть, тогда математика – это вовсе и не точное знание?
В свете таких вопросов проблема пятого постулата перестала быть частной проблемой геометрии.
Она превратилась в фундаментальную проблему математики. Этот анализ дает нам еще одно подтверждение той идеи, что фундаментальные открытия суть решения фундаментальных проблем.
Он показывает также, что фундаментальными проблемы становятся в рамках культуры, т.е., иначе говоря, фундаментальность исторически обусловлена.
Но в рамках культуры не только формируются фундаментальные проблемы, в них, как правило, подготавливаются и многие компоненты их решения. Отсюда становится ясным, почему такие проблемы решаются именно в данный момент, а не в какое-либо иное время.
Рассмотрим опять же в связи с этим процесс создания неевклидовой геометрии. Обратим внимание на следующие интересные фрагменты истории исследований в этой области.
Доказательства пятого постулата Евклида проводились на протяжении двух тысячелетий, но при этом они считались задачей второю рода, т.е. постулат представлялся теоремой Евклидовой геометрии. Это была задача с четко фиксируемым фундаментом для ее разрешения.
Однако во второй половине XVIII в. появляются исследования, в которых высказывается мысль о неразрешимости данной проблемы. В 1762 г. Кюгель, публикуя обзор исследований этой проблемы, приходит к выводу, что Евклид был, по-видимому, прав, считая пятый постулат именно постулатом.
Независимо от того, как относился к своему выводу Кюгель, его вывод был очень серьезным, так как провоцировал следующий вопрос: если пятый постулат геометрии Евклида действительно является постулатом, а не теоремой, то что же такое постулат? Ведь постулатом считалось положение очевидное, а потому не требующее доказательства. Но подобный вопрос уже не являлся вопросом второго рода. Он представлял уже метавопрос, т.е. выводил мысль на философско-методологический уровень.
Итак, проблема пятого постулата геометрии Евклида начинала порождать совсем особый род размышлений.
Перевод этой проблемы на мстауровсиь придал ей мировоззренческое звучание.
Она перестала быть проблемой второго рода.
Другой исторический момент. Весьма любопытными представлю ются исследования, проводившиеся во второй половине XVIII в. Ламбертом и Саккери. Об этих исследованиях знал Кант, который н случайно говорил о гипотетическом статусе геометрических положений Если вещи-в-себе характеризуются геометрически, то почему бы им ставил вопрос Кант, не подчиняться какой-либо иной геометрии, отлич ной от Евклидовой? Ход рассуждений Канта был навеян идеями абстрактной возможности неевклидовых геометрий, которые высказывались Ламбертом и Саккери.
Саккери, пытаясь доказать пятый постулат геометрии Евклида в качестве теоремы, т.е. смотря на него как на проблему ординарную использовал способ доказательства, называемый «доказательством от противного».
Ход рассуждений Саккери был, вероятно, следующим. Если мы примем вместо пятого постулата утверждение, ему противоположное, соединим его со всеми другими утверждениями Евклидовой геометрии и, выводя следствия из такой системы исходных положений, придем к противоречию, то тем самым мы докажем истинность именно пятого постулата.
Схема этого рассуждения очень проста. Может быть либо А, либо не-Д, и, если все остальные постулаты истинны и мы допускаем не-А, а получаем ложь, значит, истинно именно А.
Используя этот стандартный прием доказательства, Саккери стал развертывать систему следствий из своих предположений, стремясь обнаружить их противоречивость. Таким образом он вывел около 40 теорем неевклидовой геометрии, по противоречий не обнаружил.
Как же он оценил складывающуюся ситуацию? Считая пятый постулат геометрии Евклида теоремой (т.е. задачей второго рода), он просто заключил, что в его случае метод «доказательства от противного» не работает. Итак, смотря на эту проблему как на проблему второго п^»я. он, имея б руках новую геометрию, не смог правильно истолковать ситуацию.
Отсюда следуют два вывода:
во-первых, в определенном смысле новая геометрия появилась в культуре уже до того, как была открыта неевклидова геометрия.
во-вторых, именно верная оценка проблемы пятого постулата, т.е. трактовка ее как проблемы первого, а не второго рода, позволила Н.И.Лобачевскому, Ф.Гауссу и Я.Больяи прийти к решению проблемы и создать неевклидову геометрию. Надо было понять саму возможность создания таких геометрий. Саккери допускал ее лишь как логическую, сделав конструктивный шаг в решении проблемы евклидовского постулата в традиционном стиле. Но он вовсе не рассматривал ее всерьез. Как и вслед за ним Кант, считавший, что неевклидовы геометрии , невозможны, хотя и логически допустимы.
Таким образом, история не только подготавливает проблему, но и во многом определяет направление и возможность ее решения.
Рассмотрим в таком ракурсе коперниканскую революцию.
Как хорошо известно, вовсе не Коперник открыл гелиоцентрическую систему. Ее создал Аристарх еще в античности. Может быть, Коперник не знал об этом? Да ничего подобного! Он знал и ссылался на Аристарха.
Но тогда почему же говорят о коперникаиской?
Дело в том, что Коперник перенес уже известную модель в совершенно новую культурную среду, поняв, что с ее помощью можно решить целый ряд проблем. В этом как раз и заключалась суть его революции, а вовсе не в создании гелиоцентрической системы.

5. ОТКРЫТИЕ МЕНДЕЛЯ
Рассмотрим теперь вопрос о культурной подготовке открытий на примере открытия Менделя.
В этом открытии присутствуют не только так называемые законы Менделя, представляющие эмпирические закономерности, о которых обычно говорят, но и система очень важных теоретических положений, которая, по сути дела, и определяет значимость открытия Менделя.
Более того, эмпирические закономерности, установление которых приписывается Менделю, вовсе и не были им установлены. Они были известны еще до него и изучались Сажрэ, Найтом, Нодсном. Мсидсль, сибсшсппи, «ильки уточнил их.
Существенно и то, что его открытие имело методологическое значение. Для биологии оно давало не только новую теоретическую модель, но и систему новых методологических принципов, с помощью которых можно было Изучать очень сложные явления жизни.
Мендель предположил наличие некоторых элементарных носителей наследственности, которые могут свободно комбинироваться при слиянии клеток в процессе оплодотворения. Именно это комбинирование зачатков наследственности, которое осуществляется на клеточном уровне, дает различные типы наследственных структур.
Такая теоретическая модель включает в себя ряд очень важных идей.
Во-первых – это выделение элементарных носителей на уровне клетки.
-Обосновывая такое выделение, Мендель опирался, очевидно, на теорию клеточного строения живого вещества. Она была очень важной для пего. Мендель познакомился с основными ее положениями в курсе лекций Унгера в Венском университете. Унгер был одним из новаторов использования физико-химических методов в исследовании живого. При этом он считал, что эти исследования должны доходить до уровня клетки. – Во-вторых, Мендель считал, что законы, управляющие носителями наследственности, столь же определенны, как и законы, которым подчиняются физические явления.
Очевидно, здесь Мендель исходил из общей мировоззренческой установки, которая глубоко укоренилась в культуре того времени, т.е. установки о закономерности природы, которая распространялась и на явления наследственности.
В-третьих, Мендель реализовывал в своих исследованиях общий идеал физического познания мира, согласно которому следует выявить элементарный объект, найти законы управляющие его поведением и потом, опираясь на эта знания конструировать более сложные процессы, описывая и объясняя их особенности.
В-четвертых, Мендель предположил, что законы; управляющие его элементарными носителями, суть вероятностные законы. Для 1865 г., в котором он опубликовал свое открытие, это была очень новая идея. Ведь именно в то время вероятностные представления начали вводиться в физику. Чуть раньше – в 30-х годах – исрояпюстное описание явлений действительности вошло в культуру благодаря работам Кетле по социальной статистике. Мендель заимствовал идеи вероятностного описания именно из социальной статистики.
Кроме того, Мендель предполагал, что его теория позволит объяснить наследственность лишь в том случае, если она будет подтверждена опытом. Это было очень важно, тем более что в науке того времени явления жизни, как и многие другие явления, объяснялись спекулятивным образом.
Но как могло быть произведено сопоставление
этой теории с опытом в биологии?
Для Менделя здесь возникла новая проблема. Сопоставление должно было осуществляться на базе статистической обработки элементарных данных. Именно неумение обрабатывать статистический материал, по мнению Менделя, не позволило, например, Нодену установить правильные количественные соотношения в расщеплении признаков.
Наконец, надо отметать, что менделевский экспериментальный подход в биологии был спланирован на очень длинное время. Сам Мендель проводил эксперименты около десяти лет, реализуя заранее намеченную программу исследований.
Успех его экспериментов был связан прежде всего с выбором материала. Менделевские законы наследственности очень просты, но проявляются фактически на небольшом количестве биологических объектов. Одним из таких объектов является горох, для которого к тому же надо было выбрать чистые линии. Этим отбором Мендель занимался два года. Он четко представлял себе, следуя физическому идеалу, что объект, который он выбирает, должен быть простым, полностью контролируемым во всех своих изменениях. Только тогда и можно установить точные законы. Конечно, Мендель не представлял наверняка всех деталей, которые он получит в будущем.
Но несомненно то, что все его исследования были четко спланированы и опирались на систему теоретических взглядов о закономерностях наследования.
Он принципиально не мог сделать и одного шага по этому пути, если бы у него не было заранее достаточно разработанных теоретических идей.
Таким образом, открыто Менделя включает в себя не просто обнаружение совокупности эмпирических закономерностей, которые были им не столько открыты, сколько уточнены.
Главное – в том, что Мендель впервые построил теоретическую модель явлений наследственности, которая опиралась на выделение ее элементарных носителей, подчиняющихся вероятностным законам.
Особого внимания заслуживает сама система идей методологического характера, связанных с оценкой роли в науке статистики, вероятности и планпропання эмпирических нсслсдопанин.
Открытие Менделя не было случайным.
Оно, ках и другие фундаментальные открытия, обусловлено особенностями кулыуры его времени, как европейской, так и национальной.
Но почему это иыдающееея открытие было сделано именно Менделем-монахом и почему именно в Моравии, по существу периферии Австрийской империи?
Попробуем ответить на эти вопросы.
Мендель бьи монахом августинианского монастыря в Брио, который сосредоточил в своих стенах множество мыслящих и образованных людей. Так, настоятель монастыря Ф.Ц.Напп считается выдающимся деятелем моравской культуры. Он активно содействовал развитию образования в своем крае, интересовался естествознанием и занимался, в частности, проблемами селекции.
Среди монахов этого монастыря был Т.Братранек, ставший впоследствии ректором Краковского университета. Братранека привлекали натурфилософские представления Гете, и он писал работы, в которых ставлял эволюционные идеи Дарвина и великого немецкого поэта.
Еще один монах этого монастыря – М.Клацель страстно увле-, кался учением Гегеля о развитии. Он интересовался закономерностямя образования растительных гибридов, проводил опыты с горохом. Именно от него Мендель унаследовал участок для своих опытов. За свои либеральные взгляды Клацель был изгнан из монастыря и уехал в Америку.
В монастыре проживал и П.Кржижковский, реформатор церковной музыки, впоследствии ставший учителем известного чешского композитора Л.Яначека.
Мендель с детства проявлял большие способности в изучении паук. Стремление получит), хорошее обра:юианис и избавиться от тяжелых материальных забот привело его в 1843 г. в монастырь. Здесь, изучая богословие, он вместе с тем проявил интерес к земледелию, садоводству, виноградарству. Стремясь получить систематические знания в этой области, он слушал лекции по этим предметам в философском училище в городе Брно. Еще совсем молодьм человеком Мендель преподавал латинский, греческий и немецкий языки, а также курс математики и геометрии в гимназии города Зноймо. С 1851 по 1853 г. Мендель изучал естественные науки в Венском университете, а с 1854 г., в течение 14 лет, преподавал в училище физику и природоведение.
В своих письмах он часто называл себя физиком, проявляя большую привязанность к этой науке. До конца своей жизни он сохранял «ее к различным физическим явлениям. Но в особенности его занимали проблемы метеорологии. Когда его и «брали пбб.пом мопасгы-ря, у него уже не было времени проводить свои биологические опыты, к тому же у него ухудшилось зрение. Но он до самой смерти занимался метеорологическими исследованиями и при этом особенно увлекался их статистической обработкой.
Уже эти факты из жизни Менделя дают нам представление о том, почему Мендель-монах смог сделать научное открытие. Но почему это открытие произошло именно в Моравии, а не, скажем, в Англии или Франции, которые являлись в то время несомненными лидерами в развитии науки?
Во время жизни Менделя Моравия была частью Австрийской империи. Ее коренное население подвергалось сильным притеснениям, а габсбургские монархи не были заинтересованы в развитии моравской культуры. Но Моравия была чрезвычайно благоприятной страной для развития сельского хозяйства. Поэтому в 70-е годы XVIII в. габсбургская правительница Мария Терезия, проводя экономические реформы, повелела организовать в Моравии сельскохозяйственные общества. Чтобы больше собирать продукции с земли, всем, кто ведет хозяйство, предписывалось даже сдавать экзамены по основам сельскохозяйственных наук.
В результате в Моравии стали создаваться сельскохозяйственные школы, началось развитие сельскохозяйственных наук. В Моравии сложилась весьма значительная концентрация обществ сельскохозяйственного профиля. Их было, пожалуй, больше, чем в Ашлии. Именно в Моравии «первые заговорили о селекнноннон науке, которая внедрялась и в практику. Уже в 20-е годы XIX в. в Моравии местные селекционеры активно используют метод гибридизации для выведения новых пород животных и особенно новых сортов растений. Проблемы селекционной науки колоссально обострились как раз на рубеже XVIII и XIX вв., поскольку бурный рост промышленности и городского населения требовал интенсификации сельскохозяйственного производства.
В этой обстановке раскрытие законов наследственности имело большое практическое значение. Проблема эта остро стояла и в теоретической биологии. Ученые XIX в. довольно много знали и о морфологии, и о физиологии живого. Благодаря теории естественного отбора Ч.Дарвина удалось понять сущность процесса эволюции жизни на Земле, Однако законы наследственности оставались непознанными.
Иными словами, создалась явно выраженная проблемная ситуация фундаментального характера.
Замечательные и даже во многом удивительные результаты, полученные Менделем, также коренились в культуре того времени.
В 1)1ом смысле особенно показательна идея вероятностного характера законов наследственности. Она была заимствована Менделем из социальной статистики, которая благодаря прежде всего работам А.Кетле привлекала в то время к себе всеобщее внимание. Расширяющаяся в то время практика статистической обработки эмпирического материала как в социальной статистике, так и в физике, несомненно, способствовала ее распространению на область явлений жизни.
Вместе с тем стремление выделить элементарные единищд наследования и на основании их взаимодействия объяснить особенности процесса наследования в целом представляло явное следование физической методологии познания.
Этот идеал был четко сформулирован уже в начале XIX в. И он активно проникал во все науки. Кстати говоря, именно следуя ему, в биологии стали все шире применять физико-химические методы. В психологии Герберт проводил исследования, прямо руководствуясь этим идеалом. На него ориентировался О.Конт, обосновывая необходимость создания социологии. По этому же пути следовал Мендель в изучении явлений наследственности.
Идея построить научную теорию наследования на уровне клетки могла возникнуть только в середине XIX в.
Наконец, если говорить о таких деталях, как выбор самого объекта исследования – гороха, то свойства расщепления, доминант-ности этого объекта обнаружили и конце XVIII – начале XIX в. Имеется целый ряд работ, в которых описывались эти свойства, которые и привлекли внимание Менделя.
Одним словом, здесь, как и в других примерах, мы видим, что фундаментальные открытия являются решением фундаментальной проблемы.
Они всегда исторически подготовлены.
Подготовленной оказывается не только сама проблема, но и компоненты ее решения.
Но это не должно создавать иллюзию, что для такого рода открытий вовсе и не нужны гении. Осознание фундаментальной проблемы, нахождение реальных путей ее решения требуют огромного интеллекта, широкой образованности, целеустремленности, которые и позволяют ученому лучше других чувствовать дыхание времени.


XIII. РЕДУКЦИОНИЗМ: ВОЗМОЖНОСТИ И ГРАНИЦЫ

1. СТРЕМЛЕНИЕ К СИНТЕЗУ
С самого зарождения науки ученые постоянно стремились свести более сложные явления к более простым и построить общую картину мира, основанную на небольшом количестве простых исходных принципов.
Эта тенденция реализовывалась буквально во всех отдельных областях науки и в научном познании в целом.
Еще в античности, как известно,
Пифагор полагал, что мир представляет собой гармонию чисел; – Демокрит видел мироздание как движение атомов в пустоте; – Аристотелю мир представлялся подобным организму.
Попытки построения целостных картин мира, основанных на небольшом количестве исходных принципов, энергично осуществлялись в науке всегда.
С XVII по XIX п. огромное болыиннстио ученых пдохноплялись идеалом механической картины мира, согласно которой все явления неживой природы происходят в ньютоновских пространстве и времени и представляют собой результат действующих с необходимостью сил, приложенных к некоторым элементарным объектам.
Трудности построения такой картины мира, с которыми столкнулась физика в начале XX в., привели, как известно, к попыткам:
с одной стороны, построения единой физической картины
мира на базе электродинамики;
с другой стороны, построения универсальной вероятностной физической картины мира.
Сегодня ученые стремятся построить единую физическую картину мира, в фундаменте которой лежат:
синтез релятивистских и квантовых идей; – идеи возможности построения единой теории всех фундаментальных взаимодействий.
Аналогичные построения осуществлялись и в других науках на всем протяжении их развития вплоть до нашего времени.
В XX в. мы видим, что:
математики стремятся построить все их колоссально разросшееся здание на единой основе теории множеств;
биологи огромные усилия тратят на то, чтобы построить целостную теоретическую биологию, основные принципы которой предполагают выявить в исследованиях современной молекулярной биологии, генетике, синтетической теории эволюции.

2. УСПЕХИ РЕДУКЦИОНИЗМА
Следует обратить внимание на то, что на этом пути были достигнуты выдающиеся успехи в науке и, следовательно, редукционистская программа, безусловно, была чрезвычайно эффективной как методологическая установка.
На базе механистической картины мира удалось с единой точки зрения описать процессы, происходящие как на Земле, так и на небе, поведение как твердых тел, так и жидких и газообразных.
Электромагнитная картина мира позволила установить единую природу электрических и машитных процессов, описать многие важные аспекты поведения не только макроскопических, но и микроскопических объектов.
В рамках статистической картины мира были разработаны универсальные схемы описания поведения сложных макроскопических систем самой различной природы, вместе с тем, она позволила установить определенные черты единства между поведением макроскопических объектов и микрообъектов.
Несомненно, огромные успехи были достигнуты на этом пути в физике элементарных частиц. Здесь удалось существенно продвинуться в выявлении единства фундаментальных физических взаимодействий, что сопровождалось грандиозным синтезом физики элементарных частиц и космологии.
Значительные достижения редукционизма можно отметить в любой области науки, любой научной дисциплине.
Вместе с тем нельзя не обратить внимания и на то, что все имевшие место в прошлом конкретные редукционистские программы встречались с препятствиями, непреодолимыми трудностями, которые влекли за собой радикальные их преобразования.
С позиций глобального редукционизма эту ситуацию можно было бы описать как замену плохой, неполноценной программы лучшей, более совершенной. С этой точки зрения развитие науки, вообще говоря, можно было бы представить как осуществляющееся на пути от относительной к абсолютной истине в форме постоянных смен менее совершенных все более и более совершенными редукционистскими программами.
В рамках этой позиции антиредукционистские научные построения, как правило, феноменологического характера, рассматриваются как временные явления, которые, несомненно, будут ассимилированы той или иной редукционистской программой, если не сегодня, то завтра и если не настоящей, то какой-либо иной, более общей и фундаментальной, чем применяемые ныне.
Прежде чем оценивать статус этой чрезвычайно важной и плодотворной научной и методологической установки, ее возможности и границы, хотелось бы обратить внимание еще на один очень существенный аспект редукционизма в науке, который часто остается в тени.
Обычно редукционизм обосновывается устройством самой действительности, но он связан не только с тем, что наука отображает, но и с тем, как она это делает.
Специфика научного познания заключается, в частности, в том, что оно в конечном итоге представляет собой совокупность различных познавательных процедур и способов организации полученного знания, которые, несомненно, носят интегрирующий характер.
Эта интеграция, реализуемая в науке, проявляется в общем в том, что бесконечное многообразие реальных явлений, существующих в их индивидуальности, неповторимости, вполне успешно описывается довольно жестким и конечным языком науки. .
Поэтому если понимать под редукционизмом сведение сложного к более простому, то процедуры редукционизма, несомненно, соответствуют самой сущности научного познания.
Так, даже самое простейшее элементарное образование науки – научный факт представляет собой отнюдь не отображение индивидуального, неповторимого, во всех деталях реализующегося реального события, а оказывается представлением целого класса явлений, объединенных на основе некоторого уровня абстракции.
В эмпирической закономерности мы видам еще большее обобщение действительности. В ней в единое целое увязываются различные группы фактов.
И наконец, в теориях мы видим систематизацию огромного многообразия закономерностей. Здесь они получают единое истолкование на основе небольшого числа исходных принципов.
Таким образом, во всех формах организации научного знания осуществляется обобщенное описание действительности, на основе которого все более глубоко раскрывается сущность явлений и тем самым реализуется поэтапная редукция в направлении от малообобщенных ко все более обобщенным формам организации научного знания.
Если говорить о редукционизме в этом смысле, то и здесь приходится считаться как с фактом с тем обстоятельством, что, хотя в научном познании и происходит постоянное движение ко все большей обобщенности знания, вместе с тем мы сейчас имеем огромное многообразие различных областей науки и ни в одной области науки это не привело к устранению многообразия научных теорий и их редукции к одной теоретической схеме.
Рассматривая особенности научного познания с точки зрения реализации в нем программы редукционизма, мы не можем также не учитывать и того очевидного факта, что сегодня наука представляет собой колоссальное многообразие различных методов познания и значительного количества методологических исследовательских программ.
Если говорить о последних, то даже в пределах физики мы видим, что, с одной стороны, в ней применяются детерминистские описания, с другой – вероятностные. В одних случаях дается траекторное описание поведения объекта, в других же случаях описывается лишь связь начальных и конечных состоянии системы, разделенных определенным промежутком времени.
В ней дается феноменолопнческое описание поведения системы в целом и осуществляется стремление понять свойства сложной системы как результат поведения составляющих ее элементов. И конечно, такого рода методологическими программами не исчерпывается научное познание в физике, а тем более реализуемое в других областях науки, в которых изучаются многообразные проявления жизни, деятельности человека, развития общества, его материальной и духовной культуры.

3. КАК ОБОСНОВЫВАЕТСЯ РЕДУКЦИОНИЗМ?
При онтологическом обосновании редукционизма можно выделить в сущности две его важные предпосылки, которые отображают реальные свойства действительности:
первая заключается в том, что свойства любого сложного образования, закономерности его функционирования полностью определяются закономерностями составляющих его частей;
вторая является результатом обобщения того, сейчас очевидного, факта, что все существующее в мире является результатом эволюции от простого к сложному. И это касается не только социальных процессов и различных проявлений жизни, но в свете данных современной космологии имеет отношение к любым объектам и процессам неживой природы.
Если рассматривать основания редукционизма, заключенные в самом процессе научного познания, то и здесь мы видим аналотчпою рода предпосылки.
Научное знание на любом этапе своего развития характеризуется определенной структурой. Оно организовано таким образом, что в основе его лежат некоторые фундаментальные теории.
В то же время в процессе развития науки (хотя научное знание постоянно перестраивается) степень его единства увеличивается, усиливаются взаимосвязи между различными областями науки, и на основе развития фундаментального знания появляются все большие возможности синтеза знаний, получаемых как в пределах отдельных наук, так и в науке в целом, которая все в большей степени проявляет свое единство.
Эти обоснования редукционизма кажутся очень убедительными и незыблемыми. Такое ощущение получает чрезвычайно мощное подкрепление в реальной эффективности методологии редукционизма.

4. АРГУМЕНТЫ ПРОТИВ РЕДУКЦИОНИЗМА
И вместе с тем, как представляется, редукционизм как глобальная, универсальная методологическая установка научного познания не является обоснованным:
он не учитывает некоторые существенно важные характеристики действительности, на его основе нельзя построить адекватную картину мира;
редукционистское видение развития науки не позволяет также раскрыть в полной мере особенности познавательного процесса.
Какие же черты объективной действительности не учитывает редукнионистскос видение мира?
Оно прежде всего неточно решает вопрос о соотношении части и целого.
Конечно, целое в своем поведении существенно зависит от свойств и характера поведения его элементов. Однако редукция свойств целого к свойствам его частей возможна лишь в простейших ситуациях (в случае так называемых суммативных систем), которые представляют собой лишь незначительную часть из всего многообразия реально существующих объектов. Как правило, целое характеризуется специфическими параметрами и законами, которые не присущи отдельным его элементам.
Так, если мы рассмотрим одну грамм-молекулу, заключенную в сосуде и находящуюся в нормальных условиях, то она будет представлять собой совокупность примерно 1023 движущихся молекул. Каждая молекула в таком сосуде характеризуется механическими параметрами и подчиняется в своем движении законам механики. Вместе с тем поведение газа в целом характеризуется термодинамическими параметрами: температурой, энтропией и др., которые не присущи отдельным молекулам. Более того, эти характеристики нс могут быть получены на основе детального механического описания движения всех молекул. Это связано с тем обстоятельством, что данная система за термодинамически значимое время, т.е. макроскопически значимое время, не является устойчивой в механическом отношении. Ее механическое описание возможно лишь в пределах времени, порядка времени свободного пробега молекулы. За этими же пределами она проявляет устойчивость лишь по отношению к термодинамическим параметрам, которые связаны с появлением в данной системе некого типа статистических законов. Важно обратить внимание на то, что невозможность сведения статистического описания к детальному описанию движения молекул, основанному на законах механики, связана с тем, что мы не можем разрешить огромную систему 6.1023 уравнений и не можем подставить в эти решения соответствующие каждой молекуле начальные условия.
Главное здесь заключается в том,
что за пределами некоторого критического времени система становится неустойчивой и, следовательно, она вообще не описывается никакими динамическими законами:
в этих условиях она приобретает новый тип устойчивости, которая выражается в наличии статистических законов и которые описываются в статистической термодинамике;
у этой системы складываются особые отношения с окружающей средой, которые выявляют ее целостность и устойчивость, выражаемые термодинамическими параметрами.
При этом очень важно,
что взаимоотношения с другими объектами этой системы не зависят от деталей движения отдельных молекул и определяются поведением системы и целом.
Эта ситуация является чрезвычайно типичной для всех уровней организации материи, и она особенно четко проявляется для сложнооргани-зованных систем.
Так, любой организм представляет собой сложную систему, состоящую из большого многообразия частей, которые сами по себе тоже являются сложными системами. При этом каждая часть организма очень сложно и многообразно функционирует. Однако для организма в целом существенным оказывается лишь целостное функционирование каждого его органа. Именно это обстоятельство влечет за собой большую устойчнпость живых систем по отношению к изменяющимся внеишим условиям и резко повышает адаптивные возможности организма.
Вообще следует сказать, что целое нельзя понять как функционирующее только на основе законов составляющих его элементов.
Дом, построенный из кирпичей, конечно, реализует те возможности, которые заложены в свойствах самого кирпича и связующего кирпичи раствора. Однако, для того чтобы дом был построен, мало знать свойства исходного строительного материала. Необходимо еще иметь план дома, который обусловливается способом его функционирования как целого и тем самым определяется его будущими функциями. Конечно, этот план сообразуется с возможностями строительного материала, но его создание обусловлено законами совсем иного уровня реальности.
Аналогичным образом поведение человека, конечно, связано с его природными и социальными качествами как индивидуума, однако сущность человека, как отмечал Маркс, выражается той системой общественных отношений, в которую он вовлечен. И любой живой организм определяется не только своей внутренней организацией, но и своим отношением к соответствующей популяции и даже ко всему живому миру.
Следует заметить, что вообще отношения между частью и целым оказываются чрезвычайно сложными и многообразными.
Приведенные выше примеры свидетельствуют
не только о том, что целое несводимо к частям,
но и о том, что часть может быть понята в полной мере лишь в ее соотнесении с целым.
Это обстоятельство совершенно очевидно в гуманитарном знании, гае смысл любого понятия и даже высказывания определяется его контекстом. Знаменательный пример тому приводит Гейзенберг в своей книге «Часть и целое». Он вспоминает, как однажды они гуляли с Бором и тот обратил его внимание на замок Эльсинор. Гейзенберг не проявил к нему никакого интереса. Однако, конца Бор сказал, что именно этот замок был описан Шекспиром в «Гамлете», отношение Гейзенберга к этому замку резко изменилось.
Совершенно удивительное свидетельство этого единстра части и целого дает современная физика.
Фундаментальное единство основных типов взаимодействий, описывающих поведение элементарных частиц, проявляет себя лищь в описании ранней стадии эволюции космоса. Так, оказывается, что реальное единство слабого и сильного взаимодействий может проявляться лишь при таких энергиях, которые не существуют в современном мире и могли реализовываться только в первые секунды эволюции Метагалактики после Большого взрыва. С другой стороны, мы удивительным образом обнаруживаем, что макроскопические свойства наблюдаемого нами мира, наличие галактик, звезд, планетные систем, жизни на Земле обусловлены небольшим количеством констант, характеризующих различные свойства элементарных частиц и основные типы фундаментальных взаимодействий.
Так, например, если бы масса электрона была в 3-4 раза больше ее значения, то время существования нейтрального атома водорода исчислялось бы несколькими днями. А это привело бы к тому, что галактики и звезды состояли бы преимущественно из нейтронов и многообразия атомов и молекул в их современном виде просто не существовало бы. Современная структура Вселенной очень жестко обусловлена также величиной т.е. разницей в массах нейтрона и протона. Разность очень мала и составляет всего около 10^3 от массы протона. Однако если бы она была в 3 раза больше, то во Вселенной не мог бы происходить нуклеосинтез и в ней не было бы сложных элементов. Увеличение коистантй сильного взаимодействия всего на несколько процентов привело бы к тому, что уже в первые минуты расширения Вселенной водород полностью бы выгорел и основным элементом в ней стал бы гелий. Константа электромагнитного взаимодействия тоже не может существенно отклоняться от своего значения – 1/137. Если бы, например, она была больше 1/80, то все частицы, обладающие массой покоя, аннигилировали бы. Вселенная состояла бы только из безмассовых частиц.
Вообще говоря, в некотором и очень важном отношении весь мир может быть представлен как совокупность взаимодействующих между собой различных дискретных образований.
Различного рода дискретности мы можем выявить на уровне элементарных частиц, в атомном мире, на уровне молекулярном. Большое многообразие дискретных систем представляют собой макроскопические объекты. Основными дискретностями в космосе являются звезды, звездные образования, галактики, скопления галактик. Дискретные образования можно выделить всюду. Они характерны и для горных пород. Они проявляют себя в явлениях жизни, в развитии человеческой культуры.
Все эти виды дискретных образований существуют как определенного рода целостности за счет внутренней энергии, присущей взаимодействию их частей, а также благодаря их взаимодействию с другими целостными образованиями.
Различные виды целого находятся в квазистационарном состоянии и постоянно обмениваются энергией, в результате чего осуществляется их переход из одного квазиустойчивого состояния в другое.
По-видимому, как показывают исследования, проведенные в последнее время учеными самых разных специальностей, пространственные размеры, а также характерное для всех этих систем время жизни не являются совершенно произвольными. Они обусловлены, вероятно, специфическими особенностями организации этих систем и характером их взаимодействия с другими системами.
Очень важно обратить внимание на то, что энергетические отношения, присущие любой системе, существенным образом зависят от ее организации.
Так, поступление энергии и живые системы, конечно, радикальным образом отличается от энергетического обмена, происходящего в физических системах. Оно, конечно, определяется их устройством, существенно зависит от возможности живых организмов активно относиться к окружающей среде. Животные благодаря их специфической внутренней организации и их способности перемещаться в пространстве, которые выработались в процессе эволюции, имеют возможность активно пополнять необходимую им энергию в ее концентрированных формах. Энергетические процессы, происходящие с живыми организмами, осуществляются, конечно, на основе физических взаимодействий.
Однако сам процесс потребления энергии живым организмом извне и ее усвоение во многом определяются специфически биологическими закономерностями, которые связаны с формированием у животного условных и безусловных рефлексов, с выработкой определенных форм поведения. Они, в свою очередь, могут быть поняты только на основе эволюции данного вида и даже биосферы в целом.
Для человека получение энергии связано существенным образом с характером культуры (как материальной, так и духовной), в которой он живет.
Обеспечение продуктами питания человека обусловлено технологией сельскохозяйственного производства, уровнем развития транспортных средств, формами обмена продуктами сельского
хозяйства. Очевидно, что сегодня решение продовольственной проблемы существенным образом зависит от использования в этой сфере достижений науки и, конечно, оно во многом обусловлено характером социальных отношений. Даже собственно физические взаимодействия человека опосреду-ются социально-культурными факторами. Так, непосредственное физическое воздействие солнечной энергии на человеческое тело подчиняется не только физическим законам, но и закономерностям, обусловливающим поведение человека и способы его жизнедеятельности.
Различные виды систем обладают своими специфическими пространственными формами, временными ритмами, своей внутренней организацией. Они находятся в состоянии динамического равновесия, характеризуются собственными законами, которые определяют их поведение как целого.
Новое качество целого возникает, конечно, на основе свойств его частей за счет их особой организации в пределах целого.
Следует отметить, что новые законы, характеризующие особый тип устойчивости системы, не могут быть сведены к более простым закономерностям элементов уже хотя бы потому, что они представляют собой не только результат действия отдельных законов, но и следствие их организации.
Конечно, существуют целые классы систем, которые могут быть поняты на основе одного типа законов с непременным учетом специфических форм организации этих систем. Но надо иметь в виду, что уже сейчас мы можем выделить довольно много различных типов таких законов весьма разной степени общности.
Так, скажем, на основе законов классической механики можно объяснить поведение довольно многообразных типов организаций и присущих им специфических устойчивостей в поведении. Перемещение макроскопических тел как на Земле, так и в космосе, различного рода колебательные процессы, многие свойства газов, жидкостей, твердых тел получают вполне естественное механическое объяснение, которое представляет собой синтез знаний законов механики со знанием о структуре или организации изучаемых процессов.
Однако мы хорошо знаем, что далеко не все в действительности может быть объяснено на основе механики, даже в .области физических свойств окружающего нас мира. В результате мы имеем даже в физике довольно много типов описаний физических процессов, сопоставимых по степени общности с классической механикой.
Анализ такого рода типов описаний не только в физике, но и в других науках приводит к выделению класса описаний более высокого уровня обобщения.
Можно выделить, например, класс описаний, основанных на использовании динамических законов, безотносительно к тому, какого рода содержание они выражают. Это могут быть и законы механики, и законы электродинамики, и законы онтогенеза и функционирования психики. В таком случае любые явления описываются на основе различного рода законов, выражающих однозначную связь между различными состояниями систем, разделенными во времени. Но и на этом очень абстрактном, уровне описания устойчивых свойств деятельности также можно зафиксировать значительное разнообразие. Наряду с однозначными законами мы можем в настоящее время обнаружить и класс вероятностных законов, законов, которые характеризуют поведение изолированных систем и систем, находящихся в тесной связи с окружением и обменивающихся с этим окружением энергией, описывающих процесс самоорганизации, информационные процессы, телеопомические связи, процессы развития. Следует заметить, что все они несводимы друг к другу, выявляют различные типы устойчивости, которые также существенно связаны с характером организации различных классов систем.
Информационные связи, например, принципиально не могут быть объяснены на основе описания передачи и преобразования энергии. Конечно, и получение информации, и процесс ее передачи не могут быть осуществлены без передачи энергии. Однако изучение только энергетической стороны информационных процессов не позволяет раскрыть самых существенных специфических их форм.
В самом деле, мы хорошо знаем, то для получения определенного количества информации необходима затрата определенного количества энергии. Но качество получаемой информации зависит не только от возможности приложения для получения информации определенной энергии. Если говорить об обществе, то качество информации, определяемое ее содержанием, несомненно, зависит от уровня развития культуры.
В процессе передачи информации также необходима затрата энергии, но эта затрата опять же не связана с качеством информации, а зависит лишь от ее количества. Воздействие же информации на объект определяется связанной не с этой информацией энергией, а с ее содержанием. И в этом коренное отличие характера взаимодействий, осуществляемых на базе информации.
Часы можно разбить в результате механического удара. Здесь степень разрушения будет непосредственно зависеть от энергии удара. Вместе с тем на человека можно воздействовать словом, и результат этого воздействия будет зависеть не от физической энергии, передаваемой при этом, а от содержания информации, заключенной в нем. При этом одной и той же энергией можно человеку создать хорошее настроение, а можно довести его до инфаркта. Воздействие лектора на слушателя, конечно, не зависит от того, в каком ряду тот сидит. Это и понятно. Ведь это воздействие зависит не от передаваемой энергии, которая, конечно, зависит от расстояния между лектором и слушателем, а от содержания того, что говорит лектор.
Как известно, чрезвычайно характерной чертой любого вида деятельности человека является широкое использование знаков, - оперирование идеальным образом объекта, которое оказывается возможным благодаря применению различного рода языков (обыденного, научного, языка искусства и т.п.), создает огромные возможности для развития общества и человека и во многом определяет специфику исторической эволюции. Любой знак, конечно, представляется в определенной физической оболочке. Если он произносится, то он реализуется в форме колебаний воздуха. Если он передается письменно, то он оказывается зафиксированным на бумаге или в другом соответствующем материале. Однако эта материальная оболочка служит лишь основанием для значения знака, которое определяет его функции в коммуникативном процессе.
Важно иметь в виду, что материальный компонент любого языка необходим, но отнюдь не достаточен для понимания закономерностей его использования. Значение любого языкового образования зависит, конечно, от специфики того языка, к которому оно принадлежит, и от степени практического, теоретического или культурною освоения той действительности, для отображения которой оно используется. Кроме того, оно несет на себе отпечаток конкретной ситуации, в которой этот знак применяется.
Любая область дсиспипсльноитн всегда проявляет определенные черты единства и многообразия.
Если мы возьмем человеческую деятельность, то, конечно, для любых ее видов характерны общие черты: наличие субъекта, объекта, целей и средств. Однако это единство проявляется в многообразии несводимых друг к другу родов человеческой деятельности.
Мы знаем, что в науке, инженерии, проектных разработках, в сфере управления, хозяйственной деятельности, политике, искусстве реализуются специфические системы ценностей, решаются особого класса задачи и применяются совершенно разные средства. То общее, что их объединяет, конечно, очень важно. Но в нем принципиально не может быть раскрыто все их богатство, своеобразие. Вместе с тем следует обратить внимание на то, что нечто, представляя собой определенную целостность (скажем, определенный род человеческой деятельности), может быть в другом отношении рассмотрено как целостность определенных элементов, являющихся, в свою очередь, также специфическими образованиями.
Так, в искусстве мы выделяем литературу, живопись, музыку, но каждый из этих родов искусства характеризуется многообразием имеющихся в них жанров.

5. КОНТУРЫ СОВРЕМЕННОЙ КАРТИНЫ МИРА
Учитывая такого рода соображения, следовало бы более внимательно отнестись к элементам антиредукционизма, которые находят свое проявление в реальном процессе познания, и иметь их в виду при построении современной картины мира.
Как отмечено выше, в прошлом постоянно осуществлялось стремление построить некоторую целостную единую картину мира на основе какого-либо небольшого количества простых исходных принципов. Сегодня представляется ясным, что в нашем стремлении построить целостную картину мира мы должны больше внимания уделять как тщательному изучению конкретных форм многообразия действительности, так и выявлению их взаимной связи. Ответ на эти вопросы, несомненно, лежит на пут исследования гене «не;» -лих форм. И обсуждение данных проблем возвращает нас к одному из оснований редукци-онизма – к генетическому.
В свете данных современной науки очевидно, что все существующее есть результат эволюций. Концепция Большого взрыва, научные исследования, относящиеся к зарождению предбиологических систем и первых форм жизни, выявление закономерностей становления и развития биосферы и эволюции видов животных, исследования в области антропогенеза и социогенеза дают сегодня возможность отобразить основные этапы эволюции мира от возникновения элементарных частиц до появления человека и цивилизации.
Сегодня мы можем в рамках специально научной постановки вопроса обсуждать проблемы о том, ко1Да н каким образом возникло вещество, когда и как во Вселенной появились легкие и тяжелые химические элементы, как произошли галактики и звезды, когда и как возникли Солнечная система и наша Земля. Мы можем высказывать научно обоснованные предположения о времени и условиях возникновения живого на Земле во всех его основных формах.
Вот как выглядит эта картина.
Спустя 10 сек после начала Большого взрыва возникла бари-онная асимметрия Метагалактики, что проявляется сейчас в чрезвычайно малом количестве в ней антивещества. По прошествии 10' сек стали образовываться из кварков барионы и мезоны. На второй минуте жизни Метагалактики начали формирии.пься ядра гелия и других легких элементов. Галактики появились через 1 млрд лет, а звезды первого поколения – через 5 млрд лет. Атомы тяжелых элементов рождались в недрах звезд. Солнце, как звезды второго поколения, имеет возраст 'около 5 млрд лет, Земля – приблизительно 4,6 млрд лет. 3,8 млрд лет назад на Земле произошло зарождение микроорганизмов, 1 млрд лет существуют макроскопические формы жизни. Первые растения появились 450 млн лет назад, рыбы – 400 млн лет назад, млекопитающие – 150 млн лет назад. И наконец, антропогенез начался 1,6 млн лет назад.
Следует отметить, что эта эволюция в мире от простого к сложному выделяется нами и) колоссальною многообрашя других процессов, осуществляющихся в космосе и отнюдь не сопровождающихся столь сильной направленностью.
Необходимо иметь в виду, что в нашей Галактике существуют сотни миллиардов звезд, подобных Солнцу, и во Вселенной, изучаемой
современной наукой, насчитываются десятки миллиардов галактик, подобных нашей. Конечно, и галактики, и звезды эволюционируют, но по крайней мере подавляющее большинство линий эволюции, реализуемых в них, не заканчивается возникновением жизни и разума.
Идея о том, что жизнь и разум множественны во Вселенной, несомненно, сыграла в истории чрезвычайно прогрессивную роль. Она
.грждала естественное происхождение жизни и разума, служила развитию и укреплению научных взглядов на мир. '
Однако сейчас, в свете современных исследований этой проблемы, особенно за последние несколько десятилетий, в свете того, что несмотря на значительные усилия, не удалось обнаружить никаких данных, свидетельствующих о внеземных формах живого, а тем более разума, целесообразно было бы с большим вниманием отнестись к точке ; зрения, согласно которой и жизнь и разум уникальны в мире.
Так или иначе, мы можем констатировать сегодня тот факт, что жизнь и разум во Вселенной – если и не уникальные, то по крайней мере чрезвычайно редкие явления.
В целом же в мире происходит не только развитие от простого к сложному, но осуществляется еще и огромное число процессов противоположной направленности. Более того, если плотность массы в нашей Вселенной будет больше критической, то. как отмечают космологи, она начнет через некоторое время сжиматься и во всей Вселенной будет происходить глобальная редукция всех сложных форм к более простым. Аналогичная ситуация сложится в будущем, если окажутся верными предположения о неустойчивости протона, которые развиваются в последнее время в физике элементарных частиц.
В процессе развития создаются различного рода структуры, которые имеют особое отношение к внешнему миру. На основе фундаментальных законов физики возникают, вовсе их не отменяя, новые типы устойчивости, которые описываются в понятиях иного рода. Можно сказать, что: возникают качественные изменения.
Как это происходит, легко понять на основе анализа простейших примерен.
Если у нас имеется в сосуде одна молекула, то ее поведение в полной мере подчиняется законам механики. Однако если в этом же сосуде увеличивать количество молекул, то вскоре система потеряет устойчивость и ее уже нельзя будет описывать применяя законы механики. Она переходит в другое качество, которое уже характеризуется устойчивыми статистическими параметрами. При этом важно иметь в виду, что никакого нарушения законов механики не происходит, они просто оказываются неприменимыми.
Эта ситуация универсальна, она встречается во всех случаях, когда происходят усложнение систем и переход их в иное качественное состояние.
Так, жизнь в ее простейших формах возникла как следствие физико-химических законов. В оснонс (функционирования любого объекта живой природы, конечно же, лежат физические и химические процессы.
Однако процессы жизнедеятельности не могут быть описаны только языком физики и химии. Их устойчивые характеристики, выявляющиеся как во взаимодействии частей организма, так и в его отношении к среде, описываются в понятиях большого числа биологических дисциплин и не могут быть поняты вне эволюционных представлений о живом.
Любое проявление жизни представляет собой реализацию (физико-химических законов. Но то, почему физико-химические процессы увязываются в организме в определенную цепочку, образующую, скажем, нокровнтсльстиснную окраску или какоп-либо безусловный рефлекс, определяющий поведение животного, можно понять только рассматривая процесс эволюции вида. А он не может быть отображен только на основе законов и понятий-физики и химии.
Современная картина мира должна включать представления о всеобщем характере эволюции, которая реализуется по отношению к любому объекту. В процессе этой эволюции возникают различного рода устойчивые целостные системы или типы систем, описываемые физическими законами.
Вообще говоря, типологизация систем может осуществляться но разным основаниям и с различной степенью обобщенности. Каждому тину систем при этом соответствуют свои, несводимые к другим, закономерности. При этом законы, на базе которых возникает новый тип систем, вовсе не нарушаются. Они становятся просто неприменимыми к описанию нового типа устойчивости.

6. ЕДИНСТВО НАУКИ И ЕЕ МНОГООБРАЗИЕ
Если теперь обратиться к процессу познания и попытаться оценить с позиций редукционистской программы реальное многообразие форм организации знания и методов его получения, то и здесь мы увидим ее ограниченность.
Наука подобна живой природе. Жизнь в принципе по сути своей не может существовать без ее воплощения во множестве форм. Так и наука. Ее полиморфизм обусловлен не только реальным многообразием действительности, но также и различным гносеологическим статусом всего ее инструментария, эффективность которого проявляется по-разному в различных познавательных ситуациях.
Многообразие форм существования эмпирического и теоретического знания (факты, эмпирические закономерности, теории, метатеории и т.п.), методов его получения (отдельные методы, исследовательские программы, методологические установки и т.п.) представляют непреходящую, фундаментальную характеристику науки, которая всегда будет ей присуща.
Единство же науки совсем необязательно должно проявляться во все большей редуцируемости одних форм организации научного знания и методов его получения к другим. Оно выражается во все более отчетливо вырисовывающихся взаимосвязях различных разделов науки, которые обнаруживаются при установлении реальных их возможностей в отображении действительности.
Итак, все существующее в мире характеризуется не только единством, но и многообразием, которые не могут быть поняты в отрыве друг от друга.
Редукционизм дает упрощенное представление об их соотношении.
В нем не находит правильного отображения специфичность явлений как в их генезисе, так и в их функционировании. А тем самым искажается и представление о многообразии форм единства различных явлений, реализующихся как в объективном, так и в субъективном мире.

XIV. ИДЕАЛЫ НАУЧНОСТИ

1. ЧТО ТАКОЕ ИДЕАЛ НАУЧНОСТИ?
Идеал научности представляет собой систему познавательных ценностей и норм, выбор, статус и интерпретация которых зависят от широкого познавательного и социокультурного контекста.
Важно, однако, подчеркнуть, что социокультурная составляющая не находит своего прямого и непосредственного выражения в содержании идеала научности.
Его содержание составляют характеристики научного знания:
описание и объяснение, построение и организация знаний. доказательность и обоснование.
Выбор и интерпретация этих характеристик в существенной мере зависят от социокультурных факторов.
Параллельно научному исследованию, а на первых этапах даже опережая его происходит процесс осознания этих критериев в качестве регулятивных норм, т.е. процесс их конструирования в качестве стандартов и идеалов научно-познавательной деятельности.
Структура идеала научности в первом приближении может быть представлена в виде пирамиды когнитивных ценностей и основанных на них требований, предъявляемых к результатам научно-позиавателыюй деятельности.
Идея иерархической структуры научною познания получила достаточно отчетливое выражение уже у И.Канта в его различении «понятия науки» и «науки в собственном смысле». «Всякое учение, – писал Кант, – если оно есть система, т. е. некоторая совокупность познания, упорядоченного согласно принципам, называется наукой».
Кант утверждал также, что «в любом частном учении о природе можно найти науки в собственном смысле слова лишь столько, сколько имеется в ней математики».
По поводу вершины пирамидальной структуры идеала научности существует относительное единство взглядов. Ориентированность на истинность соответствует наиболее фундаментальным познавательным интересам человеческого рода и общей тенденции развития научною
познания. Основание этой пирамиды составляют минимальные требования научности, которые сформулированы ранее. Но при всей существенности универсальных характеристик научности их демаркационная сила и эвристический потенциал все же невысоки.
Ьильшую значимость с современной точки зрения имеют требования научности, занимающие в общей пирамиде норм более высокую ступень. Эти требования также образуют некоторые целостные формирования, объединения и представляют собой то, что И.Кант имел в виду под выражением «наука в собственном смысле». Предметом нашего дальнейшего специального исследования будут идеалы, претендующие на роль выражения «науки в собственном смысле».
В современности идеал научности претерпевает .существенные изменения. Происходит, можно сказать, радикальный, качествеиный переход от веками утвердившихся классических представлений о науке к некоторому новому, еще формирующемуся ее образу и идеалу.
Этот переход выражается:
в кризисе классических представлений об идеале научного
знания во всех его формах и модификациях; – в выявлении, анализе и резкой критике его фундаментальных
основоположений; – в выдвижении альтернатив основоположениям классического
идеала научности; - '«' – в попытках выдвижения новых эталонов, образцов научности.
В этих условиях открытыми и весьма острыми являются многие вопросы, связанные с идеалом научности.
Какоиа общая тенденция разинтня идеалов научности?
Возможны ли иные, альтернативные -л современные формы и идеалы научности? '--л^^ш
у _,_ ^.^.;ь' . «а'.. . Какие формы научности , ,. .^ ^ ..,,
в наибольшей мере соответствуют ^. ^. идеегуманпоориентированного, .„ !, управляемого научно-технического прогресса? ,,^ ,^ .

2. ОСНОВАНИЯ КЛАССИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О НАУКЕ
Классический идеал научности имеет «твердое ядро», состоящее из ряда регулярно воспроизводимых, стабильно действующих основоположений.
Эти основоположения тесно вплетены в интеллектуальную традицию, сформировавшуюся еще в античности, а потому длительное время имели характер некоторых очевидностей, альтернатива которым большей частью не только не формулировалась, но даже и не осознавалась.
Выявление и рациональное критическое обсуждение основоположений классического идеала становятся возможными лишь в современности, когда после длительнейшей эпохи развития наступает его фундаментальный кризис и отчетливо намечается переход к существенно иным представлениям об идеале научного знания. Однако, несмотря на очевидный кризис, фактически все основоположения классического идеала научности находят своих активных защитников вплоть до сегодняшнего дня.
По поводу ряда основоположений и их возможных альтернатив ведутся активные дискуссии, исход которых еще далеко не очевиден. Некоторые из них действительно имеют непреходящую ценность и и уточненной, модифицированной форме должны пойти и структуру нового, формирующегося идеала научности.
ИСТИННОСТЬ КАК ЦЕННОСТЬ И ХАРАКТЕРИСТИКА ЗНАНИЯ
Одним из центральных основоположений классического идеала научности является истолкование в нем статуса истины.
Истинность является не только нормативной ценностью, но и необходимой описательной характеристикой любых познавательных результатов, претендующих на научность.
В соответствии с этими классическими представлениями наука не должна содержать «никакой примеси заблуждений». Данное основоположение наряду с неадекватным, ошибочным имеет также важный непреходящий смысл.
По сути дела, здесь переплетены два утверждения:
но-псрпых. нриннлыюс, пигшмои и дня нового идеала научности, со1ласно которому истинность является центральным, наиболее сильным регулятивом научно-познавательной деятельности;
во-вторых, ошибочное, согласно которому истинность должна быть необходимым атрибутом всех познавательных результатов, претендующих на научность.
ФУНДАМЕНТАЛИЗМ
Подлинное научное знание должно быть обосновано фундаментальным образом.
1 Данное основоположение в современности чаще всего обозначают - ...... «фундаменталпзм». Фундамсшалнстская парадигма получила выражение во многих видах и формах.
Однако при всем этом многообразии главной, центральной, базисной для нее была ориентация на принцип достаточного основания.
Уже во времена античности обнаруживается отчетливо выраженное стремление обладать не просто мнением, возможно даже и истинным, но прочным и надежным знанием, которое не давало бы никаких поводоп для сомнений в его истинности. Поэтому суть собсшсшю научного познания усматривалась в решении задачи обоснования.
Долгая история фупдаменталистской парадигмы есть история постоянных поисков «начал познания», исходного пункта для процесса обоснования, «надежного фундамента», на который могла бы опираться (сводиться к нему или выводиться из него) вся система научных знаний.
К этому фундаменту предъявлялись весьма жесткие требования. Он должен был быть абсолютно достоверным и надежным. Если такой фундамент найден, все остальные теоретико-познава-; тельные проблемы, согласно фундаменталистским представлениям, решаются достаточно просто. Остается лишь с помощью этого фундамента очистить зерна истин от плевел лжи, заблуждений и, сняв тем самым вопрос о гипотетичности, проблематичности асего остального знания, возвести величественное здание «строгой науки».
В современности фундаменталистская парадигма подвергается сильнейшей критике. Вместе с тем имеются и ее защитники.
Независимо от исхода дискуссии на основе общих соображений можно утверждать: обоснование является важнейшей процедурой научного познания, а признак обоснованности – необходимой характеристикой и универсальным критерием научности.
Однако на основе только общих соображений уже нельзя сказать, какое конкретное место признак обоснованности будет занимать в иерархической системе норм нового идеала научности.
Ответ на данный вопрос требует исследования как возможностей,-потенциала фундаменталистской парадигмы, тенденций ее исторического развития, так и аргументов, выдвигаемых в рамках противоположной, антифуидаменталистской тенденции.
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ РЕДУКЦИОНИЗМ
Основу методологического редукционизма составляет представление о возможности выработки некоторого универсального (в историческом и предметном планах) стандарта научности.
Это представление служит питательной ночвои двух главных гипотез, определяющих стратегию методологического редукционизма.
Согласно первой из них, нормативный стандарт научности может быть сформулирован на базе «наиболее развитой» и «совершенной» области познания или даже теории.
Согласно второй, которая может варьироваться по степени жесткости, все прочие области познания подтянутся к выработанному таким образом единому стандарту научности.
В соответствии со стратегией методологического редукционизма.. сегодня многие ученые и философы эталон научности усматривают в естествознании, а в самом естествознании чаще всего обращаются к физике. Имеется тенденция рассматривать эту область научного познания в качестве всеобщего образца.
Ориентация на физику ни в истории, ни в современности нс является единственной. В истории философии и методологии науки известны мощные попытки реализовать стратегию методологического редукционизма и построить соответствующие идеалы на основе выдвижения в качестве образцовою, эталонною типа познания не только физики, но и математики и социально-гуманитарных наук.
Однако сегодня возникает вопрос и о возможностях и потенциале стратегии методологического редукционнзма в целом.
СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ АВТОНОМИЯ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКОГО СТАНДАРТА НАУЧНОСТИ
В соответствии с классическими представлениями фундаментали-стски обоснованное научное знание и сами стандарты его обоснования должны быть полностью независимыми от социокультурных (социально-* экономических, культурно-исторических, мировоззренческих, социально-политических) условий их формирования.
Выводы науки должны осуществляться в соответствии с универсальными стандартами обосно- ' вания и определяться только самой изучаемой реальностью независимо от социокультурных условий ее изучения.
' Данное основоположение классического идеала научного знания на первый взгляд представляется простой модификацией тезиса о фундаменталистской обоснованности.
Действительно, оба эти основоположения тесно взаимосвязаны. Но все же последнее из них имеет для классических представлений об идеале научности наиболее существенный характер. Отказ от фувдамен-1 талистской парадигмы далеко не всегда влечет за собой отказ от представлений о социокультурпой автономии научного знания и его методологических стандартов.
Именно по данному вопросу сегодня ведутся наиболее острые дискуссии и именно здесь намечается наиболее радикальный отход от классических представлений о научности.
Нередко в этих дискуссиях отстаиваются гипертрофированные полярные позиции:
либо полная социокультурная автономия науки,
либо такая трактовка детерминации науки со-циокультурными факторами, которая ведет к фактически полной релятивизации научного познания.
Ясно, что реально речь должна идти о степени и глубине, формах воздействия социокультурных факторов на науку. Однако ответ на этот реальный вопрос, конечно же, невозможен без анализа аргументов, выдвигаемых в рамках обеих полярных позиций.
Таким образом, к числу главных основоположений классического идеала научности можно отнести: выдвижение истинности в качестве описательной и, разумеется, нормативной характеристики:
фундаменталистскую обоснованность', методологический редукционинч;
идею социокультурной автономии научного знания и его методологических стандартов.
Данные основоположения далеко не всегда в явной форме, но всегда в качестве некоторых самоочевидных являлись исходными принципами, точнее даже, базовым фоном множества конкретных философско-методологических программ, в которых формулировался, развивался и модифицировался классический идеал научного знания.
В самих этих конкретных философско-методологических программах «твердое ядро» основоположений окружалось таким мощным защитным поясом дополнительных утверждений и аргументов, в котором угасали фактически любые возможные альтернативы.
Рассмотрение основоположений классическою идеала научности в чистом виде становится возможным лишь на определенном этапе в результате взаимодействия ряда факторов:
развития самого конкретнонаучного познания, изменения социально-культурной ситуации, изменения характера соотношения науки и общества.
К числу важнейших факторов, приведших к фундаментальному кризису классического идеала научности, относится накопление кризисов конкретных философско-методологических программ, базировавшихся на классических основоположениях.
На определенном этапе происходит как бы переключение «гештальта», и эти кризисы, расценивавшиеся ранее как частные неудачи реализации классических основоположений, начинают осознаваться как симптом гораздо более существенного, фундаментального кризиса.

3. ФОРМЫ КЛАССИЧЕСКОГО ИДЕАЛА
Конкретные философско-методологические программы, в которых получил свое выражение классический идеал научного знания, характеризуются колоссальным разнообразием. Тем не менее важнейшие формы выражения классического идеала научности связаны с некоторыми реальными образцами научного знания.
Разумеется, прямое отождествление идеалов научности и реаль-^ образцов знания недопустимо. Однако все попытки вывести идеал научности даже из каких-либо самых общих априорных положений всегда завершались в конечном счете обращением к вполне конкретным, но, как правило, некритично, слепо воспринятым, а потому абсолютизируемым чертам научной практики.
Связь философско-методологических представлений об идеале научного знания с реальными образцами, эталонами в значительной степени определяется и одним из главных основоположений классического идеала – методологическим редукционизмом, в соответствии с которым идеал научпосга должен формулировачъся па базе «наиболее развитой» и «совершенной» области знания. Кроме того, как хорошо известно, в случае материального воплощения в реальном образце нормативно-ценностное значение такого идеала существенно возрастает.
Реально в истории в качестве важнейших форм воплощения классических принципов научности выступали математика, естествознание (преимущественно физика), гуманитарные науки. Соответственно основными фирмами выражения классического идеала являлись: математический идеал научности, физический идеал научности, гуманитарный идеал научности.
Поскольку расцвет каждого из них приходится на определенные исторические периоды, постольку эти идеалы могут рассматриваться и как определенные исторические этапы развития классического идеала научности.
МАТЕМАТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ
Еще в античности формируется представление о научности как наиболее полно воплощенное в математическом знании.
Согласно взглядам античных мыслителей, достоверное знание получают двумя путями.
Во-первых, посредством мимезиса (припоминания) или умозрения.
Таким способом пытались найти «первые начала», общие принципы, которые могли бы быть основой, фундаментом достоверного знания.
Во-вторых, это и был путь построения науки методом логической аргументации и дедукции из найденных первых начал более частных положений, следствий.
ФИЗИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ
Формирование нового физического идеала происходит в обстановке, возникшей в связи с бурным развитием экспериментальных исследований.
Многие из основополагающих черт нового идеала были сформулированы Ф.Бэконом, который писал:
«Самое лучшее из всех доказательств есть опыт, если только он коренится в эксперименте».
С позиций этого идеала существенному переосмыслению подвергается прежде всего значимость математики в познании.
Бэкон осознанно рассматривает математику как вспомогательное средство, как «приложение к естественной философии». Локк, разграничив науки на три разряда, помещает математику в раздел «естественной философии», где центральное место занимает физика.
Наконец, от Беркли через Юма вплоть до неопозитивизма и современной «философии науки» ведет свое начало трактовка математики как конвенциональной, аналитической дисциплины, как лишь аппарата, инструментального средства научною познания. Подобная интерпретация математики означает по существу лишение ее статуса науки.
Эталоном естественнонаучного идеала первоначально выступала механика, которую сменил по сути весь комплекс физического знания.
Ориентация на этот идеал в химии ярко была выражена, например, Бертло, в биологии – Шлейденом, а Гельмгольц прямо утверждал, что «конечная цель» всего естествознания – «раствориться в механике».
Его влияние отчетливо обнаруживается и в традиционно гуманитарных областях. Воспринятый социально-гуманитарными науками физико-математический идеал начиная с XVII в. и вплоть до современности стимулировал многочисленные попытки построения «социальной механики», «социальной физики», «социальной инженерии».
В современности в наиболее сильной и резкой форме ориентация на физический идеал была выражена в неопозитивизме, представители которого настаивали на универсальном и однозначном, решающем значении процедур верификации и фальсификации, осуществляемых в конечном итоге через физические приборы.
Несомненно, комплекс физических наук демонстрирует высокоразвитое знание. Но насколько полны и совершенны выявляющиеся в нем требования научности? Какова надежда на возможность подтягивания к ним других областей знания?
Прежде чем пытаться ответить на эти вопросы, охарактеризуем кратко сами требования.
Центральная роль в этом типе научности принадлежит эмпирическому базису.
По сравнению с математическим типом знания, где допустимы любые логически возможные аксиомы, физическая аксиоматика имеет фактуальный характер, детерминирована имеющейся эмпирической информацией.
Физическое знание рассматривается как гапотетико-дедуктив-{ ное, а потому как имеющее в той или иной степени вероятно-1 стный характер.
Заключения физики не так непреложны, логически допустимо нарушение ее законов в отличие от математических формул.
Ценность научной гипотезы определяется здесь прежде всего плодотворностью ее прогностической силы, открываемыми ею возможностями предвидения новых фактов и явлений.
Познавательный интерес физического исследования фиксирован не столько на предельной строгости и законченности теории, сколько на раскрытии реального содержания теоретических положений, на развитии теории с целью охвата ею большего класса явлений.
Физический стандарт научности, безусловно, доказал свою высокую эвристичность при создании многих теорий, составляющих гордость современной науки.
Вместе с тем стремление придать ему всеобщий характер встречается сегодня с довольно серьезными возражениями и препятствиями.
Например, связанные с абсолютизацией физикалистского идеала интерпретаций математики – либо как сугубо эмпирической дисциплины, либо как только «языка науки» – явно односторонни и не выражают ее действительной природы. Математика является полноправной наукой, но это не означает необходимости следования в ней требованиям физического идеала. Так, Дж. Бернал отмечает, что господство ньютоновского идеала научности имело значительные негативные последствия для развитая математики. В Англии, – пишет Ьернал, – это обстоятельство сдерживало развитие математики вплоть до середины XIX в.»
Серьезные трудности возникают при распространении данною стандарта научности на биологическое знание. Нередко это ведет к констатациям «теоретической непрелоети» биолопш, принижению значимости специфики биологического знания, особенностей собственно биологического содержания.
Еще более серьезные трудности возникают при распространении значимости этого стандарта научности на социально-гуманитарное знание.
Как метко заметил в свое время Н.К.Михайловский, абсолютизация физического стандарта приводит к такой постановке общественных вопросов, при «которой естествознание дает Иудин поцелуй социологии». Объективизм «любой ценой» часто ведет к проявлению непризнанного, скрытого субъекгивичма. к функционированию нсевдообъективности.
ГУМАНИТАРНЫЙ ИДЕАЛ
В центре внимания сторонников гуманитарного идеала – активная роль субъекта в познавательном процессе:
в формировании научного знания,
в определении путей и методов исследовательской деятельности, в оценке ее результатов.
Разумеется, активность субъекта в определенных аспектах признается и сторонниками математическою и естестиепнонаучною идеалов. Никакое познание просто немыслимо без участия познающих-субъектов.
Тем не менее различия в трактовке вопроса о роли субъективного фактора в познавательном процессе между приверженцами различных идеалов очень существенны.
Во-первых, сторонники гуманитарного идеала настаивают на более широкой трактовке самого субъекта познания. Под субъектом познания они хотели бы понимать не только носителя «разума», но и человека во всем богатстве его способностей и возможностей, со всеми его чувствами, желаниями и интересами.
Во-вторых, роль субъекта, согласно взглядам сторонников 1умани-тарного идеала, не сводится только к участию в познавательном процессе как таковом, но распространяется также на оценку познавательных результатов.
Другими слонами, такие субъективные факторы, как интересы. потребности, цели, входят в сами стандарты оценки научности гуманитарного знания.
Такое понимание особенностей гуманитарного познания явно не согласуется с классическими представлениями об идеале научности и вступает в противоречие с одним из главнейших его основоподожешш о социокультурной автономии научного знания и методологического стандарта научности.
Специфика гуманитарных наук действительно состоит в том, что они в конечном счете ориентированы на получение результатов, соотносящихся с целями, ценностными установками развивающегося социально-исторического субъекта.
Конечно, II (уманшарные науки продуцируют постоянно расширяющееся специальное знание, демонстрируя тем самым очевидный познавательный прогресс. Однако вся эта внугринаучная работа, как отмечают приверженцы гуманитарного идеала научного знания, получает свой подлинный смысл и значение лишь тогда, когда она включается в связь с общими интересами, которые придают фактам соответствующий ценностный статус. Для приобретения культурного влияния, что составляет основную задачу гуманитарных наук, они должны превратить специальное знание в ценностно-отнесенное и сделать его достаточно общим достоянием.
Отсюда вытекает то важное обстоятельство, что социокультурная реальность время от времени рассматривается новыми глазами, с точки зрения иной системы интересов, сложившихся в новых социально-исторических условиях. История гуманитарных наук, по их мнению, зависит не только, а может быть, и не столько от специального познавательного прогресса, сколько от исторических изменений общей системы социо-культурных интересов.
И все же общественный интерес в науке не может, не должен подменять научных интересов. Помимо социокультурной, всякое научное познание, в том числе и гуманитарное, непременно должно характеризоваться внутренней, предметной обусловленностью.
Утрата этой обусловленности есть по сути утрата научности, ее важнейшего, наиболее существенного атрибута. Поэтому общественный интерес в своем непосредственном виде и в гуманитарном познании не меже» 611111, решающим критерием научности. Его применение предполагает обязательное сочетание с другими общенаучными нормами, критериями или, говоря шире, традициями.
Гуманитарное познание должно реализовываться не вне, а непременно в рамках достаточно широко трактуемого общенаучного подхода. Сам по себе гуманитарный идеал научности не может претендовать поэтому на совершенно самостоятельное значение даже в своей «собственной» предметной области.
Однако, когда основы научности в основных моментах уже определились, гуманитарный идеал способен внести и вносит существенную коррекцию в общие представления о научности, более тою, может рассматриваться как переходная ступень к некоторым ноным нредстакиснням о научности, выходящим за рамки классических основоположений.
* * *
Итак, можно сделать совершенно определенный вывод: ни одна из программ не привела к достаточно успешной реализации классических основоположений.
Ни один из вариантов фундаменталистской парадигмы не : привел к обнаружению такой окончательной познавательной инстанции, которая была бы в состоянии совершенно однозначно отделить истинное научное знание от ложных, неадекватных представлений.
Предложенные стандарты не были достаточно жесткими, чтобы гарантировать отсутствие всяких «инородных» включений в «тело» науки.
Так, математический стандарт «пропускал» мимикрирующие под него различные схоластические и натурфилософские построения.
Физический стандарт, даже в его наиболее жесткой позитивистской интерпретации, с одной стороны, отсекал шачительнук) часть самой науки, с другой – допускал в «тело» науки различные абсурдные построения вроде астрологии и магии, так как эти построения могли случайным образом получить эмпирическое подтверждение.
Социально-гуманитарный стандарт, как хорошо известно, далеко не в состоянии гарантировать исключения разных субъективистских, «идеологических» (в смысле ложного сознания) спекуляций.
Несостоятельным оказался и методологический редукционизм.
Ни одна из программ подчинения всего знания какому-либо одному из идеалов не была успешно реализована до конца. Это, конечно, вовсе не означает, что такие усилия были безосновательны и совершенно бесплодны. Как раз напротив, часто они приводили к положительным результатам, способствуя в конечном счете развитию науки. Но нельзя забывать, что подобные попытки имели и немало негативных последствий. Поэтому в выработке современных представлений о системе норм и стандартов научности ориентация лишь па одну из областей знания представляется явно несостоятельной.
Необходимо исходить из факта наличия существенно различных форм реального научного знания, особых типов научности.
Единство науки, так же как и единство мира, вовсе не должно означать их единообразия.
Наличие особых форм, типов научности определяется прежде всего многообразием форм объективной действительности, отражаемой в науке, а также тем, что наука представляет собой многофункциональный феномен, удовлетворяющий весьма различные потребности совре-м^,...^й культуры, как материальной, так и духовной, что, в свою очередь, находит определенное отражение в структуре научности.
Наконец, завершая выводы относительно проблем реализации классических основоположений, необходимо отметить, что в связи с существенными особенностями гуманитарных наук, а также резко возросшей связи всей науки с потребностями общества под сомнение поставлено положение о социокультурной автономии научного знания и методологического стандарта научности.
Все это дает основание говорить о кризисе классических представлений об идеале научного знания во всех его формах и модификациях. Осуществляемая в современности критика этих основоположений в чистом виде сопровождается выдвижением альтернатив, являющихся в большинстве случаев прямыми антитезами классическим основоположениям. Это антифуддаментализация, плюрализация, экстернализация в трактовке идеала научности. Именно в русле данных тенденций и идет формирование новых, существенно иных представлений об идеале научности.

4. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ КРИТИКИ
Новый, неклассический идеал научного знания находится еще в процессе формирования. Этот процесс идет по двум основным направлениям:
во-первых, он проявляется в резкой критике основоположений классического идеала;
во-вторых, выражается в попытках формулировки некоторых позитивных альтернатив классическому идеалу научного знания.
Рассмотрим формирование нового идеала научного знания последовательно по этим двум основным направлениям.
Формирование нового идеала научности через критику классического идет, как было указано выше, по линии антифундаментализации, плюрализации, экстернализации.
В чем суть этих тенденций, отчетливо проявляющихся в современной мировой философии и методологии науки?
АНТИФУНДАМЕНТАЛИЗАЦИЯ
Фундаменталистская парадигма на протяжении всего огромного по длительности срока своего существования претерпевала перманентный кризис. Обосновывающие инстанции, с которыми связывали надежды окончательного обоснования, с течением времени обнаруживали свое несовершенство и проблематичность.
Как крупнейшее изменение в рамках фундаменталистской парадигмы можно рассматривать переход от математического идеала к физическому идеалу научности и связанную с этим переходом смену обосновывающих инстанций.
В первом случае в качестве идеальной обосновывающей инстанции выступали аксиомы и постулаты разума, во втором – познавательные элементы эмпирического уровня.
Относительно более мелкие изменения фундаменталистской парадигмы происходили в рамках как математического, так и физического идеалов. В основном они были связаны с различной интерпретацией обосновывающих инстанций.
Так, в рамках математического стандарта научности постепенно отказались от требований самоочевидности и наглядности, предъявлявшихся к аксиомам и постулатам на ранних стадиях развития этого стандарта. Эти требования были заменены требованиями полноты, независимости, непротиворечивости системы аксиом. Существенно различным образом, как хорошо известно, трактовались обосновывающие инстанции в рамках эмпирической традиции, тесно связанной с физическим идеалом: «факты», «комплексы ощущений», «протокольные предложения» и т.д.
Однако, несмотря на постоянно переживаемый, перманентный кризис, фундаменталистская парадигма всякий раз успешно выходила из него посредством выдвижения новых окончательных обосновывающих инстанций, либо путем снятия сомнений в совершенстве традиционного фундамента, либо посредством его новых интерпретаций.
Радикальное сомнение в состоятельности фундаменталистской парадигмы в целом объективно возможным становится на базе широкого развития гуманитарных наук и осознания особенностей реальных норм и ценностей осуществляемого в них познания реальности.
Гуманитарное познание по своей сути является принципиально не замкнутым, открытым по отношению к социально-культурным воздействиям. Субъективные элементы социально-исторического порядка являются неотъемлемой составной частью гуманитарнонаучных, исследований.
Социально-культурная обусловленность гуманитарного познания в сочетании с идеей исторической изменчивости социально-культурных факторов, строго говоря, гасит любую надежду на достижение окопчшслыюй иго обоснованности.
Однако ранний выразители и защитники гуманитарного идеала не решались еще на радикальный разрыв с классическими представлениями о научности.
В целях достижения классической фундаменталистской обоснованности в гуманитарном познании неокантианцы, в частности Риккерт, приписывали статус обосновывающей инстанции системе ценностей, помещая ее в особое царство, лежащее «по ту сторону» субъекта и объекта.
Дильтей считал главной задачей гуманитарных наук достижение подлинного понимания замыслов творцов и смысла их произведений, мотивов поведения исторических деятелей, социокультур-ной значимости исторических событий.
Эту задачу вполне в духе фупдаментализма он видел возможным разрешить посредством специфических герменевтических методов, которые приводят к достижению единства между интерпретатором и интерпретируемым. Одним из главных приемов при этом является так назыпаемыи энистемолошческиН или гермсш-и тический круг, в движении по которому интерпретатор, соотносясь с реальностью, постоянно уточняет смысл интерпретируемых текстов или исторических событий.
Несмотря на объективную возможность преодоления фундаменталистской парадигмы с позиций гуманитарного идеала, эта возможность не была реализована его ранними сторонниками и выразителями.
Гораздо более существенной по своим последствиям для судьбы фундаменталистской парадигмы оказалась имманентная критика естественнонаучного варианта классического идеала научности, и прежде всего кризис логического позитивизма.
Здесь важно отметить ключевое значение переинтерпретации роли интерсубъективного опыта для научного познания, осуществленной в концепции К.Поппера.
Опыт в концепции Поппера не является больше фундаментом, обосновывающей инстанцией познания, его функция состоит исключительно в том, что он представляет собой критическую. т.е. потенциально опровергающую, инстанцию для различных познавательных конструкций, выдвигаемых научных гипотез. Значение опыта состоит не в подтверждении, а в опровержении, фальсификации научных гинотеч. Непосредственным и ближайшим следствием такою переосмысления функции опыта является «фаллибилизм», учение о гипотетическом характере познания, оставшемся без поддерживающего его фундамента.
««Коперпиканский переворот» в учениях о познании и науке, которым мы обязаны прежде всего К.Попперу, – пишет Х.Шпиннер, – есть переход от ориентированного на оправдание эпистемологического центризма и фундамента-лизма к фаллибилизму».
Антифундаменталистские идеи и предстапления в современности пытаются распространить не только на естествознание, но и па математику,
Так, ИЛакатос, как известно, в свое время дал «квазиэмпирист-скуто» трактовку математики, важным элементом которой было отрицание ее фундаменталистской обоснованности (посредством очевидных аксиом) и особой надежности. Еще ранее антифундаменталисткая трактовка математики, но в существенно другой форме была дана Л.Витгенштейном.
Наиболее обстоятельная и целенаправленная критика фундамен-тализма в его обобщенном виде осуществлена представителями «критического рационализма» Г.Альбертом и Х.Шпиннером.
«ТРИЛЕММА МЮНХАУЗЕНА» .
Г.Альбертом было выдвинуто и многократно воспроизведено радикальное, как ему представляется, возражение против обобщенной фундаменталистской модели научного познания. Это возражение, состоящее в обнаружении порочного недостатка в самой структуре фундаменталистской парадигмы, получило наименование «трилеммы Мюнхаузена».
Классический познавательный идеал, по мнению Альберта, встречается с радикальными затруднениями в своих попытках обнаружения «фундамента», «последнего основания» для всей познавательной конструкции. Всякая попытка абсолютного обоснования оказывается такой же безнадежной, как и попытка вытащить себя из болота за собственные волосы.
Требование абсолютного обоснования ведет к трем возможным, по равным образом неприемлемым решениям:
бесконечному регрессу, который неосуществим: эпистемологическому кругу, который неэффективен; остановке процесса обоснования, которая всегда в той или иной степени произвольна.
Таким образом, антифундаменталистская тенденция выглядит достаточно мощной и представительной. Она просматривается в истолковании всех важнейших областей научного познания:
математического, естественнонаучного, гуманитарного.
В ней выражен действительно существенный отход от классических прсдсшилсний об идеале научного знания. Следует отметить что здесь излишне резко противопоставляются процессы обоснования и развития знания.
Между тем такого резкого различия в развитии научного знания нет и быть не может. Обоснование – важнейшая научная процедура, неотъемлемая часть научного арсенала. В действительности обоснование является неотъемлемым моментом развития науки.
Критика фундаментализма и противопоставление обоснования и развития знаний имеют глубокий смысл и огромное значение в нормативно-ценностном аспекте. Реально здесь речь идет о статусе обоснования .как норматива научности. Объективно критика фундаментализма ведет к понижению статуса этого норматива, к ликвидации претензий признака обоснованности в его традиционной трактовке быть ведущим в новом тппапатслыюм идеале.
ПЛЮРАЛИЗАЦИЯ
В современной западной философии и методологии науки наиболее влиятельны концепции, в которых наука рассматривается не как единое, связанное целое, а как совокупность различного рода парадигм (Кун), эпистем (Фуко), исследовательских программ (Лакатос), исследовательских традиций (Лаудан), идеалов естественного порядка (Тул-мин), методологических стандартов, определяемых разными познавательными интересами (Хабермас).
Широкую известность и большое влияние приобрела методологическая концепция П.Фейерабенда, где плюралистическая тенденция в истолковании науки доведена до своею логического предела.
Идея плюрализма научного познания объединяет сегодня западных философов самых различных направлений: постпозитивизма, герменевтики, структурализма, социологии знания.
Получив свое первоначальное выражение главным образом в концепциях методологов, ориентированных на социально-гуманитарные науки, идея плюрализма приобрела наивысшую популярность и силу последующего использования ее в концепциях ностпозитивистов, ориентированных, как известно, на комплекс естественнонаучных, главным образом физико-математических, концепций.
Причины столь широкого, почти всеобщего распространения плюралистических трактовок науки коренятся не только и общем усилении идеи плюрализма в современной культуре. Не в последнюю очередь это явление порождено прогрессом самого научного познания:
интенсивным обновлением и существенным преобразованием фундаментальнейших научных понятий,
открытием новых методов,
расширившимся многообразием исследовательских подходов, – возрастанием воздействия науки на все стороны общественной
жизни,
усилением интереса к науке,
расширением конкретных знаний об этом уникальном феномене современности.
Весь этот комплекс факторов сделал особенно очевидной несостоятельность долгое время господствовавших в философии и методологии идей о социальной автономии науки, кумулятивном характере научного прогресса и методологическом единообразии всех областей научного знания. Кризис этих идей в современной методологии науки повлек за собой их вытеснение большей частью противоположными.
Уровни, формы, виды выражения плюралистической позиции в истолковании науки весьма различны.
Она может выражаться на уровне эмпирического описания, например, таких наук, как социология, психология, социогео-графия.
Другой уровень выражения плюрализма – теоретически обоснованный.
В свою очередь, теоретически обоснованный плюрализм также разнообразен.
С точки зрения одних методологов, например И.Лакатоса, Г.Альберта, плюрализм, многообразие допустимы и должны быть признаны позитивными по отношению к исследовательским подходам и конкретнонаучным теориям об одной и той же предметной области, но не по отношению к стандартам их , оценки, т.е. не по отношению к стандартам научности. – Другие методологи (П.Фейерабенд, Х.Шпиннер) идут гораздо дальше и не только распространяют плюрализм на стандарты научности, но утверждают о фактической равноценности стандартов научности и иных познавательных стандартов.
Так, Фейрабенд исходит из того, что разделение науки и ненауки не только искусственно, но и вредно для развития познания. Для развития познания важно получать определенные содержательные результаты, а нс тупоумно следовать одному определенному стандарту, превращая его в фетиш.
«Все методологические предписания, – утверждает Фейерабенд, – имеют свои пределы, и единственным «правилом», которое сохраняется, является правило «все дозволено»».
Развивая эту мысль, он идет до конца и пытается доказать фактическую равнозначность науки и мифа.
В этих рассуждениях имеется определенный рациональный смысл. Критика Фейерабендом априорного убеждения в превосходстве современной научно-технической цивилизации является справедливой. Достижения ранних культур весьма значительны даже в сопоставлении с нашим временем.
Справедливым представляется и предложение Фейерабеида рассматривать иные традиции и формы человеческого существования не только и не столько в качестве музейных экспонатов, сколько в качестве открытых возможностей нашей собственной жизни. Особенно актуально это в современных условиях, когда выявились не только достижения, но и проблемы, противоречия современной научно-технической цивилизации.
И все же, учитывая все эти реальные аспекты, обусловившие позицию Фейерабенда, нельзя согласиться с его тезисом о фактической равнозначности науки и мифа.
Научное теоретическое понимание даст гораздо более широкий по своему охвату срез объективной действительности и в отличие от других форм понимания дает объяснение наиболее существенным объектам современной жизненной практики – технологическим системам.
Что касается альтернативных проектов человеческого существования, то по современным оценкам, как подчеркивалось выше, они могут иметь лишь вспомогательное, но не ведущее значение для решения современных фундаментальных проблем развития человеческого рода.
Нет абсолютной равнозначности и между различными стандартами научности.
В противоположность Фейерабенду можно все же утверждать, что дозволено не все, не всегда и не везде.
Плюралистическая тенденция, так же как и антифуидамепталист-ская, имеет прежде всего критическую направленность, ведет к преодолению классических представлений об идеале научного знания.
Однако если антифундаментализм подрывает классический идеал как бы изнутри, раскрывая несостоятельность идеи абсолютной обоснованности,
то плюрализация подрывает монополистические притязания классического идеала преимущественно извне, демонстрируя
и обосновывая множественность и эффективность иных идеалов и стандартов.
Связь антифундаменталистской и плюралистической тенденций обнаруживается не только в общекритической направленности, но и еще в одном, с точки зрения целей нашего исследования особенно важном и существенном плане.
Для обеих тенденций характерно рассмотрение и качестве эталонного не состояния готовой, завершенной науки, а науки, находящейся «на марше», в процессе развития.
Другими словами, в соответствии с этими двумя тенденциями наука и выработанные в ней методологические стандарты все больше рассматриваются не как самоцель, а как средство решения проблем.
На смену фундаменталистской обоснованности как ведущей ценности в классическом идеале научности все больше выдвигается критерий эффективности в решении проблем:
способность пауки быть эффективным средством решения разнообразных познавательных проблем.
Важно отметить, что даже в крайней анархистской форме плюрализма эта ценность сохраняет особое значение, являясь универсальной по отношению ко всем системам методологических стандартов.
Так, Шпиннер прямо указывает, что «способность науки решать проблемы» является общей основой сравнения, «метаметодолога-ческим стандартом».
И даже у Фейерабенда эпистемологические стандарты обязаны доказать свою эффективность в решении проблем определенной формы жизненной практики.
Таким образом, способность решать проблемы выдвигается в качестве ведущей ценности нового, формирующегося идеала научности.
Сам новый формирующийся идеал научности в соответствии с этой тенденцией должен допускать различные наборы методологических стандартов, объединяемых в относительно самостоятельные идеалы научности, конкурируя друг с другом в решении научных проблем.

ЭКСТЕРНАЛИЗАЦИЯ
Экстерналистская тенденция, все более проявляющаяся в современной методологии науки, выражает наиболее радикальный разрыв с классическими представлениями об идеале научного чнания,
Фундаменталистски обоснованное научное знание, согласно классическим представлениям,
должно быть полностью независимым от социальных (социально-экономических, культурно-исторических, мировоззренческих, социально-психологических) условий его формирования:
выводы науки должны определяться только самой изучаемой реальностью, но не социальными условиями ее изучения.
Строго говоря, сами процедуры обоснования и интерсубъективной проверки для классических представлений о научности имели подчиненное значение. Эти процедуры должны были обеспечить полную социальную автономность, независимость и стабильность, а тем самым, как казалось, и объективность продуктам научной деятельности.
Принятие общего тезиса о социальной обусловленности научной деятельности сочетается обычно с существенно различными представлениями и оценками относительно характера и степени этой обусловленности. Для правильного понимания сути проблемы принципиально важно учитывать по крайней мере три аспекта науки:
актуальное исследовательское поведение ученых: – методологические стандарты оценки результатов научно-исследовательской деятельности; – содержание научных утверждений, гипотез, теорий и т.д.
Сегодня фактически не подвергается сомнению важная роль социокультурных факторов в первом из этих аспектов. Общие социально-культурные условия, а также моральные нормы и даже личная склонность могут воздействовать на выбор проблемы исследования, наиболее эффективного метода исследования. Социальные, мировоззренческие, политические факторы могут значительно стимулировать либо затормаживать исследования в какой-либо частной проблемной сфере, исследовательской области.
Таким образом, согласно современным представлениям, в данном аспекте социокультурные ценности входят в научно-исследовательский процесс важным мотивирующим фактором.
Подчеркивая общее согласие по данному вопросу в наше' время, отметим, однако, что для классических представлений было характерно убеждение в возможности создания «логики открытия», которая бы позволяла вне зависимости от всяких внешних социокультурных условий получат, важные познавательные результаты. Так что современное согласие есть результат довольно длительного развития, в ходе которого происходило постепенное смягчение ригоризма методологического мышления в отношении зависимости научного познания от социокультурных ценностей.
Эта общая позитивная тенденция в методологическом мышлении приводит к попыткам некоторых методологов, главным образом представителей «социологии знания», доказать возможность прямого влияния социокультурных факторов на содержание научных утверждений, гипотез и т.д. ( т.е. третий из выделенных аспектов науки). Однако ни одна из известных попыток не оказалась успешной.
Таким образом, мы не можем согласиться с тезисом о прямом влиянии внешних факторов на научное знание.
Это влияние всегда опосредовано определенными методологическими стандартами.
Что касается самих методологических стандартов, образующих в целом некоторый идеал научности (второй из выделенных нами аспектов науки), то они, взятые в комплексе, как уже неоднократно подчеркивалось выше, являются сложными образованиями, испытывающими двоякую детерминацию.
С одной стороны, они детерминированы тем или иным познавательным интересом человеческого рода, находящим преломление в определенных культурно-исторических условиях.
С другой – они детерминированы тем аспектом объективной реальности, тем классом решаемых с помощью этого стандарта проблем, на который направлен соответствующий познавательный интерес.
Как уже отмечалось, каждый из выделенных нами ведущих классических идеалов научности (математический, физический, гуманитарный) имеет в своей основе определенную базисную познавательную ориентацию, определяющую характер задаваемых бытию вопросов, особую комбинацию методов, приемов и процедур для получения ответов на эти вопросы и, что самое главное, определяющую в конечном счете специфическую интерпретацию требований научности, их иерархию в этом идеале:
математический идеал ориентирован на изучение
возможных миров,
физический идеал – на постижение объективного мира, гуманитарный идеал исследует реальность в аспекте норм,
идеалов и ценностей.
Каждая из базисных познавательных ориентаций прочно укоренена в самой структуре человеческой деятельности:
первая имеет своим истоком универсальные свойства человеческой деятельности как материальной, так и идеальной; – вторая вытекает преимущественно из интересов практической,
предметной деятельности; – третья коренится в потребностях расширения и укрепления
межчеловеческого общения.
Однако лишь в зависимости от конкретно-исторических условий ведущие базисные познавательные ориентации могут получить соответствующее развитие и привести к возникновению соответствующих познавательных идеалов.
Например, формирование математического идеала научности в значительной степени определялось своеобразными социально-экономическими условиями античного общества. Стремление к рациональному объяснению, логической последовательности в рассуждениях, строгой доказательности, т.е. условия, на основе которых только и мог развиться идеал дедуктивной теории, выведенный из очевидных принципов, существенным образом определялось, в частности, политическими особенностями древнегреческой жизни.
Демократическое устройство греческого общества, хотя и на рабовладельческой основе, давало определенный простор для развития личности, а интенсивная политическая жизнь требовала развития искусства аргументации, причем аргументации именно рациональной.
Такая же конкретно-историческая связь обнаруживается и в случае формирования естественнонаучного идеала научности. Прогресс техники, производства в новых социально-экономических условиях нарождающегося капиталистического строя оказал самое серьезное воздействие на развитие научного познания.
Складывающаяся в современности конкретно-историческая ситуация, поставившая под вопрос само существование человеческого рода, настоятельно требует рассмотрения действительности не только в аспекте, хотя и важных, но все же частных перспектив, но и в аспекте универсальных человеческих потребностей и ценностей. Также и эта потребность, разумеется, фундаментальнейшим образом укоренена в структуре человеческой деятельности, но никогда ранее целостное видение реальности не требовалось с такой настоятельной необходимостью и не осознавалось с такой трагической ясностью, как сегодня. Данное обстоятельство, должно найти свое отражение в представлениях о новом идеале научности, его ведущих ценностях.

5. В ПОИСКАХ АЛЬТЕРНАТИВ
Рассмотренные нами основные тенденции критики классического идеала научности – антифундаментализация плюрализация экстернализация – не только и даже не столько продукт имманентного развития чистого методологического мышления. В качестве важнейшего фактора их развертывания выступает сама современная историческая ситуация. Эти тенденции имеют не только критический, разрушительный характер по отношению к классическому идеалу научного знания, но и содержат в себе определенный зародыш нового идеала научности, отвечающего потребностям рассмотрения реальности в аспекте универсальных человеческих ценностей.
В соответствии с этими тенденциями стандарты научности лишаются своей обособленной самоценности и во все большей степени рассматриваются как средство решения проблем, стоящих перед человечеством.
Способность решать проблемы, оттесняя фундаменталистскую обоснованность, выдвигается в качестве ведущей ценности нового, формирующегося идеала научности.
Происходит решительный отказ от методологического редук-циопизма, а его место прочно занимает представление о необходимости разных стандартов и идеалов научности, что, естественно, в гораздо большей степени отвечает универсальному познавательному интересу.
Методологическое мышление становится гораздо менее ригористичным и гораздо более терпимым, что отвечает и общим тенденциям развития научного познания.
Происходящие в современности изменения в методологическом мышлении касаются не только трактовки соотношения указанных вариантов классического идеала научности и определенных сдвигов в понимании сравнительной значимости универсальных характеристик научности.
В русле развития общей экстерналистской тенденции сегодня осуществляются попытки позитивной формулировки нового идеала научности, претендующего быть выражением «науки в собственном смысле». К числу наиболее мощных из них можно отнести концепцию «финализации науки», выдвинутую Штарнбергской группой методологов.
В рамках этой концепции в качестве эталонного выдвинут особый тип научного познания, в котором интегрированы как внутренние, объективные закономерности развития науки, так и социальные цели. и потребности.
Выделение такого слоя теоретико-научных нсследонинни разрушает традиционный взгляд, резко разделяющий науки на фундаментальные и прикладные. Согласно традиционным представлениям,
фундаментальные науки развиваются полностью автономно в соответствии с внутренней логикой предмета;
прикладные науки, напротив, определяются внешними, практическим потребностями и задачами и представляют собой простое применение полученных в фундаментальных исследованиях результатов.
Такое развитие науки, конечно, имеет место, но не оно является главным предметом интереса методологов Штарнбергской группы.
Они обращаются к случаям, когда существующих научных знаний оказывается недостаточно для достижения социально детерминированных целей в тех предметных областях, которые входят в сферу компетенции уже имеющейся в наличии фундаментальной теории. Финализация есть «особого рода теоретическое развитие определенных внешним образом проблемных областей на базе существующих общих теорий (физика плазмы, металлургия в рамках физики твердого тела, сельскохозяйственная химия)»: это есть «процесс, в котором внешние по отнотшению к науке цели становятся ведущими в развитии теории». Речь идет о таком типе развития науки, который,
с одной стороны, представляет собой род фундаментальных
исследований, – а с другой – детерминирован внешними целями применения.
Главным условием финализации является определенный уровень развития, зрелости той или иной научной дисциплины. В развитии естественнонаучных дисциплин штарнбергцы выделяют 3 стадии: исследовательскую или допарадигматическую, парадигматическую, постпарадигматическую.
исследовательская стадия охватывает развитие дисциплины до выдвижения теории о какой-либо специальной исследовательской области.
Здесь преобладает эмпирическая стратегия: эксперименты, описания, классификации.
Эти исследования могут осуществляться в соответствии с внешними, социальными целями.
Однако это еще не финализация, а фупкционализация. Наука реагирует здесь на внешние цели еще не специфическим теоретическим способом.
Примером такого развития может служить исследование патогенеза человеческого организма в медицине хронических заболеваний. Здесь нет парадигматической теории. Биология этой исследовательской области находится в исследовательской фазе. Целью клинических исследований хранических заболеваний является оптимизация терапевтического лечения. Исследование состоит, например, в систематических вариациях «дозы», «длительности», «комбинаций» при лечении медикаментами.
Парадигматическая стадия состоит в разработке и подтверждении основополагающей для какой-либо предметной области научной теории. Это развитие не допускает ориентации на внешние цели.
Примером может служить разработка «центральной догмы» молекулярной генетики с 1953 г. Результатом такого развития является достаточное развитая, зрелая теория, которая доминирует в данной исследовательской области.
Наконец, постпарадигматическая фаза или фаза финализации состоит в специализации теории для решения определенных социально значимых проблем.
Однако эта специализация не есть простое логико-математическое выведение результатов из уже имеющихся в наличии теорий; это скорее развитие специальных теорий и, следовательно, продолжение фундаментальных исследований какой-либо исследовательской области.
В то же время этот процесс в существенной мере детерминирован не внутренними, а внешними целями применения. Внешние цели действуют регулятивно уже в процессе специализации теорий. Они определяют исследовательскую проблему и требуют такого развития общей теории, для которой нет внутринаучной необходимости. В качестве примеров такого рода развития штарнбергцы приводят создание агрохимии Ю.Либихом на основе «методологической зрелости» органической химии, разработку для решения практических проблем теории пограничного слоя в гидродинамике.
Важно отметить то, что появление такого рода идей весьма симптоматично для развития современных представлений об идеале научного знания. Ведь главные методологические особенности выделеного штарнбергцами научно-теоретического развития как раз и укладываются в общее русло рассмотренных изменений в методологическом сознании. Более того, можно сказать, что этот слой исследований во многих аспектах конкретизирует, материализует достаточно общие, абстрактные тенденции и линии этих изменений.
Новый идеал научности находится еще в стадии формирования и самоопределения. Но его основные тенденции угадываются достаточно отчетливо:
замена фундаменталистской обоснованности науки «сверхкритерием» способностью решать проблемы,
допустимость множественности относительно частных идеалов научности,
смягчение ригоризма в отношении независимости науки от социокультурных ценностей и даже специальная социальнопрактическая ориентированность определенного слоя фундаментальных научных исследований.
Об относительном завершении этапа формирования нового идеала научности можно будет говорить лишь тогда, когда методологические
идеи и тенденции обретут свое устойчивое материальное воплощение в каком-либо реальном образце научного знания.
В настоящее же время мы можем зафиксировать лишь отдельные попытки материализации новых методологических идей в представлений, не находящих, однако, достаточно широкого признания в качестве эталона научности, сопоставимого с классическими эталонами. Это относится к выделению штарнберцами в качестве эталонного особого слоя социально-практически ориентированных фундаментальных научных исследований.
Вместе с тем также и в отношении материализации новых представлений о научности с достаточной определенностью могут быть указаны некоторые ведущие тенденции. Дело в том, что в реальном научном познании могут быть зафиксированы определенные изменения, которые во многах аспектах соответствуют изменениям, происходящим современном методологическом сознании. Суть структурных сдвигов, происходящих в современной науке, может быть определена как переход от стратегии преимущественно дисциплинарного, предметно-фундаменталистского развития научного познания к проблемно-ориентированным формам научно-исследовательской деятельности.
Изменяется и характер решаемых современной наукой проблем: во все большей степени это оказываются комплексные проблемы, имеющие фундамнтальную социально -практическую и социально-культурную значимость.
соответственно увеличиваются объемы, удельный вес и спектр комплексных междисциплинарных научных исследований.
наряду с техническими науками классического типа, опирающимися, как правило, на одну базовую научную теорию, все более широкое распространение получают комплексные научно-технические дисциплины и исследовательские комплексы.
Пожалуй, наиболее адекватное материальное воплощение новые методологические идеи и представления находят в таком новом исследовательском комплексе знаний, как экология.
Разумеется, экологический исследовательский комплекс еще чрезвычайно далек от совершенства, которое обычно связано с представлением об эталоне научного знания.
Однако методологическое своеобразие этого комплекса выявляется уже достаточно отчетливо.
Развитие и соотношение когнитивных структур в социальной экологии в существенной мере определяются социальными потребностями и интересами.
Притязания на истинность в ней сочетаются с нормативной ориентированостью.
Предметом социальной экологии являются «обмен веществ», взаимодействия человека, общества и природы, которые образуют определенную систему.
А ее главная задача состоит в определении оптимальных условий равновесности и воспроизводимости этой системы.
Совершенно ясно, что определение условий и масштабов для воспроизведения данной системы невозможно без учета норм человеческого существования, форм и целей человеческого освоения природы. К тому же, сама экология, подобно медицине, предписывает обществу определенные масштабы, нормы, дозволенные особенностями природной среды.
Вопрос о новом, наиболее адекватном
эталоне научностеи еще открыт
Однако в соответствии с имеющейся достаточно стойкой тенденцей в их число включают прежде всего такие области знаний, в корорых наиболее ощутимо воздействие социокультурных факторов. Поиск такого рода эталонов идет в общем русле гуманитаризации науки.
* * *
Завершая расмотрения различных форм и идеалов научности, следует еще раз обратить внимание на их существенное многообразие. Панорама научности, представленная в более глубоком ракурсе философского зеркала, оказывается гораздо более сложной и разнообразной нежели чем при ее достаточно поверхностном отражении в рамках дилеммы сциентизм – антисциентизм. Поэтому и оценки различных форм и идеалов научности не могут быть столь же жестокими и однозначными, как это имеет место в рамках данной дилеммы.
Более того, следует обратить внимание на тот факт, что относительная нормативно-ценностная победа одного из основных идеалов научности в социально-историческом плане объективно не влекла за собой отмены либо разрышение методологических ценностей, обединяемых прежним идеалом. Хотя отдельные субъективные попытки такого рода неоднократно предпринимались, процесс целостного перехода к новому идеалу завершился, как правило, лишь статуса прежнего идеала, переводом его в разряд вспомогательных, инсрументальных.
Каждый из расмотреных основных идеалов имеет не только преходящие социально-исторические основания, но, как неоднократно подчеркивалось, гораздо более прочную «укорененность» в самой структуре человеческой деятельности.
Данные соображения заставляют еще глубже осознать качественную определенность и несводимость зафиксированых форм и идеалов научности. Поэтому формирование новых идеалов не может и недолжно приводить к их односторонней монополии, затрудняющей возможности научного познания реальности в иных перспективах и срезах. Единство научного знания достигается не поглощением одного его вида за счет другого, а па пути полного развития всех его типов и соответствующих идеалов научности.
Однако методологическое своеобразие этого комплекса выявляется уже достаточно отчетливо.
13PAGE 15


13PAGE 14415





15

Приложенные файлы

  • doc 8916828
    Размер файла: 1 MB Загрузок: 0