Другие берега. Набоков Владимир Владимирович


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

Владимир Владимирович Набоков

Другие берега








Вла
димир Набоков: «Другие берега»

2

Аннотация


«
Другие берега
»



ярчайший роман той набоковской серии, которую критики называли ру
с-
ск
о
язычной
«
хроникой утраченного времени
»

и
«
Шагалом, исполненным в слове
»
.

«
Другие берега
»
. Берега памяти, берега детс
тва. Ибо от них


и только от них


лежит путь
в
е
ликого писателя. Крестный путь


скорбный путь, via dolorosa,



объединяющий Набокова со всей
ру
с
ской эмиграцией. Путь в вечность, вымощенный блистательными словесными озарени
я
ми,
став
я
щий Набокова особняком

даже в плеяде
«
русского Зарубежья
»
. Все начинается с де
т
ства. С
первых слов. П
о
тому что


«
в начале было Слово...
»


Вла
димир Набоков: «Другие берега»

3

Владимир Набоков

Д
ругие берега


ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ


Предлагаемая читателю автобиография обнимает период почти в сорок лет
-
с первых
годов века по май 1940 года, когда автор переселился из Европы в Соединенные Штаты. Ее
цель


оп
и
сать прошлое с предельной точностью и отыскать в нем полнозначные очертания,
а им
енно: ра
з
витие и повторение тайных тем в явной судьбе. Я попытался дать Мнемозине
не только волю, но и закон.

Основой и отчасти подлинником этой книги послужило ее американское издание,
«
Conclusive Evidence
»

(
«
Убедительное доказательство
»

(англ.)). Соверше
нно владея с мл
а-
денч
е
ства и английским и французским, я перешел бы для нужд сочинительства с русского
на ин
о
странный язык без труда, будь я, скажем, Джозеф Конрад, который, до того, как начал
писать по
-
английски, никакого следа в родной (польской) литерату
ре не оставил, а на и
з-
бранном языке (английском) искусно пользовался готовыми формулами. Когда, в 1940 году,
я решил перейти на английский язык, беда моя заключалась в том, что перед тем, в течение
пятнадцати с лишком лет, я писал по
-
русски и за эти годы н
аложил собственный отпечаток
на свое орудие, на своего п
о
средника. Переходя на другой язык, я отказывался таким обр
а-
зом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого
-
или Иванова, няни, русской публицистики


словом, не от общего языка, а от индив
и
дуального, кровн
ого наречия. Долголетняя привы
ч-
ка выражаться по
-
своему не позволяла довол
ь
ствоваться на новоизбранном языке трафар
е-
тами,



и чудовищные трудности предстоявшего п
е
ревоплощения, и ужас расставанья с
живым, ручным существом ввергли меня сначала в состояние, о

котором нет надобности
распространяться; скажу только, что ни один стоящий на определенном уровне писатель его
не испытывал до меня.

Я вижу невыносимые недостатки в таких моих английских сочинениях, как например
«
The Real Life of Sebastian Knight
»

(
«
Истин
ная жизнь Себастьяна Найта
»

(англ.)); есть
кое
-
что удовл
е
творяющее меня в
«
Bend Sinister
»

(
«
Под знаком незаконнорожденных
»

(англ.)
)

и некоторых о
т
дельных рассказах, печатавшихся время от времени в журнале
«
The
New Yorker
»
. Книга
«
Conclusive Evidence
»

писа
лась долго (1946
-
1950), с особенно муч
и-
тельным трудом, ибо память была настроена на один лад


музыкально недоговоренный
русский,



а навязывался ей другой лад, английский и обстоятельный. В получившейся кн
и-
ге некоторые мелкие части механизма б
ы
ли сомнител
ьной прочности, но мне казалось, что
целое работает довольно исправно


покуда я не взялся за безумное дело перевода
«
Conclusive Evidence
»

на прежний, основной мой язык.

Недостатки объявились такие, так отвратительно таращилась иная фраза, так много
было и

пробелов и лишних пояснений, что точный перевод на русский язык был бы карик
а-
турой Мнем
о
зины. Удержав общий узор, я изменил и дополнил многое. Предлагаемая ру
с-
ская книга относится к английскому тексту, как прописные буквы к курсиву, или как отн
о-
сится к ст
илизованному пр
о
филю в упор глядящее лицо:
«
Позвольте представиться,
-
сказал
попутчик мой без улыбки,
-
моя фамилия N.
»
. Мы разговорились. Незаметно пролетела д
о-
рожная ночь.
«
Так
-
то, сударь
»
,
-
закончил он со вздохом. За окном вагона уже дымился
ненастный де
нь, мелькали печальные п
е
релески, белело небо над каким
-
то пригородом, там
и сям еще горели, или уже зажглись, окна в отдельных домах


Вот звон путеводной ноты.


ГЛАВА ПЕРВАЯ



1


Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здрав
ый
смысл говорит нам, что жизнь


только щель слабого света между двумя идеально черными
вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойстве
н-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

4

но вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в которой летим со скоростью четыре
х
тысяч пятисот ударов сер
д
ца в час. Я знавал, впрочем, чувствительного юношу, страдавшего
хронофобией и в отношении к безграничному прошлому. С томлением, прямо паническим,
просматривая домашнего произво
д
ства фильм, снятый за месяц до его рождения, он вид
ел
совершенно знакомый мир, ту же обст
а
новку, тех же людей, но сознавал, что его
-
то в этом
мире нет вовсе, что никто его отсутствия не замечает и по нем не горюет. Особенно навя
з-
чив и страшен был вид только что купленной детской коляски, стоявшей на крыльц
е с с
а-
модовольной косностью гроба; коляска была пуста, как будто
«
при обращении времени в
мнимую величину минувшего
»
, как удачно выразился мой молодой читатель, самые кости
его исчезли.

Юность, конечно, очень подвержена таким наваждениям. И то сказать: кол
и та или
другая добротная догма не приходит в подмогу свободной мысли, есть нечто ребячливое в
повышенной восприимчивости к обратной или передней вечности. В зрелом же возрасте
рядовой читатель так привыкает к непонятности ежедневной жизни, что относится с

равн
о-
душием к обеим черным п
у
стотам, между которыми ему улыбается мираж, принимаемый
им за ландшафт. Так давайте же ограничим воображение. Его дивными и мучительными д
а-
рами могут наслаждаться только бе
с
сонные дети или какая
-
нибудь гениальная развалина.
Да
бы восторг жизни был человечески вын
о
сим, давайте (говорит читатель) навяжем ему
меру.

Против всего этого я решительно восстаю. Я готов, перед своей же земной природой,
ходить, с грубой надписью под дождем, как обиженный приказчик. Сколько раз я чуть не
вы
вихивал р
а
зума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по
оба предела жизни? Я готов был стать единоверцем последнего шамана, только бы не отк
а-
заться от внутреннего убе
ж
дения, что себя я не вижу в вечности лишь из
-
за земного врем
е-
ни,

глухой стеной окружающего жизнь. Я забирался мыслью в серую от звезд даль


но л
а-
донь скользила все по той же сове
р
шенно непроницаемой глади. Кажется, кроме
самоубийства, я перепробовал все выходы. Я отк
а
зывался от своего лица, чтобы проникнуть
заурядным
привидением в мир, существовавший до меня.

Я мирился с унизительным соседством романисток, лепечущих о разных йогах и а
т-
лантидах. Я терпел даже отчеты о медиумистических переживаниях каких
-
то английских
полковников и
н
дийской службы, довольно ясно помнящих
свои прежние воплощения под
ивами Лхассы. В пои
с
ках ключей и разгадок я рылся в своих самых ранних снах


и раз уж я
заговорил о снах, прошу заметить, что безоговорочно отметаю фрейдовщину и всю се те
м-
ную средневековую подоплеку, с ее маниакальной погоней
за половой символикой, с ее
угрюмыми эмбриончиками, подглядыва
ю
щими из природных засад угрюмое родительское
соитие.

В начале моих исследований прошлого я не совсем понимал, что безграничное на
первый взгляд время есть на самом деле круглая крепость. Не уме
я пробиться в свою ве
ч-
ность, я обрати
л
ся к изучению ее пограничной полосы
-
моего младенчества.

Я вижу пробуждение самосознания, как череду вспышек с уменьшающимися пром
е-
жутками Вспышки сливаются в цветные просветы, в географические формы. Я научился
счету и

слову п
о
чти одновременно, и открытие, что я
-
я, а мои родители


они, было неп
о-
средственно связано с понятием об отношении их возраста к моему. Вот включаю этот ток


и, судя по густоте солне
ч
ного света, тотчас заливающего мою память, по лапчатому его
очер
ку, явно зависящему от пер
е
слоений и колебаний лопастных дубовых листьев, промеж
которых он падает на песок, полагаю, что мое открытие себя произошло в деревне, летом,
когда, задав кое
-
какие вопросы, я сопоставил в уме точные ответы, полученные на них от
о
тца и матери,



между которыми я вдруг появляюсь на пестрой парковой тропе. Все это
соответствует теории онтогенического повторения пройде
н
ного.

Филогенически же, в первом человеке осознание себя не могло не совпасть с заро
ж-
дением чувства времени.

Итак, ли
шь только добытая формула моего возраста, свежезеленая тройка на золотом
фоне, встретилась в солнечном течении тропы с родительскими цифрами, тенистыми три
д-
цать три и двадцать семь, я испытал живительную встряску. При этом втором крещении,
более действител
ь
ном, чем первое (совершенное при воплях полуутопленного полувикт
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

5

ра,



звонко, из
-
за двери, мать успела поправить нерасторопного протоиерея Константина
Ветвеницкого), я почувствовал себя погруженным в сияющую и подвижную среду, а именно
в чистую стихию вр
емени, которое я делил


как делишь, плещась, яркую морскую воду


с
другими купающимися в ней существ
а
ми. Тогда
-
то я вдруг понял, что двадцатисемилетнее,
в чем
-
то бело
-
розовом и мягком, создание, владеющее моей левой рукой,



моя мать, а с
о-
здание тридцати
трехлетнее, в бело
-
золотом и твердом, держащее меня за правую руку,
-
отец. Они шли, и между ними шел я, то упруго семеня, то переступая с подковки на по
д-
ковку солнца, и опять семеня, посреди дорожки, в которой теперь из смехотворной дали
узнаю одну из алле
й,



длинную, прямую, обсаженную дубками,
-
прорезавших
«
новую
»

часть огромного парка в нашем петербургском имении. Это было в день рождения отца,
двадцать первого, по нашему календарю, июля 1902 года; и глядя туда со страшно далекой,
почти необитаемой гряд
ы времени, я вижу себя в тот день восторженно празднующим з
а-
рождение чувственной жизни. До этого, оба моих водителя, и левый и правый, если и сущ
е-
ств
о
вали в тумане моего младенчества, появлялись там лишь инкогнито, нежными анон
и-
мами; но т
е
перь, при созвучи
и трех цифр, крепкая, облая, сдобно
-
блестящая
кавалергардская кираса, обхв
а
тывавшая грудь и спину отца, взошла как солнце, и слева, как
дневная луна, повис парасоль матери; и потом в течение многих лет я продолжал живо и
н-
тересоваться возрастом родителей, с
правляясь о нем, как беспокойный пассажир, проверяя
новые часы, справляется у спутников о времени.

Замечу мимоходом, что, отбыв воинскую повинность задолго до моего рождения, отец
в тот знаменательный день вероятно надел свои полковые регалии ради празднич
ной шутки.
Шутке, значит, я обязан первым проблеском полноценного сознания


что тоже имеет рек
а-
питулярный смысл, ибо первые существа, почуявшие течение времени, несомненно были и
первыми, умевш
и
ми улыбаться.


2


Первобытная пещера, а не модное лоно,



во
т (венским мистикам наперекор) образ
моих игр, когда было три
-
четыре года.

Передо мной встает большой диван, с клеверным крапом по бело
му кретону, в одной
из го
с
тиных нашего деревенского дома: это массив, нагроможденный в эру доисторическую.
История начинается неподалеку от него, с флоры прекрасного архипелага, там, где крупная
гортензия в объемистом вазоне со следами земли наполовину скр
ывает за облаками своих
бледно
-
голубых и бледно
-
зеленых соцветий пьедестал мраморный Дианы, на которой сидит
муха.

Прямо над диваном висит батальная гравюра в раме из черного дерева, намечая еще
один исторический этап. Стоя на пружинистом кретоне, я извлек
ал из ее смеси эпизодич
е-
ского и алл
е
горического разные фигуры, смысл которых раскрывался с годами; раненого
барабанщика, тр
о
феи, павшую лошадь, усачей со штыками и неуязвимого среди этой з
а-
стывшей возни, бритого императора в походном сюртуке на фоне пышног
о штаба.

С помощью взрослого домочадца (которому приходилось действовать сначала обеими
р
у
ками, а потом мощным коленом), диван несколько отодвигался от стены (здравствуйте,
дырочки штепселя). Из диванных валиков строилась крыша; тяжелые подушки служили з
а-
с
лонами с обоих концов. Ползти на четвереньках по этому беспросветно
-
черному туннелю
было сказочным насл
а
ждением.

Делалось душно и страшно, в коленку впивался кусочек ореховой скорлупы, но я все
же медлил в этой давящей мгле, слушая тупой звон в ушах, рассу
дительный звон одиноч
е-
ства, столь знакомый малышам, вовлеченным игрой в пыльные, грустно
-
укромные углы.

Темнота становилась слепотой, слепота искрилась по
-
своему; и весь вспыхнув как
-
то
снутри, в трепете сладкого ужаса, стуча коленками и ладошками, я тороп
ился к выходу и
сбивал подушку.

Мечтательнее и тоньше была другая пещерная игра,



когда, проснувшись раньше
обыкн
о
венного, я сооружал шатер из простыни и одеяла, и давал волю воображению среди
бледного св
е
та, полотняных и фланелевых лавин, в складках кото
рых мне мерещились т
о-
мительные допото
п
ные дали, силуэты сонных зверей.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

6

Заодно воскресает образ моей детской кровати, с подъемными сетками из пушистого
шнура по бокам, чтобы автор не выпал; и, в свою очередь, этот образ направляет память к
другому утреннему

приключению. Как бывало я упивался восхитительно крепким, гранат
о-
во
-
красным, хрустальным яйцом, уцелевшим от какой
-
то незапамятной Пасхи! Пожевав
уголок простыни так, чтобы он хорошенько намок, я туго заворачивал в него граненое с
о-
кровище и, все еще подли
зывая спеленатые его плоскости, глядел, как горящий румянец п
о-
степенно просачивается сквозь вла
ж
ную ткань со все возрастающей насыщенностью рдения.
Непосредственнее этого мне редко уд
а
валось питаться красотой.

Допускаю, что я не в меру привязан к самым ран
ним своим впечатлениям; но как же не
быть мне благодарным им? Они проложили путь в сущий рай осязательных и зрительных
откровений. И все я стою на коленях


классическая поза детства!



на полу, на постели, над
игрушкой, ни над чем.

Как
-
то раз, во время за
граничной поездки, посреди отвлеченной ночи, именно так я
стоял на подушке у окна спального отделения: это было, должно быть, в 1903 году, между
прежним Пар
и
жем и прежней Ривьерой, в давно не существующем тяжелозвонном traine de
luxe ( Экспресс (франц
))
,
вагоны которого были окрашены понизу в кофейный цвет, а п
о-
верху


в сливочный.

Должно быть, мне удалось отстегнуть и подтолкнуть вверх тугую тисненую шторку в
гол
о
вах моей койки. С неизъяснимым замираньем я смотрел сквозь стекло на горсть далеких
алмазных
огней, которые переливались в черной мгле отдаленных холмов, а затем как бы
соскользнули в бархатный карман. Впоследствии я раздавал такие драгоценности героям
моих книг, чтобы как
-
нибудь отделаться от бремени этого богатства.

Загадочно
-
болезненное блаженс
тво не изошло за полвека, если и ныне возвращаюсь к
этим первичным чувствам. Они принадлежат гармонии моего совершеннейшего, счастл
и-
вейшего де
т
ства,



и в силу этой гармонии, они с волшебной легкостью, сами по себе, без
поэтического уч
а
стия, откладываются
в памяти сразу перебеленными черновиками. Прив
е-
редничать и корячиться Мнемозина начинает только тогда, когда доходишь до глав юности.

И вот еще соображение: сдается мне, что в смысле этого раннего набирания мира ру
с-
ские дети моего поколения и круга одарены

были восприимчивостью поистине гениальной,
точно судьба в предвидении катастрофы, которой предстояло убрать сразу и навсегда пр
е-
лестную дек
о
рацию, честно пыталась возместить будущую потерю, наделяя их души и тем,
что по годам им еще не причиталось. Когда
же все запасы и заготовки были сделаны, ген
и-
альность исчезла, как бывает оно с вундеркиндами в узком значении слова


с каким
-
нибудь
кудрявым, смазливым мальчиком, управлявшим оркестром или укрощавшим гремучий,
громадный рояль, у пальмы, на освещенной как
Африка сцене, но впоследствии станов
я-
щимся совершенно второстепенным, л
ы
соватым музыкантом, с грустными глазами и к
а-
кой
-
нибудь редкой внутренней опухолью, и чем
-
то тяжелым и смутно
-
уродливым в очерке
евнушьих бедер.

Пусть так, но индивидуальная тайна пребы
вает и не перестает дразнить мемуариста.
Ни в среде, ни в наследственности не могу нащупать тайный прибор, оттиснувший в начале
моей жизни тот неповторимый водяной знак, который сам различаю только подняв ее на
свет искусства.


3


Чтобы правильно расстави
ть во времени некоторые мои ранние воспоминания, мне
прих
о
дится равняться по кометам и затмениям, как делает историк, датирующий обрывки
саг. Но в иных случаях хронология ложится у ног с любовью. Вижу, например, такую ка
р-
тину: карабкаюсь лягушкой по мокрым
, черным приморским скалам; мисс Норкот, томная и
печальная гувернантка, думая, что я следую за ней, удаляется с моим братом вдоль взморья;
карабкаясь, я твержу, как н
е
кое истое, красноречивое, утоляющее душу заклинание, простое
английское слово
«
чайльдхуд
»

(детство); знакомый звук постепенно становится новым,
странным, и вконец завораживается, к
о
гда другие
«
худ
»
ы к нему присоединяются в моем
маленьком, переполненном и кипящем мо
з
гу
-
"Робин X) д" и
«
Литль Ред Райдинг Худ
»

(Красная Шапочка) и бурый куколь (
«
х
уд
»
) горб
у
ньи
-
феи. В скале есть впадинки, в них
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

7

стоит теплая морская водица, и бормоча, я как бы колдую над этими васильковыми купел
я-
ми.

Место это конечно Аббация, на Адриатике. Накануне в кафе у фиумской пристани,
когда уже нам подавали заказанное, мой от
ец заметил за ближним столиком двух японских
офицеров
-
и мы тотчас ушли; однако я успел схватить целую бомбочку лимонного морож
е-
ного, которую так и унес в набухающем небной болью рту.

Время, значит, 1904 год, мне пять лет. Лондонский журнал, который выписыв
ает мисс
Но
р
кот, со смаком воспроизводит рисунки японских корреспондентов, изображающих, как
будут т
о
нуть совсем на вид детские


из
-
за стиля японской живописи


паровозы русских,
если они вздумают провести рельсы по байкальскому льду.

У меня впрочем есть
в памяти и более ранняя связь с этой войной. Как
-
то в начале того
же года, в нашем петербургском особняке, меня повели из детской вниз, в отцовский каб
и-
нет, пок
а
заться генералу Куропаткину, с которым отец был в коротких отношениях. Желая
позабавить м
е
ня, к
оренастый гость высыпал рядом с собой на оттоманку десяток спичек и
сложил их в горизо
н
тальную черту, приговаривая:
«
Вот это
-
море
-
в тихую
-
погоду
»
. Затем он
быстро сдвинул углом каждую чету спичек, так чтобы горизонт превратился в ломаную л
и-
нию, и сказал:
«
А вот это
-
море в бурю
»
. Тут он смешал спички и собрался было показать
другой
-
может быть лучший


фокус, но нам помешали. Слуга ввел адъютанта, который
что
-
то ему доложил.

Суетливо крякнув, Куропаткин, в полтора как говорится приема, встал с оттоманки,
приче
м разбросанные на ней спички подскочили ему вслед. В этот день он был назначен
Верховным Главнокомандующим Дальневосточной Армии.

Через пятнадцать лет маленький магический случай со спичками имел свой особый
эпилог. Во время бегства отца из захваченного бо
льшевиками Петербурга на юг, где
-
то,
снежной ночью, при переходе какого
-
то моста, его остановил седобородый мужик в овчи
н-
ном тулупе. Старик п
о
просил огонька, которого у отца не оказалось. Вдруг они узнали друг
друга. Дело не в том, уд
а
лось ли или нет опрос
тившемуся Куропаткину избежать советского
конца (энциклопедия молчит, будто набрав крови в рот). Что любопытно тут для меня, это
логическое развитие темы спичек. Те давнишние, волшебные, которые он мне показывал,
давно затерялись: пропала и его армия; пр
о
в
алилось все; провалилось, как проваливались
сквозь слюду ледка мои заводные паровозы, когда, помнится, я пробовал пускать их через
замерзшие лужи в саду висбаденского отеля, зимой 1904
-
1905 года. Обнаружить и просл
е-
дить на протяжении своей жизни развитие т
аких тематич
е
ских узоров и есть, думается мне,
главная задача мемуариста.


4


Ездили мы на разные воды, морские и минеральные, каждую осень, но никогда не
остав
а
лись так долго
-
целый год


за границей, как тогда, и мне, шестилетнему, довелось
впервые по
-
нас
тоящему испытать древесным дымом отдающий восторг возвращения на р
о-
дину


опять же, милость судьбы, одна из ряда прекрасных репетиций, заменивших пре
д-
ставление, которое, по мне, может уже не состояться, хотя этого как будто и требует муз
ы-
кальное разрешение

жизни.

Итак переходим к лету 1905 года: мать с тремя детьми в петербургском имении; пол
и-
тич
е
ские дела задерживают отца в столице. В один из коротких своих наездов к нам, в Выру,
он зам
е
тил, что мы с братом читаем и пишем по
-
английски отлично, но русской а
збуки не
знаем (помнится, кроме таких слов, как
«
какао
»
, я ничего по
-
русски не мог прочесть). Было
решено, что сельский учитель будет приходить нам давать ежедневные уроки и водить нас
гулять.

Каким веселым звуком, под стать солнечной и соленой ноте свистка, украшавшего
мою б
е
лую матроску, зовет меня мое дивное детство на возобновленную встречу с бодрым
Василием Мартыновичем! У него было толстовского типа широконосое лицо, пушистая
плешь) русые
усы и светло
-
голубые, цвета моей молочной чашки, глаза с небольшим инт
е-
ресным наростом на одном веке.

Рукопожатие его было крепкое и влажное. Он носил черный галстук, повязанный л
и-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

8

берал
ь
ным бантом, и люстриновый пиджак.

Ко мне, ребенку, он обращался на вы,

как взрослый к взрослому, то есть совершенно
по
-
новому,



не с противной чем
-
то интонацией наших слуг, конечно не с особой пронз
и-
тельной нежностью, звеневшей в голосе матери (когда мне случалось хватиться самого кр
о-
хотного пасс
а
жира, или оказывался у меня

жар, и она переходила на вы, словно хрупкое
«
ты
»

не могло бы в
ы
держать груз ее обожания). Он был, как говорили мои тетки, шипением
своего ужаса, как кипя
т
ком, ошпаривая человека,

«
красный
»
; мой отец его вытащил из какой
-
то политической истории (а потом, п
ри
Ленине, его по слухам расстреляли за эсэрство). Брал он меня чудесами чистописания, к
о-
гда, выводя
«
п
о
кой
»

или
«
люди
»
, он придавал какую
-
то органическую густоту тому или
другому сгибу, точно это были готовые ожить ганглии, чернилоносные сосуды. Во время
полевых прогулок, зави
-
дя кос
а
рей, он сочным баритоном кричал им
«
Бог помощь!
»

В д
е-
брях наших лесов, горячо жестикулируя, он говорил о человеколюбии, о свободе, об ужасах
войны и о тяжкой необходимости взрывать т
и
ранов динамитом. Когда же он потчевал меня
цитатами из
«
Долой оружье!
»

благонамеренной, но бездарной Берты Зуттнер, я горячо во
с-
ставал в защиту кровопролития, спасая свой детский мир пружинных пистолетов и артур
о-
вых рыцарей.

С помощью Василия Мартыновича Мнемозина может следовать и дальше по личной

об
о
чине общей истории. Спустя года полтора после Выборгского Воззвания (1906), отец
провел три месяца в Крестах, в удобной камере, со своими книгами, мюллеровской гимн
а-
стикой и складной резиновой ванной, изучая итальянский язык и поддерживая с моей мат
е-
рь
ю беззаконную корр
е
спонденцию (на узких свиточках туалетной бумаги), которую пер
е-
носил преданный друг семьи, А. И. Каминка. Мы были в деревне, когда его выпустили;
Василий Мартынович руководил торж
е
ственной встречей, украсив проселочную дорогу а
р-
ками
-
из з
елени


и откровенно красными лентами. Мать ехала с отцом со станции Сиве
р-
ской, а мы, дети, выехали им навстречу; и вспом
и
ная именно этот день, я с праздничной я
с-
ностью восстанавливаю родной, как собственное кров
о
обращение, путь из нашей Выры в
село Рождес
твено, по ту сторону Оредежи: красноватую дор
о
гу,
-
сперва шедшую между
Старым Парком и Новым, затем колоннадой толстых берез, мимо некошеных полей,
-
а
дальше: поворот, спуск к реке, искрящейся промеж парчовой тины, мост, вдруг разгов
о-
рившийся под копытами,

ослепительный блеск жестянки, оставленной удильщиком на п
е-
рилах, белую усадьбу дяди на муравчатом холму, другой мост, через рукав Оредежи, другой
холм, с липами, розовой церковью, мраморным склепом Рукавишниковых; наконец: шо
с-
сейную дорогу через село, ока
ймленную по
-
русски бобриком светлой травы с песчаными
проплешинами да сиреневыми кустами вдоль замшелых изб; флаги перед новым, каменным,
зданием сельской школы рядом со старым, деревянным; и, при стремительном нашем пр
о-
езде, черную, белозубую собачонку, в
ыскочившую откуда
-
то с невероятной скоростью, но в
совершенном молчании, сб
е
регавшую лай до того мгновения, когда она очутится вровень с
коляской.


5


В это первое необыкновенное десятилетие века фантастически перемешивалось новое
со старым, либеральное с

патриархальным, фатальная нищета с фаталистическим бога
т-
ством. Не раз случалось, что, во время завтрака в многооконной, орехом обшитой столовой
вырского дома, б
у
фетчик Алексей наклонялся с удрученным видом к отцу, шепотом соо
б-
щая (при гостях шепот станови
лся особенно шепеляв), что пришли мужики и просят его
выйти к ним Быстро переведя салфетку с колен на скатерть и извинившись перед моей м
а-
терью, отец покидал стол. Одно из в
о
сточных окон выходило на край сада у парадного
подъезда; оттуда доносилось учтивое

жужжанье, невидимая гурьба приветствовала барина.
Из
-
за жары окна бы ли затворены, и нельзя было раз
о
брать смысл переговоров: крестьяне,
верно, просили разрешенья скосить или срубить что
-
нибудь, и если, как часто бывало, отец
немедленно соглашался, гул го
лосов поднимался снова, и его, по старинному русскому
обычаю, дюжие руки раскачивали и подкидывали несколько раз.

В столовой, между тем, братцу и мне велено было продолжать есть. Мама, готовясь
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

9

снять двумя пальцами с вилки комочек говядины, заглядывала вни
з, под воланы скатерти,
там ли ее сердитая и капризная такса.
«
Un jour ils vont ie laisser tomber
»

(
«
Когда
-
нибудь они
его уронят
»

(франц.)),
-
замечала M
-
lle Golay, чопорная старая пессимистка, бывшая гуве
р-
нантка матери, пр
о
должавшая жить у нас в доме, все
гда кислая, всегда в ужасных отнош
е-
ниях с детскими англича
н
ками и француженками. Внезапно, глядя с моего места в восто
ч-
ное окно, я становился очевидцем замечательного случая левитации. Там, за стеклом, на
секунду являлась, в лежачем положении, торжественно

и удобно раскинувшись на воздухе,
крупная фигура моего отца; его белый костюм слегка зыблился, прекрасное невозмутимое
лицо было обращено к небу. Дважды, трижды он во
з
носился, под уханье и ура незримых
качальшиков, и третий взлет был выше второго, и вот в

п
о
следний раз вижу его покоящимся
навзничь, и как бы навек, на кубовом фоне знойного полдня, как те внушительных размеров
небожители, которые, в непринужденных позах, в ризах, пораж
а
ющих обилием и силой
складок, царят на церковных сводах в звездах, между
тем как внизу одна от другой загор
а-
ются в смертных руках восковые свечи, образуя рой огней в мреении ладана, и иерей читает
о покое и памяти, и лоснящиеся траурные лилии застят лицо того, кто лежит там, среди
плывучих огней, в еще не закрытом гробу.


ГЛАВА

ВТОРАЯ



1


Я всегда был подвержен чему
-
то вроде легких, но неизлечимых, галлюцинаций. Одни
из них слуховые, другие зрительные, а проку от них нет никакого. Вещие голоса, остана
в-
ливающие С
о
крата и понукавшие Жанну д'Арк, сводятся в моем случае к тем обр
ывочным
пустякам, которые


подняв телефонную трубку


тотчас прихлопываешь, не желая по
д-
слушивать чужой вздор. Так, перед отходом ко сну, но в полном еще сознании, я часто
слышу, как в смежном отделении мозга непринужденно идет какая
-
то странная однобокая

беседа, никак не относящаяся к действ
и
тельному течению моей мысли.

Присоединяется, иначе говоря, неизвестный абонент, безличный паразит; его трезвый,
с
о
вершенно посторонний голос произносит слова и фразы, ко мне не обращенные и соде
р-
жания столь плоского,
что не решаюсь привести пример, дабы нечаянно не заострить хоть
слабым смы
с
лом тупость этого буб
-
нения. Ему есть и зрительный эквивалент


в некоторых
предсонных о
б
разах, донимающих меня, особенно после кропотливой работы. Я имею в
виду, конечно, не
«
внутр
енний снимок
»



лицо умершего родителя, с телесной ясностью
возникающее в темноте по приложении страстного, героического усилия; не говорю я и о
так называемых muscae volitantes (Перелетающие мухи (лат.)
)
-
тенях микроскопических п
ы-
линок в стеклянистой жидк
ости глаза, которые проплывают прозрачными узелками наи
с-
кось по зрительному полю, и опять начинают с того же угла, если перемигнешь. Ближе к
ним


к этим гипногогическим увеселениям, о которых идет неприятная речь,



можно п
о-
жалуй поставить красочную во мр
аке рану продленного вп
е
чатления, которую наносит,
прежде чем пасть, свет только что отсеченной лампы. У меня выра
с
тали из рубиновых о
п-
тических стигматов и Рубенсы, и Рембрандты, и целые пылающие города. Особого толчка,
однако, не нужно для появления этих
живописных призраков, медленно и ровно развива
ю-
щихся перед закрытыми глазами. Их движение и смена происходят вне всякой завис
и
мости
от воли наблюдателя и в сущности отличаются от сновидений только какой
-
то клейкой св
е-
жестью, свойственной переводным картинк
ам, да еще тем, конечно, что во всех их фант
а-
ст
и
ческих фазах отдаешь себе полный отчет. Они подчас уродливы: привяжется, бывало,
среднев
е
ковый, грубый профиль, распаленный вином карл, нагло растущее ухо или нех
о-
рошая ноздря. Но иногда, перед самым забытьем
, пухлый пепел падает на краски, и тогда
фотизмы мои успоко
и
тельно расплываются, кто
-
то ходит в плаще среди ульев, лиловеют
из
-
за паруса дымчатые остр
о
ва, валит снег, улетают тяжелые птицы.

Кроме всего я наделен в редкой мере так называемой audition colore
e


цветным сл
у-
хом. Тут я мог бы невероятными подробностями взбесить самого покладистого читателя, но
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

10

ограничусь только несколькими словами о русском алфавите: латинский был мною разобран
в английском оригинале этой книги.

Не знаю, впрочем, правильно ли ту
т говорить о
«
слухе
»
: цветное ощущение создается
по
-
моему осязательным, губным, чуть ли не вкусовым чутьем. Чтобы основательно опред
е-
лить окраску буквы, я должен букву просмаковать, дать ей набухнуть или излучиться во рту,
пока в
о
ображаю ее зрительный узор
.

Чрезвычайно сложный вопрос, как и почему малейшее несовпадение между разн
о-
язычными начертаниями единозвучной буквы меняет и цветовое впечатление от нее (или,
иначе говоря, к
а
ким именно образом сливаются в восприятии буквы ее звук, окраска и фо
р-
ма), может

быть как
-
нибудь причастен понятию
«
структурных
»

красок в природе. Люб
о-
пытно, что большей ч
а
стью русская, инакописная, но идентичная по звуку, буква отличается
тускловатым тоном по сравнению с латинской.

Черно
-
бурую группу составляют: густое, без галльског
о глянца, А; довольно ровное
(по сравнению с рваным R) Р; крепкое каучуковое Г; Ж, отличающееся от французского J,
как горький шоколад от молочного; темно
-
коричневое, отполированное Я, В белесой группе
буквы Л, Н, О, X, Э представляют, в этом порядке, дово
льно бледную диету из вермишели,
смоленской каши, ми
н
дального молока, сухой булки и шведского хлеба. Группу мутных
промежуточных оттенков обр
а
зуют клистирное Ч, пушисто
-
сизое Ш и такое же, но с пр
о-
желтью, Щ.

Переходя к спектру, находим: красную группу с ви
шнево
-
кирпичным Б (гуще, чем В),
роз
о
во
-
фланелевым М и розовато
-
телесным (чуть желтее, чем V) В; желтую группу с ора
н-
жеватым Е, охряным Е, палевым Д, светло
-
палевым И, золотистым У и латуневым Ю; зел
е-
ную группу с гу
а
шевым П, пыльно
-
ольховым Ф и пастельным
Т (все это суше, чем их л
а-
тинские однозвучия); и наконец синюю, переходящую в фиолетовое, группу с жестяным Ц,
влажно
-
голубым С, черни
ч
ным К и блестяще
-
сиреневым 3. Такова моя азбучная радуга
(ВЕЕПСКЗ).

Исповедь синэстета назовут претенциозной те, кто защи
щен от таких просачиваний и
см
е
шений чувств более плотными перегородками, чем защищен я. Но моей матери все это
показалось вполне естественным, когда мое свойство обнаружилось впервые: мне шел ш
е-
стой или седьмой год, я строил замок из разноцветных азбучных

кубиков


и вскользь зам
е-
тил ей, что покрашены они неправильно. Мы тут же выяснили, что мои буквы не всегда того
же цвета, что ее; согласные она видела довольно неясно, но зато музыкальные ноты были
для нее, как желтые, красные, л
и
ловые стеклышки, между т
ем как во мне они не возбуждали
никаких хроматизмов. Надобно ск
а
зать, что у обоих моих родителей был абсолютный слух:
но увы, для меня музыка всегда была и будет лишь произвольным нагромождением варва
р-
ских звучаний. Могу по бедности понять и принять цыгано
ватую скрипку или какой
-
нибудь
влажный перебор арфы в
«
Богеме
»
, да еще вс
я
кие испанские спазмы и звон,



но концертное
фортепиано с фалдами и решительно все духовые хоботы и анаконды в небольших дозах
вызывают во мне скуку, а в больших
-
оголение всех нервов

и даже понос.

Моя нежная и веселая мать во всем потакала моему ненасытному зрению. Сколько
ярких акварелей она писала при мне, для меня! Какое это было откровение, когда из легкой
смеси кра
с
ного и синего вырастал куст персидской сирени в райском цвету! Ка
кую муку и
горе я испытывал, когда мои опыты, мои мокрые, мрачно
-
фиолетово
-
зеленые картины,
ужасно коробились или свертывались, точно скрываясь от меня в другое, дурное, измер
е-
ние! Как я любил кольца на м
а
теринской руке, ее браслеты!

Бывало, в петербургско
м доме, в отдаленнейшей из ее комнат, она вынимала из та
й-
ника в стене целую груду драгоценностей, чтобы позанять меня перед сном. Я был тогда
очень мал, и эти струящиеся диадемы и ожерелья не уступали для меня в загадочном очар
о-
вании табельным и
л
люминациям
, когда в ватной тишине зимней ночи гигантские мон
о-
граммы и венцы, составленные из цветных электрических лампочек


сапфировых, из
у-
мрудных, рубиновых,
-
глухо горели над отороченными снегом карнизами домов.


2


Частые детские болезни особенно сближали меня с матерью. В детстве, до десяти что
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

11

ли лет, я был отягощен исключительными, и даже чудовищными, способностями к матем
а-
тике, которые быстро потускнели в школьные годы и вовсе пропали в пору моей, на ре
д-
кость без
дарной во всех смыслах, юности (от пятнадцати до двадцати пяти лет). Математика
играла грозную роль в моих ангинах и скарлатинах, когда, вместе с расширением терм
о-
метрической ртути, беспощадно пухли огромные шары и многозначные цифры у меня в
мозгу. Неосто
рожный гувернер поторопился объяснить мне
-
в восемь лет
-
логарифмы, а в
одном из детских моих английских журналов мне п
о
палась статейка про феноменального
индуса, который ровно в две секунды мог извлечь корень семнадцатой степени из такого,
скажем, приятного

числа, как 3529471145760275132301897342055866171392 (кажется, 212,
но это неважно). От этих монстров, откормленных на моем бреду и как бы вытеснявших
меня из себя самого, невозможно было отд
е
латься, и в течение безнадежной борьбы я по
д-
нимал голову с подуш
ки, силясь объяснить матери мое состояние. Сквозь мои смещенные
логикой жара слова она узнавала все то, что сама помнила из собственной борьбы со сме
р-
тью в детстве, и каким
-
то образом помогала моей разрывающейся вселенной вернуться к
Ньютонову классическом
у образцу.

Будущему узкому специалисту
-
словеснику будет небезынтересно проследить, как
именно изменился, при передаче литературному герою (в моем романе
«
Дар
»
), случай,
бывший и с авт
о
ром в детстве. После долгой болезни я лежал в постели, размаянный, сл
а-
бы
й, как вдруг нашло на меня блаженное чувство легкости и покоя. Мать, я знал, поехала
купить мне очередной подарок: планомерная ежедневность приношений придавала ме
д-
ленным вы
-
здоравливаниям и прелесть и смысл. Что предстояло мне получить на этот раз, я
не м
ог угадать, но сквозь магический кристалл моего настроения я со сверхчувственной я
с-
ностью видел ее санки, удалявшиеся по Большой Морской по направлению к Невскому
(ныне Проспекту какого
-
то Октября, куда вливается уди
в
ленный Герцен). Я различал все:
гнедого

рысака, его храп, ритмический щелк его мошны и тве
р
дый стук комьев мерзлой
земли и снега об передок. Перед моими глазами, как и перед матери
н
скими, ширился
огромный, в синем сборчатом ватнике, кучерской зад, с путевыми часами в кожаной оправе
на кушаке: о
ни показывали двадцать минут третьего. Мать в вуали, в котиковой шубе, по
д-
нимала муфту к лицу грациозно
-
гравюрным движением нарядной петербургской дамы, л
е-
тящей в открытых санях; петли медвежьей полости были сзади прикреплены к обоим углам
низкой спинки, з
а которую держался, стоя на запятках, выездной с кокардой.

Не выпуская санок из фокуса ясновидения, я остановился с ними перед магазином
Треймана на Невском, где продавались письменные принадлежности, аппетитные игральные
карты и бе
з
вкусные безделушки из м
еталла и камня. Через несколько минут мать вышла о
т-
туда в сопрово
ж
дении слуги: он нес за ней покупку, которая показалась мне обыкновенным
фаберовским кара
н
дашом, так что я даже удивился и ничтожности подарка, и тому, что она
не может нести сама такую мелоч
ь. Пока выездной запахивал опять полость, я смотрел на
пар, выдыхаемый всеми, включая коня.

Видел и знакомую ужимку матери: у нее была привычка вдруг надуть губы, чтобы о
т-
леп
и
лась слишком тесная вуалетка, и вот сейчас, написав это, нежное сетчатое ощущение

ее
холодной щеки под моими губами возвращается ко мне, летит, ликуя, стремглав из сне
ж-
но
-
синего, син
е
оконного (еще не спустили штор) прошлого.

Вот она вошла ко мне в спальню и остановилась с хитрой полуулыбкой. В объятиях у
нее большой, удлиненный пакет.
Его размер был так сильно сокращен в моем видении о
т-
того, может быть, что я делал подсознательную поправку на отвратительную возможность,
что от недавнего бреда могла остаться у вещей некоторая склонность к гигантизму. Но нет:
карандаш действител
ь
но оказал
ся желто
-
деревянным гигантом, около двух аршин в длину и
соответственно толстый. Это рекламное чудовище висело в окне у Треймана как дирижабль,
и мать знала, что я давно ме
ч
таю о нем, как мечтал обо всем, что нельзя было, или не совсем
можно было, за деньг
и купить (приказчику пришлось сначала снестись с неким доктором
Либнером, точно дело было и впрямь врачебное). Помню секунду ужасного сомнения: из
графита ли острие, или это подделка? Нет, настоящий графит. Мало того, когда несколько
лет спустя я просверли
л в боку гиганта дырку, то с радостью убедился, что становой графит
идет через всю длину: надобно отдать справедливость Фаберу и Либнеру, с их стороны это
было сущее
«
искусство для искусства
»
.
«
О, еще бы,
-
говаривала мать, когда бывало я д
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

12

лился с нею тем
или другим необычайным чувством или наблюдением,
-
еще бы, это я х
о-
рошо знаю
…»
. И с жутковатой простотой она обсуждала телеп
а
тию, и сны, и потрескива
ю-
щие столики, и странные ощущения
«
уже раз виденного
»

(le deja vu). Среди отдаленных ее
предков, сибирских Р
укавишниковых (коих не должно смешивать с извес
т
ными моско
в-
скими купцами того же имени), были староверы, и звучало что
-
то твердо
-
сектантское в ее
отталкивании от обрядов православной церкви. Евангелие она любила какой
-
то вдохнове
н-
ной любовью, но в опоре до
гмы никак не нуждалась; страшная беззащитность души в ве
ч-
ности и о
т
сутствие там своего угла просто не интересовали ее. Ее проникновенная и неви
н-
ная вера один
а
ково принимала и существование вечного, и невозможность осмыслить его в
условиях временн
о
го. Она в
ерила, что единственно доступное земной душе, это ловить д
а-
леко впереди, сквозь туман и грезу жизни, проблеск чего
-
то настоящего.

Так люди, дневное мышление которых особенно неуимчиво, иногда чуют и во сне,
где
-
то за щекочущей путаницей и нелепицей видений
,



стройную действительность пр
о-
шедшей и пре
д
стоящей яви.


3


Любить всей душой, а в остальном доверяться судьбе
-
таково было ее простое прав
и-
ло.
«
Вот запомни
»
,



говорила она с таинственным видом, предлагая моему вниманию з
а-
ветную подро
б
ность: жаворонка
, поднимающегося в мутно
-
перламутровое небо бессолне
ч-
ного весеннего дня, вспышки ночных зарниц, снимающих в разных положеньях далекую
рощу, краски кленовых л
и
стьев на палитре мокрой террасы, клинопись птичьей прогулки на
свежем снегу. Как будто пре
д
чувству
я, что вещественная часть ее мира должна скоро п
о-
гибнуть, она необыкновенно бережно относилась ко всем вешкам прошлого, рассыпанным и
по ее родовому имению, и по соседнему поместью свекрови, и по земле брата за рекой. Ее
родители оба скончались от рака, вс
коре после ее свадьбы, а до этого умерло молодыми с
е-
меро из девяти их детей, и память обо всей этой обильной далекой жизни, мешаясь с вес
е-
лыми велосипедами и крокетными дужками ее девич
е
ства, украшала мифологическими в
и-
ньетками Выру, Батово и Рождествено н
а детальной, но н
е
сколько несбыточной карте.
Таким образом я унаследовал восхитительную фатаморгану, все кр
а
соты неотторжимых б
о-
гатств, призрачное имущество
-
и это оказалось прекрасным закалом от предназначенных
потерь" Материнские отметины и зарубки были м
не столь же дороги, как и ей, так что т
е-
перь в моей памяти представлена и комната, которая в прошлом отведена была ее матери
под химическую лабораторию, и отмеченный
-
тогда молодой, теперь почти шестидесят
и-
летней
-
липою подъем в деревню Грязно, перед повор
отом на Даймищенский боль
-
шак,



подъем, столь крутой, что приходилось велосипедистам спешиваться,



где, поднимаясь р
я-
дом с ней, сделал ей предложение мой отец, и старая теннисная площадка, чуть ли не кар
е-
нинских времен, свидетел
ь
ница благопристойных пере
кидок, а к моему детству заросшая
плевелами и поганками.

Новая теннисная площадка


в конце той узкой и длинной просади черешчатых ду
б-
ков, о которых я уже говорил


была выложена по всем правилам грунтового искусства р
а-
бочими, в
ы
писанными из Восточной Прус
сии. Вижу мать, отдающую мяч в сетку


и т
о-
пающую ножкой в плоской белой туфле. Майерсовское руководство для игры в лоун
-
теннис
перелистывается вете
р
ком на зеленой скамейке. С добросовестными и глупыми усилиями
бабочки
-
белянки пробивают себе путь к проволо
чной ограде вокруг корта. Воздушная блуза
и узкая пикейная юбка матери (она играет со мной в паре против отца и брата, и я сержусь
на ее промахи) принадлежат к той же эпохе, как фланелевые рубашки и штаны мужчин.
Поодаль, за цветущим лугом, окружающим площ
адку, проезжие мужики глядят с почт
и-
тельным удивлением на резвость господ, точно так же как глядели на волан или серсо в в
о-
семнадцатом веке. У отца сильная прямая подача в классич
е
ском стиле английских игроков
того времени, и, сверяясь с упомянутой книгой,

он все справляется у меня и у брата, сошла
ли на нас благодать


отзывается ли драйв у нас от кисти до самого пл
е
ча, как полагается.

Мать любила и всякие другие игры, особенно же головоломки и карты. Под ее умело
вит
а
ющими руками, из тысячи вырезанных кус
очков постепенно складывалась на ломбе
р-
ном столе картина из английской охотничьей жизни, и то, что казалось сначала лошадиной
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

13

ногой, оказыв
а
лась частью ильма, а никуда не входившая пупочка (материнское слово для
всякой кругловатой штучки) вдруг приходилась

к крапчатому крупу, удивительно ладно
восполняя пробел


вернее просинь, ибо ломберное сукно было голубое. Эти точные во
с-
полнения доставляли мне, зрителю, какое
-
то и отвлеченное и осязательное удовольствие.

В начале второго десятилетия века у нее появилас
ь страсть к азартным играм, особе
н-
но к покеру; последний был занесен в Петербург радением дипломатического корпуса, но,
по пути из далекой Америки пройдя через сравнительно близкий Париж, он пришел к нам
оснащенный французскими названиями комбинаций, как н
апример brelan и couleur. Техн
и-
чески говоря, это был так называемый draw poker с довольно частыми jack
-
pot'aми и с дж
о-
кером, заменяющим любую карту. Мать иногда играла до четырех часов утра и впосле
д-
ствии вспоминала с наивным ужасом, как шофер дожидался ее

во всю морозную ночь; на
самом деле чай с ромом в сочувственной кухне значительно скрашивал эти вигилии.

Любимейшим ее летним удовольствием было хождение по грибы.

В оригинале этой книги мне пришлось подчеркнуть само собою понятное для русского
ч
и
тателя о
тсутствие гастрономического значения в этом деле. Но, разговаривая с москв
и-
чами и др
у
гими русскими провинциалами, я заметил, что и они не совсем понимают нек
о-
торые тонкости, как например то, что сыроежки или там рыжики, и вообще все низменные
агарики с пла
стиночной бухтармой совершенно игнорировались знатоками, которые брали
только классически прочно и округло построенные виды из рода Boletus, боровики, подб
е-
резовики, подосиновики. В дождл
и
вую погоду, особливо в августе, множество этих чуде
с-
ных растеньиц вы
лезало в парковых дебрях, насыщая их тем сырым, сытным запахом
-
смесью моховины, прелых листьев и фиалкового пер
е
гноя,



от которого вздрагивают и
раздуваются ноздри петербуржца. Но в иные дни приходилось подолгу всматриваться и
шарить, покуда не сыщется с
емейка боровичков в тесных чепчиках или мрамористый
«
г
у-
сар
»
, или болотная форма худосочного белесого березовика, Под моросящим дождиком
мать пускалась одна в долгий поход, запасаясь корзинкой


вечно запачканной лил
о
вым
снутри от чьих
-
то черничных сборов.
Часа через три можно было увидеть с садовой пл
о-
ща
д
ки ее небольшую фигуру в плаще с капюшоном, приближавшуюся из тумана аллеи; б
и-
серная м
о
рось на зеленовато
-
бурой шерсти плаща образовывала вокруг нее подобие дымч
а-
того ореола. Вот, выйдя из
-
под капающей и шу
ршащей сени парка, она замечает меня, и
немедленно лицо ее пр
и
нимает странное, огорченное выражение, которое казалось бы
должно означать неудачу, но на самом деле лишь скрывает ревниво сдержанное упоение,
грибное счастье. Дойдя до меня, она и
с
пускает вздох

преувеличенной усталости, и рука и
плечо вдруг обвисают, чуть ли не до земли опуская корзинку, дабы подчеркнуть ее тяжесть,
ее сказочную полноту.

Около белой, склизкой от сырости, садовой скамейки со спинкой она выкладывает
свои грибы концентрическими кру
гами на круглый железный стол со сточной дырой поср
е-
дине. Она считает и сортирует их. Старые, с рыхлым исподом, выбрасываются; молодым и
крепким удел
я
ется всяческая забота. Через минуту их унесет слуга в неведомое и неинт
е-
ресное ей место, но се
й
час можно с
тоять и тихо любоваться ими. Выпадая в червонную
бездну из ненастных туч, перед самым заходом, солнце бывало бросало красочный луч в
сад, и лоснились на столе грибы: к иной красной или янтарно
-
коричневой шляпке пристала
травинка; к иной подштрихованной, из
огнутой ножке прилип родимый мох; и крохотная
гусеница геометриды, идя по краю стола, как бы двумя пальцами детской руки все мерила
что
-
то и изредка вытягивалась вверх, ища никому неизвестный куст, с которого ее сбили.


4


Все, что относилось к хозяйству,

занимало мою мать столь же мало, как если бы она
жила в гостинице. Не было хозяйственной жилки и у отца. Правда, он заказывал завтраки и
обеды. Этот ритуал совершался за столом, после сладкого.

Буфетчик приносил черный альбомчик. С легким вздохом отец рас
крывал его и, п
о-
размы
с
ливши, своим изящным, плавным почерком вписывал меню на завтра. У него была
привычка д
а
вать химическому карандашу, или перу
-
самотеку, быстро
-
быстро трепетать на
воздухе, над самой бумагой, покуда он обдумывал следующую зыбельку слов.
На его в
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

14

просительные наименования блюд мать отвечала неопределенными кивками или морщ
и-
лась.

Официально в экономках числилась Елена Борисовна, бывшая няня матери, древняя,
очень низенького роста старушка, похожая на унылую черепаху, большеногая, малоголова
я,
с сове
р
шенно потухшим, мутно
-
карим взглядом и холодной, как забытое в кладовой ябло
ч-
ко, кожей. Про Бову она мне что
-
то не рассказывала, но и не пила, как пивала Арина Роди
о-
новна (кстати, взятая к Олиньке Пушкиной с Суйды, неподалеку от нас).

Она была на

семьдесят лет старше меня, от нее шел легкий, но нестерпимый запах


смесь кофе и тлена


и за последние годы в ней появилась патологическая скупость, по мере
развития которой был потихоньку от нее введен другой домашний порядок, учрежденный в
лакейской.
Ее сердце не выдержало бы, узнай она, что власть ее болтается в пространстве, с
ее же ключничьего кольца, и мать старалась лаской отогнать подозрение, заплывавшее в
слабеющий ум старушки. Та правила безраздельно каким
-
то своим, далеким, затхлым, м
а-
леньким
царством


вполне отвл
е
ченным, конечно, иначе бы мы умерли с голоду; вижу, как
она терпеливо топает туда по длинным желтым коридорам, под насмешливым взглядом
слуг, унося в тайную кладовую сломанный петн
-
бер, найденный ею где
-
то на тарелке.
Между тем, при
отсутствии всякого надзора над шт
а
том в полсотни с лишком человек, и в
усадьбе и в петербургском доме шла веселая воровская свистопляска. По словам проны
р-
ливых старых родственниц, заправилами был повар, Николай Андреич, да старый садовник,
Егор,
-
оба необы
кновенно положительные на вид люди, в очках, с седеющими висками


словом, прекрасно загримированные под преданных слуг. Доносам старых родственниц н
и-
кто не верил, но увы, они говорили правду. Николай Андреич был закупочным гением, и,
как выяснилось однажд
ы, довольно известным в петербургских спиритических кругах м
е-
диумом; Егор (до сих пор слышу его черноземно
-
шпинатный бас, когда он на огороде п
ы-
тался отвести мое прожорливое внимание от ананасной земляники к простой клубнике)
торговал под шумок господскими

цветами и ягодами так искусно, что нажил новенький дом
на Сиверской: мой дядя Рукавишников как
-
то ездил посмотреть и вернулся с удивленным
выражением. При ровном наплыве чудовищных и необъяснимых счетов, мой отец испыт
ы-
вал, в качестве юриста и госуда
р
стве
нного человека, особую досаду от неумения разрешить
экономические нелады у себя в доме. Но всякий раз, как обнаруживалось явное злоупотре
б-
ление, что
-
нибудь непременно мешало ра
с
праве. Когда здравый смысл велел прогнать ж
у-
лика камердинера, тут
-
то и оказывал
ось, что его сын, черноглазый мальчик моих лет, лежит
при смерти


и все заслонялось необходимостью консилиума из лучших докторов столицы.

Отвлекаемый то тем, то другим, мой отец оставил в конце концов хозяйство в состо
я-
нии н
е
устойчивого равновесия и даже
научился смотреть на это с юмористической точки
зрения, между тем как мать радовалась, что этим потворством спасен от гибели сумасше
д-
ший мир старой ее няньки, уносящей в свою вечность по темнеющим коридорам, уже даже
не бисквит, а горсть сухих крошек. Мать

хорошо понимала боль разбитой иллюзии. Мале
й-
шее разочарование принимало у нее размеры роковой беды. Как
-
то в Сочельник, месяца за
три до рождения ее четвертого ребенка, она оставалась в постели из
-
за легкого недомогания.
По английскому обычаю, гувернантка

пр
и
вязывала к нашим кроваткам в рождественскую
ночь, пока мы спали, по чулку, набитому пода
р
ками, а будила нас по случаю праздника сама
мать и, деля радость не только с детьми, но и с п
а
мятью собственного детства, наслаждалась
нашими восторгами при шуршащ
ем развертывании всяких волшебных мелочей от Пето. В
этот раз, однако, она взяла с нас слово, что в девять утра непочатые чулки мы принесем
разбирать в ее спальню. Мне шел седьмой год, брату шестой, и, рано проснувшись, я с ним
быстро посовещался, заключил

безумный союз,



и мы оба бросились к чулкам, повеше
н-
ным на изножье. Руки сквозь натянутый уголками и бугорками шелк нащупали сегменты
содержимого, похрустывавшего афишной бумагой. Все это мы вытащили, развязали, ра
з-
вернули, осмотрели при смугло
-
нежном св
ете, проникавшем сквозь складки штор,



и, снова
запаковав, засунули обратно в чулки, с которыми в должный срок мы и явились к матери.
Сидя у нее на освещенной постели, ничем не защищенные от ее довольных глаз, мы поп
ы-
тались дать требуемое публикой предста
вление. Но мы так перемяли шелковистую розовую
бумагу, так уродливо перевязали ленточки и так по
-
любительски изображали удивление и
восторг (как сейчас вижу брата, закатывающего глаза и восклицающего с интонацией нашей
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

15

француженки
«
Ah, que c'est beau!
»

(
«
А
х, какая красота!
»

(франц.)
)
), что, понаблюдавши нас
с минуту, бедный зритель разразился рыданиями, Прошло десятилетие. В первую мировую
войну (Пуанкаре в крагах, сл
я
коть, здравия желаем, бедняжка
-
наследник в черкеске, кру
п-
ные, ужасно одетые его сестры в
больших застенчивых шляпах, с тысячей своих частных
шуточек) моя мать очень добросовестно, но довольно неумело, соорудила собственный л
а-
зарет, по примеру других петербургских дам,



и вот помню ее, в ненавистной ей форме
сестры, рыдающей теми же детскими с
лезами над фальшью модного милосердия, над муч
и-
тельной, каменной, совершенно непроницаемой кротостью искал
е
ченных мужиков. И еще
позже


о, гораздо позже


перебирая в изгнании прошлое, она часто винила себя (по
-
моему


несправедливо), что менее была чутка

к обилию человеческого горя на земле, чем к бр
е-
мени чувств, спихиваемому человеком на все безвинно
-
безответное, как например старые
аллеи, старые лошади, старые псы.

Мои тетки критиковали ее пристрастие к коричневым таксам.

В фотографических альбомах, подробно иллюстрирующих ее молодые годы, среди
пикн
и
ков, крокетов, это не вышло, спортсменок в рукавах буфами и канотье, старых слуг с
руками по швам, ее в колыбели, каких
-
то туманных елок, каких
-
то комнатных перспектив,



редка
я группа обходилась без таксы, с расплывшейся от темперамента задней частью ги
б-
кого тела и всегда с тем странным, психопатически
-
эвездным взглядом, который у этой п
о-
роды бывает на семейных снимках. В раннем детстве я еще застал на садовом угреве Лулу и
Бок
са Первого, мать и сына, столь дряхлых, что давно забылся кровосмесительный их союз,
озадачивший былых детей. Около 1904 года отец привез с Мюнхенской выставки рыжего
щенка, из которого выросла, удивительной таксичьей красоты, Трэйни. В 1915 году у нее
отн
ялись задние ноги, и пока мать не решилась ее усыпить, бедная собака уныло ездила по
паркетам, как cul
-
de
-
jatte (Безногий (франц
))
. Затем кто
-
то подарил нам внука или правнука
чеховских Хины и Брома. Этот окончательный таксик (представляющий одно из немн
огих
звеньев между мною и русскими классиками) последовал за нами в изгнание, и еще в 1930
году в Праге, где моя овдовевшая мать жила на крохотную казе
н
ную пенсию, можно было
видеть ковыляющего по тусклой зимней улице далеко позади своей з
а
думчивой хозяйки

этого старого, все еще сердитого Бокса Второго,



эмигрантскую собаку в длинном пров
о-
лочном наморднике и заплатанном пальтеце.

Я жил далеко от матери, в Германии или Франции, и не мог часто ее навещать. Не б
ы-
ло меня при ней и когда она умерла, в мае 1939
года. Всякий раз, что удавалось посетить
Прагу, я исп
ы
тывал в первую секунду встречи ту боль, ту растерянность, тот провал, когда
приходится сделать усилие, чтобы нагнать время, ушедшее за разлуку вперед, и восстан
о-
вить любимые черты по не стареющему в сер
дце образцу. Квартира, которую она делила с
внуком и Евгенией Констант
и
новной Г., самым близким ее другом, была донельзя убогой.
Клеенчатые тетради, в которые она списывала в течение многих лет нравившиеся ей стихи,
лежали на кое
-
как собранной ветхой м
е
бел
и. Ужасно скоро треплющиеся томики эмигран
т-
ских изданий соседствовали со слепком о
т
цовской руки. Около ее кушетки, ночью служи
в-
шей постелью, ящик, поставленный вверх дном и покрытый зеленой материей, заменял
столик, и на нем стояли маленькие мутные фотогра
фии в разваливающихся рамках. Впр
о-
чем она едва ли нуждалась в них, ибо оригинал жизни не был ут
е
рян. Как бродячая труппа
всюду возит с собой, поскольку не забыты реплики, и дюны под бурей, и замок в тумане, и
очарованный остров,



так носила она в себе все
, что душа отложила про этот серый день.
Совершенно ясно вижу ее, сидящую за чайным столом и тихо созерцающую, с одной картой
в руке, какую
-
то фазу в раскладке пасьянса; другой рукой она облокотилась об стол, и в ней
же, прижав сгиб большого пальца к краю
подбородка, держит близко ко рту папироску со
б-
ственной набивки. На четвертом пальце правой руки
-
теперь опускающей карту


горит
блеск двух золотых колец: обручальное кольцо моего отца, слишком для нее широкое, пр
и-
вязано черной ниточкой к ее собственному ко
льцу.

Когда мне снятся умершие, они всегда молчаливы, озабочены, смутно подавлены
чем
-
то, хотя в жизни именно улыбка была сутью их дорогих черт. Я встречаюсь с ними без
удивления, в местах и обстановке, в которых они никогда не бывали при жизни
-
например,
в
доме у человека, с которым я познакомился только потом. Они сидят в сторонке, хмуро
опустив глаза, как если бы смерть была темным пятном, постыдной семейной тайной. И к
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

16

нечно не там и не тогда, не в этих косматых снах, дается смертному редкий случай загл
януть
за свои пределы, а дается этот случай нам наяву, когда мы в полном блеске сознания, в м
и-
нуты радости, силы и удачи


на мачте, на перевале, за рабочим столом


И хоть мало ра
з-
личаешь во мгле, все же блаженно верится, что смотришь туда, куда нужно.


ГЛ
АВА ТРЕТЬЯ



1


Восемнадцати лет покинув Петербург, я (вот пример галлицизма) был слишком молод
в России, чтобы проявить какое
-
либо любопытство к моей родословной; теперь я жалею об
этом
-
из соображений технических: при отчетливости личной памяти неотчетл
ивость семе
й-
ной отражается на равновесии слов.

Уже в эмиграции кое
-
какими занятными сведениями снабдил меня двоюродный мой
д
я
дюшка Владимир Викторович Голубцов, большой любитель таких изысканий. У него п
о-
лучалось, что старый дворянский род Набоковых произо
шел не от каких
-
то псковичей,
живших как
-
то там в сторонке, на обочье, и не от кривобокого, набокого, как хотелось бы, а
от обрусевшего шестьсот лет тому назад татарского князька по имени Набок.

Бабка же моя, мать отца, рожденная баронесса Корф, была из Др
евнего немецкого
(вес
т
фальского) рода и находила простую прелесть в том, что в честь предка
-
крестоносца
был будто бы назван остров Корфу. Корфы эти обрусели еще в восемнадцатом веке, и среди
них энциклопедии отмечают много видных людей. По отцовской линии
мы состоим в ра
з-
нообразном родстве или свойстве с Аксаковыми, Шишковыми, Пущиными, Данзасами. Д
у-
маю, что было уже почти темно, когда по скрипучему снегу внесли раненого в гек
-
кернскую
карету. Среди моих предков много служилых людей; есть усыпанные бриллиан
товыми зн
а-
ками участники славных войн; есть сиби
р
ский золотопромышленник и миллионщик (Вас
и-
лий Рукавишников, дед моей матери Елены Ив
а
новны); есть ученый президент мед
и-
ко
-
хирургической академии (Николай Козлов, другой ее дед); есть герой Фридляндского,
Бор
одинского, Лейпцигского и многих других сражений, генерал от инфантерии Иван
Набоков (брат моего прадеда), он же директор Чесменской богадельни и коме
н
дант С.
-
Петербургской крепости


той, в которой сидел супостат Достоевский (рапорты доброго
Ивана Алекса
ндровича царю напечатаны


кажется, в
«
Красном Архиве
»
); есть министр
юстиции Дмитрий Николаевич Набоков (мой дед); и есть, наконец, известный обществе
н-
ный деятель Вл
а
димир Дмитриевич (мой отец).

Набоковский герб изображает собой нечто вроде шашечницы с дв
умя медведями,
держащ
и
ми ее с боков: приглашение на шахматную партию, у камина, после облавы в ма
й-
оратском бору; рукавишниковский же, поновее, представляет стилизованную домну.

Любопытно, что уральские прииски, Алапаевские заводы, аллитеративные паи в них


все это давно уже рухнуло, когда, в тридцатых годах сего века, в Берлине, многочисленным
потомкам композитора Грауна (главным образом каким
-
то немецким баронам и италья
н-
ским графам, кот
о
рым чуть не удалось убедить суд, что все Набоковы вымерли) досталось
,
после всех девальваций, кое
-
что от замаринованных впрок доходов с его драгоценных таб
а-
керок. Этот мой предок, Карл
-
Генрих Граун (1701
-
1759), талантливый карьерист, автор и
з-
вестной оратории
«
Смерть Иисуса
»
, считавшейся современными ему немцами непревзо
й-
де
нной, и помощник Фридриха В
е
ликого в писании опер, изображен с другими
приближенными (среди них
-
Вольтер) слушающим королевскую флейту, на пресловутой
картине Менцеля, которая преследовала меня, эмигранта, из одного берлинского пансиона в
другой. В молодост
и Граун обладал замечательным тенором; о
д
нажды, выступая в какой
-
то
опере, написанной брауншвейгским капельмейстером Шурманом, он на премьере заменил
не нравившиеся ему места ариями собственного сочинения. Только тут чу
в
ствую какую
-
то
вспышку родства между

мной и этим благополучным музыкальным деятелем. Гораздо бл
и-
же мне другой мой предок, Николай Илларионович Козлов (1814
-
1889), патолог, автор таких
работ как
«
О развитии идеи болезни
»

или
«
Сужение яремной дыры у людей умопомеша
н-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

17

ных и самоубийц
»



в каком
-
т
о смысле служащих забавным прототипом и литературных и
леп
и
доптерологических моих работ. Его дочь Ольга Николаевна была моей бабушкой; я был
младе
н
цем, когда она умерла. Его другая дочь, Прасковья Николаевна, вышла за знамен
и-
того сифилидолога Тарновского и

сама много писала по половым вопросам; она умерла в
1913 году, кажется, и ее странные, ясно произнесенные последние слова были
«
Теперь п
о-
нимаю: все


в
о
да
»
. О ней и о разных диковинных, а иногда и страшных, Рукавишниковых у
матери было много воспоминаний


Я люблю сцепление времен: когда она гостила дево
ч-
кой у своего деда, старика Василья Рукавишникова, в его крымском имении, Айвазовский,
очень посредственный, но очень знаменитый маринист того времени, рассказывал в ее пр
и-
сутствии, как он, юношей, видел Пу
ш
кина и его высокую жену, и пока он это рассказывал,
на серый цилиндр художника белилами и
с
пражнилась пролетавшая птица: его моря темно
сизели по разным углам петербургского (а после


деревенского) дома, и Александр Бенуа,
проходя мимо них и мимо мертвечин
ы своего бр
а
та
-
академика Альберта, и мимо
«
Прот
а-
лины
»

Крыжицкого, где не таяло ничего, и мимо грома
д
ного прилизанного Перовского
«
Прибоя
»

в зале, делал шоры из рук и как
-
то музыкально
-
смугло мычал
«
Non, поп, поп, c'est
affreux (Нет, нет, это ужасно
»

(франц
.)), какая сушь, задерните чем
-
нибудь"
-
и с облегчением
переходил в кабинет моей матери, где его, действительно прелес
т
ные, дождем набухшая
«
Бретань
»

и рыже
-
зеленый
«
Версаль
»

соседствовали с
«
вкусными
»
, как тогда говорилось,
«
Турками
»

Бакста и сомовской акв
арельной
«
Радугой
»

среди мокрых берез.


2


Две баронессы Корф оставили след в судебных летописях Парижа одна, кузина моего
пр
а
пращура, женатого на дочке Грауна, была та русская дама, которая, находясь в Париже в
1791 г
о
ду, одолжила и паспорт свои и дорожн
ую карету (только что сделанный на заказ, в
е-
ликолепный, на высоких красных колесах, обитый снутри белым утрехтским бархатом, с
зелеными шторами и всякими удобствами, шестиместный берлин) королевскому семейству
для знаменитого бегства в Варенн (Мария
-
Антуан
етта ехала как мадам де Корф, или как ее
камеристка, король


не то как гувернер ее двух детей, не то как камердинер) Другая моя
прабабка, полвека спустя, была пр
и
частна менее трагическому маскараду, а вычитал я эту
историю из довольно пошлого францу
з
ского

журнала
«
Illustration
»

за 1859 г, стр. 251 Граф
де Морни давал бал
-
маскарад, на него он пригласил


цитирую источник


«
une noble dame
que la Russie a pretee cet hiver a la France
»

( "благородную даму которую Россия одолжила на
эту зиму Франции " (франц.
))
, баронессу Корф с двумя дочками Мужа, Фердинанда Корфа
(1805
-
1869, праправнука Грауна по женской линии), по
-
видимому не было близко, но зато
тут находился друг дома и жених одной из дочек (Марии Фердинандовны, 1842
-
1926), а мой
будущий дед, Дмитрий Наб
оков (1827
-
1904) Для девиц были заказаны к балу костюмы цв
е-
точниц, по 225 франков за каждый, что тогда представляло, по явно подрывател
ь-
ски
-
марксистскому замечанию репортера, шестьсот сорок три дня
«
de nourriture, de loyer et
d'entretien du pere Crepin
»


тоимости пропитания, жилья и обуви), видимо рабочему чел
о-
веку жилось тогда дешево Однако баронессе костюмы показались слишком открытыми, и
она о
т
казалась принять их Портниха прислала
«
buissier
»



судебного пристава, после чего
моя праба
б
ка, женщина страстн
ого нрава (и не столь добродетельная, как можно было бы
заключить из ее возмущения низким вырезом) подала на портниху в суд, жалуясь, что
наглые мамзели, принесшие наряды, в ответ на ее слова, что такие декольте не подходят
благородным девицам,
«
se sont pe
rmis d'exposer des thйories йgalitaires du plus mouvais goыt
»

(позволили себе высказать превульгарные демократические теории). К этому она добавляла,
что поздно было заказывать другие костюмы,
-
и рыдающие дочки не пошли на бал; что
пристав и его сподручные

развалились в креслах, пред
о
ставив дамам стулья; а главное, что
этот пристав смел грозить арестом господину Набокову,
«
plein de mesure
»

(статскому советнику, человеку рассудительному и уравновешенному)
только потому, что т
от попробовал пристава выбросить из окна. Не знаю, как это случилось,
но портниха дело проиграла, причем ей не только пришлось вернуть деньги за к
о
стюмы, но
еще отвалить истице тысячу франков за моральный ущерб. Счет же за дивную кол
ы
магу,
поданный каретни
ком весной 1791 г. (5944 ливров), так и остался неоплаченным.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

18

В 1878 году Дмитрий Николаевич был назначен министром юстиции. Одной из заслуг
его считается закон 12 июня 1884 года, который на время прекратил натиск на суд прися
ж-
ных со ст
о
роны реакционеров.
Когда в 1885 го
-
ду он вышел в отставку, Александр Третий
ему предложил на выбор либо графский титул, либо денежное вознаграждение; благор
а-
зумный Набоков выбрал второе. В том же году
«
Вестник Европы
»

выразился о его деятел
ь-
ности так:

«
Он действовал как капи
тан корабля во время сильной бури
-
выбросил за борт часть
груза, чтобы спасти остальное
»
,
-
что в отношении контрапункта изящно перекликается с
началом его карьеры, когда будущий законник чуть не выбросил сгоряча представителя з
а-
кона за окно.

К концу жизни
рассудок Дмитрия Николаевича помутился. Он понимал, что тяжело
болен, но он верил, что все образуется, коль скоро он останется жить на Ривьере; врачи же
полагали, что ему нужен горный или северный климат. Где
-
то в Италии он бежал из
-
под
надзора доктора и д
о
вольно долго блуждал, как некий Лир, понося детей своих на радость
случайным прохожим. В 1903 году моя мать, единственный человек, с чьим присмотром он
мирился, ходила за ним в Ни
ц
це; брат и я
-
ему шел четвертый, а мне пятый год


жили там
же, с англичанко
й мисс Норкот. Помню, как в блеске утра оконницы дребезжали на упругом
морском ветру, и какая это была ч
у
довищная, ни с чем не сравнимая боль, когда капля ра
с-
топленного сургуча упала мне на руку. При помощи свечки, пламя которой было изум
и-
тельно бледно на
солнце, заливавшем каменные плиты, я только что так хорошо занимался
превращением плавких колоритных брусков в дивно пахн
у
щие, карминовые,изумрудные,
бронзовые кляксы. Мисс Норкот была в саду с братом; на мой и
с
тошный рев прибежала,
шурша, мама, и где
-
то п
оодаль, на той же или смежной террасе, мой дед в двухколесном
кресле бил концом трости по звонким плитам. Ей приходилось с ним нелегко. Он бранился
похабными словами.

Служителя, катавшего его по Promenade des Anglais (Английская набережная
(франц.)), он вс
е принимал за нелюбимого сослуживца
-
Лорис
-
Меликова, умершего пятн
а-
дцать лет тому назад в той же Ницце.
«
Qui est cette femme? Chassez
-
la!
»

(
«
Кто эта женщина?
Прогоните ее!
»

(франи.))


кричал он моей матери, указывая трясущимся перстом на бел
ь-
гийскую или го
лландскую королеву, остановившуюся, чтобы справиться о его здоровье.
Смутно вижу себя подбегающим к его креслу, чтобы показать ему красивый камушек, к
о-
торый он медленно осматривает и медленно кладет себе в рот. Ужасно жалею, что мало
расспрашивал мать впос
ледствии об этой странной поре на начальной границе моего созн
а-
ния и на конечном пределе сознания дедовского.

Все дольше и дольше становились припадки забытья. Во время одного такого затмения
всех чувств он был перевезен в Россию.

Моя мать закамуфлировала
комнату под его спальню в Ницце.

Подыскали похожую мебель, наполнили вазы выписанными с юга цветами и тот уг
о-
лок стены (мне особенно нравится эта подробность), который можно было наискось разгл
я-
деть из о
к
на, покрасили в блестяще
-
белый цвет, так что при каж
дом временном прояснении
рассудка бол
ь
ной видел себя в безопасности, среди блеска и мимоз иллюзорной Ривьеры,
художественно пре
д
ставленной моей матерью, и умер он мирно, не слыша голых русских
берез, шумящих мартовским прутяным шорохом вокруг дома.


3


Отец вырос в казенных апартаментах против Зимнего Дворца.

У него было три брата, Дмитрий (женатый первым браком на Фальц
-
Фейн), Сергей
(жен
а
тый на Тучковой) и Константин (к женщинам равнодушный, чем поразительно отл
и-
чался ото всех своих братьев). Из пяти и
х сестер Наталья была за Петерсоном, Вера
-
за П
ы-
хачевым, Нина


за бароном Раушем фон Траубенберг (а затем за адмиралом Коломейц
е-
вым), Елизавета


за князем Витгенштейном, Надежда
-
за Вонлярлярским. К началу второго
десятилетия века у меня было так сказать
данных, т. е, вошедших в сферу моего родового
сознания и установившихся там знакомым звездным узором, тринадцать двоюродных бр
а-
тьев (с большинством из которых я был в разное время дружен) и шесть двоюродных сестер
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

19

(в большинство из которых я был явно или т
айно влюблен).

С некоторыми из этих семейств, по взаимной ли симпатии или по соседству земель,
мы в
и
делись значительно чаще, чем с другими.

Пикники, спектакли, бурные игры, наш таинственный вырский парк, прелестное б
а-
бушкино Батово, великолепные витгенштей
новские имения
-
Дружноселье за Сиверской и
Каменка в П
о
дольской губернии


все это осталось идиллически гравюрным фоном в пам
я-
ти, находящей т
е
перь схожий рисунок только в совсем старой русской литературе.


4


Со стороны матери у меня был всего один близкий

родственник


ее единственный
оста
в
шийся в живых брат Василий Иванович Рукавишников; был он дипломат, как и его
свояк Ко
н
стантин Дмитриевич Набоков, которого я упомянул выше и теперь хочу подро
б-
нее воскресить в мыслях,
-
до вызова более живого, но в грустн
ом и тайном смысле одн
о-
стихийного, образа Василья Ивановича.

Константин Дмитриевич был худощавый, чопорный, с тревожными глазами, довольно
м
е
ланхоличный холостяк, живший на клубной квартире в Лондоне, среди фотографий к
а-
ких
-
то м
о
лодых английских офицеров,
и не очень счастливо воевавший с соперником по
посольскому пе
р
венству Саблиным. Ответив как
-
то
«
Нет, спасибо, мне тут рядом
»
, а в др
у-
гом случае изменив планы и возвратив билет, он дважды в жизни избег необыкновенной
смерти: первый раз, в Москве, когда его
предложил подвезти вел. кн. Сергей Александр
о-
вич, обреченный через минуту встретиться с Каляевым; другой раз, когда он собрался было
плыть в Америку на
«
Титанике
»
, о
б
реченном встретиться с айсбергом. Умер он в двадцатых
годах от сквозняка в продувном лондо
н
ском гошпитале, где поправлялся после легкой оп
е-
рации. Он опубликовал довольно любопытные
«
Злоключения Дипломата
»

и перевел на а
н-
глийский язык
«
Бориса Годунова
»
.

Однажды, в 1940 году, в Нью
-
Йорке, где сразу по прибытии в Америку мне посчас
т-
ливилось окунут
ься в сущий рай научных исследований, я спустился по лифту с пятого эт
а-
жа Америка
н
ского Музея Естествоведения, где проводил целые дни в энтомологической
лаборатории, и вдруг


с мыслью, что может быть я переутомил мозг


увидел свою фам
и-
лию, выведенную бол
ьшими золотыми русскими литерами на фресковой стене в вест
и-
бюльном зале. При более внимательном рассмотрении фамилия приложилась к изображ
е-
нию Константина Дмитриевича: молодой, пр
и
крашенный, с эспаньолкой, он участвует,
вместе с Витте, Коростовцом и японск
ими делегатами, в подписании Портсмутского мира
под благодушной эгидой Теодора Рузвельта


в память котор
о
го и построен музей. Но вот
Василий Иванович Рукавишников нигде не изображен, и тут наступ
а
ет его очередь быть
обрисованным хотя бы моими цветными чер
нилами.

Его александровских времен усадьба, белая, симметричнокрылая, с колоннами и по
фасаду и по антифронтону, высилась среди лип и дубов на крутом муравчатом холму за р
е-
кой Оредежь, против нашей Выры. В раннем детстве дядя Вася и все, что принадлежало
е
му, множество фа
р
форовых пятнистых кошек в зеркальном предзальнике его дома, его
перстни и запонки, невер
о
ятные фиолетовые гвоздики в его оранжерее, урны в романтич
е-
ском парке, целая роща черешен, застекленная в защиту от климата петербургской губе
р-
нии, и
самая тень его, которую, применяя секретный, будто бы египетский, фокус, он умел
заставлять извиваться на песке без малейшего движения со стороны собственной фигуры,
-
все это казалось мне причастным не к взрослому м
и
ру, а к миру моих заводных поездов,
клоу
нов, книжек с картинками, всяких детских одушевле
н
ных вещиц, и такое бывало чу
в-
ство, как когда в нарядном заграничном городе, под лучистым от уличных огней дождем,
вдруг набредешь, ребенком, в коричневых лайковых перчатках, на сове
р
шенно сказочный
магазин
игрушек или бабочек, Наезжал он в Россию только летом, да и то не всякий год, и
тогда поднимался фантастических цветов флаг на его доме, и почти каждый день, возвр
а-
щаясь с прогулки, я мог видеть, как его коляска прокатывает через мост на нашу сторону и
лет
ит вдоль ельника парка. За завтраком у нас всегда бывало много народу, потом все это
перех
о
дило в гостиную или на веранду, а он, задержавшись в опустевшей солнечной стол
о-
вой, садился на венский стул, стоявший на своем решетчатом отражении, брал меня на к
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

20

л
ени и со всякими смешными словечками ласкал милого ребенка, и почему
-
тоя бывал рад,
когда отец издали звал:
«
Вася, on vous attend
»

(Вас ждут (франц.)
)
,
-
и тут же слуги с нагл
ы-
ми лицами убирали со стола, и страдая, Елена Борисовна норовила из
-
под них вытащ
ить,
чтобы унести и спрятать, пол
-
яблока. булочку, одинокую в луже редиску. Как
-
то, после п
е-
рерыва в полтора года, я с братом и гуверн
е
ром поехал встречать его на станцию. Мне
должно быть шел одиннадцатый год, и вот вздохнули и стали длинные карие вагоны
Н
орд
-
Экспресса, который дядя подкупал, чтобы тот останавливался на дачной станции, и
страшно быстро из багажного выносилось множество его сундуков,



и вот он сам сошел по
приставленным ковровым ступенькам, и, мельком взглянув на меня, проговорил
«
Que vous
кtes devenu jaune et laid, mon pauvre garзon
»

(как ты пожелтел, как подурнел, бедняга). В день
же пятнадцатых моих именин он отвел меня в сторону и довольно хмуро, на своем порыв
и-
стом, точном, старомодном французском языке, объявил меня своим наследником.
Он д
о-
бавил, что сожжет усадьбу дотла, ежели немцы
-
это было в 1914 г.
-
когда
-
либо дойдут до
наших мест.
«
А теперь,
-
сказал он,
-
можешь идти, аудиенция кончена, je n'ai plus rien а vous
dire
»

(Мне больше н
е
чего вам сказать (франц.)).

Вижу, как на картине, ег
о небольшую, тонкую, аккуратную фигуру, смугловатое лицо,
с
е
ро
-
зеленые со ржавой искрой глаза, темные пышные усы, темный бобрик; вижу и очень
подви
ж
ное между крахмальными отворотцами адамово яблоко, и змееобразное, с опалом,
кольцо вокруг узла светлого гал
стука. Опалы носил он и на пальцах, а вокруг че
р-
но
-
волосатой кисти


золотую цепочку.

В петлице бледно
-
сизого, или еще какого
-
нибудь нежного оттенка, пиджака почти
всегда была гвоздика, которую он бывало быстро нюхал


движением птицы, вздумавшей
вдруг обш
а
рить клювом плечевой пух. Как я уже говорил, он появлялся у нас в деревне
только летом (помню не больше двух
-
трех заграничных с ним встреч), и сквозь этот
-
то
жаркий перелив в дорогом камне минувшего времени мне теперь и представляется он


вот
опустился н
а ступень веранды для еще одного снимка (как любили сниматься тогда, как
пытались задержать уходящее!) и сидит с тенью лавров на белой фланели штанов, с руками,
сложенными на набалдашнике трости, с солнцем на выпуклом, веснушчатом лбу в ореоле
далеко назад

сдвинутого канотье.

Осенью он. возвращался за границу, в Рим, Париж, Биарриц, Лондон, Нью
-
Йорк; в
свои южные именья


итальянскую виллу, пиренейский замок около Раи; и была знаменитая
в летоп
и
сях моего детства поездка его в Египет, откуда он мне ежедневно
посылал глянц
е-
витые открытки с большеногими фараонами, сидящими рядком, и вечерними отражениями
силуэтных пальм в р
о
зовом Ниле, через который резко и неопрятно шел его стра
н-
но
-
некрасивый весь в углах, дикий, вопящий, какой
-
то, т, е. совсем непохожий на нег
о с
а-
мого, почерк. И опять в июне, на восхит
и
тельном севере, когда весело цвела имени безу
м-
ного Батюшкова млечная черемуха, и солнце припекало после очередного ливня, крупные,
иссиня
-
черные с белой перевязью бабочки (восто
ч
ный подвид тополевой нимфы) низко
плавали кругами над лакомой грязью дороги, с которой их спугивала его мчавшаяся к нам
коляска, С обещанием дивного подарка в голосе, жеманно пер
е
ступая маленькими своими
ножками в белых башмаках на высоких каблуках, он подводил меня к ближайшей липке и,
из
ящно сорвав листок, протягивал его со словами:
«
Pour mon neveu, ia chose la plus belle au
monde
-
une feuille verte
»

(
«
Моему племяннику
-
самая прекрасная вещь в м
и
ре
-
зеленый л
и-
сток
»

(франц)
)
. Или же из Нью
-
Йорка он мне привозил собранные в книжки цве
т
ные с
е-
рии
-
смешные приключения Buster Brown'a, теперь забытого мальчика в красноватом к
о-
стюме с большим отложным воротником и черным бантом; если очень близко посмотреть,
можно было различить совершенно отдельные малиновые точки, из которых составлялся
цвет его
блузы. Каждое приключение кончалось для маленького Брауна феноменальной
поркой, причем его мать, дама с осиной талией и тяжелой рукой, брала что попало
-
туфлю,
щетку для волос, разламыва
ю
щийся от ударов зонтик, даже дубинку услужливого полисм
е-
на,



и какие
тучи пыли выколач
и
вала она из жертвы, ничком перекинутой через ее колени!
Так как меня в жизни никто никогда не шлепал, эти истязания казались мне диковинной,
экзотической, но довольно однообразной пы
т
кой
-
менее интересной, чем, скажем, закап
ы-
вание врага с
выразительными глазами по самую шею в песок кактусовой пустыни, как б
ы-
ло показано на заглавном офорте одного из лондонских изд
а
ний Майн
-
Рида.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

21


5


Василий Иванович вел праздную и беспокойную жизнь.

Дипломатические занятия его, главным образом при нашем пос
ольстве в Риме, были
д
о
вольно туманного свойства. Он говорил, впрочем, что мастер разгадывать шифры на пяти
языках.

Однажды мы его подвергли испытанию, и, в самом деле, он очень быстро обратил
«
5.13 24.11 13.16 9.13.5 5.13 24.11
»

в начальные слова известно
го монолога Гамлета. В р
о-
зовом фраке, верхом на взмывающей через преграды громадной гнедой кобыле, он участв
о-
вал в лисьих охотах в Италии, в Англии. Закутанный в меха он однажды попытался проехать
на автомобиле из Пете
р
бурга в По, но завяз в Польше. В черн
ом плаще (спешил на бал) он
летел на фанерно
-
проволочном аэроплане и едва не погиб, когда аппарат разбился о
Бискайские скалы (я все интересовался, как реагировал, очнувшись, несчастный летчик,
сдававший машину.
«
Il sanglotait
»

(
«
Он рыдал
»

(франц.)),
-
под
умавши, ответил дядя). Он
писал романсы


меланхолически
-
журчащую музыку и французские стихи, причем хладн
о-
кровно игнорировал все правила насчет учета немого "е". Он был игрок и исключительно
хорошо блефовал в покере.

Его изъяны и странности раздражали моег
о полнокровного и прямолинейного отца,
который был очень сердит, например, когда узнал, что в каком
-
то иностранном притоне, где
молодого Г., неопытного и небогатого приятеля Ва
-
силья Ивановича, обыграл шулер, Вас
и-
лий Иванович, знавший толк в фокусах, сел с

шулером играть и преспокойно передернул,
чтобы выручить при
я
теля.

Страдая нервным заиканьем на губных звуках, он не задумался переименовать своего
кучера Петра в Льва
-
и мой отец обозвал его крепостником. По
-
русски Василий Иванович
выражался с нарочитым тр
удом, предпочитая для разговора замысловатую смесь францу
з-
ского, английского и итальянского. Всякий его переход на русский служил средством к и
з-
девательству, заключавш
е
муся в том, чтобы исковеркать или некстати употребить прост
о-
народный оборот, прибаутку,
красное словцо. Помню, как за столом, подытоживая
всяческие свои горести


замучила сенная лихорадка, улетел один из павлинов, пропала
любимая борзая,
-
он вздыхал и говорил:
«
Je suis comme une (Я как (франц.)) былинка в п
о-
ле!
»

-
с таким видом, точно и впрям
ь могла такая пог
о
ворка существовать.

Он уверял, что у него неизлечимая болезнь сердца, и что для облегчения припадка ему
необходимо бывает лечь навзничь на пол. Никто, даже мнительная моя мать, этого не пр
и-
нимал всерьез, и когда зимой 1916 года, всего сор
ока пяти лет от роду, он действительно
помер от гру
д
ной жабы
-
совсем один, в мрачной лечебнице под Парижем
-
с каким щемящим
чувством вспом
и
налось то, что казалось пустым чудачеством, глупой сценой


когда бывало
входил с послеоб
е
денным кофе на расписанном пи
онами подносе непредупрежденный б
у-
фетчик и мой отец косился с досадой на распростертое посреди ковра тело шурина, а затем,
с любопытством, на начавшуюся пляску подноса в руках у все еще спокойного на вид слуги.

От других, более сокровенных терзаний, донима
вших его, он искал облегчения
-
если я
пр
а
вильно понимаю эти странные вещи
-
в религии: сначала, кажется, в какой
-
то отрасли
русского сектантства, а потом по
-
видимому в католичестве; лет за пять до его смерти моя
мать и кузина о
т
ца Екатерина Дмитриевна Данзас
однажды не могли заснуть в своем отд
е-
лении от рокота и рева латинских гимнов, заглушавших шум поезда


и несколько опешили,
узнав, что это поет на сон грядущий Василий Иванович в смежном купе. А помощь ему с его
натурой была верно до кра
й
ности нужна. Его к
расочной неврастении подобало бы совм
е-
щаться с гением, но он был лишь светский дилетант. В юные годы он много натерпелся от
Ивана Васильевича, его странного, т
я
желого, безжалостного к нему отца. На старых сни
м-
ках это был благообразный господин с цепью миро
вого судьи, а в жизни трево
ж-
но
-
размашистый чудак с дикой страстью к охоте, с разными з
а
теями, с собственной гимн
а-
зией для сыновей, где преподавали лучшие петербургские профессора, с частным театром,
на котором у него играли Варламов и Давыдов, с картинной
галереей, на три четверти по
л-
ной всякого темного вздора. По позднейшим рассказам матери, бешеный его нрав угрожал
чуть ли не жизни сына, и ужасные сцены разыгрывались в мрачном его кабинете.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

22

Рождественская усадьба
-
купленная им собственно для старшего, рано

умершего, сына


была, говорили, построена на развалинах дворца, где Петр Первый, знавший толк в отвр
а-
тител
ь
ном тиранстве, заточил Алексея. Теперь это был очаровательный, необыкновенный
дом. По ист
е
чении почти сорока лет я без труда восстанавливаю и общее

ощущение и п
о-
дробности его в п
а
мяти: шашечницу мраморного пола в прохладной и звучной зале, небе
с-
ный сверху свет, белые г
а
лерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий
запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете, ру
-
косбр
азный предметик
из слоновой кости для чесания спины


и уже относящуюся к другой главе в этой книге,
незабвенную колоннаду заднего фасада, под р
о
мантической сенью которой сосредоточились
в 1915 году счастливейшие часы моей счастливой юности.

После 1914 год
а я больше его не видал. Он тогда в последний раз уехал за границу и
спустя два года там умер, оставив мне миллионное состояние и петербургское свое имение
Рождествено с этой белой усадьбой на зеленом холму, с дремучим парком за ней, с еще б
о-
лее дремучими
лесами, синеющими за нивами, и с несколькими стами десятин великоле
п-
ных торфяных болот, где вод
и
лись замечательные виды северных бабочек да всякая аксак
о-
во
-
тур
-
генево
-
толстовская дичь. Не знаю, как в настоящее время, но до Второй мировой
войны дом, по доне
сениям путешественников, все еще стоял на художестве
н-
но
-
исторический показ иностранному туристу, проезжающему мимо моего холма по Ва
р-
шавскому шоссе, где


в шестидесяти верстах от Петербурга


расположено за одним рук
а-
вом реки Оредежь село Рождествено, а з
а другим
-
наша Выра. Река местами поде
р
нута
парчой нитчатки и водяных лилий, а дальше, по ее излучинам, как бы врастают в обла
ч-
но
-
голубую воду совершенно черные отражения еловой глуши по верхам крутых красных
берегов, откуда вылетают из своих нор стрижи и в
еет черемухой; и если двигаться вниз,
вдоль высокого нашего парка, достигнешь, наконец, плотины водяной мельницы
-
и тут, к
о-
гда смотришь через п
е
рила на бурно текущую пену, такое бывает чувство, точно плывешь
все назад да назад, стоя на самой корме времени.


6


В сем месте американской и великобританской версий нынешней кни
ги, в назидание
бе
с
печному иностранцу, получившему в свое время через умных пропагандистов и дур
а-
ков
-
попутчиков чисто советское представление о нашем русском прошлом (или просто п
о-
теря
в
шему деньги в каком
-
нибудь местном банковском крахе и потому полагающем
у, что
«
понимает
»

меня), я позволил себе небольшое отступление, которое привожу здесь только
для полноты; суть его покажется слишком очевидной русскому читателю моего поколения:

«
Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущ
е-
стве
нными вопросами. Презираю россиянина
-
зубра, ненавидящего коммунистов потому,
что они, мол, украли у него деньжата и десятины. Моя тоска по родине лишь своеобразная
гипертрофия тоски по утр
а
ченному детству
»
, И еще:

Выговариваю себе право тосковать по эколог
ической нише
-
в горах Америки моей
вздыхать по северной России.



7


Мне было семнадцать лет; вторая любовь и первые паузники занимали все мои досуги,
о м
а
териальном строе жизни я не помышлял
-
да и на фоне общего благополучия семьи н
и-
какое наследство не м
огло особенно выделиться; но теперь мне вчуже странно, и даже н
е-
много проти
в
но, думать, что в течение короткого года, пока я владел этим обреченным
наследством, я слишком был поглощен общими местами юности


уже терявшей свою пе
р-
вородную самоцветность,
-
чт
обы испытать какое
-
либо добавочное удовольствие от вещ
е-
ственного владения домом и д
е
брями, которыми и так владела душа, или какую
-
либо дос
а-
ду, когда большевицкий переворот это вещественное владение уничтожил в одну ночь. Мне
это противно


точно я поступил

неблаг
о
дарно по отношению к дяде Васе, взглянул на него,
чудака, с улыбкой снисхождения, с которой на него смотрели даже те, кто его любил. И уже
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

23

с совершенной обидой вспоминаю, как наш швейц
а
рец гувернер, коренастый и обычно
добродушный Нуазье, брызгал я
довитым сарказмом, разбирая однажды французские стихи
и музыку дяди
-
"Octobre"
-
лучший его романс. Он сочинил эту может быть и банальную, но
певуче
-
ручьистую вещь как
-
то осенью, в своем замке около По, в Нижних Пиренеях, нед
а-
леко, помнится, от имения Ростана
, мимо которого мы проезжали по дороге из Б
и
аррица.
Имение называлось Перпинья,
-
он его завещал какому
-
то итальянцу. Глядя с террасы на в
и-
ноградники, желтеющие внизу по скатам, на горы, лиловеющие вдали, терзаемый астмой,
се
р
дечными перебоями, ознобом, как
им
-
то прустовским обнажением всех чувств (он лицом
нескол
ь
ко походил на Пруста), бедный Рука


как звали его друзья
-
иностранцы


отдал м
у-
чительную дань осенним краскам


«
chapelle ardente de feuilles aux tons violents
»

(
«
Часовня
из огнецветных листьев
»

(фр
анц.).) как выпелось y него,



и единственный, кто запомнил
романс от начала до конца, был мой брат, непривлекательный тогда увалень в очках, кот
о-
рого Василий Иванович едва замечал и который за смертью не может ныне помочь мне во
с-
становить забытые мною сло
ва.

L'air transparent fait monter de la plajne



(Прозрачный воздух доносит с равнины


(франц.)) высоким тенором пел Василий Иванович, приехавший к завтраку, а пока что пр
и-
севший у белого рояля, наполовину отраженного в палевом паркете вырской гостиной,



и
ежели я, со своей рампеткой из зеленой кисеи, шел в эту минуту домой через парк (вдоль
которого по лом
а
ной линии молодого ельника только что пронесся ассирийский профиль
дядиного кучера,



ба
р
хатный бюст, малиновые рукава,



и дядино канотье) ужасно жало
б-
ные и переливчатые звуки:


Un vol de tourterelles strie le ciel tendre, Les chrysanthиmes se parent pour la Toussaint. (
Гол
у
биная стая штрихует нежное небо, Хризантемы наряжаются к празднику Всех Св
я-
тых


(франц.).) доплывали до меня в петлистых тенях дыш
ащей в такт аллеи, и в ее конце
открывался мне кра
с
ный песок садовой площадки с углом зеленой усадьбы, из бокового о
к-
на которой, как из раны, лилась эта музыка, это пенье.


8


Заклинать и оживлять былое я научился Бог весть в какие ранние годы


еще тогда
,
когда в сущности никакого былого и не было. Эта страстная энергия памяти не лишена, мне
кажется, п
а
тологической подоплеки


уж чересчур ярко воспроизводятся в наполненном
солнцем мозгу ра
з
ноцветные стекла веранды, и гонг, зовущий к завтраку, и то, что вс
егда
тронешь проходя
-
пружинистое круглое место в голубом сукне карточного столика, которое
при нажатии большого пальца с приятной спазмой мгновенно выгоняет тайный ящичек, где
лежат красные и зеленые фишки и какой
-
то ключик, отделенный навеки от всеми заб
ытого,
может быть и тогда уже не с
у
ществовавшего замка. Полагаю, кроме того, что моя спосо
б-
ность держать при себе прошлое


черта наследственная. Она была и у Рукавишниковых и у
Набоковых. Было одно место в лесу на одной из старых троп в Батово, и был там
мосток ч
е-
рез ручей, и было подгнившее бревно с края, и была точка на этом бревне, где пятого по
старому календарю августа 1883 года вдруг села, ра
с
крыла шелковисто
-
багряные с павл
и-
ньими глазками крылья и была поймана ловким немцем
-
гувернером этих предыдущи
х
набоковских мальчиков исключительно редко попадавша
я
ся в наших краях ванесса. Отец
мой как
-
то даже горячился, когда мы с ним задерживались на этом мостике, и он перебирал
и разыгрывал всю сцену сначала, как бабочка сидела дыша, как ни он, ни братья не ре
ш
а-
лись ударить рампеткой и как в напряженной тишине немец ощупью выбирал у него из рук
сачок, не сводя глаз с благородного насекомого.

На адриатической вилле, которую летом 1904 года мы делили с Петерсонами (я узнаю
ее до сих пор по большой белой башне на
видовых открытках Аббации), предаваясь мечтам
во время сиесты, при спущенных шторах, в детской моей постели, я бывало поворачивался
на живот,
-
и старательно, любовно, безнадежно, с художественным совершенством в п
о-
дробностях (трудно совместимым с нелепо ма
лым числом сознательных лет), пятилетний
изгнанник чертил пальцем на подушке дорогу вдоль высокого парка, лужу с сережками и
мертвым жуком, зеленые столбы и навес подъезда, все ступени его и непременно почему
-
то
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

24

блестящую между колеями драгоценную конскую
подкову вроде той, что посчастливилось
мне раз найти
-
и при этом у меня разрывалась душа, как и сейчас разрывается. Объясните
-
ка,
вы, нынешние шуты
-
психологи, эту пронзител
ь
ную репетицию ностальгии!

А вот еще помню. Мне лет восемь. Василий Иванович поднимае
т с кушетки в нашей
клас
с
ной книжку из серии Bibliothиque Rosй. Вдруг, блаженно застонав, он находит в ней
любимое им в детстве место:
«
Sophie n'йtait pas jolie
…»

(
«
Соня не была хороша собой
…»

(франц.)); и через с
о
рок лет я совершенно так же застонал, когд
а в чужой детской случайно
набрел на ту же книжку о мальчиках и девочках, которые сто лет тому назад жили во Фра
н-
ции тою стилизованной vie de chвteau (Усадебная жизнь (франц.)), на которую M
-
me de
Sйgur, nйe Rastopchine (Мадам де Сегюр, рожд. Растопчина (ф
ранц.)) добросовестно пер
е-
кладывала свое детство в России,



почему и налаживалась, несмотря на вульгарную сент
и-
ментальность всех этих
«
Les Malheurs de Sophie
»
,
«
Les Petites Filles Modиles
»
,
«
Les
Vacances
»

(
«
Сонины проказы
»
.

«
Примерные девочки
»
,
«
Каникулы
»

(франц)), тонкая связь с русским усадебным б
ы-
том. Но мое положение сложнее дядиного, ибо когда читаю опять, как Софи остригла себе
брови, или как ее мать в необыкновенном кринолине на приложенной картинке необыкн
о-
венно аппетитными манипуляциями вернула ку
кле зрение, и потом с криком утонула во
время кораблекрушения по пути в Америку, а кузен Поль под необитаемой пальмой высосал
из ноги капитана яд змеи
-
когда я опять читаю всю эту чепуху, я не только переживаю щ
е-
мящее упоение, которое переживал дядя, но еще

ложится на душу мое воспоминание о том,
как он это переживал. Вижу нашу деревенскую классную, бирюзовые розы обоев, угол и
з-
разцовой печки, отворенное окно: оно отражается вместе с частью наружной водосточной
трубы в овальном зеркале над канапе, где сидит
дядя Вася, чуть ли не рыдая над растрепа
н-
ной розовой книжкой. Ощущение предельной беззаботности, благоде
н
ствия, густого летнего
тепла затопляет память и образует такую сверкающую действительность, что по сравнению
с нею паркерово перо в моей руке, и самая
рука с глянцем на уже веснушчатой коже, к
а-
жутся мне довольно аляповатым обманом. Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная
тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке,
уд
а
ряется во все лепные углы потолка и удачно

отскакивает обратно в окно. Все так, как
должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



1


В обиходе таких семей как наша была давняя склонность ко всему английскому: это
слово, кстати сказать, произносилось у нас с классическим ударением (на первом слоге), а
бабушка М. Ф.

Набокова говорила уже совсем по старинке: аглицки. Дегтярное лондонское м
ыло,
черное как смоль в сухом виде, а в мокром
-
янтарное на свет, было скользким участником
ежеутренних обливаний, для которых служили раскладные резиновые ванны
-
тоже из А
н-
глии. Дядька намыл
и
вал всего мальчика от ушей до пят при помощи особой оранж
е-
во
-
крас
ной губки, а затем нескол
ь
ко раз обливал теплой водой из большого белого кувшина,
вокруг которого обвивалась черная фаянсовая лоза. Этот мой резиновый tub я взял с собой в
эмиграцию, и он, уже заплатанный, был мне сущим спасением в моих бесчисленных евр
о-
пе
йских пансионах; грязнее французской общей ванной нет на свете ничего, кроме неме
ц-
кой.

За брекфастом яркий паточный сироп, golden syrup, наматывался блестящими кольц
а-
ми на ложку, а оттуда сползал змеей на деревенским маслом намазанный русский черный
хлеб.

Зубы мы чистили лондонской пастой, выходившей из тубочки плоскою лентой. Бе
с-
конечная череда удобных, добротных изделий да всякие ладные вещи для разных игр, да
снедь текли к нам из Английского Магазина на Невском. Тут были и кексы, и нюхательные
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

25

соли, и по
керные карты, и какао, и в цветную полоску спортивные фланелевые пиджаки, и
чудные скрипучие кожаные футболы, и белые как тальк, с девственным пушком, теннисные
мячи в упаковке, достойной ре
д
костных фруктов.

Эдемский сад мне представлялся британской колони
ей.

Я научился читать по
-
английски раньше, чем по
-
русски; некоторая неприятная для
непете
р
бургского слуха


да и для меня самого, когда слышу себя на пластинке


брезгл
и-
вость прои
з
ношения в разговорном русском языке сохранилась у меня и по сей день (помню
при первой встрече, в 1945 что ли году, в Америке, биолог Добжанский наивно мне заметил:
«
А здорово, б
а
тенька, вы позабыли родную речь
»
). Первыми моими английскими друзьями
были незамыслов
а
тые герои грамматики


коричневой книжки с синяком кляксы во всю
об
ложку: Ben, Dan, Sam и Ned.

Много было какой
-
то смутной возни с установлением их личности и местопребывания.
«
Who is Ben?
»
,
«
Не is Dan
»
,
«
Sam is in bed
»
,

«
Is Ned in bed?
»

(
«
Кто такой Бен?
»

«
Это


Дэн
»
,
«
Сэм в постели
»
,
«
В постели ли Нэд?
»

(англ.)) и тому п
одобное.

Из
-
за того, что в начале составителю мешала необходимость держаться односложных
слов, представление об этих лицах получилось у меня и сбивчивое и сухое, но затем воо
б-
ражение пр
и
шло на помощь, и я увидел их. Туполицые, плоскоступые, замкнутые оболт
усы,
болезненно го
р
дящиеся своими немногими орудиями (Ben bas an axe), они вялой подводной
походкой медленно шагают вдоль самого заднего задника сценической моей памяти; и вот,
перед дальнозоркими м
о
ими глазами вырастают буквы грамматики, как безумная азбу
ка на
таблице у оптика.

Классная разрисована ломаными лучами солнца. Брат смиренно выслушивает отп
о-
ведь а
н
гличанки. В запотевшей стеклянной банке под марлей несколько пестрых, с шипами,
гусениц, м
е
тодично пасется на крапивных листьях, изредка выделяя интер
есные зеленые
цилиндрики помета. Клетчатая клеенка на круглом столе пахнет клеем. Чернила пахнут
черносливом. Виктория Арт
у
ровна пахнет Викторией Артуровной. Кроваво
-
красный спирт
в столбике большого наружного градусника восхищенно показывает 24 Реомюра в
тени. В
окно видать поденщиц в платках, в
ы
палывающих ползком, то на корточках, то на четв
е-
реньках, садовые дорожки: до рытья госуда
р
ственных каналов еще далеко. Иволги в зелени
издают свой золотой, торопливый, четырехзву
ч
ный крик.

Вот прошел Ned, посредств
енно играя младшего садовника. На дальнейших страницах
слова удлинялись, а к концу грамматики настоящий связный рассказец развивался взро
с-
лыми фразами в награду маленькому читателю. Меня сладко волновала мысль, что и я могу
когда
-
нибудь дойти до такого бли
стательного совершенства. Эти чары не выдохлись,



и
когда ныне мне попадается учебник, я первым делом заглядываю а конец
-
в будущность
прилежного ученика.


2


Летние сумерки (
«
сумерки
»
-
какой это томный сиреневый звук!). Время действия: т
а-
ющая точка посред
и первого десятилетия нашего века. Место: пятьдесят девятый градус с
е-
верной ш
и
роты, считая от экватора и сотый восточной долготы, считая от кончика моего
пера. Июньскому дню требовалась вечность для угасания: небо, высокие цветы, неподви
ж-
ные воды
-
все это
как
-
то повисало в бесконечном замирании вечера, которое не разреш
а-
лось, а продлевалось еще и еще грустным мычанием коровы на далеком лугу или грустне
й-
шим криком птицы за речным низ
о
вьем, с широкого туманного мохового болота, столь
недосягаемого, что еще де
ти Рукавишниковы прозвали его:

Америка.

Брата уже уложили; мать, в гостиной, читает мне английскую сказку перед сном.
Подбираясь к страшному месту, где Тристана ждет за холмом неслыханная, может быть р
о-
ковая, опасность, она замедляет чтение, многозначитель
но разделяя слова, и прежде чем п
е-
ревернуть страницу, т
а
инственно кладет на нее маленькую белую руку с перстнем, укр
а-
шенным алмазом и розовым р
у
бином; в прозрачных гранях которых, кабы зорче тогда
гляделось мне в них, я мог бы различить ряд комнат, людей,
огни, дождь, площадь


целую
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

26

эру эмигрантской жизни, которую предстояло прожить на деньги, вырученные за это кол
ь-
цо.

Были книги о рыцарях, чьи ужасные,



но удивительно свободные от инфекции


раны
омывались молодыми дамами в гротах. Со скалы, на средневек
овом ветру, юноша в трико и
во
л
нисто
-
волосатая дева смотрели вдаль на круглые Острова Блаженства. Была одна пуга
в-
шая меня картинка с каким
-
то зеркалом, от которой я всегда так быстро отворачивался, что
теперь не помню ее толком! Были нарочито трогательные,

возвышенно аллегорические п
о-
вести, скроенные мал
о
известными англичанками для своих племянников и племянниц.
Особенно мне нравилось, когда текст, прозаический или стихотворный, лишь комментир
о-
вал картинки. Живо помню, например, приключения американского Го
ливога. Он пре
д-
ставлял собою крупную, мужского пола куклу в малиновых панталонах и голубом фраке, с
черным лицом, широкими губами из красной байки и двумя бельевыми пуговицами вместо
глаз. Пять деревянных, суставчатых кукол составляли его скромный гарем. И
з них две
старших смастерили себе платья из американского флага: Пегги взяла себе матронистые
полоски, а Сарра Джейн


грациозные звезды, и тут я почувствовал романт
и
ческий укол,
ибо нежно
-
голубая ткань особенно женственно облекала ее нейтральный стан. Две

других
куклы, близнецы, и пятая, крохотная Миджет, остались совершенно нагими, и следов
а
тел
ь-
но бесполыми, В рождественскую ночь проснулись игрушки и так далее.

Сарру Джейн испугал и по
-
видимому ушиб какой
-
то лохматый наглец, взвившийся на
пр
у
жинах из свое
й разукрашенной коробки, и это было неприятно (бывало, в гостях нр
а-
вившаяся мне какая
-
нибудь девочка, прищемив палец или шлепнувшись, вдруг превращ
а-
лась в страшного ба
г
рового урода


ревущий рот, морщины). Затем им попался навстречу
печальный восточный ч
е
л
овечек, тосковавший в чужой Америке. Выйдя на улицу, наши
друзья бросались снежками. В других сериях они совершали велосипедную поездку в страну
бежевых каннибалов или катались на проглотившем аршин красном автомобиле тех времен
(около 1906 года), причем С
арра Джейн была наряжена в изумрудную вуаль, окончательно
меня покорившую. Однажды Голивог построил себе и четырем из своих кукол дирижабль из
желтого шелка, а миниатюрному Мидж
е
ту
-
собственный маленький воздушный шар. Как ни
было увлекательно путешествие г
оливогской группы, меня волновало другое: со страстной
завистью я смотрел на лилипутового аэронавта, ибо в гибельной черной бездне, среди сн
е-
жинок и звезд, счастливец плыл совершенно отдельно, с
о
вершенно один.


3


Затем вижу: посреди дома, вырастая из дли
нного, залоподобного помещения или
внутренней галереи, сразу за вестибюлем, поднимается на второй этаж, широко и полого,
чугунная лестница; паркетная площадка второго этажа, как палуба, обрамляет пролет с ч
е-
тырех сторон, а наверху
-
стеклянный свод и бледно
-
зеленое небо. Мать ведет меня к лес
т-
нице за руку, и я отстаю, пытаюсь ехать за нею, шаркая и скользя по плитам зала; смеясь,
она подтягивает меня к балюстраде; тут я любил пролезать под ее заворот между первым и
вторым столбиком, и с каждым летом плечам и

хребту было теснее, больнее: ныне и призрак
мой пожалуй бы не протиснулся.

Следующая часть вечернего обряда заключалась в том, чтоб подниматься по лестнице
с з
а
крытыми глазами:
«
Step
»

(ступенька), приговаривала мать, медленно ведя меня вверх.

«
Step, Step
»
,



и в самодельной темноте лунатически сладко было поднимать и ставить
н
о
гу. Очарование становилось все более щекотным, ибо я не знал, не хотел знать, где ко
н-
чается лестница.
«
Step
»
,
-
говорила мать все тем же голосом, и обманутый им, я лишний раз


выс
о
ко
-
высоко, чтоб не споткнуться


поднимал ногу, и на мгновение захватывало дух от
призрачной упругости отсутствующей ступеньки, от неожиданной глубины достигнутой
площадки. Страшно подумать, как
«
растолковал
»

бы мрачный кретин
-
фрейдист эти тонкие
детские вдо
хновения.

С удивительной систематичностью я умел оттягивать укладыванье. На верхней пл
о-
щадке, по четырем сторонам которой белелись двери многочисленных покоев, мать сдавала
меня Виктории Артуровне или француженке. В доме было пять ванных комнат, а кроме то
го
много старомодных комодообразных умывальников с педалями: помню, как бывало после
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

27

рыданий, стыдясь красных глаз, я отыскивал такого старца в его темном углу, и как, при
нажатии на ножную педаль, слепой фонтанчик из крана нежно нащупывал мои опухшие в
е-
ки

и заложенный нос.

Клозеты, как везде в Европе, были отдельно от ванн, и один из них,.внизу, в служе
б-
ном крыле дома, был до странности роскошен, но и угрюм, со своей дубовой отделкой,
тронной ст
у
пенью и толстым пурпурово
-
бархатным шнуром: потянешь книзу за

кисть, и
сдержа
н
но
-
музыкально журчало и переглатывало в глубинах; в готическое окно можно б
ы-
ло видеть в
е
чернюю.звезду и слышать соловьев в старых неэндемичных тополях за домом; и
там, в годы сирени и тумана, я сочинял стихи


и впоследствии перенес все со
оружение в
первую свою п
о
весть, как через океан перевозится разобранный замок. Но в раннюю пору, о
которой сейчас идет речь, мне отведено было значительно более скромное место на втором
этаже, довольно случайно расположенное в нише коридорчика, между плете
ной бельевой
корзиной с крышкой (как вспо
м
нился ее скрип!) и дверью в ванную при детской. Эту дверь
я держал полуотворенной, и играл ею, глядя сонными глазами на пар, поднимающийся из
приготовленной ванны, на расписное окно за ней с двумя рыцарями, состоящ
ими на цве
т-
ных прямоугольников, на долиннеевскую ночницу, ударявшуюся о жестяной рефлектор к
е-
росиновой лампы, желтый свет которой, сквозь пар, ск
а
зочно озарял флотилью в ванне:
большой, приятный, плавучий градусник в деревянной оправе, с отсыревшей веревко
й, пр
о-
детой в глазок ручки, целлулоидного лебедя, лодочку, меня в ней с тр
и
становой арфой.
Наклоняясь с насиженной доски, я прилаживал лоб к удивительно удобной кра
е
вой грани
двери, слегка двигая ее туда
-
сюда своей прижатой головой. Сонный ритм проникал м
е
ня
всего; капал кран, барабанила бабочка; и впрок сопрягая звуковые узоры со зрительными, я
упирался взглядом в линолеум и находил в ступенчатом рисунке его лабиринта щиты и ст
я-
ги, и зубчатые стены, и шлемы в профиль. Обращаюсь ко всем родителям и наставни
кам:
никогда не говорите ребенку
«
Поторопись!
»
.

Последний этап моего путешествия наступал, когда, вымытый, вытертый, я доплывал
нак
о
нец до островка постели. С веранды, где шла без меня обольстительная жизнь, мать
поднималась проститься со мной. Стоя коленями на подушке, в которой через полминуты
предсто
яло потонуть моей звенящей от сонливости голове, я без мысли говорил английскую
молитву для детей, пре
д
лагавшую


в хореических стихах с парными мужскими рифмами


кроткому Иисусу благосл
о
вить малого дитятю. В соединении с православной иконкой в г
о-
ловах, н
а которой виднелся сму
г
лый святой в прорези темной фольги, все это составляло
довольно поэтическую смесь. Горела одна свеча, и передо мной, над иконкой, на зыбкой
стене колыхалась тень камышовой ширмы, и то туманился, то летел ко мне акварельный вид


сказ
очный лес, через стройную глушь которого вилась таинственная тропинка; мальчик в
сказке перенесся на такую нарисованную тропинку прямо с кровати и углубился в глушь на
деревянном коньке; и, дробя молитву, присаживаясь на собственные икры, млея в припу
д-
ренн
ой, преддремной, блаженной своей мгле, я соображал, как перелезу с подушки в карт
и-
ну, в зачарованный лес


куда, кстати, в свое время я и попал.


4


Несоразмерно длинная череда английских бонн и гувернанток
-
одни бессильно ломая
руки, другие загадочно улыб
аясь


встречает меня при моем переходе через реку лет, словно
я бодл
е
ровский дон Жуан, весь в черном. Был я трудный, своенравный, до прекрасной
крайности избал
о
ванный ребенок (балуйте детей побольше, господа, вы не знаете, что их
ожидает!). Могу себе пред
ставить, как этим бедным воспитательницам иногда бывало
скучно со мной, какие длинные письма писали они в тишине своих скучных комнат. Я т
е-
перь читаю курс по европейской литер
а
туре в американском университете тремстам ст
у-
дентам.

Мисс Рэчель, простую толсту
ху в переднике, помню только по английским бисквитам
(в г
о
лубой бумагой оклеенной жестяной коробке, со вкусными, миндальными, наверху, а
пре
с
но
-
сухаристыми
-
внизу), которыми она нас


трехлетнего и двухлетнего


кормила перед
сном (а вот, кстати, слово
«
кор
м
»
,

«
кормить
»

вызывает у меня во рту ощущение какой
-
то теплой сладкой кашицы


Вла
димир Набоков: «Другие берега»

28

должно быть совсем древнее, русское няньковское воспоминание). Я уже упоминал о д
о-
вольно строгон
ь
кой мисс Клэйтон, Виктории Артуровне: бывало, разваливаюсь или гор
б-
люсь, а она т
ык меня к
о
стяшками руки в поясницу, или еще сама противно расправит и в
ы-
гнет стан, показывая, значит, как надобно держаться. Была томная, черноволосая красавица
с синими морскими глазами, мисс Норкот, однажды, потерявшая на пляже в Ницце белую
лайковую пер
чатку, которую я долго и
с
кал среди всякой пестрой гальки, да ракушек, да с
о-
вершенно округленных и облагороженных м
о
рем бутылочных осколков; она оказалась ле
с-
биянкой, и с ней расстались в Аббации, Была н
е
большая, кислая, малокровная и близорукая
мисс Хант,
чье недолгое у нас пребывание в Висбадене окончилось в день, когда мы, пят
и-
летний и четырехлетний, бежали из
-
под ее надзора и каким
-
то образом проникли в толпе
туристов на пароход, который унес нас довольно далеко по Рейну, покуда нас не перехв
а-
тили на одн
ой из пристаней. Потом была опять Виктория Артуровна. Помню еще ужасную
старуху, которая читала мне вслух повесть Марии Корелли
«
Могучий Атом
»

о том, что
случилось с хорошим мальчиком, из которого нехорошие родители хотели сделать бе
з
бо
ж-
ника. Были и другие
. Их череда заходит за угол и пропадает, и воспитание мое переходит во
французские и русские руки. Немногие часы, оставшиеся на английскую стихию, посвящ
а-
лись урокам с мистером Бэрнес и мистером Куммингс, которые не жили у нас, а приходили
на дом в Петербу
рге, где у нас был на Морской (


47) трехэтажный, розового гранита,
особняк с цветистой полеской мозаики над верхними окнами. После революции в него вс
е-
лилось какое
-
то датское агентство, а существует ли он теперь


не знаю. Я там родился
-
в
последней (если
считать по направлению к площади, против нумерного течения) комнате, на
втором этаже


там, где был тайничок с материнскими драгоценностями: швейцар Устин
лично повел к нему восставший народ через все комнаты в ноябре 1917 года.


5


Бэрнес был крупного сл
ожения, светлоглазый шотландец с прямыми желтыми вол
о-
сами и с лицом цвета сырой ветчины. По утрам он преподавал в какой
-
то школе, а на
остальное время набирал больше частных уроков, чем день мог вместить. При переезде с
одного конца города в другой, он все
цело зависел от несчастных, шлепающих рысцой ванек,
и хорошо если попадал на первый урок с опозданием в четверть часа, а на второй опаздывал
вдвое; к четырехчасовому он добирался уже около половины шестого. Все это отягощало
ожидание; уроки его были преску
ч
ные, и я всегда надеялся, что хоть на этот раз сверхчел
о-
веческое упорство запоздалого ездока не одолеет серой стены бурана, сгущающейся перед
ним. Это было всего лишь свойственное вос
ь
милетнему возрасту чувство, возобновление
которого едва ли предвидишь в

зрелые лета; однако мне пришлось испытать нечто очень
похожее спустя четверть века, когда в чужом, ненавистном Берлине, будучи сам вынужден
преподавать английский язык, я бывало сидел у себя и ждал одн
о
го особенно упрямого и
бездарного ученика, который с
каменной неизбежностью наконец поя
в
лялся (и необыкн
о-
венно аккуратно складывал пальто на добротной подкладке, этаким пакетом на стуле), н
е-
смотря на все баррикады, которые я мысленно строил поперек его длинного и трудного п
у-
ти, Самая темнота зимних сумерек,
заволакивающих улицу, казалась мне побочным
продуктом тех условий, которые делал мистер Бэрнес, чтобы добраться до нас. Приходил
камердинер, звучно включал электричество, неслышно опускал пышно
-
синие шторы, с п
е-
рестуком колец затягивал цветные гардины и ух
одил.

Крупное тиканье степенных стенных часов с медным маятником в нашей классной
пост
е
пенно приобретало томительную интонацию.

Короткие штаны жали в паху, а черные рубчатые чулки шерстили под коленками, и к
этому примешивался скромный позыв, который я лен
ился удовлетворить. Мне было


как
выражалась няня сестер, следовавшая их англичанке в технических вопросах
-
необходимо
«
набаван
»

(number оnе, в отличие от более основательного
«
набату
»
, number two


да не п
о-
сетует чопорный русский читатель на изобилие гиги
енических подробностей в этой главе:
без них нет детства). Нудно пр
о
ходил целый час
-
Бэрнеса все не было. Брат уходил в комн
а-
ту Mademoiselle, и она ему там читала уже знакомого мне
«
Генерала Дуракина
»
. Покинув
верхний,

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

29

«
детский
»
, этаж, я лениво обнимал ласк
овую балюстраду и в мутном трансе, полур
а-
зинув рот, соскальзывал вдоль по накалявшимся перилам лестницы на второй этаж, где
находились апартаменты родителей (интересно, клюнет ли тут с гнилым мозгом фрейдист).
Обычно они в это время отсутствовали


мать мн
ого выезжала, отец был в редакции или на
заседании,



и в сум
е
речном оцепенении его кабинета молодые мои чувства подвергались


не знаю как выразиться


телеологическому, что ли,
«
целеобусловленному
»

воздействию,
как будто собравшиеся в полут
ь
ме знакомые п
редметы сознательно и дальновидно стрем
и-
лись создать этот определенный образ, который у меня теперь запечатлен в мозгу; эту тихую
работу вещей надо мной я часто чувствовал в минуты пустых, неопределенных досугов.
Часы на столе смотрели на меня всеми своими

фо
с
форическими глазками.

Там и сям, бликом на бронзе, бельмом на черном дереве, блеском на стекле фотогр
а-
фий, глянцем на полотне картин, отражался в потемках случайный луч, проникавший с
улицы, где уже горели лунные глобусы газа. Тени, точно тени самой ме
тели, ходили по п
о-
толку. Нервы заставлял
«
полыхнуть
»

сухой стук о мрамор столика


от падения лепестка
пожилой хризантемы.

У будуара матери был навесный выступ, так называемый фонарь, откуда была видна
Мо
р
ская до самой Мариинской площади.

Прижимая губы к т
онкой узорчатой занавеске, я постепенно лакомился сквозь тюль
холодом стекла. Всего через одно десятилетие, в начальные дни революции, я из этого ф
о-
наря наблюдал уличную перестрелку и впервые видел убитого человека: его несли, и св
е-
шивалась нога, и с этой
ноги норовил кто
-
то из живых стащить сапог, а его грубо отгоняли;
но сейчас нечего было наблюдать, кроме приглушенной улицы, лилово
-
темной, несмотря на
линию ярких лун, висящих над нею; вокруг ближней из них снежинки проплывали, едва
вращаясь каким
-
то изящ
ным, почти нарочито замедленным движением, показывая, как это
делается и как это все просто. Из другого фонарного окна я заглядывался на более обильное
падение освещенного снега, н тогда мой стр
е
лянный выступ начинал подыматься, как во
з-
душный шар.

Экипажи
проезжали редко; я переходил к третьему окну в фонаре, и вот извозчичьи
сани останавливались прямо подо мной, и мелькала неприличная лисья шапка Бэрнеса.

Предупреждая его набег, я спешил вернуться в классную и уже оттуда слышал, как по
дли
н
ному коридору пр
иближаются энергичные шаги испытанного скорохода. Какой бы ни
был мороз на дворе, его лоб весь блестел перловым потом. Урок состоял в том, что в пр
о-
должение первой четверти он молча исправлял заданное в прошлый раз упражнение, вторую
четверть посвящал дикт
овке, исправлял ее, а затем, лихорадочно сверив свои жилетные часы
со стенными, прин
и
мался писать быстрым, округлым почерком, со страшной энергией
нажимая на плюющееся перо, очередное задание.

Перед самым его уходом я выпрашивал у него любимую пытку. Держа

в своем пох
о-
жем на окорок кулаке мою небольшую руку, он говорил лимерик (нечто вроде пятистрочной
частушки весьма строгой формы) о lady frorn Russia, которая кричала, screamed, когда ее
сдавливали, cruched her, и прелесть была в том, что при повторении сл
ова
«
screamed
»

Бэрнес
все крепче и крепче сж
и
мал мне руку, так что я никогда не выдерживал лимерика до конца.

Вот перефразировка по
-
русски:


Есть странная дама из Кракова: орет от пожатия всякого, орет наперед и все время орет


но орет не всегда одинаково
.


6


Тихий, сутулый, бородатый, со старомодными манерами, мистер Куммингс, носивший
зам
е
сто демисезонного пальто зеленовато
-
бурый плащ
-
лоден, был когда
-
то домашним уч
и-
телем рис
о
вания моей матери и казался мне восьмидесятилетним старцем, хотя на самом
дел
е ему не было и сорока пяти в те годы
-
1907
-
1908,



когда он приходил давать мне уроки
перспективы (небре
ж
ным жестом смахивая оттертыш гуттаперчи и необычайно элегантно
держа карандаш, который волшебными штрихами стягивал в одну бесконечно отдаленную
точку

даль дивной, но почему
-
то совершенно безмебельной залы). В Россию он, кажется,
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

30

попал в качестве иностранного корр
е
спондента
-
иллюстратора лондонского Graphic'a. Гов
о-
рили, что его личная жизнь омрачена несч
а
стьями.

Грусть и кротость скрадывали скудость его таланта. Маленькие его акварели


полевые
пейзажи, вечерняя река и тому подобное,



приобретенные членами нашей семьи и дом
о-
чадцами, прозябали по углам, оттесняемые все дальше и дальше, пока их совсем не скрыв
а-
ла хо
лодная компания копенгагенских зверьков или новообрамленные снимки. После того
что я научился т
у
шевать бок куба и при стирании резинкой не превращать с треском бумагу
в гармонику, симп
а
тичный старец довольствовался тем, что просто писал при мне свои ра
й-
ски
е яркие виды. Вп
о
следствии, с десяти лет и до пятнадцати, мне давали уроки другие х
у-
дожники: сперва порасплывчатее,
«
широкими мазками
»
, воспроизводить в красках какие
-
то
тут же кое
-
как им слепленные из пластилина фигурки; а затем
-
знаменитый Добужинский,
ко
торый учил меня нах
о
дить соотношения между тонкими ветвями голого дерева, извлекая
из этих соотношений важный, драгоценный узор, и который не только вспоминался мне в
зрелые годы с благодарностью, когда приходилось детально рисовать, окунувшись в ми
к-
роскоп
, какую
-
нибудь еще никем не виданную структуру в органах бабочки,



но внушил
мне кое
-
какие правила равновесия и взаимной гарм
о
нии, быть может пригодившиеся мне и
в литературном моем сочинительстве. С чисто же эмоци
о
нальной стороны, в смысле вес
е-
лости крас
ок, столь сродной детям, старый Куммингс пребывает у меня в красном углу п
а-
мяти. Еще лучше моей матери умел он все это делать


с чудным прово
р
ством навертывал
на мокрую черную кисточку несколько красок сряду, под аккомпанемент быс
т
рого дребе
з-
жания белых э
малевых чашечек, в которых некоторые подушечки, красные, например, и
желтые, были с глубокими выемками от частого пользования. Набрав разноцветного меда,
к
и
сточка переставала витать и тыкаться, и двумя
-
тремя сочными обмазами пропитывала
бристоль ровным сло
ем оранжевого неба, через которое, пока оно было чуть влажно, пр
о-
кладывалось длинное акулье облако фиолетовой черноты;
«
And that's ail, dearie,



и это все,
голубок мой, н
и
какой мудрости тут нет
»
.

Увы, однажды я попросил его нарисовать мне международный эк
спресс. Я наблюдал
через его угловатое плечо за движеньями его умелого карандаша, выводившего веерообра
з-
ную снег
о
чистку или скотоловку, и передние слишком нарядные фонари такого паровоза,
который, пож
а
луй, мог быть куплен для Сибирской железной дороги посл
е того, что он п
е-
ресек Америку через Ютаху в шестидесятых годах. За этим паровиком последовало пять
вагонов, которые меня сильно разочаровали своей простотой и бедностью. Покончив с н
и-
ми, он вернулся к локомотиву, тщ
а
тельно оттенил обильный дым, валивший и
з преувел
и-
ченной трубы, склонил набок голову и, п
о
любовавшись на свое произведение, протянул мне
его, приятно смеясь. Я старался казаться очень довольным.

Он забыл тендер.

Через четверть века мне довелось узнать две вещи: что покойный Бэрнес, который
кроме

диктанта да глупой частушки, казалось, не знал ничего, был весьма ценимым эди
н-
бургскими зн
а
токами переводчиком русских стихов, тех стихов, которые уже в отрочестве
стали моим алтарем, жизнью и безумием; и что мой кроткий Куммиигс, которому я щедро
давал в

современники самых дремучих Рукавишниковых и дряхлого слугу Казимира с б
а-
кенбардами (того, который умел и любил откусывать хвосты новорожденным ще
н-
кам
-
фокстерьерам), счастливо женился dans la force de l'вge (В расцвете сил (франц.)), т. e. в
моих теперешн
их летах, на молодой эстонке около того времени, когда я женился сам (в
1925 году). Эти вести меня странно потрясли, как будто жизнь покусилась на мои творч
е-
ские права, на мою печать и подпись, продлив свой извилистый ход за ту личную мою гр
а-
ницу, которую
Мнемозина провела столь изящно, с такой экономией средств.


ГЛАВА ПЯТАЯ



1


В холодной комнате, на руках у беллетриста, умирает Мнемозина. Я не раз замечал,
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

31

что ст
о
ит мне подарить вымышленному герою живую мелочь из своего детства, и она уже
начинает тус
кнеть и стираться в моей памяти. Благополучно перенесенные в рассказ целые
дома рассып
а
ются в душе совершенно беззвучно, как при взрыве в немом кинематографе.
Так вкрапленный в начало
«
Защиты Лужина
»

образ моей французской гувернантки погиб
а-
ет для меня в ч
ужой среде, навязанной сочинителем. Вот попытка спасти что еще осталось
от этого образа.

Мне было шесть лет, брату пять, когда, в 1905 году, к нам приехала Mademoiselle. П
о-
каз
а
лась она мне огромной, и в самом деле она была очень толста. Вижу ее пышную пр
и-
ч
еску, с н
е
признанной сединой в темных волосах, три,



и только три, но какие!
-
морщины
на суровом лбу, густые мужские брови над серыми


цвета ее же стальных часиков


глаз
а-
ми за стеклами пенсне в черной оправе; вижу ее толстые ноздри, зачаточные усы и ров
ную
красноту большого лица, сгущающуюся, при наплыве гнева, до багровости в окрестностях
третьего и обширнейшего ее подбородка, который так величественно располагается прямо
на высоком скате ее многосборчатой блузы. Вот, готовясь читать нам, она придвигает

к себе
толчками, незаметно пробуя его про
ч
ность, верандовое кресло и приступает к акту усадки:
ходит студень под нижнею челюстью, осмотрительно опускается чудовищный круп с тремя
костяными пуговицами на боку, и напосл
е
док она разом сдает всю свою колышиму
ю массу
камышовому сиденью, которое со страху разр
а
жается скрипом и треском.

Зима, среди которой она приехала к нам, была единственной, проведенной нами в д
е-
ревне, и все было ново и весело


и валенки, и снеговики, и гигантские синие сосульки, св
и-
сающие с
крыши красного амбара, и запах мороза и смолы, и гул печек в комнатах усадьбы,
где в разных приятных занятиях тихо кончалось бурное царство мисс Робинсон. Год, как
известно, был рев
о
люционный, с бунтами, надеждами, городскими забастовками, и отец
правильно

рассчитал, что семье будет покойнее в Выре.

Правда, в окрестных деревнях были, как и везде, и хулиганы и пьяницы,



а в следу
ю-
щем году даже так случилось, что зимние озорники вломились в запертый дом и выкрали из
киотов разные безделицы,



но в общем отно
шения с местными крестьянами были идилл
и-
ческие: как и всякий бескорыстный барин
-
либерал, мой отец делал великое количество
добра в пределах рок
о
вого неравенства.

Я не поехал встречать ее на Сиверскую, железнодорожную остановку в девяти верстах
от нас; но т
еперь высылаю туда призрачного представителя и через него вижу ясно, как она
выходит из желтого вагона в сумеречную глушь небольшой оснеженной станции в глубине
гиперборейской страны и что она чувствует при этом. Ее русский словарь состоял из одного
коротк
ого слова


того же, ничем не обросшего, неразменного слова, которое спустя десять
лет она увезла обратно, в родную Лозанну. Это простое словечко
«
где
»

превращалось у нее
в
«
гиди
-
э
»

и, полнясь магич
е
ским смыслом, звуча граем потерявшейся птицы, оно набирал
о
столько вопросительной и закл
и
нательной силы, что удовлетворяло всем ее нуждам. "Г
и-
ди
-
э, ги
-
ди
-
э?,
-
заливалась она, не только добиваясь определения места, но выражая бездну
печали


одиночество, страх, бедность, болезнь и мольбу доставить ее в обетованны
й край,
где ее наконец поймут и оценят.

Бесплотный представитель автора предлагает ей невидимую руку. На ней пальто из
по
д
дельного котика и шляпа с птицей. По перрону извивается заметь. Куда идти? Изредка
дверь ож
и
дальни отворяется с дрожью и воем в тон ст
уже; оттуда вырывается светлый пар,
почти столь же густой, как тот, который валит из трубы шумно ухающего паровоза.
«
me tenais lа abandonnйe de tous, pareille а la Comtesse Karйnine
»

(
«
И вот я стояла, всеми бр
о-
шенная, совсем как графиня Каренина
»

(фр
анц.).)
,

-
красноречиво, если и не совсем точно,
жаловалась она впоследствии. Но вот появляется настоящий спаситель, наш кучер Захар,
рослый, выщербленный оспой, человек, в черных усах, похожий на Петра Первого, чудак,
любитель прибауток, одетый в нагольны
й овечий тулуп с рукавицами, засунутыми за кра
с-
ный кушак. Слышу, добросовестно скрипит под его в
а
ленками снег, пока он возится с баг
а-
жом
«
мадмазели
»
, с упряжью, позвякивающей в темноте, и с собственным носом, который,
обходя сани, он мощно облегчает отечес
твенным приемом зажима и стряха.

Медленно, грузно, томимая мрачными предчувствиями, путешественница, держась за
п
о
мощника, усаживается в утлые сани. Вот она всунула кулаки в плюшевую муфту, вот
чмокнул З
а
хар, вот переступили, напрягая мышцы, вороные Зойка
и Зинка, и вот
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

32

Mademoiselle подалась всем корпусом назад
-
это дернулись сани, вырываясь из мира вещей и
плоти, чтобы плавно потечь прочь, едва касаясь отрешенной от трения снежной стези.

Мимолетом, благодаря свету провожающего нас фонаря, чудовищно преувели
ченная
тень


с муфтой и в шляпе, похожей на лебедя


несется в обгон по сугробу, затем обгон
я-
ется втори
ч
ной тенью, там, где перенимает санки другой, последний, фонарь, и все исчезает;
путешественн
и
цу поглощает то, что потом, рассказывая свои приключения,
она называла с
содроганьем
«
ст
е
пью
»
. И действительно, чем не la jeune Sibйrienne? (Юная сибирячка
(франц.)) В неведомой мгле желтыми волчьими глазами кажутся переменчивые огни (сейчас
мы проедем ветхую деревеньку в овраге, перед которой четко стоит


с 184
0 г., что ли,



на
слегка подгнившей, ко крепкой доске: 116 душ
-
хотя и тридцати не наберется). Бедная ин
о-
странка чувствует, что замерзает
«
до центра мозга
»



ибо она взмывает на крыльях глупе
й-
ших гипербол, когда не придерживается благор
а
зумнейших общих ме
ст. Порою она огл
я-
дывается, дабы удостовериться, что другие сани, с ее черным сундуком и шляпной
картонкой, следуют сзади, не приближаясь и не отставая, как те компанейские призраки к
о-
раблей, которые нам описали полярные мореходы.

Не забудем и полной луны.

Вот она


легко и скоро скользит, зеркалистая, из
-
под к
а-
рак
у
левых тучек, тронутых радужной рябью. Дивное светило наводит глазурь на голубые
колеи дор
о
ги, где каждый сверкающий ком снегу подчеркнут вспухнувшей тенью.

Совершенно прелестно, совершенно безлюд
но. Но что же я
-
то тут делаю, посреди ст
е-
реск
о
пической феерии? Как попал я сюда?

Точно в дурном сие, удалились сани, оставив стоящего на страшном русском снегу
моего двойника в американском пальто на викуньевом меху. Саней нет как нет: бубенчики
их
-
лишь р
а
ковинный звон крови у меня в ушах. Домой


за спасительный океан! Однако
двойник медлит. Все тихо, все околдовано светлым диском над русской пустыней моего
прошлого. Снег


наст
о
ящий на ощупь; и когда наклоняюсь, чтобы набрать его в горсть,
полвека жизни р
ассыпается м
о
розной пылью у меня промеж пальцев.


2


В гостиную вплывает керосиновая лампа на белом лепном пьедестале. Она приближ
а-
ется


и вот, опустилась. Рука Мнемозины, теперь в нитяной перчатке буфетчика Алексея,
ставит ее, в совершенстве заправленну
ю, с огнем как ирис, посредине круглого стола. Ее
венчает розовый абажур с воланами, кругосветно украшенный по шелку полупрозрачными
изображеньицами ма
р
кизовых зимних игр.

Дверь отворена в проходной кабинетик, и оттуда низвергается желтый паркет из
овально
го зеркала над карельской березы диваном (всем этим я не раз меблировал детство
героев).

За столом мы рисуем, На шкапчике в простенке лоснистым хребтом горбится бле
д-
но
-
серая обезьяна из фарфора с бледно
-
серым фруктом в руке, необыкновенно похожая на
А. Ф.
Кони, п
о
едающего яблоко. Подвески люстры изредка позвякивают, вероятно оттого,
что наверху передв
и
гают что
-
то в будущей комнате Mademoiselle.

Старая Робинсон, которой я не терплю (но все лучше неизвестной француженки), о
т-
ложив книгу, смотрит на часы: навалило много снегу, и вообще много чего ждет замест
и-
тельницу.

Лиловый карандаш стал так короток от частого употребления, что его трудно держать.
С
и
ний проводит горизонт любого моря.

Голубой ужасно ломок: его шатающийся молочный кончик подпирается выступом
выщепки. Зеленый спиральным движением производит липу
-
или дым из домишки, где варят
шпинат. Же
л
тый безнадежно сломан. Оранжевый создает солнце, с
адящееся за морской г
о-
ризонт. Красный малыш едва ли не короче лилового. Из всех карандашей только белый с
о-
хранял свою девственную длину
-
пока я не догадался, что этот альбинос, будто бы не
оставляющий следа на бумаге, на с
а
мом деле орудие идеальное, ибо, в
одя им, можно было
вообразить незримое запечатление наст
о
ящих, взрослых картин, без вмешательства со
б-
ственной младенческой живописи.

Увы, эти карандаши я тоже раздарил вымышленным детям. Как все размазалось, как
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

33

все п
о
блекло! Не помню, одалживал ли я кому
Бокса Первого, любимца ключницы, пер
е-
жившего свою Лулу
-
Иокасту. Он спит на расшитой подушке, в углу козетки.

Седоватая морда с таксичьей бородавкой у рта заткнута под ребро, и время от времени
его все еще крутенькую грудную клетку раздувает глубокий вздох.

Он так стар, так устлан
изнутри сновидениями о запахах прошлого, что не шевелится, когда сани с путешественн
и-
цей и сани с ее багажом подъезжают к дому, и оживает гулкий, в чугунных узорах вест
и-
бюль. А как я надеялся, что она не доедет!


3


Совсем другой,

некомнатный пес, благодушный родоначальник свирепой, но прода
ж-
ной, семьи цепных догов, выпускаемых только по ночам, сыграл приятную для него роль в
происш
е
ствии, имевшем место чуть ли не через день после прибытия Mademoiselle.

Случилось так, что мы с брит
ом Сергеем оказались на полном ее попечении. Мать н
е-
ост
о
рожно уехала на несколько дней в Петербург,



она была встревожена событиями того
года, а кроме того ожидала четвертого ребенка и была очень нервна. Робинсон, вместо того,
чтобы п
о
мочь Mademoiselle ут
рястись, не то уехала тоже, не то была унаследована трехле
т-
ней моей сес
т
рой


у нас мальчики и девочки воспитывались совершенно отдельно, как в
старину. Чтобы п
о
казать наше недовольство, я предложил покладистому брату повторить
висбаденскую эскападу, когда
, шурша подошвами в ярких сухих листьях, мы так удачно
бежали к пристани от мисс Хант, и потом врали Бог знает что каким
-
то американкам на
рейнском пароходике. Но теперь, вместо нарядной осени, кругом расстилалась снежная п
у-
стыня, и не помню, как я себе пр
едставлял пер
е
ход из Выры на Сиверскую, где по
-
видимому
(как нахожу, порывшись заново у себя в памяти), я замышлял сесть с братом в петербур
г-
ский поезд. Дело было на склоне дня, мы только что верн
у
лись с первой нашей прогулки в
обществе Mademoiselle и кипе
ли негодованием и ненавистью. Бороться с малознакомым нам
языком, да еще быть лишенными всех привычных забав


с этим, как я объяснил брату, мы
примириться не могли.

Несмотря на солнце и безветрие, она заставила нас нацепить вещи, которых мы не н
о-
сили и в
пургу,



какие
-
то страшные гетры и башлыки, мешавшие двигаться. Она не позв
о-
лила нам х
о
дить по пухлым, белым округлостям, заменившим летние клумбы, или подлезать
под волшебное бремя елок и трясти их. La bonne promenade (Славная прогулка (франц.)),
которую
она нам об
е
щала, свелась к чинному хождению взад и вперед по усыпанной песком
снежной площадке сада. Вернувшись с прогулки, мы оставили ее пыхтеть и снимать ботики
в парадной, а сами промчались через весь дом к противоположной веранде, откуда опять
выбежал
и на двор, правильно рассчитав, что она будет долго искать нас за шкалами и див
а-
нами еще мало ей известных комнат. Упомян
у
тый дог как раз примеривался к ближнему
сугробу, но его желтые глаза нас заметили


и радос
т
но скача, он присоединился к нам.

Втроем пр
ойдя по полупротоптанной тропинке, мы вскоре свернули через пушистый
снег к проезжей дороге и двинулись окружным путем по направлению так называемой Пе
с-
чанки, откуда, можно было пройти к станции, минуя село Рождествено. Меж тем солнце с
е-
ло, и очень скоро с
т
а
ло совсем темно. Братец стал жаловаться, что продрог и устал, и я п
о-
мог ему сесть верхом на дога, единственного члена экспедиции, который был по
-
прежнему
весел. Брат в совершенном молчании все сваливался со своего неудобного коня, и, как в
страшной сказк
е, лунный свет пересекался черными тенями придорожных гига
н-
тов
-
деревьев. Вдруг нас нагнал слуга с фонарем, посадил на дровни и повез домой.

Mademoiselle стояла на крыльце и выкликала свое безумное
«
гиди
-
э
»
. Я скользнул
мимо нее. Брат расплакался и сдался.
Дог, которого между прочим звали Турка, вернулся к
своим прерва
н
ным исследованиям в отношении удобных и осведомительных сугробов.


4


В детстве мы лучше видим руки людей, ибо они, эти знакомые руки, витают на уровне
нашего роста: мадемуазелины были неприя
тны мне каким
-
то лягушачьим лоском тугой к
о-
жи по тыльной стороне, усыпанной уже старческой горчицей. До нее никто никогда не тр
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

34

пал меня по щеке


это было отвратительное иностранное ощущение


ока же именно с этого
и начала


в знак мгновенного расположени
я что ли. Все ее ужимки, столь новые для меня
после довольно о
д
нообразных и сдержанных жестов наших англичанок, ясно вспоминаются
мне, как только воо
б
ражаю ее руки: манера чинить карандаш к себе, к своей огромной бе
с-
плодной груди, облеченной в зеленую шерс
ть безрукавной кофточки поверх блузы; способ
чесать в ухе


вдруг совала туда мизинец, и он как
-
то быстро
-
быстро там трепетал. И
еще
-
обряд, соблюдавшийся при выдаче ч
и
стой тетрадки: со всегдашним легким астматич
е-
ским пыхтением, округлив по
-
рыбьи рот, она н
аотмашь раскрывала тетрадку, делала в ней
поле, т. е. резко проводила ногтем большого пальца вертикальную черту и по ней сгибала
страницу, после чего тетрадка одним движением обращалась вокруг оси, чтобы поместиться
передо мной. В любимую мою сердоликовую
вставку она для меня всовывала новое перо и с
сырым присвистом слюнила его блестящее острие, прежде чем делика
т
но обмакнуть его в
чернильницу. Ручка с еще чисто
-
серебряным, только наполовину посиневшим, пером нак
о-
нец передавалась мне, и, наслаждаясь отчетл
ивостью выводимых букв


особенно потому,
что предыдущая тетрадь безнадежно кончилась всякими перечеркиваниями и безобразием


я надписывал
«
Dictйe
»
, покамест Mademoiselle выискивала в учебнике что
-
нибудь потру
д-
нее да подлиннее.


5


Декорация между тем пе
ременилась. Инеистое дерево и кубовый сугроб убраны бе
з-
молвным бутафором. Сад в бело
-
розово
-
фиолетовом цвету, солнце натягивает на руку
ажурный чулок аллеи


все цело, все прелестно, молоко выпито, половина четвертого.
Mademoiselle читает нам вслух на вера
нде, где циновки и плетеные кресла пахнут из
-
за ж
а-
ры вафлями и ванилью.

Летний день, проходя через ромбы и квадраты цветных стекол, ложится драгоценной
росп
и
сью по беленым подоконникам и оживляет арлекиновыми заплатами сизый коленкор
одного из длинных дива
нчиков, расположенных по бокам веранды. Вот место, вот время,
когда Mademoiselle проявляет свою сокровенную суть.

Какое неимоверное количество томов и томиков она перечла нам на этой веранде, у
этого круглого стола, покрытого клеенкой! Ее изящный голос тек

да тек, никогда не ослаб
е-
вая, без ед
и
ной заминки; это была изумительная чтеческая машина, никак не зависящая от
ее больных бро
н
хов. Так мы прослушали и мадам де Сегюр, и Додэ, и длиннейшие, в расп
а-
дающихся бумажных переплетах, романы Дюма, и Жюль Верна в
роскошной брошюровке, и
Виктора Гюго, и еще мн
о
го всякой всячины. Она сливалась со своим креслом столь же
плотно, столь же органически, как, скажем, верхняя часть кентавра с нижней. Из неподви
ж-
ной горы струился голос; только губы да самый маленький


но на
стоящий


из ее подб
о-
родков двигались. Ее чеховское пенсне окруж
а
ло черными ободками два опущенных глаза с
веками, очень похожими на этот подбор
о
док
-
подковку. Иногда муха садилась ей на лоб, и
тогда все три морщины разом подскакивали; но ничто другое не во
змущало этого лица, к
о-
торое, таясь, я так часто рисовал, ибо его простая си
м
метрия гораздо сильнее притягивала
мой карандаш, чем ваза с анютиными глазками, будто сл
у
жившая мне моделью.

Мое внимание отвлекалось


и тут
-
то выполнял свою настоящую миссию ее н
а ре
д-
кость чистый и ритмичный голос. Я смотрел на крутое летнее облако
-
и много лет спустя мог
отчетливо воспроизвести перед глазами очерк этих сбитых сливок в летней синеве. Запом
и-
нались навек длинные сапоги, картуз и расстегнутая жилетка садовника, подпир
ающего з
е-
леными шестиками пионы. Трясогузка пробегала несколько шажков по песку, останавлив
а-
лась, будто что вспомнив, и семенила дальше. Откуда ни возьмись, бабочка
-
полигония, сев
на верхнюю ступень веранды, ра
с
правляла плашмя на припеке свои вырезные брон
зовые
крылья, мгновенно захлопывала их, чтобы показать белую скобочку на аспидном исподе,
вспыхивала опять


и была такова.

Постояннейшим же источником очарования в часы чтения на вырской веранде были
эти цветные стекла, эта прозрачная арлекинада! Сад и оп
ушка парка, пропущенные сквозь
их во
л
шебную призму, исполнялись какой
-
то тишины и отрешенности. Посмотришь сквозь
синий пр
я
моугольник


и песок становится пеплом, траурные деревья плавали в тропич
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

35

ском небе. Сквозь зеленый параллелепипед зелень елок была з
еленее лип. В желтом ромбе
тени были как крепкий чай, а солнце как жидкий. В красном треугольнике темно
-
рубиновая
листва густела над розовым мелом аллеи. Когда же после всех этих роскошеств обратишься,
бывало, к одному из немногих квадратиков обыкновенного

пресного стекла, с одиноким
комаром или хромой карамарой в углу, это было так, будто берешь глоток воды, когда не
хочется пить, и трезво белела скамья под зн
а
комой хвоей; но из всех оконец, в него
-
то мои
герои
-
изгнанники мучительно жаждали посмотреть.

Mad
emoiselle так и не узнала никогда, как могущественны были чары ее ровно журч
а-
щего голоса. В дальнейшем, по возвращении ее в Швейцарию, ее притязания на минувшее
оказались совсем другими:
«
Ah, comme on s'aimait!
»
,



вздыхала она вспоминая,
«
Как мы
веселилис
ь вм
е
сте! А как бывало ты поверял мне шепотом свои детские горести
»

(Никогда!)
«
А уютный уголок в моей комнате, куда ты любил забиваться, так тебе было там тепло и
покойно
…»
.

Комната Mademoiselle, и в Выре и в Петербурге, была странным и даже жутким м
е-
стом
. В едком тумане этой теплицы, где глухо пахло, из
-
под прочих испарений, ржавчиной
яблок, тускло светилась лампа, и необыкновенные предметы поблескивали на столиках: л
а-
ковая шкатулка с л
а
кричными брусками, которые она распиливала перочинным; ножом на
черны
е кусочки
-
одно из.

Любимых ее лакомств; самой Помоной украшенная округлая жестянка со слипшимся
мо
н
пансье
-
другая ее страсть; толстый слоистый шар, слепленный из серебряных бумажек с
тех н
е
сметных шоколадных плиток и кружков, которые она ела в постели; цветной сн
и-
мок

швейцарс
кое озеро и замок с крупицами перламутра вместо окон; несколько кабине
т-
ных фотографий
-
покойного племянника, его матери (расписавшейся
«
Mater Dolorosa
»
), т
а-
инственного усача, Monsieur de Mаrante, которого семья заставила жениться на богатой
вдове; главенств
овал же над ними портрет в усыпанной поддельными каменьями рамке: на
нем была снята вполоборота стройная молодая брюнетка в плотно облегающем бюст платье,
с твердой надеждой в глазах и гребнем в роскошной прическе.
«
Коса до пят и вот такой
толщины
»
,



гово
рила с пафосом Mademoiselle


ибо эта бодрая матовая барышня была к
о-
гда
-
то ею, но тщетно недоверчивый глаз силился извлечь из ее теперешних стереоптических
очертаний ими поглощенный тонкий силуэт. Нам с братом, увы, были даны как раз обра
т-
ные откровения: т
о, чего не могли видеть взрослые, наблюдавшие лишь облаченную в
непроницаемые доспехи, дневную Mademoiselle, видели мы, всезнающие дети, когда, быв
а-
ло, тому или другому из нас приснится дурной сон, и разбуженная звериным воплем, она
появлялась из соседней
комнаты, босая, простоволосая, подняв перед собою свечу, миган
ь-
ем своим обращавшую в чешую золотые блестки на ее кроваво
-
красном капоте, к
о
торый не
прикрывал ее чудовищных колыханий; в эту минуту она казалась сущим воплощением И
е-
завели из
«
Atha
-
lie
»
, дурац
кой трагедии Расина, куски которой мы, конечно, должны были
знать наизусть вместе со всяким другим лжеклассическим бредом.


6


Всю жизнь я засыпал с величайшим трудом и отвращением.

Люди, которые, отложив газету, мгновенно и как
-
то запросто начинают храпе
ть в п
о-
езде, мне столь же непонятны, как, скажем, люди, которые куда
-
то
«
баллотируются
»

или
вступают в масонские ложи, или вообще примыкают к каким
-
либо организациям, дабы в
них энергично ра
с
твориться. Я знаю, что спать полезно, а вот не могу привыкнуть к
этой
измене рассудку, к этому еженощному, довольно анекдотическому разрыву со своим созн
а-
нием. В зрелые годы у меня это свелось приблизительно к чувству, которое испытываешь
перед операцией с полной анестезией, но в детстве предстоявший сон казался мне пал
ачом в
маске, с топором в черном футляре и с до
б
родушно
-
бессердечным помощником, которому
беспомощный король прокусывает палец. Еди
н
ственной опорой в темноте была щель слегка
приоткрытой двери в соседнюю комнату, где горела одна лампочка из потолочной груп
пы, и
куда Mademoiselle из своего дневного логовища часов в десять приходила спать. Без этой
вертикали кроткого света мне было бы не к чему прикрепиться в потемках, где кружилась и
как бы таяла голова. Удивительно приятной перспективой была мне субботняя н
очь, та
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

36

единственная ночь в неделе, когда Mademoiselle, принадлежавшая к старой школе гигиены и
видевшая в наших английских привычках лишь источник простуд, позволяла с
е
бе роскошь
и риск ванны


чем продлевалось чуть ли не на час существование моей хрупкой

п
о
лоски
света. В петербургском доме ей отведенная ванная находилась в конце дважды загибающ
е-
гося коридора, в каких
-
нибудь двадцати ударах сердца от моего изголовья, и, разрываясь
между страхом, что ей вздумается сократить свое торжественное купанье, и зав
истью к
мирному пос
а
пыванию брата за ширмой, я никогда не успевал воспользоваться лишним
временем и заснуть, пока световая щель в темноте все еще оставалась залогом хоть точки
моего я в бездне. И наконец они раздавались, эти неумолимые шаги: вот они тяжело

пр
и-
ближаются по коридору и, достигнув последнего колена, заставляют невесело брякать к
а-
кой
-
нибудь звонкий предметик, деливший у себя на полке мое бдение. Вот
-
вошла в сосе
д-
нюю комнату. Происходит быстрый пересмотр и о
б
мен световых ценностей: свечка у ее
кр
овати скромно продолжает дело лампы, которая, со стуком взбежав на две ступени ди
в-
ного добавочного света, тут же отменяет его и с таким же стуком ту
х
нет. Моя вертикаль еще
держится, но как она тускла и ветха, как неприятно содрогается всякий раз, что скрип
ит м
а-
демуазелина кровать


Наступает период упадка: она читает в постели Бурже.

Слышу серебристый шелест оголяемого шоколада и чирканье фруктового ножа, ра
з-
реза
ю
щего страницы новой Revue des Deux Mondes. Я даже различаю знакомый зернистый
присвист ее дыхань
я.

И все время, в ужасной тоске, я стараюсь приманить ненавистный сон, ибо знаю, что
сейчас будет. Ежеминутно открываю глаза, чтобы проверить, там ли мой мутный луч. Рай


это место, где бессонный сосед читает бесконечную книгу при свете вечной свечи! И ту
т
-
то
оно и случается: защелкивается футляр пенсне; шуркнув, журнал перемещается на ночной
столик; Mademoiselle бурно дует; с первого раза подшибленное пламя выпрямляется вновь;
при втором порыве свет гибнет. Бархатный убийственный мрак ничем не прерван, кр
оме
моих частных беззвучных фейе
р
верков, и я теряю направление, постель тихо вращается, в
паническом трепете сажусь и всматр
и
ваюсь в темноту. Господи, ведь знают же люди, что я
не могу уснуть без точки света,



что бред, сумасшествие, смерть и есть вот эта

совершенно
черная чернота! Но вот, постепенно приноравл
и
ваюсь к ней, взгляд отделяет действительное
мерцание от энтоптического шлака, и продолговатые бледноты, которые, казалось, плывут
куда
-
то в беспамятстве, пристают к берегу и становятся сл
а
бо, но бесц
енно светящимися
вогнутостями между складками гардин, за которыми бодрствуют уличные фонари.

Невероятными, ничтожными казались эти ночные невзгоды в те восхитительные утра,
когда не только ночь, но и зима проваливалась в мокрую синь Невы, и веяло в лицо ли
рич
е-
ской шер
о
ховатой весной северной палеарктики, и можно было с полушубка на бобровом
меху перейти на синее пальто с якорьками на медных пуговицах. Сияли крыши, гремел И
с-
акий, и нигде я не видел такой фиолетовой слякоти, как на петербургских мостовых.

On
se promenait en voiture
-
или en йquipage (Ездили кататься в коляске


в экипаже
(франц.)), как говорилось по
-
старинке в русских семьях. Черносливового цвета плюш вел
и-
чественно хо
л
мится на груди у Mademoiselle, расположившейся на заднем сиденье откр
ы-
того лан
до с моим торжествующим и заплаканным братцем, которого я, сидя напротив,
иногда напоследок лягаю под общим пледом


мы еще дома повздорили; впрочем, обижал я
его не часто, но и дружбы между нами не было никакой


настолько, что у нас не было даже
имен дру
г для друга


Володя, С
е
режа,



и со странным чувством думается мне, что я мог
бы подробно описать всю свою юность, ни разу о нем не упомянув. Ландо катится, машисто
бегут лошади, свежо шее, и немного пота
ш
нивает; и, надуваясь ветром высоко над улицей,
на
канатах, поперек Морской у Арки, три полосы полупрозрачных поло
т-
нищ
-
бледно
-
красная, бледно
-
голубая и просто линялая
-
усилиями солнца и беглых теней
лишаются случайной связи с каким
-
то неприсутственным днем, но зато теперь, в столице
памяти, несомненно праз
днуют они пестроту того весеннего дня, стук копыт по торцам,
начало кори, распушенное невским ветром крыло птицы, с одним красным глазком, на шл
я-
пе у Mademoiselle.


7


Вла
димир Набоков: «Другие берега»

37

Она провела с нами около восьми лет, и уроки становились все реже, а характер ее все
ху
же. Незыблемой скалой кажется она по сравнению с приливом и отливом английских г
у-
вернанток и русских воспитателей, перебывавших у нас; со всеми ними она была в дурных
отношениях. Предпосылки ее обид отличались тончайшими оттенками. Летом редко сад
и-
лось мен
ьше двен
а
дцати человек за стол, а в дни именин и рождений бывало по крайней
мере втрое больше, и в
о
прос, где ее посадят, был для нее жгуч.

Из Батова в тарантасах и шарабанах приезжали Набоковы, Лярские, Рауши, из Рожд
е-
ствена


Василий Иванович, держась за
кушак кучера (что отец мой считал неприличным),
из Дружн
о
селья
-
Витгенштейны, из Митюшина


Пыхачевы; были тут и равные отцовские и
материнские дальние родственники, компаньонки, управляющие, гувернантки и гувернеры;
Рождественский доктор прикатывал на сво
их легоньких дрожках, запряженных крутошеей
цирковой понькой с гривкой, как зубная щетка; и в прохладном вестибюле звучно сморкался
и все это упаковывал в платок, и проверял в высоких зеркалах свой белый шелковый галстук
милый Василий Мартын
о
вич, принесший
, в зависимости от сезона, любимые цветы матери
или отца


зеленоватые вла
ж
ные ландыши в туго скрипучем букете или крупный пук словно
синеных васильков, перевязанных алой лентой. Интересно, кто заметит, что этот параграф
построен на интонациях Флобера.

Осо
бенно зорко следила Mademoiselle за одной из беднейших набоковских родстве
н-
ниц, Надеждой Ильиничной Назимовой, старой девой, кочевавшей всякое лето из одного
поместья в другое и слывшей художницей,
-
она выжигала цветные русские тройки по дереву
и переписыв
а
лась славянской вязью с сочленами какого
-
то черносотенного союза. Жидк
о-
волосая, с челкой, с громадным, земляничного цвета, лицом, которое было столь скошено
набок, вследствие заст
у
женного в печальной молодости флюса, что речь ее, как бы рупо
р-
ная, казалась

направленной в собственное левое ухо, она была уродлива и очень толста, ф
и-
гурой походя на снежную бабу, т. е. была менее хорошо распределена, чем Mademoiselle.
Когда, бывало, эти две дамы плыли одна навстречу другой по широкой аллее парка и бе
з-
молвно разм
инались
-
Надежда Ильинична с лоп
у
хом, пришпиленным ради свежести к в
о-
лосам, a Mademoiselle под муаровым зонтиком, обе в к
у
шачках и объемистых юбках, кот
о-
рые ритмично со стороны на сторону мели подолами по песку, они очень напоминали те два
пузатых электрич
еских вагона, которые так однообразно и невозм
у
тимо расходились п
о-
среди ледяной пустыни Невы.
«
Je suis une sylphide а cotй de ce monstre
»

(
«
Я сильфида по
сравнению с этим чудовищем
»

(франц.)),
-
презрительно говаривала Mademoiselle. Когда же
той удавалось п
ересесть ее за праздничным столом, губы Mademoiselle от обиды скл
а
дыв
а-
лись в дрожащую ироническую усмешку, и если при этом какой
-
нибудь простодушный ее
визави отзывался любезной улыбкой, то она быстро мотала головой, будто выходя из гл
у-
бокой задумчивости,
и произносила:
«
Excusez
-
moi, je souriais а mes tristes pensйes
»

(
«
Пр
о-
стите, я улыб
а
лась своим грустным мыслям
»

(франц.)
)
.

Природа постаралась ее наградить всем тем, что обостряет уязвимость. К концу ее
пребыв
а
ния у нас она стала глохнуть. За столом, случа
лось, мы с братом замечали, как две
крупных слезы сползают по ее большим щекам.
«
Ничего, не обращайте внимания
»
,



гов
о-
рила она и продолжала есть, пока слезы не затопляли ее; тогда, с ужасным всхлипом, она
вставала и чуть ли не ощупью выбиралась из столово
й. Добивались очень постепенно п
у-
стячной причины ее горя: она, напр
и
мер, все более убеждалась, что если общий разговор
временами и велся по
-
французски, то дел
а
лось это по сговору ради дьявольской забавы


не
давать ей направлять и украшать беседу. Бе
д
няжка

так торопилась влиться в понятную ей
речь до возвращения разговора в русский хаос, что неизменно попадала впросак. "А как п
о-
живает ваш парламент.

Monsieur Nabokoff?"
-
бодро выпаливала она, хотя уж много лет прошло со времени
Первой Думы. А не то ей покажет
ся, что разговор коснулся музыки, и многозначительно она
преподнос
и
ла:

«
Помилуйте, и в тишине есть мелодия! Однажды, в дикой альпийской долине, я
-
вы не
пов
е
рите, но это факт
-
слышала тишину
»
. Невольным следствием таких реплик
-
особливо
когда сл
а
беющий слух

подводил ее, и она отвечала на мнимый вопрос


была мучительная
пауза, а вовсе не вспышка блестящей, легкой causerie (Болтовни (франц.)). Между тем, сам
по себе ее францу
з
ский язык был так обаятелен! Неужто нельзя было забыть поверхнос
т-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

38

ность ее образовани
я, пло
с
кость суждений, озлобленность нрава, когда эта жемчужная речь
журчала и переливалась, столь же лишенная истинной мысли и поэзии, как стишки ее л
ю-
бимцев Ламартина и Коппе! Настоящей французской литературе я приобщился не через нее,
а через рано откры
тые мною книги в отцо
в
ской библиотеке; тем не менее хочу подчеркнуть,
сколь многим обязан я ей, сколь возбудительно и плодотворно действовали на меня пр
о-
зрачные звуки ее языка, подобного сверканью тех кр
и
сталлических солей, кои прописыв
а-
ются для очищения к
рови. Потому
-
то так грустно думать т
е
перь, как страдала она, зная, что
никем не ценится соловьиный голос, исходящий из ее слоновьего тела. Она зажилась у нас,
все надеясь, что чудом превратится в некую grande prйcieuse (Хозяйку светского салона
(франц.)),
царящую в золоченой гостиной и блеском ума чарующей поэтов, вельмож, пут
е-
шественников.

Она бы продолжала ждать и надеяться, если бы не Ленский, розовый, полнолицый
студент с рыжеватой бородкой, голубой обритой головою и добрыми близорукими глазами,
который

в д
е
сятых годах жил у нас в качестве репетитора. У него было несколько предше
в-
ствеников, ни одн
о
го из них Mademoiselle не любила, но про Ленского говорила, что это le
comble (Хозяйку светского салона (франц.))


дальше идти некуда. Он был довольно неот
е-
са
нный одессит с чистыми иде
а
лами и, преклоняясь перед моим отцом, откровенно осуждал
кое
-
что в нашем обиходе, как, например, лакеев в синих ливреях, реакционных приживалок,

«
снобичность
»

некоторых забав и, увы, французский язык, неуместный по его мнению
в д
о
ме у демократа. Mademoiselle, которой за все время их совместного прозябания ни разу
не пришло в голову, что Ленский не знает ни слова по
-
французски, решила, что если он на
все ей отвечает мычанием (чудак, за неимением других прикрас, старался по крайней
мере
его германизировать), то делает он это с намерением ее грубо оскорбить и осадить при всех


ведь никто за нее не з
а
ступится. Это были незабываемые сцены, и постоянное повторение
их не делало чести уму ни той, ни другой стороне.

Сладчайшим тоном, но уж
е со зловещим подрагиванием губ.

Mademoiselle просила соседа передать ей хлеб, а сосед кивал, бурча что
-
то вроде
«
их
денке зо аух
»
, и спокойно продолжал хлебать суп; при этом в Надежде Ильиничне, не жал
о-
вавшей Mademoiselle за сожжение Москвы, а Ленского за

распятие Христа, злорадство б
о-
ролось с сочу
в
ствием. Наконец, преувеличенно широким движением, Mademoiselle ныряла
через тарелку Ле
н
ского по направлению к корзинке с французской булкой и втягивалась
обратно через него же, крикнув
«
Merci, Monsieur!
»

с такой

сокрушительной интонацией, что
пушком поросшие уши Ленского становились алее герани.
«
Скот? Наглец! Ниг
и-
лист!
»
-
всхлипывая, жаловалась она мо
е
му брату, смирно сидевшему на ее постели,
-
которая
давно переехала из смежной с нами комнаты в ее собственную.

В н
ашем петербургском особняке был небольшой водяной лифт, который всползал по
ба
р
хатистому каналу на третий этаж вдоль медленно спускавшихся подтеков и трещин на
какой
-
то внутренней желтоватой стене, странно разнящейся от гранита фронтона, но очень
похожей н
а другой, тоже наш, дом со стороны двора, где были службы и сдавались, кажется,
какие
-
то конт
о
ры, судя по зеленым стеклянным 'колпакам ламп, горящих среди ватной те
м-
ноты в тех скучных потусторонних окнах. Оскорбительно намекая на ее тяжесть, этот лифт
част
о бастовал, и Mademoiselle бывала принуждена, со многими астматическими паузами,
подниматься по лестнице. К ней навстречу по этим ступеням тяжеловато, но резво сбегал,
бывало, Ленский, и в течение двух зим она доказывала, что, проходя, он непременно толкне
т
ее, пихнет, собьет с ног, растопчет ее безжизненное тело. Все чаще и чаще уходила она из
-
за
стола,



и какой
-
нибудь пломбир или профит
-
роль, о котором она бы пожалела, диплом
а-
тично посылался ей вдогонку. Из глубины как бы все удалявшейся комнаты своей он
а пис
а-
ла матери письма на шестнадцати страницах, и мать спешила наверх и заставала ее трагич
е-
ски укладывающей чемодан в присутствии удрученного Сережи. И однажды ей дали
доуложиться.


8


Она переехала куда
-
то, мы еще иногда виделись, а в самом начале Первой мировой
войны она вернулась в Швейцарию.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

39

Советская революция переместила нас на полтора года в Крым, а оттуда мы навсегда
уехали за границу. Я учился в Англии, в Кембриджском Университе
те, и как
-
то во время
зимних каникул, в 1921 г., что ли, поехал с товарищем в Швейцарию на лыжный спорт


и
на обратном пути, в Лозанне, посетил Mademoiselle.

Еще потолстевшая, совсем поседевшая и почти совершенно глухая, она встретила меня
бурными изъявле
ниями любви. Ей должно быть было лет семьдесят


возраст свой она вс
е-
гда скрывала с какой
-
то страстью и могла бы сказать
«
l'вge est mon seul trйsor
»

(
«
Годы


мое
еди
н
ственное сокровище
»

(франц,.)). Изображение Шильонского замка заменила аляповатая
тройка,
выжженная на крышке лаковой шкатулки. Она с таким же жаром вспоминала свою
жизнь в Ро
с
сии, как если бы это была ее утерянная родина. И то сказать: в Лозанне прож
и-
вала целая колония таких бывших гувернанток, ушедших на покой; они жались друг к
дружке и ревн
иво щеголяли воспоминаниями о прошлом, образуя странно ностальгический
островок среди чуждой стихии:
«
Аргентинцы изнасиловали всех наших молодых девушек
»
,
-
уверяла все еще красноречивая Mademoiselle. Лучшим ее другом была теперь сухая ст
а-
рушка, похожая на
мумию подростка, бывшая гувернантка моей матери, M
-
lle Golay, кот
о-
рая тоже вернулась в Швейцарию, причем они не разговаривали друг с другом, пока обе
жили у нас. Человек всегда чувствует себя дома в своем прошлом, чем отчасти и объясняе
т-
ся как бы посмертна
я любовь этих бедных созданий к далекой и между нами говоря д
о-
вольно страшной стране, которой они по
-
настоящему не знали и в которой никакого счастья
не нашли.

Так как беседа мучительно осложнялась глухотой Mademoiselle, мы с приятелем р
е-
шили принести ей в

тот же день аппарат, на который ей явно не хватало средств. Сначала
она непр
а
вильно приладила сложный инструмент, что впрочем не помешало ей сразу же
поднять на меня влажный взгляд, посильно изображавший удивление и восторг. Она кл
я-
лась, что слышит даже м
ой шепот. Между тем этого не могло быть, ибо, озадаченный и
огорченный поведением машинки, я не сказал ни слова, а если бы заговорил, то предложил
бы ей поблагодарить моего товарища, з
а
платившего за аппарат. Быть может, она слышала то
самое молчание, к кот
орому прислушивалась когда
-
то в уединенной долине: тогда она себя
обманывала, теперь меня.

Прежде, чем покинуть Лозанну, я вышел пройтись вокруг озера холодным, туманным
веч
е
ром. В одном месте особенно унылый фонарь разбавлял мглу, и, проходя через его
тус
клую ауру, туман обращался в бисер дождя. Вспомнилось:
«
II pleut toujours en Suisse
»

(
«
В Швейцарии всегда идет дождь
»

(франц.))
-
утверждение, которое некогда доводило
Mademoiselle до слез.

«
Mais non,



говорила она,
-
il fait si beau
»

(^
«
Да нет же, погода

там такая хорошая
»

(франц.)),
-
и от обиды не могла определить точнее это
«
beau
»
. За парапетом шла по воде
крупная рябь, почти волна


когда
-
то поблизости чуть не погибла в бурю Жюли де Вольмар.
Вглядываясь в тяжело плещущую воду, я различил что
-
то большое

и белое. Это был старый,
жирный, неукл
ю
жий, похожий на удода, лебедь. Он пытался забраться в причаленную
шлюпку, но ничего у него не получалось.

Беспомощное хлопанье его крыльев, скользкий звук его тела о борт, колыханье и чм
о-
канье шлюпки, клеенчатый блес
к черной волны под лучом фонаря


все это показалось мне
насыще
н
ным странной значительностью, как бывает во сне, когда видишь, что кто
-
то пр
и-
жимает перст к губам, а затем указывает в сторону, но не успеваешь досмотреть и в ужасе
просыпаешься.

Память об это
й пасмурной прогулке вскоре заслонилась другими впечатлениями; но
когда года два спустя я узнал о смерти сироты
-
старухи (удалось ли мне вызволить ее из м
о-
их сочин
е
ний, не знаю), первое, что мне представилось, было не ее подбородки, и не ее
полнота, и даже
не музыка ее французской речи, а именно тот бедный, поздний, тройстве
н-
ный образ: лодка, лебедь, волна.


ГЛАВА ШЕСТАЯ



Вла
димир Набоков: «Другие берега»

40

1


Проснешься, бывало, летним утром и сразу, в отроческом трепете, смотришь: какова
щель между ставнями? Ежели водянисто
-
бледна, то вал
ишься назад на подушки; не стоит и
растворять ставни, за которыми заранее видишь всю досадную картину


свинцовое небо,
рябую лужу, п
о
темневший гравий, коричневую кашицу опавших соцветий под кустами с
и-
рени и преждевременно блеклый древесный листок, плоско
прилипший к мокрой садовой
скамейке! Но если ставни щ
у
рились от ослепительно
-
росистого сверканья, я тотчас пр
и-
нуждал окно выдать свое сокровище: одним махом комната раскалывалась на свет и тень.
Пропитанная солнцем березовая листва п
о
ражала взгляд прозрачн
остью, которая 'бывает у
светло
-
зеленого винограда; еловая же хвоя ба
р
хатно выделялась на синеве, и эта синева б
ы-
ла такой насыщенности, какою мне довелось опять насладиться только много лет спустя в
горноборовой зоне Колорадо.

Сыздетства утренний блеск в о
кне говорил мне одно, и только одно: есть солнце


б
у-
дут и бабочки. Началось все это, когда мне шел седьмой год, и началось с довольно банал
ь-
ного случая. На персидской сирени у веранды флигеля я увидел первого своего махаона


до
сих пор аонич
е
ское обаяние

этих голых гласных наполняет меня каким
-
то восторженным
гулом!

Великолепное, бледно
-
желтое животное в черных и синих ступенчатых пятнах, с п
о-
пуг
а
ячьим глазком над каждой из парных черно
-
палевых шпор, свешивалось с наклоненной
малин
о
во
-
лиловой грозди и, уп
иваясь ею, все время судорожно хлопало своими громадн
ы-
ми крыльями. Я стонал от желанья. Один из слуг


тот самый Устин, который был швейц
а-
ром у нас в Петербурге, но почему
-
то оказался тем летом в Выре


ловко поймал бабочку в
форменную фуражку, и эта фураж
ка с добычей была заперта в платяной шкал, где пленнице
полагалось и ночь умереть от нафталина; но когда m другое утро Mademoiselle отперла
шкап, чтобы взять что
-
то, бабочка, с мощным шорохом, вылетела ей в лицо, затем устрем
и-
лась к растворенному окну, и в
от, ныряя и рея, уже стала превращаться в золотую точку, и
все продолжала лететь на восток, над тайгой и тундрой, на Вологду, Вятку и Пермь, а там
-
за
суровый Урал, через Якутск и Верхнеколымск, а из Верхнеко
-
лымска


где она потеряла
одну шпору


к прекрас
ному острову Св. Лаврентия, и ч
е
рез Аляску на Доусон, и на юг,
вдоль Скалистых Гор, где наконец, после сорокалетней погони, я настиг ее и ударом ра
м-
петки
«
сбрил
»

с ярко
-
желтого одуванчика, вместе с одуванчиком, в я
р
ко
-
зеленой роще,
вместе с рощей, высоко н
ад Боулдером. Бывало, влетев в комнату, пускалась


цветная бабочка в шелку,

порхать, шуршать и трепетать по

голубому потолку




цитирую по памяти изумительные стихи Бунина (единственного русского поэта,
кроме Фета,
«
видевшего
»

бабочек). Бывало, большая

глянцевито
-
красная гусеница перех
о-
дила тропинку и оглядывалась на меня. А вскоре после шкапной истории я нашел крупного
замшевого, с цепкими лапками, сфинкса на окне парадного крыльца, и моя мать усыпила его
при помощи эфира. Вп
о
следствии я применял разны
е другие средства, но и теперь малейшее
дуновение, отдающее тем первым снадобьем, сразу распахивает дверь прошлого; уже б
у-
дучи взрослым юношей и находясь под эфиром во время операции аппендицита, я в нарк
о-
тическом сне увидел себя ребенком с н
е
естественно г
ладким пробором, в слишком нарядной
матроске, напряженно расправлявшим под руководством чересчур растроганной матери
свежий экземпляр глазчатого шелкопряда. Образ был подчеркнуто ярок, как на коммерч
е-
ской картинке, приложенной к полезной забаве, хотя ничег
о особенно забавного не было в
том, что расправлен и распорот был собственно я, которому снилось все это
-
промокшая,
пропитанная ледяным эфиром вата, темнеющая от него, похожая на ушастую беличью мо
р-
дочку, голова лелкопряда с перистыми сяжками, и последнее

содроганье;го расчл
е
ненного
теле, и тугой хряск булавки, правильно проникающей в мохнатую спинку, и осторожное
втыкание испольно увесистого существа в пробковую щель расправилки, и симметричное
расп
о
ложенье под приколотыми полосками чертежной бумаги широк
их, плотных, густо
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

41

опыленных крыльев, с матовыми оконцами и волнистой росписью орхидейных оттенков.


2


В петербургском доме была у отца большая библиотека; постепенно туда переходило
кое
-
что и из вырского, где стены внутренней галереи, посреди которой поднималась лес
т-
ница, были уставлены полками с книгами; добавочные залежи находились в одном из чул
а-
нов вер
хнего палубооб
-
разного этажа. Мне было лет восемь, когда, роясь там, среди
«
Ж
и-
вописного Обозрения
»

и Graphic'a в мраморных переплетах, гербариев с плоскими фиалками
и шелковистыми эдельве
й
сами, альбомов, из которых со стуком выпадали твердые, с зол
о-
тым обр
езом, фотографии неи
з
вестных людей в орденах, и всяких пыльных разрозненных
игр вроде хальмы, я нашел чудные книги, приобретенные бабушкой Рукавишниковой в те
дни, когда ее детям давали частные уроки зоолог Шимкевич и другие знаменитости. Помню
такие курье
зы, как исполинские бурые фолиа
н
ты монументального произведения Альбе
р-
туса Себа (Locuptetissirni Rerum Naturalilim Thesauri Accurata Descriptio

), Амстердам, ок
о-
ло 1750 года: на их желтоватых, грубо шершавых страницах гравированы были и змеи и р
а-
ковины и с
транно
-
голенастые бабочки, и в стеклянной банке за шею подвешенный зародыш
эфиопского младенца женского пола; часами я разглядывал гидру на та
б
лице СП
-
ее семь
драконовых голов на семи длинных шеях, толстое тело с пупырками и витой хвост. Из во
л-
шебного чула
на я в объятиях нес к себе вниз, в угловой кабинетик, бесценные томы: тут
были и прелестные изображения суринамских насекомых в труде Марии Сибиллы Мериан
(1647
-
1717), и Die Smetter
-
linge (Эрланген, 1777) гениального Эспера, и Буадювалевы Icфnes
Historique
s de Lйpidoptиres Nouveaux ou Peu Connus (Париж, 1832 года и позже). Еще сил
ь-
нее волновали меня работы, относящиеся ко второй половине девятнадцатого столетия


Natural History of British Butterflies and Moths Ньюмана, Die Gross
-
Гофм
ана, зам
е
чательные Mйmoires вел. кн. Николая Михайловича и его сотрудников, п
о-
священные ру
с
ско
-
азиатским бабочкам, с несравненно
-
прекрасными иллюстрациями кисти
Кавригина, Рыбакова, Ланга, и классический труд великого американца Скуддера, Butterflies
of Ne
w England.

Уже отроком я зачитывался энтомологическими журналами, особенно английскими,
которые тогда были лучшими в мире. То было время, когда систематика подвергалась к
о-
ренным сдвигам. До того, с середины прошлого столетия, энтомология в Европе приобрела

великую простоту и точность, ставши хорошо поставленным делом, которым заведовали
немцы: верховный жрец, знаменитый Штаудингер, стоял во главе и крупнейшей из фирм,
торговавших насекомыми, и в его интересах было не усложнять определений бабочек; даже
и по
ныне, через полвека после его смерти, среднеевропейской, а также и русской, лепид
о-
птерологии (почти не существующей, впрочем, при советах) далеко не удалось сбросить
гипнотическое иго его авторитета. Штаудингер был еще жив, когда его школа начала терять
св
ое научное значение в мире. Между тем как он и его приверженцы консервативно держ
а-
лись видовых и родовых названий, освященных долголе
т
ним употреблением, и классиф
и-
цировали бабочек лишь по признакам, доступным голому глазу любителя,
англо
-
американские работ
ники вводили номенклатурные перемены, вытекавшие из строгого
применения закона приоритета, и перемены таксономические, основанные на кропотл
и
вом
изучении сложных органов под микроскопом. Немцы силились не замечать новых течений и
продолжали снижать энтомол
огию едва ли не до уровня филателии.

Забота штаудингерьянцев о
«
рядовом собирателе
»
, которого не следует заставлять
препар
и
ровать, до смешного похожа на то, как современные издатели романов пестуют
«
рядового читат
е
ля
»
, которого не следует заставлять думать
.

Обозначилась о ту пору и другая, более общая, перемена.

Викторианское и штаудингеровское понятие о виде как о продукте эволюции, подав
а-
емом природой коллекционеру на квадратном подносе, т. е. как о чем
-
то замкнутом и
сплошном по с
о
ставу, с кое
-
какими лиш
ь внешними разновидностями (полярными, остро
в-
ными, горными), см
е
нилось новым понятием о многообразном, текучем, тающем по краям
виде, органически состо
я
щем из географических рас (подвидов); иначе говоря, вид включил
разновидности. Этими более гибкими прием
ами классификации лучше выражалась эвол
ю-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

42

ционная сторона дела, и одновр
е
менно с этим биологические исследования чешуекрылых
были усовершенствованы до неслыха
н
ной тонкости


и заводили в те тупики природы, где
нам мерещится основная тайна ее. В этом смысле з
агадка
«
мимикрии
»

всегда пленяла меня


и тут английские и русские ученые делят лавры


я чуть не написал
«
ларвы
»



поровну.
Как объяснить, что замечательная гусеница б
у
ковой ночницы, наделенной во взрослой ст
а-
дии странными членистыми придатками и Другими
особенностями, маскирует свою гус
е-
ничную сущность тем, что принимается
«
играть
»

двойную роль какого
-
то длинноногого,
корчащегося насекомого и муравья, будто бы поедающего его,
-
комбинация, рассчитанная
на отвод птичьего глаза? Как объяснить, что южноамерик
анская б
а
бочка
-
притворщица, в
точности похожая и внешностью и окраской на местную синюю осу, по
д
ражает ей и в том,
что ходит по
-
осиному, нервно шевеля сяжками? Таких бытовых актеров среди бабочек н
е-
мало. А что вы скажете о художественной совести природы, к
огда, не довольствуясь тем,
что из сложенной бабочки каллимы она делает удивительное подобие сухого листа с жи
л-
ками и стебельком, она кроме того на этом
«
осеннем
»

крыле прибавляет сверхштатное во
с-
произведение тех дырочек, которые проедают именно в таких ли
стьях жучьи личинки? Мне
впоследствии пр
и
велось высказать, что
«
естественный подбор
»

в грубом смысле Дарвина не
может служить объя
с
нением постоянно встречающегося математически невероятного со
в-
падения хотя бы только трех факторов подражания в одном существ
е


формы, окраски и
поведения (т. е. костюма, грима и мимики); с другой же стороны, и
«
борьба за существов
а-
ние
»

ни при чем, так как подчас защитная уловка доведена до такой точки художественной
изощренности, которая находится далеко за пр
е
делами того, что

способен оценить мозг г
и-
потетического врага


птицы, что ли, или ящерицы: обманывать, значит, некого, кроме разве
начинающего натуралиста. Таким образом, мальчиком, я уже находил в природе то сложное
и
«
бесполезное
»
, которого я позже искал в другом восхит
и
тельном обмане


в искусстве.


3


В отношении множества человеческих чувств


надежды, мешающей заснуть, ро
с-
кошного ее исполнения, несмотря на снег в тени, тревог тщеславия и тишины достигнутой
цели


полвека моих приключений с бабочками, и ловитвенных и

лабораторных, стоит у
меня на почетнейшем месте. Если в качестве сочинителя единственную отраду нахожу в
личных молниях и посильном их запечатлении, а славой не занимаюсь, то
-
признаюсь


вскипаю непонятным волнением, когда перебираю в уме свои энтомологи
ческие открытия


изнурительные труды, изменения, внесе
н
ные мной в систематику, революцию с казнями
коллег в светлом кругу микроскопа, образ и ви
б
рацию во мне всех редкостных бабочек, к
о-
торых я сам и поймал и описал, и свою отныне бе
с
смертную фамилью за пр
идуманным
мною латинским названием или ее же, но с малой буквы, и с окончанием на латинское "i" в
обозначении бабочек, названных в мою честь. И как бы на гор
и
зонте этой гордыни, сияют у
меня в памяти все те необыкновенные, баснословные места


с
е
верные тря
сины, южные
степи, горы в четырнадцать тысяч футов вышины,



которые с кисе
й
ным сачком в руке я
исходил и стройным ребенком в соломенной шляпе, и молодым человеком на веревочных
подошвах, и пятидесятилетним толстяком в трусиках.

Я рано понял то, что так хо
рошо поняла мать в отношении подберезовиков: что в т
а-
ких сл
у
чаях надо быть одному. В течение всего моего детства и отрочества я маниакально
боялся спу
т
ников, и конечно ничто в мире, кроме дождя, не могло помешать моей утренней
пятичасовой прогулке. Мать пр
едупреждала гувернеров и гувернанток, что утро принадл
е-
жит мне всецело,



и они благоразумно держались в стороне. По этому поводу вспоминаю:
был у меня в Тенишевском Училище трогательный товарищ, мешковатый заика с длинным
бледным лицом; другие дразнили ег
о, а мне, с моими крепкими кулаками, нравилось защ
и-
щать его из спортивного щегольства. Как
-
то летом, поздно вечером, весь в пыли, с разбитым
коленом, он неожиданно явился к нам в Выру. Его отец недавно умер, семья была разорена,
и, за недостатком денег на
железнодорожный билет, бедняжка проделал верст сорок на в
е-
лосипеде. На другое утро, встав спозаранку, я сделал все возможное, чтоб покинуть дом без
его ведома.

Отчаянно тихо я собрал свои охотничьи принадлежности


сачок, зеленую жестянку на
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

43

ремне, конверт
ики и коробочки для поимок
-
и через окно классной выбрался наружу. Угл
у-
би
в
шись в чащу, я почувствовал, что спасен, но все продолжал быстро шагать, с дрожью в
икрах, со слезами в глазах, и сквозь жгучую призму стыда представлял себе кроткого гостя с
его бол
ьшим бледным носом и траурным галстуком, валандающимся в саду, треплющим от
нечего делать пы
х
тящих от зноя собак


и старающимся как
-
нибудь оправдать мое жестокое
отсутствие.

Кажется, только родители понижали мою безумную, угрюмую страсть. Бывало, мой
стол
ь невозмутимый отец вдруг с искаженным лицом врывался ко мне в комнату с веранды,
хватал с
а
чок и кидался обратно в сад, чтоб минут десять спустя вернуться с продолжител
ь-
ным стоном на
«
Аааа
»



упустил дивного эль
-
альбума! Потому ли, что
«
чистая наука
»

тольк
о томит или смешит интеллигентного обывателя, но, исключив родителей, вспоминаю
по отношению к моим бабочкам только непонимание, раздражение и глум. Если даже такой
записной любитель природы, как А
к
саков, мог в бездарнейшем
«
Собирании бабочек
»

(пр
и-
ложение
к студенческим
«
Воспоминаниям
»
) уснастить свою благонамеренную болтовню
всякими нелепицами (не знаю, был ли он более св
е
дущ насчет всяких славянофильских
чирков и язей), можно себе представить темноту рядового образованного человека в этом
вопросе. До сих
пор вспоминаю с беспомощной досадой, как наш сельский врач, милейший
доктор Розанов, которому, как человеку ученому, я, доверчивый дес
я
тилетний мальчик,
оставил на попечение драгоценные синеватые куколки редкой совки (боялся взять их с с
о-
бой в заграничное
путешествие), преспокойно написал мне в Биарриц, что они о
т
лично в
ы-
лупились,



но на самом деле их вероятно пожрала мышь, ибо по моем возвращении о
б-
манщик торжественно преподнес мне каких
-
то потертых крапивниц, почему
-
то обложенных
ватой, которых крестьянс
кие ребята верно наловили ему в его же саду. Мне рано открылось
и другое обстоятельство, а именно то, что энтомолог, смиренно занимающийся своим делом,
непременно возбуждает что
-
то странное в своих ближних. Бывало, собираемся на пикник с
куз
е
нами, и я, пам
ятуя, что рядом с избранной рощей есть замечательный заповедничек, т
и-
хо, никому не мешая, но уже чувствуя, что Действую домашним на нервы, заранее несу свои
скромные пр
и
надлежности в шарабан, отдающий дегтем, или красный автомобиль, отда
ю-
щий чаем (так пах
бензин в 1910 году), и какая
-
нибудь пожилая родственница или чужая
гувернантка с усами гов
о
рит:
«
Vraiment Volodya (Право, Володя (франц.))оставил бы сетку
дома хоть этот раз. Ведь будете играть в каш
-
каш и казаки
-
разбойники


при чем тут бабо
ч-
ки? Неужели т
ебе нравится портить всем удовольствие?
»
. У придорожного знака
«
Nach
Bodenlaube
»
(
«
К Боденлаубе
»

(нем..)) в Бад Киссингене (Бавария), только что я догнал в
ы-
шедших на прогулку отца и монументального бле
д
нолицего Муромцева, недавнего предс
е-
дателя Первой Думы,

как он обратил кo мне свою мр
а
морную голову и важно проговорил:
«
Смотри, мальчик, только не гоняться за бабочками: это портит ритм прогулки
»
. На тесной
от душистых кустов тропинке, спускавшейся из Гаспры (Крым) к морю ранней весной 1918
года, какой
-
то бол
ьшевицкий часовой, колченогий дурень с серьгой в одном ухе, хотел меня
арестовать за то, что, дескать, сигнализирую сачком английским судам. Летом 1929 года,
когда я собирал бабочек в Восточных Пиренеях, не было кажется случая, чтобы, шагая с
сачком через
деревушку, я оглянулся и не увидел каменеющих по мере моего прохожд
е
ния
поселян, точно я был Содом, а они жены Лота, Еще через десять лет, в Приморских Альпах,
я однажды заметил, как за мной извилисто
-
тихо, по
-
змеиному, зыблется трава, и, пойдя
назад, наст
упил на жирного полевого жандарма, который полз на животе, уверенный, что я
беззаконно ловлю певчих птиц для продажи. Америка выказала пожалуй еще больше н
е-
здорового интереса по отношению ко мне. Угрюмые фермеры молчаливым жестом указ
ы-
вали мне на надпись
«
Удить воспрещается
»
; из проносившихся по шоссе автомобилей д
о-
носился издевательский рев; сонные собаки, равнодушные к зловоннейшему бродяге,
настораживались и, рыча, шли на меня; малютки надрывно спрашивали


что же это такое?
у своих озадаченных мам; стар
ые опытные туристы хотели знать, не рыболов ли я, собир
а-
ющий кузнечиков для насадки; журнал
«
Лайф
»

звонил, спрашивая, не хочу ли я быть сн
я-
тым в красках, преследующим популярных бабочек, с популя
р
ным объяснительным те
к-
стом; и однажды, в пустыне, где
-
то в Н
овой Мексике, среди.высоких юкк в лилейном цвету
и натуженных кактусов, за мною шла в продолжение двух
-
трех миль огромная вороная к
о-
была.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

44


4


Когда, отряхнув погоню, я сворачивал с рыхлой красной дороги в парк, чтобы д
о-
браться ч
е
рез него до полей и леса,
оживление и блеск молодого лета были как трепет с
о-
чувствия ко мне со стороны единодушной природы. Тут весной, высоко и слабо, между елок
вился шелков
и
сто
-
лазоревый аргиол; едва заметный, темный, на зеленой подкладке, хв
о-
статик посещал цвет
у
щую чернику; мча
лась через прогалины белая, с оранжевыми конч
и-
ками, аврора; теперь же, в июне, тихо порхала, где тень и трава, вдоль троп и у мостиков,
черная со ржавчиной эребия, поя
в
лявшаяся с таинственным постоянством только каждый
второй год; и тут же грелась, раскры
в
шись, на листьях молодых осинок, красно
-
черная, и
с-
пещренная мелом, евфидриада. Вот слож
и
лась полупрозрачная, в графитовых жилках, б
о-
ярышница, присевшая на расцветший от одного взгляда памяти придорожный репейник, и с
него же снялись, стрельнув вверх один з
а другим, два самца червонной лицены: выше и в
ы-
ше поднимаются они, дерясь, а затем победитель возвращ
а
ется на свой цветок, где уже б
о-
ярышницу сменила резвая, рыжая, изумрудно
-
перламутровая с и
с
поду, аглая.

Все это были обыкновенные насекомые, но всякую мин
уту могло перебить стук сердца
п
о
явление чего
-
нибудь, давно мечтавшегося, необычайного. Помню, как однажды я заметил
на в
е
точке у калитки парка имевшуюся у меня только в купленных экземплярах, драгоце
н-
нейшую, темно
-
коричневую, украшенную тонким, белым зигз
агом с изнанки, тэклу. Ее
наблюдали в г
у
бернии лишь раз до меня, и вообще это была прелестная редкость. Я замер.
Ударить по ней мне было не с руки,



она сидела у самого моего правого плеча, и я с беск
о-
нечными предосторожн
о
стями стал переводить сачок за сп
иной из одной руки в другую;
тэкла между тем ждала с хи
т
реньким выражением крыльев: они были плотно сжаты, и
нижние, снабженные усикоподобными хвостиками, терлись друг о дружку дискообразным
движением
-
быть может производя стрепет, слишком высокий по тону,
чтобы человек мог
его уловить. Наконец, с размаху, я свистнул по ней рампеткой. Мы все слыхали стон тенн
и-
систа, когда, на краю победы промазав легкий мяч, он в ужасной муке вытягивается на ц
ы-
почках, откинув голову и приложив ладонь ко лбу. Мы все в
и
дали ли
цо знаменитого грос
с-
мейстера, вдруг подставившего ферзя местному любителю, Борису Исидоровичу Шаху. Но
никто не присутствовал при том, как я вытряхивал веточку из сетки и глядел на дырку в к
и-
сее.


5


Утреннюю неудачу иногда возмещала ловля в сумерки или н
очью. На крайней доро
ж-
ке па
р
ка лиловизна сирени, перед которой я стоял в ожидании бражников, переходила в
рыхлую п
е
пельность по мере медленного угасания дня, и молоком разливался туман по п
о-
лям, и молодая луна цвета Ю висела в акварельном небе цвета В. Во
многих садах атак ст
а-
ивал я впоследствии


в Афинах, Антибах, Атланте, Лос
-
Анжелесе,



но никогда, никогда не
изнывал я от таких ко
л
довских чувств, как тогда, перед сереющей сиренью. И вот начин
а-
лось: ровное гудение переход
и
ло от цветка к цветку, и мерцающ
им призраком повисал р
о-
зово
-
оливковый сфинкс, как колибри, перед венчиком, который он с воздуха пытал длинным
хоботком. Его красавица
-
гусеница, мин
и
атюрная кобра с очковыми пятнами на передних
сегментах, которые она умела забавно раздувать, водилась в авгу
сте в сырых местах, на в
ы-
соких розовых цветах царского чая (эпилобия). Так.всякое время дня и года отличалось
другим очарованием. В угрюмые ночи, поздней осенью, под ледяным дождем, я ловил но
ч-
ниц на приманку, вымазав стволы в саду душистой смесью п
а
токи,
пива и рома: среди мо
к-
рого черного мрака мой фонарь театрально освещал липко
-
блестящие трещины в дубовой
коре, где, по три
-
четыре на каждый ствол, сказочно
-
прекрасные катокалы впитывали пь
я-
ную сладость коры, нервно подняв, как дневные бабочки, крупные полу
раскрытые крылья и
показывая невероятный, с черной перевязью и белой оборкой, ярко
-
малиновый атлас задних
из
-
под ли
-
шаеватых передних.
«
Катокала адультера!
»



восторженно орал я по направл
е
нию
освещенного окна и спотыкаясь бежал в дом показывать отцу улов.


Вла
димир Набоков: «Другие берега»

45

6


Парк, отделявший усадьбу от полей и лесов, был дик и дремуч в приречной своей ч
а-
сти. Т
у
да захаживали лоси, что менее сердило нашего сторожа Ивана, степенного, широк
о-
плечего стар
и
ка с окладистой бородой, чем беззаконное внедрение случайных дачников.
Б
ыли и прямые тр
о
пинки и вьющиеся, и все это переплеталось, как в лабиринте. Еще в
первые годы изгнания моя мать и я могли без труда обойти весь парк, и старую и новую его
часть, по памяти, но теперь з
а
мечаю, что Мнемозина начинает плутать и растерянно ост
а-
навливается в тумане, где там и сям, как на старинных картах, виднеются дымчатые, таи
н-
ственные пробелы: терра инкогнита.

В некошеных полях за парком воздух переливался бабочками среди чудного обилья
ром
а
шек, скабиоз, колокольчиков,



все это скользит у мен
я сейчас цветным маревом перед
глазами, как те пролетающие мимо широких окон вагона
-
ресторана бесконечно обольст
и-
тельные луга, к
о
торых никогда не обследовать пленному пассажиру. А за полями подн
и-
мался, как темная стена, лес.

Часами блуждая по трущобе, я лю
бил выискивать мелких пядениц, принадлежащих к
роду
«
евпитеций
»
: эти нежные ночные существа, размером с ноготок, днем плотно прикл
а-
дываются к древесной коре, распластав бледные крыльца и приподняв крохотное брюшко.

Видов их описано огромное количество, и если природа подтушевала этих бабочек под
с
е
роватые поверхности (точно обособив, впрочем, узорную ливрею каждого вида), зато их
гусени
ч
ки, живущие на низких растениях, окрашены в яркие тона цветочных лепестков.
Медле
нно кр
у
жась в солнечной млсии, осматривая со всех сторон ствол за стволом,
-
о, как я
мечтал в те годы открыть новый вид евпитеции! Мое пестрое воображение, как бы заиск
и-
вая передо мной и п
о
творствуя ребенку (а на самом деле, где
-
то за сценой, в заговорщичь
ей
тиши, тщательно готовя распределение событий моего далекого будущего), преподносило
мне призрачные выписки ме
л
ким шрифтом:
«
Единственный известный экземпляр Eupithecia
petropolitanata был взят русским школьником (или

молодым собирателем
…‮

или еще лу
ч-
ше


автором
‮…
) в Царскосельском уезде Петербургской губернии, в 1912 г


1913 г


1914
г
…»
.

А затем наступило одно беспокойное июньское утро, когда я почувствовал потре
б-
ность х
о
рошенько исследовать обширную болотистую местность, простиравшуюся за Ор
е-
дежью. Про
йдя пять
-
шесть верст вдоль реки, я наконец перешел ее по узкому упр
у-
го
-
досчатому мостику, откуда видать было избенки по ближнему песчаному скату,
черемуху, желтые бревна на зеленом бережку и красочные пятна одежд, скинутых дереве
н-
скими девчонками, которые,

блестя и белеясь в ме
л
кой воде, кричали, окунались, плеск
а-
лись, столь же мало заботясь о прохожем, как если бы он был моим нынешний бесплотным
послом.

На противоположном низком берегу, где начиналась арктика, густое сборище мелких
баб
о
чек, состоявшее глав
ным образом из самцов голубянок, пьянствовало на черной грязи,
жирно ра
с
топтанной и унавоженной коровами, и весь лазоревый рой поднялся на воздух
из
-
под моих ног и померцав, снова опустился по моем прохождении. Продравшись сквозь
растрепанный, низкоро
с
лый
сосняк, я достиг моего мохового, седого и рыжеватого рая. Не
успел слух уловить характе
р
ный зуд двукрылых, кочковое чмоканье, приглушенный кряк
дупеля, как я был уже окружен теми полярными бабочками, которых знал только по ученым
описаниям, ибо всякие шмет
терлингсбухи с картинками для среднеевропейских простаков,
если вообще упоминали эти северные редкости, не считали нужным их иллюстрировать,
-
"потому что рядовой любитель вряд ли когда
-
либо на них набредет",



фраза, которая меня
бесит и в пошлых ботаничес
ких атласах в применении к редким растениям. Теперь же я в
и-
дел их не только воочию, не только вживе, а в естественном гармоническом взаимоотнош
е-
нии с их родимой средой. Мне кажется, что это острое и чем
-
то приятно волнующее ощ
у-
щение экологического единства
, столь хорошо знакомое современным натуралистам, есть
новое, или по крайней мере по
-
новому осознанное чувство,



и что только тут, по этой л
и-
нии, парадоксально намечается возможность связать в синтез идею личности и идею об
щ-
ности.

Над кустиками голубики,
как
-
то через зрение вяжущей рот матовостью своих дремных
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

46

ягод; над карим блеском до боли холодных мочажек, куда вдруг погружалась нога; над мхом
и вале
ж
ником; над дивными, одиноко праздничными, стоящими как свечи, ночными фиа
л-
ками, те
м
но
-
коричневая с лилов
изной болория скользила низким полетом, проносилась г
о-
нобоблевая же
л
тянка, отороченная черным и розовым, порхали между корявыми сосенками
великолепные смуглые сатириды
-
энеисы. Едва замечая уколы комаров, которые как паю
с-
ной икрой вдруг п
о
крывали голую по л
окоть руку, я становился на одно колено, чтобы с
мычанием сладчайшего удовольствия сжать двумя пальцами сквозь кисею сачка трепетную
грудку синей, с серебряными точками с исподу, диковинки и любовно высвободить све
р-
кающего маленького мертвеца из скл
а
док се
тки,



даже на нее садились обезумевшие от
моей близости комары. Мои пальцы пахли б
а
бочками


ванилью, лимоном, мускусом,



н
о-
ги промокли до пахов, губы запеклись, колотилось сердце, но я все шел да шел, держа наг
о-
тове сачок.

Наконец я добрался до конца бо
лота. Подъем за ним весь пламенел местными цветами
-
лупином, аквилией, пенстемоном; лилия
-
марипоза сияла под пондерозовой сосной; вдали и
в вышине, над границей древесной растительности, округлые тени летних облаков бежали
по тус
к
ло
-
зеленым горным лугам, а

за ними вздымался скалисто
-
серый, в пятнах снега
Longs Peak.

Далеко я забрел,
-
однако былое у меня все под боком, и частица грядущего тоже со
мной. В цветущих зарослях аризонских каньонов, высоко на рудоносных склонах
Сан
-
Мигуэльских Гор, на озерах Тетонс
кого урочища и во многих других суровых и пр
е-
красных местностях, где все тропы и яруги мне знакомы, каждое лето летают и будут летать
мною открытые, мною описанные виды и подвиды.
«
Именем моим названа
-
»

нет, не река, а
бабочка в Аляске, другая в Бразилии,

третья в Ютахе, где я взял ее высоко в горах, на окне
лыжной гостиницы
-
та Eupithecia nabokovi McDunnough, которая таинственно завершает т
е-
матическую серию, начавшуюся в петербургском лесу. Признаюсь, я не верю в мимоле
т-
ность времени
-
легкого, плавного, пер
сидского времени!

Этот волшебный ковер я научился так складывать, чтобы один узор приходился на
другой. Споткнется или нет дорогой посетитель, это его дело. И высшее для меня насл
а-
ждение


вне дьявольского времени, но очень даже внутри божественного простр
анства
-
это
наудачу выбранный пейзаж, все равно в какой полосе, тундровой или полынной, или даже
среди остатков как
о
го
-
нибудь старого сосняка у железной дороги между мертвыми в этом
контексте Олбани и Ск
е
нектеди (там у меня летает один из любимейших моих кр
естников,
мой голубой samuelis)


сл
о
вом, любой уголок земли, где я могу быть в обществе бабочек и
кормовых их растений. Вот это


блаженство, и за блаженством этим есть нечто, не совсем
поддающееся определению. Это вроде какой
-
то мгновенной физической пус
тоты, куда
устремляется, чтобы заполнить ее, все, что я люблю в мире. Это вроде мгновенного трепета
умиления и благодарности, обращенной, как гов
о
рится в американских официальных рек
о-
мендациях, to whom it may concern


не знаю, к кому и к чему,



гениально
му ли контр
а-
пункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балу
ю
щим земного счастливца.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ



1


В железнодорожном агентстве на Невском была выставлена двухаршинная модель
коричн
е
вого спального вагона: международные составы того времени к
расились под дуб
о-
вую обшивку, и эта дивная, тяжелая с виду вещь с медной надписью над окнами далеко
превосходила в подробном правдоподобии все мои, хорошие, но явно жестяные и обо
б-
щенные, заводные поезда. Мать пр
о
бовала ее купить; увы, бельгиец
-
служащий бы
л неум
о-
лим. Во время утренней прогулки с гуве
р
нанткой или воспитателем я всегда останавливался
и молился на нее. Иметь в таком портативном виде, держать в руках так запросто вагон, к
о-
торый почти каждую осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, что
бы быть и м
а-
шинистом, и пассажиром, и цветными огнями, и пролет
а
ющей станцией с неподвижными
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

47

фигурами, и отшлифованными до шелковистости рельсами, и туннелем в горах. Снаружи
сквозь витрину модель была доступнее влюбленному взгляду, чем и
з
нутри магазина, г
де
мешали какие
-
то плакаты


Можно было разглядеть в проймах ее окон гол
у
бую обивку д
и-
ванчиков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные в них
зеркала, тюльпанообразные лампочки


Широкие окна чередовались с более узкими, то
одиночны
ми, то парными. В некоторых отделениях уже были сделаны на ночь постели.

Тогдашний величественный Норд
-
Экспресс (после Первой мировой войны он уже был
не тот), состоявший исключительно из таких же международных вагонов, ходил только два
раза в неделю и дос
тавлял пассажиров из Петербурга в Париж; я сказал бы, прямо в Париж,
если бы не нужно было


о, не пересаживаться, а быть переводимым


в совершенно такой
же коричневый состав на русско
-
немецкой границе (Вержболово
-
Эйдкунен), где бокастую
русскую колею зам
е
нял узкий европейский путь, а березовые дрова
-
уголь.

В памяти я могу распутать по крайней мере пять таких путешествий в Париж, с Рив
ь-
ерой или Биаррицем в конце. Выбираю относящееся к 1909
-
му году. Мне кажется, что
сестры
-
шестилетняя Ольга и трехлетняя Е
лена


остались в Петербурге под надзором нянь
и теток. (По словам Елены, я не прав: они тоже участвовали в поездке.) Отец в дорожной
кепке и замшевых перчатках сидит с книгой в купе, которое он делит с Максом, тогдашним
нашим гувернером. Брат Сергей и я о
тделены от них проходной туалетной каморкой. Сл
е-
дующее купе, смежное с нашим, занимает мать со своей пожилой горничной Наташей и
расстроенной таксой. Нечетный Осип, о
т
цовский камердинер (лет через десять педантично
расстрелянный большевиками за то, что угн
ал к себе наши велосипеды, а не передал их
народу), делит четвертое купе с посторонним
-
французским актером Фероди.

В апреле того года Пири дошел до Северного полюса. В мае пел в Париже Шаляпин. В
июне, озабоченный слухами о новых выводках цеппелинов, амери
канский военный министр
объявил, что Соединенные Штаты намерены создать воздушный флот. В июле Блерио на
своем монопла
н
чике перелетел из Кале в Дувр (сделав лишний крюк


заблудился). Теперь
был август. Ели и болота северо
-
западной России прошли своим чере
дом и на другой день,
при некотором увелич
е
нии скорости, сменились немецкими соснами и вереском. На под
ъ-
емном столике мать играет со мной в дурачки.

Хотя день еще не начал тускнеть, наши карты, стакан, соли в лежачем флакончике и


на другом оптическом пла
не


замки чемодана демонстративно отражаются в оконном
стекле. Через поля и леса, и в неожиданных оврагах, и посреди убегающих домишек, пр
и-
зрачные, частично представленные картежники играют на никелевые и стеклянные ставки,
ровно скользящие по ландшафту.

Любопытно, что сейчас, в 1953
-
м году, в Орегоне, где пишу это, вижу в зеркале о
т-
дельного номера эти же самые кнопки того же именно, теперь пятидесятилетнего, матери
н-
ского несессера из свиной кожи с монограммой, который мать брала еще в свадебное пут
е-
шестви
е и который через полвека вожу с собой: то, что из прежних вещей уцелели только
дорожные, и логично и симв
о
лично.

«
Не будет ли? Ты, ведь, устал
»
,
-
говорит мать, а затем задумывается, медленно тасуя
карты. Дверь в коридор отворена, и в коридорное окно видны

телеграфные проволоки


шесть тонких черных проволок на бледном небе,



которые поднимаются все выше, с трог
а-
тельным упорством, вот
-
вот готовы достигнуть верхнего края оконницы, но всякий раз их
сбивает одним махом злостный столб, и приходится им опять по
дниматься с самого низа.

Когда, на таких поездках, Норд
-
Экспрессу случалось замедлить ход, чтобы величаво
вл
а
читься через большой немецкий город, где он чуть не задевал фронтонов домов, я исп
ы-
тывал двоякое наслаждение, которое тупик конечного вокзала мне д
оставить не мог. Я в
и-
дел, как целый город, со своими игрушечными трамваями, зелеными липами на круглых
земляных подставках и кирпичными стенами с лупящимися старыми рекламами мебельщ
и-
ков и перевозчиков, вплывает к нам в купе, поднимается в простеночных зер
калах и до кр
а-
ев наполняет коридорные окна.

Это соприкосновение между экспрессом и городом еще давало мне повод вообразить
себя вон тем пешеходом и за него пьянеть от вида длинных карих романтических вагонов, с
черными промежуточными гармониками и огненным
и на низком солнце металлическими
буквами (
«
Compagnie Internationale
…»
), неторопливо переходящих через будничную улицу
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

48

и постепенно заворачивающих, со вспышкой всех окон, за последний ряд домов.

Иногда эта переслойка зрительных впечатлений мстила мне.

За д
линной чередой качких, узких голубых коридоров, уклоняющихся от ног, наря
д-
ные столбики в широкооконном вагоне
-
ресторане, с белыми конусами сложенных салфеток
и аквам
а
риновыми бутылками минеральной воды, сначала представлялись прохладным и
стойким убеж
и
щем,

где все прельщало
-
и пропеллер вентилятора на потолке, и деревянные
болванки швейца
р
ского шоколада в лиловых обертках у приборов, и даже запах и зыбь
глазчатого бульона в толстогубых чашках; но по мере того как дело подходило к роковому
последнему блюду, в
се назойливее становилось ощущение, что прозрачный вагон со всем
содержимым, включая потных, кренящихся эквилибристов
-
лакеев (как ужасно напирал один
на стол, пропуская сзади другого!), неряшливо и неосторожно вправлен в ландшафт, причем
этот ландшафт нахо
дится сам в сложном многообразном движении,
-
дневная луна бойко
едет рядом, вровень с тарелкой, плавным веером раскрываются луга вдалеке, ближние же
деревья несутся навстречу на невидимых качелях и вдруг совершенно другим аллюром
ускакивают, превращаясь в
зеленых кенгуру, между тем как пара
л
лельная колея сливается с
другой, а затем с нашей, и за ней насыпь с мигающей травой томител
ь
но поднимается, по
д-
нимается,
-
пока вся эта мешанина скоростей не заставляла молодого набл
ю
дателя вернуть
только что поглощенный

им омлет с горячим вареньем.

Только ночью оправдывалось вполне волшебное названье
«
Compagnie Internationale
des Wagons
-
Lits et des Grands Express Europйens
»

(
«
Международное Общество спальных в
а-
гонов и европейских акспрессов дальнего следования
»

(франц.)).

С моей постели под койкой
брата (спал ли он? был ли он там вообще?) я наблюдал в полумраке отделения, как опасливо
шли и никуда не доходили предметы, части предметов, тени, части теней. Деревянное что
-
то
потрескивало и скр
и
пело. У двери в уборную покачива
лась на крюке одежда или тень
одежды, и в такт ей моталась кисть синего двустворчатого колпака, снизу закрывавшего п
о-
толочную лампу, которая бодрств
о
вала за лазурью материи. Эти пошатывания и переборы,
эти нерешительные подступы и втягив
а
ния было трудно со
вместить в воображении с диким
полетом ночи вовне, которая


я знал


мчалась там стремглав, в длинных искрах.

Я и дома старался бывало заманить сон тем, что пускал сознание по привычному кр
у-
гу, видя себя, скажем, водителем поезда, а тут и вправду мчало ме
ня. Реалия, замыкаясь
дремотой, бл
а
женно обтекала сознание по мере того, как я все так хорошо устраивал,



и
беззаботные пасс
а
жиры (забота была моя, забота меня дурманила) гордились властит
е-
лем
-
машинистом, покуривали, обменивались знающими улыбками, ложили
сь, дремали; а
поездная прислуга (которую мне, со
б
ственно, некуда было деть) после них пировала в в
а-
гоне
-
ресторане; сам же я, в гоночных очках и весь в масле и саже, высовывался из парово
з-
ной будки, стараясь высмотреть сквозь ветер рубин
о
вую точку в черной

дали. Но затем, уже
во сне, я видел совсем
-
совсем другое


цветной сте
к
лянный шарик, закатившийся под рояль,
или игрушечный паровозик, упавший набок и все пр
о
должавший работать бодро жужж
а-
щими колесами.

Течение моего сна иногда прерывалось тем, что ход по
езда замедлялся. Тихо шагали
мимо огни; проходя, каждый из них заглядывал в ту же щелку, и световой циркуль медленно
мерил мрак купе. Поезд останавливался с протяжным вздохом вестингаузовских тормозов.
Сверху вдруг п
а
дало что
-
нибудь (например, братние очки
). Необыкновенно интересно было
подползти к изножию койки


в сопровождении вывороченного одеяла,
-
дабы осторожно
отцепить шторку с нижней кнопки и откатить ее вверх до половины (дальше не пускал край
верхней койки). За стеклом был сказочный мир,



сказочн
ый потому, что я его подглядывал
нечаянно и беззаконно, без малейшей возможности принять в нем участие. Как сателлиты
огромной планеты, бледные ночные бабочки вращались вокруг газового фонаря. Разъед
и-
ненная на части газета ехала, погоняемая толчками ветра,

по вылощенной скамье. Где
-
то в
вагоне слышались глухие голоса, уютное покашливанье. Ничего особенно замечательного
не было в случайной части безымянной станции, невинно обн
а
жившейся передо мной и
стынувшей, как мои ноги, но почему
-
то я не мог оторваться о
т нее, п
о
куда она сама не уе
з-
жала
-
Боже мой, как гладко снимался с места мой волшебный Норд
-
Экспресс.

На другое утро уже белелась и мчалась мимо мутная Бельгия; кафе
-
о
-
ле с отврат
и-
тельными пенками как
-
то шло виду в окне, мокрым полям, искалеченным ивам по р
адиусу
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

49

канавы, шеренге тополей, перечеркнутых полосой тумана. Поезд приходил в Париж в чет
ы-
ре пополудни, и, даже если мы там только ночевали, я всегда успевал купить что
-
нибудь,
например маленькую медную Эйфелеву башню, грубовато покрытую серебряной хряско
й,
-
прежде, чем сесть в полдень на Сю
-
Экспресс, который, по пути в Мадрид, доставлял нас к
десяти вечера в Биарриц, в нескольких километрах от испанской границы.


2


Биарриц в те годы еще сохранял свою тонкую сущность.

Пыльные кусты ежевики и плевелистые terrains а vendre (Участки для продажи
(франц.)), полные прелестных геометрид, окаймляли белую дорогу, ведущую к нашей вилле.
Карлтон тогда еще только строился, и суждено было пройти тридцати шести годам до того,
как ген
ерал Мак Кроскей займет королевские апартаменты в Отель дю Пале, построенном
на месте того дворца, где в шестидесятых годах невероятно изгибчивый медиум Daniel Ноте
был пойман, говорят, на том, что босой ступней (
«
ладонью
»

вызванного духа) гладил имп
е-
ратри
цу Евгению по доверчивой щеке.

На каменном променаде у казино видавшая виды пожилая цветочница с лиловатыми
бров
я
ми ловко продевала в петлицу какому
-
нибудь потентату в штатском тугую дулю гво
з-
дики


он скашивал взгляд на ее жеманные пальцы, и слева у него
вспухала складка по
д-
брюдка. Вдоль пр
о
менада, по задней линии пляжа, глядящего в блеск моря, парусиновые
стулья заняты были род
и
телями детей, играющих впереди на песке. Делегату
-
читателю н
е-
трудно будет высмотреть среди них и меня: стою на голых коленях и ст
араюсь при помощи
увеличительного стекла поджечь найденную в песке гребенку. Щегольские белые штаны
мужчин показались бы сегодня комически ссевшимися в стирке; дамы же в летний сезон
того года носили бланжезые или гри
-
перлевые ле
г
кие манто с шелковыми отво
ротами, ш
и-
рокополые шляпы с большими тульями, густые вышитые белые вуали,



и на всем были
кружевные оборки


на блузках, рукавах, парасолях. От морского ветра губы становились
солеными: пляж трепетал как цветник, и безумно быстро через него пр
о
носилась за
летная
бабочка, оранжевая с черной каймой.

Проходили продавцы разной соблазнительной дряни
-
орешков чуть слаще моря, витых,
з
о
лотых леденцов, засахаренных фиалок, нежно
-
зеленого мороженого и громадных ломких,
вогн
у
тых вафель, содержавшихся в красном жестяно
м бочонке: старый вафельщик с этой
тяжелой штукой на согнутой спине быстро шагал по глубокому мучнистому песку, а когда
его подзывали, он, рванув ее за ремень, сваливал с плеча на песок и ставил стойком свою
красную посудину, з
а
тем стирал пот с лица и, пол
учив один су, пальцем приводил в треск
у-
чее движение стрелку лот
е
рейного счастья, вращающуюся по циферблату на крышке б
о-
чонка: фортуне полагалось опред
е
лять размер порции, и чем больше выходил кусок вафли,
тем мне жальче бывало торговца.

Ритуал купанья прои
сходил в другой части пляжа.

Профессиональные беньеры, дюжие баски в черных купальных костюмах, помогали
дамам и детям преодолевать страх и прибой.

Беньер ставил клиента спиной к накатывающей волне и держал его за ручку, пока
враща
ю
щаяся громада, зеленея и

пенясь, бурно обрушивалась сзади, одним мощным ударом
либо сбив клиента с ног, либо вознеся его к морскому, разбитому солнцу, вместе с тюл
е-
нем
-
спасителем. П
о
сле нескольких таких схваток со стихией, глянцевитый беньер вел т
е-
бя,



отдувающегося, вла
ж
но сопя
щего, дрожащего от холода,



на укатанную отливами п
о-
лосу песка, где незабвенная б
о
соногая старуха с седой щетиной на подбородке, мифическая
мать всех этих океанских банщиков, быстро снимала с веревки и накидывала на тебя ворс
и-
стый плащ с капюшоном, В пахн
ущей со
с
ной купальной кабинке принимал тебя другой
прислужник, горбун с лучистыми морщинками; он помогал выйти из набухшего водой,
склизкого, отяжелевшего от прилипшего песка, костюма и приносил таз с упоительно гор
я-
чей водой для омовения ног. От него я уз
нал и навеки сохранил в стеклянной ячейке памяти,
что бабочка на языке басков
«
мизериколетея
»
.


3

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

50


Как
-
то, играя на пляже, я оказался действующим лопаткой рядом с французской д
е-
вочкой Колетт. Ей должно было исполниться десять в ноябре, мне исполнилось дес
ять в а
п-
реле: Она важно обратила мое внимание на зазубренный осколок фиолетовой раковинки,
оцарапавшей ее узкую, длиннопалую ступню.
«
Je suis Parisienne,



объявила она,



et
vous
-
are you English?
»

(
«
Я из Парижа, а вы


вы англичанин?
»

(франц.. англ.)) В е
е све
т-
ло
-
зеленоватых глазах располаг
а
лись по кругу зрачка рыжие крапинки, словно перепла
в-
ляющаяся вплавь часть веснушек, кот
о
рыми было усыпано ее несколько эльфовое, изящное,
курносенькое лицо. Оттого что она носила по тогдашней английской моде синюю фуфай
ку
и синие узкие вязаные штаны, закатанные выше колен, я еще накануне принял ее за мальч
и-
ка, а теперь, слушая ее порывистый щебет, с удивл
е
нием видел браслетку на худенькой к
и-
сти, шелковистые спирали коричневых локонов, свисавших из
-
под ее матросской шапоч
ки.

Двумя годами раньше, на этом самом пляже, я был горячо увлечен другой своей одн
о-
ле
т
кой,



прелестной, абрикосово
-
загорелой, с родинкой под сердцем, невероятно капризной
Зиной, дочкой сербского врача; а еще раньше, в Болье, когда мне было лет пять, что
ли, я
был влюблен в румынскую темноглазую девочку, со странной фамилией Гика. Познак
о-
мившись же с Колетт, я понял, что вот это


настоящее. По сравнению с другими детьми, с
которыми я игрывал на пляже в Биаррице, в ней было какое
-
то трогательное волшебство
; я
понимал, между прочим, что она м
е
нее счастлива, чем я, менее любима: синяк на ее тонко
заштрихованном пушком запястье давал повод к ужасным догадкам.

Как
-
то она сказала по поводу упущенного краба:
«
Он так же больно щиплется, как моя
м
а
ма
»
. Я придумывал

разные героические способы спасти ее от ее родителей,



господина с
нафа
б
ренными усами и дамы с овальным,
«
сделанным
»
, словно эмалированным, лицом; моя
мать спр
о
сила про них какого
-
то знакомого, и тот ответил, пожав плечом,
«
Ce sont de
bourgeois de Paris
»

(
«
Они парижские буржуа
»

(франц.)). Я по
-
своему объяснил себе эту пр
е-
небрежительную оценку, зная, что они приехали из Парижа в Биарриц на своем
сине
-
желтом лимузине (что не так уж часто делалось в 1909 году), а девочку с фокстерьером
и английской гувернант
кой послали в скучном
«
сидячем
»

вагоне обыкновенного rapide
(Скорый поезд (франц.)). Фокстерьер был экзальтирова
н
ной сучкой с бубенчиком на оше
й-
нике и виляющим задом. Из чистой жизнерадостности эта с
о
бачка, бывало, лакала морскую
воду, набранную Колетт в с
инее ведерко: вижу яркий рисунок на нем
-
парус, закат и маяк,



но не могу припомнить имя собачки, и это мне так досадно.

За два месяца пребывания в Биаррице моя страсть к этой девочке едва ли не превзошла
увлечения бабочками. Я видел ее только на пляже, но

мечталось мне о ней беспрестанно.
Если она являлась заплаканной, то во мне вскипало беспомощное страдание.

Я не мог перебить комаров, искусавших ее тоненькую шею, но зато удачно отколотил
р
ы
жего мальчика, однажды обидевшего ее. Она мне совала горсточками
теплые от ее лад
о-
ни леде
н
цы. Как
-
то мы оба наклонились над морской звездой, витые концы ее локонов з
а-
щекотали мне ухо, и вдруг она поцеловала меня в щеку. От волнения я мог только пробо
р-
мотать:
«
You little monkey
»

(
«
Ах ты, обезьянка
»

(англ.)).

У меня была
золотая монета, луидор, и я не сомневался, что этого хватит на побег.
Куда же я собирался Колетт увезти? В Испанию? В Америку? В горы над По?
«

-
bas, lа
-
bas
dans la montagne
»

(
«
Туда, туда, скорее в горы
»

(франц.)), как пела Кармен в недавно сл
ы-
шанной опер
е. Помню странную, совершенно взрослую, прозрачно
-
бессонную ночь: я л
е-
жал в постели, присл
у
шивался к повторному буханью океана и составлял план бегства.
Океан приподнимался, слепо шарил в темноте и тяжело падал ничком.

О самом побеге мне почти нечего расск
азать. В памяти только отдельные проблески:
Колетт, с подветренной стороны хлопающей палатки, послушно надевает парусиновые
туфли, пока я з
а
пихиваю в коричневый бумажный мешок складную рампетку для ловли а
н-
далузских бабочек. Убегая от погони, мы сунулись в

кромешную темноту маленького кин
е-
матографа около казино,
-
что, разумеется, было совершенно незаконно. Там мы сидели,
нежно соединив руки поверх фок
с
терьера, изредка позвякивавшего бубенчиком у Колетт на
коленях, и смотрели судорожный, м
и
гающий черным дожд
ичком по белизне, но чрезв
ы-
чайно увлекательный фильм


бой быков в Сан
-
Себастьяне. Последний проблеск: гувернер
уводит меня вдоль променада: его длинные ноги шагают с грозной целеустремленностью;
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

51

мой девятилетний брат, которого он ведет другой рукою, то и
дело забегает вперед и, п
о-
добный совенку в своих больших очках, вглядывается с ужасом и любопытством в нево
з-
мутимого преступника.

Среди безделушек, накупленных перед отъездом из Биаррица, я любил больше всего
не бычка из черного камня, с золочеными рогами,

и не ассортимент гулких раковин, а д
о-
вольно си
м
воличный, как теперь выясняется, предметик,
-
вырезанную пенковую ручку, с
хрусталиком, вставленным в микроскопическое оконце на противоположном от пера конце.
Если один глаз з
а
жмурить, а другой приложить к хр
усталику, да так, чтобы не мешал луч
и-
стый перелив собстве
н
ных ресниц, то можно было увидеть в это волшебное отверстие
цветную фотографию залива и скалы, увенчанной маяком. И вот тут
-
то, при этом сладча
й-
шем содрогании Мнемозины, случается чудо: я снова пыта
юсь вспомнить кличку фокстер
ь-
ера,



и что же, заклинание действует! С дальнего того побережья, с гладко отсвечивающих
вечерних песков прошлого, где каждый вда
в
ленный пяткой Пятницы след заполняется в
о-
дой и закатом, доносится, летит, отзываясь в звонком воз
духе:

Флосс, Флосс, Флосс!

По дороге в Россию мы остановились на один день в Париже, куда уже успела ве
р-
нуться Колетт. Там в рыжем, уже надевшем перчатки, парке, под холодной голубизной неба,
верно по сговору между ее гувернанткой и нашим Максом, я видел К
олетт в последний раз.
Она явилась с обручем, и все в ней было изящно и ловко, в согласии с осенней парижской
tenue
-
de
-
ville
-
pour
-
fillettes (Городской наряд для девочек (франц.)). Она взяла из рук гуве
р-
нантки и передала моему довольному брату прощальный по
дарок


коробку драже, облитого
крашеным сахаром миндаля,



который, конечно, предназначался мне одному; и тотчас же,
едва взглянув на меня, побежала прочь, палочкой подгоняя по гравию свой сверкающий о
б-
руч сквозь пестрые пя
т
на солнца, вокруг бассейна, наб
итого листьями, упавшими с кашт
а-
нов и кленов. Эти листья см
е
шиваются у меня в памяти с кожей ее башмаков и перчаток, и
была, помнится, какая
-
то подро
б
ность в ней


ленточка, что ли, на ее шотландской шапочке,
или узор на чулках,



похожая на радужные спира
ли внутри тех маленьких стеклянных ш
а-
ров, коими иностранные дети играют в агатики. И вот теперь я стою и держу этот обрывок
самоцветности, не совсем зная, куда его пр
и
ложить, а между тем она обегает меня все
шибче, катя свой волшебный обруч, и наконец раст
в
о
ряется в тонких тенях, падающих на
парковый гравий от переплета проволочных дужек, которыми огорожены астры и газон.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ



1


Сейчас тут будут показывать волшебный фонарь, но сперва позвольте сделать н
е-
большое вступление.

Я родился 10
-
го апреля 1899
-
го года по старому стилю в Петербурге; брат мой Сергей
р
о
дился там же, 28
-
го февраля следующего года. При переходе нашем в отрочество, англ
и-
чанок и француженок постепенно стали вытеснять отечественные воспитатели и репетит
о-
ры, п
ричем, нанимая их, отец как будто следовал остроумному плану выбирать каждый раз
представителя другого сословия или племени.

Доисторическим элементом в этом списке был милейший Василий Мартынович, сел
ь-
ский учитель, приходивший знакомить нас с русской грамо
той летом 1905
-
го года. Он п
о-
могает мне связать всю серию, ибо мое последнее воспоминание о нем относится к па
с-
хальным каникулам 1915
-
го года, когда брат и я приехали заниматься лыжным спортом в
оснеженную нашу Выру с отцом и с неким Волгиным, последним и
худшим нашим гуве
р-
нером. Добрый Василий Мартын
о
вич пригласил нас
«
закусить
»
; закуска оказалась насто
я-
щим пиршеством, им самим пригото
в
ленным, вплоть до великолепного, желтоватого сл
и-
вочного мороженого, для производства кот
о
рого у него был особый снаряд. Яр
ко возникают
у меня в памяти лепные морщины его раскрасневшегося лба и прекрасно подделанное в
ы-
ражение удовольствия на лице у моего отца при появлении мясного блюда


жаренного в
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

52

сметане зайца,



которого он не терпел. Комната Василия Мартыновича в каменно
м здании
образцовой школы, выстроенной отцом, была жарко натоплена. Мои новые лыжные сапоги
оказались по мере оттаивания не столь непромокаемыми, как предполагалось, и чувство
сырости, сжимавшей щиколотки, неприятно совмещалось с теплом шерстяной рубашки.
Глазами, еще слезившимися от ослепительного снега, я старался разобрать висевший на
стене так называемый
«
типографический
»

портрет Льва Толстого, т. е. портрет, с
о
ставле
н-
ный из печатного текста, в данном случае
«
Хозяина и Работника
»
, целиком пошедшего на
и
зображение автора, причем получилось разительное сходство с самим Василием Март
ы-
новичем.

Мы уже приступили к злосчастному зайцу, как распахнулась дверь, и запыхавшийся,
заи
н
девелый, закутанный в бабий оренбургский платок, батовский слуга Христофор внес
бок
ом, с глупой улыбкой, большую корзину с торчащими бутылками и всякой снедью, к
о-
торую бабушка, зимовавшая в своем Батове, по бестактности сочла нужным послать нам на
тот случай, если бы Василий Мартынович нас не докормил. Раньше, чем хозяин мог успеть
обиде
ться, отец велел л
а
кею ехать обратно с нераспакованной корзиной и краткой запиской
по
-
французски, удивившей вероятно бабушку, как удивляли ее все поступки сына. В кр
у-
жевных митенках, пышном шелковом пеньюаре, напудренная, с округленной под мушку
черной род
инкой на розовой щеке, она казалась стилизованной фигурой в небольшом ист
о-
рическом музее, и таким же экспонатом казалась ее г
о
лубая кушетка, на которой она лежала
целый день, обмахиваясь веером из слоновой кости, погл
о
щая круглые леденцы
-
бульдегомы
и все с
етуя о том, что некие темные силы, опутав любимейшего из ее сыновей, отвлекли его
от блестящей чиновной карьеры.

Особенно недоумевала она, как это мой отец, столь ценивший радости, доступные
только при большом состоянии, может богатством рисковать, сделавш
ись либералом, т. е.
поборником революции, которая (как она совершенно правильно предугадала) должна в
конце концов прив
е
сти его к нищете.


2


Василий Мартынович был сыном плотника. Следующая картинка в моем волшебном
фонаре изображает молодого человека,
которого назову А., сына дьякона. На прогулках с
братом и со мной, в холодноватое лето 1907
-
го года, он носил черный плащ с серебряной
пряжкой у шеи. В лесных дебрях, на глухой тропе под тем деревом, где когда
-
то повесился
таинственный бродяга, А. нас заба
влял довольно кощунственным представлением. Изобр
а-
жая нечто демоническое, хл
о
пая черными, вампировыми крыльями, он медленно кружился
вокруг старой угрюмой осины, прямой участницы драмы. Как
-
то сырым утром, во время
этой пляски плаща, он ненароком сма
х
нул с

собственного носа очки, и, помогая их искать, я
нашел у подножья дерева самца и самку весьма редкого в наших краях амурского бражн
и-
ка,



чету только что вылупившихся, восхит
и
тельно бархатистых, лиловато
-
серых существ,
мирно висевших in соpula (вместе (лат
.)) с травян
о
го стебля, за который они уцепились
шеншилевыми лапками.

Осенью того же года А. поехал с нами в Биарриц, и там же внезапно покинул нас,
оставив на подушке вместе с прощальной запиской безопасную бритву
«
жиллет
»

раннего
типа, большую н
о
винку, к
оторую мы ему подарили на именины. Со мною редко бывает,
чтобы я не знал, какое во
с
поминание мое собственное, а какое только что пропущено через
меня, и получено из вторых рук; тут я колеблюсь: многими годами позже моя мать смеясь
рассказывала о пламенной
любви, кот
о
рую она нечаянно зажгла.

Как будто припоминаю полуотворенную дверь в гостиную и там, посредине зеленого
ковра, нашего А. на коленях, чуть ли не ломающего руки перед моей оцепеневшей от уди
в-
ления мат
е
рью; однако то обстоятельство, что я вижу скво
зь жестикуляцию бедняги взмах
его романтич
е
ского плаща, наводит меня на мысль, не пересадил ли я лесной танец в со
л-
нечную комнату нашей биаррицкой квартиры, под окнами которой, в отделенном канатом
углу площади, местный возд
у
хоплаватель Sigismond Lejoyeux
занимался надуванием
огромного желтого шара.

Следующим нашим гувернером


зимой 1907
-
го года


был украинец, симпатичный
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

53

чел
о
век с темными усами и светлой улыбкой. Он тоже умел показывать штуки


например,
чудный фокус с исчезновением монеты. Монета, полож
енная на лист бумаги, накрывается
стаканом и мгновенно исчезает. Возьмите обыкновенный стакан. Аккуратно заклейте о
т-
верстие кружком клетчатой или линованной бумаги, вырезанной по его периферии.

На такую же бумагу посреди стола положите двугривенный. Быстры
м движением
накройте монету приготовленным стаканом. При этом смотрите, чтобы клетки или полоски
на бумажном листе и на стакане совпали. Иначе не будет иллюзии исчезновения.

Совпадение узоров есть одно из чудес природы. Чудеса природы рано занимали меня.
В

один из его выходных дней, с бедным фокусником случился на улице сердечный прип
а-
док, и, найдя его лежащим на тротуаре, неразборчивая полиция посадила его в холодную с
десятком пьяниц.

Следующая картинка кажется вставленной вверх ногами. На ней виден трети
й гуве
р-
нер, стоящий на голове. Это был могучий латыш, который умел ходить на руках, поднимал
высоко на воздух много мебели, играл огромными черными гирями и мог в одну секунду
наполнить обы
к
новенную комнату запахом целой роты солдат. Ему иногда приходилось

наказывать меня за ту или другую шалость (помню, например, как однажды, когда он спу
с-
кался по лестнице, я с верхней площадки ловко уронил каменный шарик прямо на его пр
и-
влекательную, необыкновенно твердую на вид и на звук голову); выбирая наказание, он
по
льзовался не совсем обычным педагогическим приемом: весело предлагал, что мы оба
натянем боевые перчатки и попрактикуемся в боксе, после чего он ужасными, обжигающ
и-
ми и потрясающими ударами в лицо, похохатывая, парировал мой детский натиск и прич
и-
нял мне н
евозможную боль. Хотя в общем я предпочитал эти неравные бои системе нашей
бедной мадемуазель, для которой до судороги в кисти приходилось раз двести подряд пер
е-
писывать штрафную фразу, вроде Qui aime bien, chвtie bien (Кто крепко любит, тот строго
карает
(франц.)), я не очень горевал, когда остроумный атлет отбыл после недолгого, но
бурного пребывания.

Затем был поляк. Он был студент медик, из родовитой семьи, щеголь и красавец собой,
с влажными карими глазами и густыми гладкими волосами,
-
несколько похожи
й на знам
е-
нитого в те годы комика Макса Линдера, в честь которого я тут и назову его. Макс проде
р-
жался с 1908
-
го по 1910
-
ый год. Помню, какое восхищение он вызывал во мне зимним
утром в Петербурге, когда внезапное площадное волнение перебило течение нашей
прогу
л-
ки: казаки с глупыми и свирепыми лицами, размахивая чем
-
то, вероятно нагайками, нап
и-
рали на толпу каких
-
то людей, сыпались шапки, чернелась на снегу галоша, и была минута,
когда казалось, один из конных дураков направляется на нас. Вдруг, с ребячески
м насл
а-
ждением, я заметил, что Макс наполовину выт
а
щил из кармана револьвер, но всадник п
о-
вернул в переулок. Менее интересным был другой пер
е
рыв в одной из наших прогулок, к
о-
гда он нас повел знакомить со своим братом, изможденным ксендзом, чьи тонкие руки
рассеянно витали над нашими православными вихрами, пока он с Максом обсуждал
по
-
польски не то политические, не то семейные дела. Макс носил шелковые сиреневые но
с-
ки и кажется был атеистом. Летом в Выре он состязался с моим отцом в стрельбе, решетя
пулями р
жавую вывеску
«
Охота воспрещается
»
, прибитую прадедом Рукавишниковым к
стволу вековой ели. Предприимчивый, ловкий и крепкий Макс участвовал во всех наших
играх, и потому мы удивлялись, когда в середине лета 1909
-
го года он что
-
то стал ссылаться
на мигрень
и общую lassitude (Утомление (франц.)
)
, отказываясь кикать со мною футбол
ь-
ный мяч или идти купаться на реку.

Гораздо позже я узнал, что летом у него завязался роман с замужней дамой, жившей за
н
е
сколько верст от нас; он вдруг оказался страстным собачником
: то и дело в течение дня
улучал минуту, чтобы посетить псарню, где кормил и улещивал сторожевых догов. Их
спускали с цепи при наступлении ночи, и ему приходилось встречаться с ними под покр
о-
вом темноты, когда он пробирался из дома в жасминовую и спирейную

заросль, где его
земляк, камердинер моего отца, припрятывал для него
«
дорожный
»

велосипед
«
Дукс
»

со
всеми аксессуарами,



карбидом для фонаря, звонками двух сортов, добавочным тормозом,
насосом, треугольным кожаным футляром с инструментами и даже зажимчик
ами для пр
и-
зрачно
-
белых Максовых панталон. Обочинами пр
о
селочных дорог и горбатыми от поп
е-
речных корней лесными тропами отважный и пылкий Макс катил к далекому месту свид
а-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

54

ния


охотничьему павильону


по славной традиции светских и
з
мен. Его встречали на о
б-
ратном пути студеные туманы трезвого утра и четверка забывчивых псов, а уже около
восьми мучительно начинался новый воспитательский день. Полагаю, что Макс не без н
е-
которого облегчения покинул место своих еженощных подвигов, чтобы сопутствовать нам в
нашей

второй поездке в Биарриц. Там он взял двухдневный отпуск, чтобы совершить пок
а-
янное путешествие в священный Лурд, куда.поехал впрочем в обществе смазливой и бойкой
молодой ирландки, состоявшей в гувернантках при моей маленькой пляжной подруге К
о-
летт. Он п
ерешел от нас на службу в одну из петербургских больниц, а позднее был, по сл
у-
хам, известным врачом в Польше.

На смену католику явился лютеранин, притом еврейского происхождения. Назову его
Ле
н
ским. Он с нами ездил в Германию в 1910
-
ом году, после чего я п
оступил в Тенишевское
Учил
и
ще, а брат
-
в Первую Гимназию, и Ленский оставался помогать нам с уроками до
1913
-
го года. Он родился в бедной семье и охотно вспоминал, как между окончанием ги
м-
назии на юге и поступл
е
нием в Петербургский Университет зарабатывал н
а жизнь тем, что
украшал морскими видами плоские, отшлифованные волнами, булыжники и продавал их
как пресс
-
папье. Приехал он к нам с большим портретом петербургского педагога Гуревича,
которого он весьма искусно, по волоску, нарисовал карандашом, но которы
й почему
-
то о
т-
казался портрет приобрести, и портрет остался у нас висеть где
-
то в коридоре.
«
Я, конечно,
импрессионист
»
,
-
небрежно замечал Ленский, расск
а
зывая это.

Меня, как начинающего художника, Ленский сразу поразил контрастом между д
о-
вольно в общем ст
ройным передом фигуры и толстоватой изнанкой. У него было розовое
овальное лицо, миниатюрная рыжеватая бородка, точеный нос, ущемленный голым пенсне,
светлые и тоже к
а
кие
-
то голые глаза, тонкие малиновые губы и бледно
-
голубая бритая г
о-
лова со стыдливо пухл
ыми складками кожи на затылке. Он не сразу привык ко мне, и с
огорчением я вспоминаю, как, вырвав у меня из рук
«
отвратительную карикатуру
»
, он ш
а-
гал, удаляясь, через комнаты вырского дома по направлению к веранде (являя мне именно то
карпообразное очертан
ие бокастого тела, которое я только что так верно нарисовал) и, бр
о-
сив мою картинку на стол перед моей матерью, восклицал:
«
Вот последнее произведение
вашего дегенеративного сына!
»

Внедрение новых наставников вс
е
гда сопровождалось у нас
скандалами, но в да
нном случае мы с братом очень скоро смирились, открыв три основных
свойства в Ленском: он был превосходный учитель; он был лишен чувства юмора; и в то
н-
кое отличие от всех своих предшественников, он нуждался в особой нашей защите. В 1910
-
м
году мы как
-
то с
ним шли по аллее в Киссингене, а впереди шли два раввина, жарко ра
з
г
о-
варивая на жаргоне,



и вдруг Ленский, с какой
-
то судорожной и жесткой торжественн
о-
стью, озадачившей нас, проговорил:
«
Вслушайтесь, дети, они произносят имя вашего отца!
»

У нас в д
о
ме Лен
ский чувствовал себя в
«
нравственной безопасности
»

(как он выражался),
только пока один из наших родителей присутствовал за обеденным столом. Но когда они
были в отъезде, это чу
в
ство безопасности могло быть мгновенно нарушено какой
-
нибудь
выходкой со сторо
ны любой из наших родственниц или случайного гостя. Для теток моих
выступления отца против погромов и других мерзостей российской и мировой жизни были
прихотью русского дворянина, забывшего своего царя, и я не раз подслушивал их речи
насчет происхождения Л
енского, происков кагала и попустительства моей матери и, бывало,
я грубил им за это, и, потрясенный собственной груб
о
стью, рыдал в клозете. Отрадная ч
и-
стота моих чувств, если отчасти и была внушена слепым об
о
жанием, с которым я относился
к родителям, зато

подтверждается тем, что Ленского я совершенно не любил. Было нечто
крайне раздражительное в его горловом голосе, педантичной правильности слога, изыска
н-
ной аккуратности, манере постоянно подравнивать свои мягкие ногти какой
-
то особой м
а-
шиночкой. Он жалова
лся моей матери, что мы с братом
-
иностранцы, барчуки, снобы, и п
а-
тологически равнодушны к Гончарову, Григоровичу, Мамину
-
Сибиряку, которыми
нормальные мальчики будто бы зачитываются. Добившись разрешения навязать нашему
детскому быту более демократический
строй, он в Берлине меня с братом перевел из Адлона
в мрачный, буржуазный пансион Модерн на унылой При
-
ватштрассе (притоке Потсдамской
улицы), а изящные, устланные бобриком, лаково
-
зеркальные, полные воспоминаний де
т-
ства, страстно
-
любимые мной Норд
-
Экспрес
с и Ориент
-
Экспресс были заменены гну
с-
но
-
грязными полами и сигарной вонью укачливых и громких шнельцугов или вялым уютом
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

55

русских казенных вагонов, с какими
-
то п
о
ловыми вместо кондукторов. В заграничных г
о-
родах, как впрочем и в Петербурге, он замирал п
е
ред
утилитарными витринами, нисколько
не занимавшими нас. Собираясь жениться и не имея н
и
чего, кроме жалованья, он с неим
о-
верно тщательным расчетом старался перебороть против него настроенную судьбу, когда
планировал свой будущий обиход. Время от времени необд
уманные порывы нарушали его
бюджет. В этом педанте жил и мечтатель, и авантюрист, и антрепренер, и старомодный
наивный идеалист. Заметив на Фридрихштрассе какую
-
то потаскуху, пожирающую глазами
шляпу с пунцовым плерезом в окне модного магазина, он эту шляп
у тут же ей купил


и
долго не мог отделаться от потрясенной немки. В собственных приобретениях он действ
о-
вал б
о
лее осмотрительно. Сергей и я терпеливо выслушивали его подробные мечтания, к
о-
гда он, быв
а
ло, расписывал каждый уголок в комфортабельной, хоть и

скромной, квартире,
которую он ме
б
лировал в уме для жены и себя. Однажды его блуждающая мечта сосред
о-
точилась на дорогой люстре в магазине Александра на Невском, торговавшем безвкусне
й-
шими предметами буржуа
з
ной роскоши. Не желая, чтобы приказчик догадался
, какой
именно товар он обхаживает, Ленский сказал нам, что возьмет нас посмотреть на люстру
только, если мы обещаем воздержаться от во
с
клицаний восторга и слишком красноречивых
взглядов. Со всевозможными предосторожностями и нарочито восхищаясь какой
-
то п
ост
о-
ронней этажеркой, он подвел нас под ужасающего бронз
о
вого осьминога с гранатовыми
глазами и только тогда мурлычащим вздохом дал нам понять, что это и есть облюбованная
им вещь, С такими же предосторожностями, понижая голос, дабы не разбудить враждебног
о
рока, он сказал, что познакомит нас в Берлине, куда выписал ее, со своей невестой.

Мы увидели небольшую, изящную барышню в черном, с глазами газели под черной
вуал
ь
кой, с букетом фиалок, пришпиленным к груди. Это было, помнится, перед аптекой на
углу Пот
с
дамер и Приватштрассе, и тихим голосом Ленский просил не сообщать нашим
родителям о пр
и
сутствии Мирры Григорьевны в Берлине, и человечек на механической р
е-
кламе в витрине без конца повторял у себя на картонной щеке по розовой дорожке, расч
и-
щенной от нарис
ованного мыла, движение бритья, и с грохотом проносились трамваи, и уже
шел снег.


3


Мы теперь подходим вплотную к теме этой главы. Зимой 1911
-
го или 12
-
го года Ле
н-
скому взбрела в голову дикая фантазия: нанять (у нуждающегося приятеля, Бориса Наум
о-
вича)
волше
б
ный фонарь (
«
с длиннофокусным конденсатором
»
, повторяет, как попугай,
Мнемозина) и раза два в месяц по воскресеньям устраивать у нас на Морской сеансы общ
е-
образовательного характера, обильно уснащенные чтением отборных текстов, перед гру
п-
пой мальчико
в и девочек. Он считал, что демонстрация этих картин не только будет иметь
воспитательное значение для всей группы, но в частности научит брата и меня лучше уж
и-
ваться с другими детьми. Преследуя эту страшную и невоплотимую мечту, он собрал вокруг
нас (двух

замерших зайчиков


тут я брату был брат) рекрутов разных разрядов: наших к
у-
зенов и кузин; малоинтересных сверстников, с которыми мы встречались на детских балах и
светских елках; школьных наших товарищей; детей наших слуг. Обслуживал аппарат таи
н-
ственный

Борис Наумович, очень грустный на вид человек, которого Ленский звучно звал
«
коллега
»
. Никогда не забуду первого
«
сеанса
»
. Послушник, сбежав из го
р
ного монастыря,
бродит в рясе по кавказским скалам и осыпям. Как это обычно бывает у Лермо
н
това, в по
э-
ме соч
етаются невыносимые прозаизмы с прелестнейшими словесными миражами. В ней
семьсот с лишним строк, и это обилие стихов было распределено Ленским между всего
лишь четырьмя стеклянными картинками (неловким движением я разбил пятую перед
началом пре
д
ставления)
. По соображениям пожарного порядка, выбрана была довольно
большая комната, в у
г
лу которой находились ванна и котел с водой. Как театральная зала,
она оказалась мала, и стулья пришлось тесно сдвинуть. Слева от меня сидела десятилетняя
непоседа с длинными б
ле
д
но
-
золотистыми волосами и нежным цветом лица, напомина
ю-
щим розовый оттенок раковин; она сидела так близко, что я чувствовал верхнюю косточку
ее бедра и при каждом ее движении
-
она то теребила медальон, то продевала ладонь между
затылком и дымом душистых
волос, то со стуком соединяла коленки под шуршащим ше
л-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

56

ком желтого чехла, просвечивающим сквозь кружево платья, и это возбуждало во мне ощ
у-
щения, на которые Ленский не рассчитывал. Впрочем, она скоро пересела. Справа от меня
находился сын отцовского камерди
нера, совершенно неподвижный мальчик в матроске; он
необыкновенно походил на Наследника, и по необыкновенному совпадению, страдал тем же
трагическим недугом, гемофилией, так что по несколько раз в год синяя придворная карета
привозила к нашему подъезду зна
менитого доктора и подолгу ждала под косым снегом, к
о-
торый все шел да шел, и если зацепиться взглядом за снежинку, спускающуюся мимо окна,
можно было разглядеть ее грубоватую, неправильную форму и даже колыхание при тихом
полете.

Потух свет. Ленский тоном
бытовика
-
резонера приступил к чтению:


Немного лет тому назад,

Там, где сливайся шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры,

Был монастырь.


Монастырь послушно появился на простыне и застыл там в красочном, но тупом оц
е-
пенении (хоть бы один стриж пронесся над ним!) на протяжении двухсот строк, после чего
был заменен приблизительной грузинкой, обремененной этнографическим сосудом. Всякий
раз как

невидимый коллега убирал
-
без спеха
-
пластинку из прожектора, картина соскальз
ы-
вала с экрана очень даже прытко, как если бы общее увлечение влияло не только на изобр
а-
жение гор и грузин, но и на скорость их скольжения при изъятии. Этим ограничивалось
волшебс
тво фонаря. Деликатным движением палочки Ленский обращал внимание недобр
о-
желательных зрителей на чрезвычайно вульгарные горы, даже не принадлежавшие системе
пленительных лермонтовских высот, которые

в час утренней зари Курилися как алтари, и
когда молодой

монах стал рассказывать другому затворнику постарше о своей борьбе с
барсом, кто
-
то в публике иронически зарычал. Чем дальше трусил голос по мужским ри
ф-
мам монотонного ямба, тем яснее становилось, что некоторая часть аудитории втихомолку
глумится над Ленс
ким и что мне предстоит услышать потом немало насмешливых отзывов
по поводу всей затеи. Мне было совестно и ужасно жаль героического комментатора


его
упорного бубнения, очерка острого профиля и толстого затылка, иногда вторгавшегося в
область озаренного
полотна, и особенно его нервной палочки, на которую, при неосторо
ж-
ном ее приближении к экрану, съезжали световые краски, притрагиваясь к ее кончику с х
о-
лодной игривостью кошачьей лапки. К концу сеанса скука разрослась донельзя; нераст
о-
ропный Борис Наумович

долго искал последнюю пластинку, смешав ее с
«
просмотренными
»
, и пока Ленский терпеливо ждал в темноте, некоторые из мальчиков
стали довольно святотатственно отбрасывать на пустой светлый экран черные тени подн
я-
тых рук, а спустя еще несколько секунд один
неприятный озорник (неужели это был я


н
е-
взирая на всю чувствительность?) ухитрился показать силуэт ноги, что, конечно, сразу в
ы-
звало шумное подражание. Но вот
-
пластинка нашлась, и вспыхнула на полотне,



и
неожиданно мне было пять лет, а не двенадцать, и
бо случайная комбинация красок мне
напомнила, как во время одной из ранних заграничных поездок экспресс, словно скрывшись
от горной грозы, углубился в Сен
-
Готардский туннель, а когда с облегченной переменой
шума вышел оттуда:
-


О, как сквозили в вышине

В
зелено
-
розовом огне,

Где радуга задела ель,

Скала и на скале газель!



4


За этим представлением последовали другие, еще более ужасные. Меня томили, между
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

57

прочим, смутные отзвуки некоторых семейных рассказов, относящихся к дедовским врем
е-
нам. В середине в
осьмидесятых годов Иван Васильевич Рукавишников, не найдя для сын
о-
вей школы по своему вкусу, нанял превосходных преподавателей и собрал с десяток мал
ь-
чиков, которым он предложил несколько лет бесплатного обучения в своем доме на
Адмиралтейской набережной.
Предприятие не имело большого успеха. Не всегда бывали
сговорчивы те знакомые его, чьи сыновья подходили по его мнению в товарищи его со
б-
ственным, Василью (неврастенику, которого он тиранил) и Владимиру (даровитому отроку,
любимцу семьи, которому предстоял
о в шестнадцать лет умереть от чахотки), а некоторые
из тех мальчиков, которых ему удалось набрать (подчас даже платя деньги небогатым род
и-
телям), вскоре оказались питомцами неприемлемыми. С безотчетным отвращением я пре
д-
ставлял себе Ивана Васильевича упря
мо обследующим столичные гимназии и своими
странными невеселыми глазами, столь знакомыми мне по фотографиям, выискивающим
мальчиков, наиболее привлекательных по наружности среди первых учеников. По существу
рукавишниковские причуды ничем не походили на скр
омную затею Ленского, но случайная
мысленная ассоциация побудила меня воспрепятствовать тому, чтобы Ленский продолжал
являться на людях в глупом и навязчивом виде, и, после еще трех представлений (
«
Медный
всадник
»
,
«
Дон Кихот
»

и
«
Африка
-
страна чудес
»
), мат
ь сдалась на мои мольбы, и, заработав
свои сто или двести рублей, товарищ нашего добряка исчез со своим громоздким аппаратом
навеки.

Однако я помню не только убожество, аляповатость, желатиновую несъедобность в
зрительном плане этих картин на мокром полотн
е экрана (предполагалось, что влага делает
их глаже); я помню и то, как прелестны были самые пластинки, вне всякой мысли о фонаре
и экране,



если просто поднимешь двумя пальцами такое драгоценное стеклянное чудо на
свет, чтобы в частном порядке, и даже не

совсем законно, в таинственной оптической т
и-
шине, насладиться прозрачной миниатюрой, карманным раем, удивительно ладными ми
р-
ками, проникнутыми тихим светом чистейших красок. Гораздо позже я вновь открыл ту же
отчетливую и молчаливую красоту на круглом сия
ющем дне волшебной ша
х-
ты
-
лабораторного микроскопа. Арарат на стеклянной пластинке уменьшением своим ра
з-
жигал фантазию; орган насекомого под микроскопом был увеличен ради холодного изуч
е-
ния. Мне думается, что в гамме мировых мер есть такая точка, где перехо
дят одно в другое
воображение и знание, точка, которая достигается уменьшением крупных вещей и увелич
е-
нием малых: точка искусства.


5


Ленский был человек разносторонний, сведущий, умеющий разъяснить решительно
все, что касалось школьных уроков; тем более
нас поражали его постоянные университе
т-
ские неудачи.

Причиной их была вероятно совершенная его бездарность в области финансовой и
государственной, то есть именно в той области, которую он избрал для изучения. Помню, в
какой лихорадке он находился накануне
одного из самых важных экзаменов. Я беспокоился
не меньше его, и в порыве деятельного сострадания не мог удержаться от соблазна подсл
у-
шать у двери, как по его же просьбе мой отец проверяет в виде репетиции к экзамену его
знание
«
Принципов политической экон
омии
»

Charles Gide. Листая книгу, отец спрашивал,
например: в чем заключается разница между банкнотами и бумажными деньгами?
-
и Ле
н-
ский как
-
то ужасно предприимчиво и даже радостно прочищал горло, а затем погружался в
полное молчание, как будто его не было.
После нескольких таких вопросов прекратилось и
это его бойкое покашливание, и паузы нарушались только легким постукиванием отцовских
ногтей по столу, и только раз с отчаянием и надеждой страдалец воскликнул:
«
Владимир
Дмитриевич, я протестую. Этого вопроса

в книге нет
»
. Но вопрос в книге был, И наконец
отец закрыл ее почти беззвучно и проговорил:
«
Голубчик, вы не знаете ничего
»
.
«
Разрешите
мне быть другого мнения
»
,



ответил Ленский с достоинством. Сидя очень прямо, он выехал
на нашем
«
Бенце
»

в университет,

оставался там долго, вернулся в извозчичьих санях, весь
сгорбленный, среди невероятной снежной бури, и в немом отчаянии поднялся к себе.

В конце своего пребывания у нас он женился и уехал в свадебное путешествие на Ка
в-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

58

каз, в лермонтовские места, после чег
о вернулся к нам на одну зиму. В его отсутствие, летом
1913
-
го года. Monsieur Noyer, коренастый швейцарец с пушистыми усами, читал нам
«
Cyrano de Bergerac
»
, виртуозно меняя голос сообразно с персонажами. Когда он первый раз
поехал с нами верхом, его лошадь

споткнулась, и он через ее голову упал в куст, как на ст
а-
ромодной карикатуре. Сервируя в теннисе, он считал нужным стоять на самой линии, ш
и-
роко расставив толстые ноги в смятых парусиновых штанах, затем как
-
то приседал и ударял
по подброшенному мячу со ст
рашной силой, но ничего не получалось,



мяч попадал либо в
сетку, либо в некошеное поле, за решетчатой оградой, сквозь которую упорным полетом,



но об этих белых бабочках я уже писал.

Весной 1914
-
го года, когда Ленский нас окончательно покинул, к нам пос
тупил тот
Волгин, которого я уже упоминал, сын обедневшего симбирского помещика, молодой чел
о-
век обворожительной наружности, с задушевными интонациями и прекрасными манерами,
но с душой пошляка и мерзавца. К этому времени я уже не нуждался в каком
-
либо над
зоре,
учебной же помощи он не мог мне оказать никакой, ибо был безнадежный неуч (проиграл
мне, помню, великолепный кастет, побившись со мной об заклад, что письмо Татьяны
начинается так:
«
У видя почерк мой, вы верно удивитесь
»
), и все, что от него я получи
л
(кроме кастета), были рассказы, которыми я сначала заслушивался, о его похождениях с
женщинами
-
рассказы, вскоре сменившиеся неприличными сплетнями о нашей семье: он их
добывал у одной моложавой нашей родственницы, на которой впоследствии женился.

При Советах этот бархатный Волгин был комиссаром


и вскоре устроился так, чтобы
сбыть жену в Соловки. Не знаю, чем кончилась его карьера.

Но Ленского я не совсем потерял на вида. Езде когда он был с нами, он основал на
где
-
то занятые деньги довольно фанта
стическое предприятие для скупки и эксплуатации
разных необыкновенных патентов. Эти изобретения он не то чтобы выдавал за свои, но
усыновлял с такой нежностью, что отцовство его бросалось всем в глаза, хотя было основ
а-
но на чувствах, а не на фактах. Однажд
ы он с гордостью пригласил нас испробовать на
нашем автомобиле
«
изобретенный
»

им новый тип мостовой, состоявшей из каких
-
то пер
е-
плетенных металлических полосок; мы попробовали
-
и лопнула шина. В Первую мировую
войну он поставил армии пробную партию лошадино
го корма в виде плоских серых галет;
он всегда носил с собой образчик, небрежно грыз его и предлагал грызть друзьям. От этих
галет многие лошади тяжело болели. Затем, в 1918
-
ом году, когда мы уже были в Крыму, он
нам писал, предлагая щедрую денежную помощь
. Не знаю, успел ли бы он ее оказать, ибо
какое
-
то наследство, им полученное, он вложил в увеселительный парк на черноморском
побережье, со скетинг
-
рингом, музыкой, каскадами, гирляндами красных и зеленых ламп
о-
чек, но тут накатились большевики и потушили и
ллюминацию, а Ленский бежал за границу
и, в двадцатых годах, по слухам, жил в большой бедности на Ривьере, зарабатывая на жизнь
тем, что расписывал морскими видами белые булыжники. Не знаю, что было с ним потом.
Несмотря на некоторые свои странности, это б
ыл в сущности очень чистый, порядочный
человек, тяжеловесные
«
диктанты
»

которого я до сих пор помню:

«
Что за ложь, что в театре нет лож! Колокололитейщики переколотили выкарабка
в-
шихся выхухолей
»
.


6


Когда воображаю чередование этих учителей, меня не стол
ько поражают те забавные
перебои, которые они вносили в мою молодую жизнь, сколько устойчивость и гармонич
е-
ская полнота этой жизни.

Я с удовлетворением отмечаю высшее достижение Мнемозины: мастерство, с которым
она соединяет разрозненные части основной мел
одии, собирая и стягивая ландышевые ст
е-
бельки нот, повисших там и сям по всей черновой партитуре былого. И мне нравится пре
д-
ставить себе, при громком ликующем разрешении собранных звуков, сначала какую
-
то со
л-
нечную пятнистость, а затем, в проясняющемся фок
усе, праздничный стол, накрытый в
аллее. Там, в самом устье ее, у песчаной площадки вырской усадьбы, пили шоколад в дни
летних именин и рождений. На скатерти та же игра светотени, как и на лицах, под движ
у-
щейся легендарной листвой лип, дубов и кленов, одно
временно увеличенных до живопи
с-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

59

ных размеров и уменьшенных до вместимости одного сердца, и управляет всем праздником
дух вечного возвращения, который побуждает меня подбираться к этому столу (мы, пр
и-
зраки, так осторожны!) не со стороны дома, откуда сошлись
к нему остальные, а извне, из
глубины парка, точно мечта, для того чтоб иметь право вернуться, должна подойти босиком,
беззвучными шагами блудного сына, изнемогающего от волнения. Сквозь трепетную при
з-
му я различаю лица домочадцев и родственников, двигаютс
я беззвучные уста, беззаботно
произнося забытые речи.

Мреет пар над шоколадом, синим блеском отливают тарталетки с черничным варен
ь-
ем. Крылатое семя спускается как маленький геликоптер с дерева на скатерть, и через ск
а-
терть легла, бирюзовыми жилками внутре
нней стороны к переливчатому солнцу, голая рука
девочки, лениво вытянувшаяся с раскрытой ладонью в ожидании чего
-
то


быть может,
щипцов для орехов. На том месте, где сидит очередной гувернер, вижу лишь текучий, н
е-
ясный, переменный образ, пульсирующий вмес
те с меняющимися тенями листвы. Вгляд
ы-
ваюсь еще, и краски находят себе очертания, и очертания приходят в движение: точно по
включении волшебного тока, врываются звуки: голоса, говорящие вместе, треск расколотого
ореха, полушаг небрежно переданных щипцов.

Ш
умят на вечном вырском ветру старые деревья, громко поют птицы, а из
-
за реки д
о-
носится нестройный и восторженный гам купающейся деревенской молодежи, как дикие
звуки растущих оваций.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



1


Мне было одиннадцать лет, когда отец решил, что пол
учаемое мною домашнее обр
а-
зование может с пользой пополняться школой. В январе 1911
-
го года я поступил в третий
семестр Тенишевского Училища: семестров было всего шестнадцать, так что третий соо
т-
ветствовал первой половине второго класса гимназии.

Учебный г
од длился с начала сентября до первой трети мая, с обычными праздни
ч-
ными перерывами, во время которых гигантская елка касалась своей нежной звездой выс
о-
кого, бледно
-
зелеными облаками расписанного, потолка в одной из нижних зал нашего д
о-
ма, или же сваренное

вкрутую яйцо опускалось с овальным звуком в дымящуюся
фиолетовую хлябь.

Когда камердинер, Иван Первый (затем забранный в солдаты), или Иван Второй (д
о-
державшийся до тех времен, когда я его посылал с романтическими поручениями), будил
меня, смуглая мгла ещ
е стояла за окнами, жужжало в ушах, поташнивало, и электрический
свет в спальне резал глаза мрачным йодистым блеском. За какие
-
нибудь полчаса надобно
было подготовить скрытый накануне от репетитора урок (о, счастливое время, когда я мог
сфотографировать мо
згом десять страниц в столько же минут!), выкупаться, одеться, по
б-
рекфастать. Таким образом утра мои были скомканы, и пришлось временно отменить уроки
бокса и фехтованья с удивительно гуттаперчевым французом Лустало. Он продолжал пр
и-
ходить почти ежедневно,

чтобы боксировать и биться на рапирах с моим отцом, и, прогл
о-
тив чашку какао в столовой на нижнем этаже, я оттуда кидался, уже надевая пальто, через
зеленую залу (где мандаринами и бором пахло так долго после Рождества), по направлению
к
«
библиотечной
»
, о
ткуда доносились топот и шарканье. Там я находил отца, высокого,
плотно сложенного человека, казавшегося еще крупнее в своем белом, стеганом тренир
о-
вочном костюме и черной выпуклой решетчатой маске: он необыкновенно мощно фехтовал,
передвигаясь то вперед,
то назад по наканифоленному линолеуму, и возгласы проворного
его противника
-
"Battez!",
«
Rompez!
»



смешивались с лязгом рапир. Попыхивая, отец сн
и-
мал маску с потного розового лица, чтобы поцеловать меня. В этой части обширной би
б-
лиотеки приятно совмещались

науки и спорт: кожа переплетов и кожа боксовых перчаток.
Глубокие клубные кресла с толстыми сиденьями стояли там и сям вдоль книгами выложе
н-
ных стен. В одном конце поблескивали штанги выписанного из Англии пунчинг
-
бола,



эти
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

60

четыре штанги подпирали крыше
образную лакированную доску, с которой висел большой,
грушевидный, туго надутый кожаный мешок для боксовых упражнений; при известной
сноровке, можно было так по нему бить, чтобы производить пулеметное
«
ра
-
та
-
та
-
та
»

об
доску, и однажды в 1917
-
ом году этот п
одозрительный звук привлек через сплошное окно
ватагу до зубов вооруженных уличных бойцов, тут же удостоверившихся, впрочем, что я не
урядник в засаде. Когда, в ноябре этого пулеметного года (которым по
-
видимому кончилась
навсегда Россия, как в свое время
кончились Афины или Рим), мы покинули Петербург, о
т-
цовская библиотека распалась, кое
-
что ушло на папиросную завертку, а некоторые довольно
странные остаточки и бездомные тени появлялись
-
как на спиритическом сеансе,
-
за гран
и-
цей. Так, в двадцатых годах, най
деныш с нашим экслибрисом подвернулся мне на уличном
лотке в Берлине, причем довольно кстати это оказалось
«
Войной миров
»

Уэллса. Прошли
еще годы,



и вот держу в руках обнаруженный в Нью
-
Иоркской Публичной Библиотеке э
к-
земпляр каталога отцовских книг, кот
орый был отпечатан еще тогда, когда они стояли
плотные и полнокровные на дубовых полках, и застенчивая старуха
-
библиотекарша в пен
с-
не работала над картотекой в неприметном углу. Он снова надевал маску, и возобновлялись
топ, выпады и стрепет. Я же спешил об
ратно тем же путем, что пришел, словно репетируя
сегодняшнее посещение.

После густого тепла вестибюля, где, за тяжелой решеткой, которую одной рукой мог
поднять здоровенный сынок швейцара, трещали в камине березовые дрова, наружный мороз
ледяной рукой сжим
ал легкие. Прежде всего я смотрел, который из двух автомобилей,
«
Бенц
»

или
«
Уолзлей
»
, подан, чтобы мчать меня в школу. Первый из них состоял под
управлением кроткого бледнолицего шофера Волкова; это был мышиного цвета ландолет.
(А. Ф. Керенский просил его
впоследствии для бегства из Зимнего Дворца, но отец объя
с-
нил, что машина и слаба, и стара и едва ли годится для исторических поездок


не то что
дивный рыдван пращурки, одолженный Людовику для бегства в Варенн). По сравнению с
бесшумной электрической карет
ой, ему предшествовавшей, очерк этого
«
Бенца
»

поражал
своей динамичностью, но, в свою очередь, стал казаться старомодным и косно квадратным,
как только новый длинный черный английский лимузин ролс
-
ройсовых кровей стал делить с
ним гараж во дворе дома.

Нача
ть день поездкой в новой машине значило начать его хорошо. Пирогов, второй
шофер, был довольно независимый толстячок, покинувший царскую службу оттого, что не
захотел быть ответственным за какой
-
то не нравившийся ему мотор, К рыжеватой компле
к-
ции пухлого П
ирогова очень шла лисья шуба, надетая поверх его вельветиновой формы, и
бутылообразные оранжевые краги. Если задержка в уличном движении заставляла этого
коротыша неожиданно затормозить


упруго упереться в педали,



его затылок, отделенный
от меня стеклом

перегородки, наливался кровью, что впрочем случалось и тогда, когда, п
ы-
таясь ему что
-
нибудь передать при помощи не очень разговорчивого рупора, я сжимал
писклявую, бледно
-
серой материей и сеткой обтянутую грушу, сообщавшуюся с бле
д-
но
-
серым шнуром, ведущим

к нему. Этой драгоценной городской машине он откровенно
предпочитал красный, с красными кожаными сиденьями,

«
Торпедо
-
Опель
»
, которым мы пользовались в деревне; на нем он возил нас по Ва
р-
шавскому шоссе, открыв глушитель, со скоростью семидесяти километров
в час, что тогда
казалось упоительный, и как гремел ветер, как пахли прибитая дождем пыль и темная зелень
полей,



а теперь мой сын, гарвардский студент, небрежно делает столько же в полчаса, з
а-
просто катя из Бостона в Альберту, Калифорнию или Мексику. Ког
да в 1913
-
ом году Пир
о-
гова призвали, его заменил корявый, кривоногий, черный, с каким
-
то диким выражением
желтых глаз, Цыганов, бывший гонщик, участвовавший в международных состязаниях и
сломавший себе три ребра в Бельгии. Летом или осенью 1917


го года он

решил, несмотря
на энергичные протесты отца, спасти страстно полюбившийся ему
«
Уолзлей
»

от возможной
конфискации, для чего разобрал его на части, а части попрятал в различные, одному ему и
з-
вестные места, и вероятно был бы привлечен моим отцом к суду, если

бы не помешали б
о-
лее важные события. Не знаю почему, но на петербургских торцах снег и гололедица не м
е-
шали так езде, как, скажем, в асфальтированном Бостоне сорок лет спустя,



на параллели
Неаполя и при гораздо более совершенных машинах. Не помню, чтобы

когда
-
либо погода
помешала мне доехать до училища всего в несколько минут. Наш розовый гранитный осо
б-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

61

няк был


47 по Большой Морской. За ним следовал дом Огинского (

45). Затем шли ит
а-
льянское посольство (

43), немецкое посольство (

41) и обширная Мариинс
кая площадь,
после которой номера домов продолжали понижаться по направлению к Дворцовой Пл
о-
щади. Слева от Мариинской площади, между ней и великолепным, но приедающимся Иса
а-
кием, был сквер; там однажды нашли в листве невиннейшей липы ухо террориста, павшег
о
при неряшливой до легкомыслия перепаковке смертоносного свертка в снятой им комнате
недалеко от площади. Те же самые деревья (филигранный серебряный узор над горкой, с
которой мы громко скатывались, ничком на плоских санках, в детстве) были свидетелями
т
ого, как конные жандармы, укрощавшие Первую Революцию, сбивали удалыми выстрел
а-
ми, точно хлопая по воробьям, ребятишек, вскарабкавшихся на ветки.

Повернув на Невский, автомобиль минут пять ехал по нему, и как весело бывало без
усилия обгонять самых быстрых

и храпливых коней,



какого
-
нибудь закутанного в шинель
гвардейца в легких санях, запряженных парой вореных под синей сеткой. Мы сворачивали
влево по улице с прелестным названием Караванная, навсегда связанной у меня с магазином
игрушек Пето и с цирком Чи
низелли, из круглой кремовой стены которого выпрастывались
каменные лошадиные головы. Наконец, за каналом, мы сворачивали на Моховую и там
останавливались у ворот училища. Перепрыгнув через подворотню, я бежал по туннельному
проходу и пересекал широкий дво
р к дверям школы.


3


Став одним из лидеров Конституционно
-
демократической партии, мой отец тем самым
презрительно отверг все те чины, которые так обильно шли его предкам. На каком
-
то ба
н-
кете он отказался поднять бокал за здоровье монарха


и преспокойно
поместил в газетах
объявление о продаже придворного мундира.

Училище, в которое он меня определил, было подчеркнуто передовое. Как мне пр
и-
шлось более подробно объяснить в американском издании этой книги, классовые и религ
и-
озные различия в Тенишевском Училище отсутствовали, ученики формы не носили, в ста
р-
ших семестра
х преподавались такие штуки как законоведение, и по мере сил поощрялся
всякий спорт. За вычетом этих особенностей, Тенишевское не отличалось ничем от всех
прочих школ мира. Как во всех школах мира (да будет мне позволено подделаться тут под
толстовский дид
актический говорок), ученики терпели некоторых учителей, а других нен
а-
видели. Как во всех школах, между мальчиками происходил постоянный обмен непристо
й-
ных острот и физиологических сведений; и как во всех школах, не полагалось слишком в
ы-
деляться. Я был пре
восходным спортсменом; учился без особых потуг, балансируя между
настроением и необходимостью; не отдавал школе ни одной крупицы души, сберегая; все
свои силы для домашних отрад,



своих игр, своих увлечений и причуд, своих бабочек, св
о-
их любимых книг,



и

в общем не очень бы страдал в школе, если бы дирекция только п
о-
меньше заботилась о спасении моей гражданской души. Меня обвиняли в нежелании
«
пр
и-
общиться.к среде
»
, в надменном щегольстве французскими и английскими выражениями
(которые попадали в мои русск
ие сочинения только потому, что я валял первое, что прих
о-
дило на язык), в категорическом отказе пользоваться отвратительно мокрым полотенцем и
общим розовым мылом в умывальной, в том, что я брезговал захватанным серым хлебом и
чуждым мне чаем, и в том, что

при драках я пользовался по
-
английски наружными костя
ш-
ками кулака, а не нижней его стороной. Один из наиболее общественно настроенных
школьных наставников, плохо разбиравшийся в иностранных играх, хотя весьма одобря
в-
ший их группово
-
социальное значение, пр
истал ко мне однажды с вопросом, почему, играя
в футбол, я (страстно ушедший в голкиперство, как иной уходит в суровое подвижничество)
все стою где
-
то
«
на задворках
»
, а не бегаю с другими
«
ребятами
»
. Особой причиной ра
з-
дражения было еще то, что шофер
«
в ли
врее
»

привозит
«
барчука
»

на автомобиле, между тем
как большинство хороших тенишевцев пользуется трамваем.

Наибольшее негодование возбуждало то, что уже тогда я испытывал непреодолимое
отвращение ко всяким группировкам, союзам, объединениям, обществам. Помн
ю, в какое
бешенство приходил темпераментный В. В. Гиппиус, один из столпов училища, довольно
необыкновенный рыжеволосый человек с острым плечом (тайный автор замечательных
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

62

стихов), оттого что я решительно отказывался участвовать в каких
-
то кружках, где из
бир
а-
лось
«
правление
»

и читались исторические рефераты, а впоследствии происходили даже
дискуссии на политические темы. Напряженное положение, создавшееся вследствие моего
сопротивления этой скуке, этим бесплатным добавлениям к школьному дню, усугублялось
т
ем, что мои общественно настроенные наставники
-
несомненно прекраснейшие благон
а-
меренные люди


с каким
-
то изуверским упорством ставили мне в пример деятельность м
о-
его отца.

Эту деятельность я воспринимал, как часто бывает с детьми знаменитых отцов, сквозь

привычные семейные призмы, недоступные посторонним, причем в отношении моем к отцу
было много разных оттенков,



безоговорочная, как бы беспредметная, гордость, и нежная
снисходительность, и тонкий учет мельчайших личных его особенностей, и обтекающее
душ
у чувство, что вот, независимо от его занятий (пишет ли он передовицу
-
звезду для
«
Р
е-
чи
»
, работает ли по своей специальности криминалиста, выступает ли как политический
оратор, участвует ли в своих бесконечных собраниях), мы с ним всегда в заговоре, и посре
ди
любого из этих внешне чуждых м"е занятий он может мне подать
-
да и подавал
-
тайный знак
своей принадлежности к богатейшему
«
детскому
»

миру, где я с ним связан был тем же т
а-
инственным ровесничеством, каким тогда был связан с матерью, или как сегодня связан

с
сыном.

Заседания часто происходили у нас в доме, и о том, что такое заседание должно было
состояться, всегда говорило доносившееся из швейцарской жужжанье особого снаряда, н
е-
сколько похожего на зингеровскую машину, с колесом, которое за ручку вращал шве
йцар
Устин, занимаясь бесконечной очинкой
«
комитетских
»

карандашей. Этот не раз мной уп
о-
мянутый Устин казался


как столь многие члены нашей многочисленной челяди


пр
и-
мерным старым слугой, балагуром и добряком; женат он был на толстой эстонке, которая с
п
ресмешным отрывистым шипом звала его из подвальной квартирки (
«
Устя! Устя!
»
), откуда
тепло пахло курицей. Но по
-
видимому постоянная нудная работа над этими красивыми к
а-
рандашами незаметным образом повлияла на его нрав, до того его внутренне озлобив, что
он
, как впоследствии выяснилось, поступил на службу в тайную полицию и состоял в пр
и-
быльном контакте с безобидными, но надоедливыми шпиками, всегда вертевшимися в с
о-
седстве нашего дома.

Около восьми вечера в распоряжение Устина поступали многочисленные галош
и и
шубы. Похожий несколько на Теодора Рузвельта, но в более розовых тонах, появлялся М
и-
люков в своем целлулоидовом воротничке, И. В. Гессен, потирая руки и слегка наклонив
набок умную лысую голову, вглядывался сквозь очки в присутствующих. А. И, Каминка,
с
иссиня
-
черными зачесанными волосами и выражением предупредительного испуга в п
о-
движных, круглых, карих глазах, уже что
-
то жарко доказывал однопартийцу.

Постепенно переходили в комитетскую, рядом с библиотекой. Там, на темно
-
красном
сукне длинного стола,
были разложены стройные карандаши, блестели стаканы, толпились
на полках переплетенные журналы, и стучали маятником высокие часы с вестминстерскими
курантами. За этим помещением были сложные лабиринты, сообщавшиеся с какими
-
то ч
у-
ланами и другими дебрями, к
уда бывало надолго уходил страдавший животом Лустало и
где, во время игр с двоюродным братом, Юриком Рауш, я добирался до Техаса,



и там о
д-
нажды, по случаю какого
-
то особого заседания, полиция поместила удивительно нераст
о-
ропного агента, толстого, тихого,

подслеповатого господина, в общем довольно приличного
вида, который, будучи обнаружен, неторопливо и тяжело опустился На колени перед старой
нашей библиотекаршей, Людмилой Абрамовной Гринберг. Интересно, как бы я мог делит
ь-
ся всем этим с моими школьными т
оварищами и учителями.


4


Реакционная печать беспрестанно нападала на кадетов, и моя мать, с беспристрастн
о-
стью ученого коллекционера, собирала в альбом образцы бесталанного русского карикату
р-
ного искусства (прямого исчадья немецкого). На них мой отец из
ображался с подчеркнуто
«
барской
»

физиономией, с подстриженными
«
по
-
английски
»

усами, с бобриком, перех
о-
дившим в плешь, с полными щеками, на одной из которых была родинка, и с
«
набоковск
и-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

63

ми
»

(в генетическом смысле) бровями, решительно идущими вверх от пере
носицы римского
носа, но теряющими на полпути всякий след растительности. Помню одну карикатуру, на
которой от него и от многозубого котоусого Милюкова благодарное Мировое Еврейство
(нос и бриллианты) принимает блюдо с хлеб
-
солью
-
матушку Россию. Однажды (г
ода точно
не помню, вероятно 1911
-
ый или 12
-
ый)
«
Новое Время
»

заказало какому
-
то проходимцу
оскорбительную для отца статью. Так как ее автор (некто Снесарев, если память мне не и
з-
меняет) был личностью недуэлеспособной, мой отец вызвал на дуэль редактора га
зеты,
Алексея Суворина, человека вероятно несколько более приемлемого в этом смысле. Пер
е-
говоры длились несколько дней; я ничего не знал, но однажды в классе заметил, что к
а-
кой
-
то открытый на определенной странице журнальчик ходит по рукам и вызывает сме
ш-
к
и. Я перехватил его: журнальчик оказался площадным еженедельником, где в
кафешантанных стишках расписывалась история вызова со всякими комментариями; из них
я между прочим узнал, что в секунданты отец пригласил своего зятя, адмирала Коломийц
е-
ва, героя япон
ской войны: в Цусимском сражении капитану второго ранга Коломийцеву,
командовавшему миноносцем, удалось пришвартоваться к горящему флагманскому брон
е-
носцу и снять с него начальника эскадры, раненного в голову адмирала Рождественского,
которого лично мой дя
дя не терпел. По окончании урока я установил, что журнальчик был
принесен одним из моих лучших друзей. Я обвинил его в предательстве. В последовавшей
драке он, упав навзничь на парту, зацепился ногой обо что
-
то. У него треснула щиколотка,
после чего он про
лежал в постели несколько недель, причем благородно скрыл и от семьи и
от школьных учителей мое участие в деле.

К ужасным чувствам, возбужденным во мне журнальчиком, болезненно примешивался
образ бедного моего товарища, которого как труп нес вниз по лестни
це другой товарищ, с
и-
лач Попов, гориллообразный, бритоголовый, грязный, но довольно добродушный мужч
и-
на
-
гимназист,



с ним даже боксом нельзя было совладать,
-
который ежегодно
«
оставался
»
,
так что вероятно вся школа, класс за классом, прозрачно прошла бы ч
ерез него, если бы в
14
-
ом году он не убежал на фронт, откуда вернулся гусаром. Как назло в тот день автом
о-
биль за мной не приехал, пришлось взять извозчика, и во время непривычного, невероятно
медленного унылого и холодного путешествия с Моховой на Морску
ю я многое успел п
е-
редумать. Я теперь понимал, почему накануне мать не спустилась к обеду и почему уже
третье утро приходил Тернан, фехтовальщик
-
тренер, считавшийся еще лучше, чем Лустало.
Это не значило, что выбор оружья был решен,



и я мучительно колеба
лся между клинком и
пулей. Мое воображение осторожно брало столь любимую, столь жарко дышащую жизнью
фигуру фехтующего отца я переносило ее, за вычетом маски и защитной байки, в к
а-
кой
-
нибудь сарай или манеж, где зимой дрались на шпажных дуэлях, и вот я уже

видел отца
и его противника, в черных штанах, с обнаженными торсами, яростно бьющимися,



видел
даже и тот оттенок энергичной неуклюжести, которой элегантнейший фехтовальщик не м
о-
жет избежать в настоящем поединке. Этот образ был так отвратителен, так живо

предста
в-
лял я себе спелую наготу бешено пульсирующего сердца, которое вот
-
вот проткнет шпага,
что мне на мгновение захотелось, чтобы выбор пал на более механическое оружие. Но то
т-
час же мое отчаяние еще усилилось.

Пока сани, в которых я горбился, ползли т
олчками по Невскому, где в морозном т
у-
мане уже зажглись расплывчатые огни, я думал об увесистом черном браунинге, который
отец держал в правом верхнем ящике письменного стола. Этот обольстительный предмет, к
которому как на поклон я водил Юрика Рауша, был
так же знаком мне, как остальные, более
очевидные, украшения кабинета: модный в те дни брик
-
а
-
брак из хрусталя или камня; мн
о-
гочисленные семейные фотографии; огромный, мягко освещенный Перуджино; небольшие,
отливающие медвяным блеском под своими собственны
ми лампочками, голландские п
о-
лотна; цветы и бронза; и, прямо за чернильницей огромного письменного стола, придела
н-
ный к его горизонту, розовато
-
дымчатый пастельный портрет моей матери работы Бакста:
художник написал ее вполоборота, изумительно передав нежн
ые черты, высокий зачес п
е-
пельных волос, сизую голубизну глаз, округлый очерк лба, изящную линию шеи. Но когда я
просил дряхлого, похожего на тряпичную куклу, возницу ехать скорее, я натыкался на
сложный, сонный обман: старик привычным полувзмахом руки обм
анывал лошадь, показ
ы-
вая, будто собирается вытащить кнутишко из голенища правого валенка, а лошадь обман
ы-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

64

вала его тем, что, тряхнув головой, притворялась, что ускоряет трусцу, Я же в снежном оц
е-
пенении, в которое меня привела эта тихая езда, переживал все
знаменитые дуэли, столь
хорошо знакомые русскому мальчику. Грибоедов показывал свою окровавленную руку
Якубовичу. Пистолет Пушкина падал дулом в снег. Лермонтов под грозовой тучей улыбался
Мартынову. Я даже воображал, да простит мне Бог, ту бездарнейшую ка
ртину бездарного
Репина, на которой сорокалетний Онегин целится в кучерявого Собинова. Кажется, нет ни
одного русского автора, который не описал бы этих английских дуэлей а volontй', и пок
а-
мест мой дремотный ванька сворачивал на Морскую и полз по ней, в ту
манном моем мозгу,
как в магическом кристалле, силуэты дуэлянтов сходились


в рощах старинных поместий,
на Волковом поле, за Черной Речкой на белом снегу. И, как бы промеж этих наносных о
б-
разов, бездной зияла моя нежная любовь к отцу


гармония наших отно
шений, теннис, в
е-
лосипедные прогулки, бабочки, шахматные задачи, Пушкин, Шекспир, Флобер и тот повс
е-
дневный обмен скрытыми от других семейными шутками, которые составляют тайный
шифр счастливых семей.

Предоставив Устину заплатить рупь извозчику, я кинулся
в дом. Уже в парадной д
о-
неслись до меня сверху громкие веселые голоса. Как в нарочитом апофеозе, в сказочном
мире все разрешающих совпадений, Николай Николаевич Коломейцев в своих морских р
е-
галиях спускался по мраморной лестнице. С площадки второго этажа,
где безрукая Венера
высилась над малахитовой чашей для визитных карточек, мои родители еще говорили с ним,
и он, спускаясь, со спехом оглядывался на них и хлопал перчаткой по балюстраде. Я сразу
понял, что дуэли не будет, что противник извинился, что мир м
ой цел. Минуя дядю, я бр
о-
сился вверх на площадку. Я видел спокойное всегдашнее лицо матери, но взглянуть на отца
я не мог. Мне удалось, в виде психологического алиби, пролепетать что
-
то о драке в школе,
но тут мое сердце поднялось,



поднялось, как на зыби

поднялся
«
Буйный
»
, когда его палуба
на мгновенье сравнялась со срезом
«
Князя Суворова
»
, и у меня не было носового платка.

Все это было давно,



задолго до той ночи в 1922
-
ом году, когда в берлинском лекц
и-
онном зале мой отец заслонил Милюкова от пули двух
темных негодяев, и, пока боксовым
ударом сбивал с ног одного из них, был другим смертельно ранен выстрелом в спину; но ни
тени от этого будущего не падало на нарядно озаренную лестницу петербургского дома, и,
как всегда, спокойна была большая прохладная ла
донь, легшая мне на голову, и несколько
линий игры в сложной шахматной композиции не были еще слиты в этюд на доске.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ



1


Как известно, книги капитана Майн Рида (1818


1883), в упрощенных переводах, были
излюбленным чтением русских мальчик
ов и после того, как давно увяла его американская и
англо
-
ирландская слава. Владея английским с колыбельных дней, я мог наслаждаться
«
Бе
з-
главым Всадником
»

(перевожу точно) в несокращенном и довольно многословном оригин
а-
ле. Двое друзей обмениваются одеждами
, шляпами, конями, и злодей ошибается жертвой


вот главный завиток сложной фабулы. Бывшее у меня издание (вероятно, лондонское) ост
а-
лось стоять на полке памяти в виде пухлой книги в красном коленкоровом переплете, с в
о-
дянисто
-
серой заглавной картинкой, гл
янец которой был сначала подернут дымкой пап
и-
росной бумаги, предохранявшей ее от неизвестных посягательств. Я помню постепенную
гибель этого защитного листика, который сперва начал складываться неправильно, по
уродливой диагонали, а затем изорвался; самую
же картинку, как бы выгоревшую от солнца
жаркого отроческого воображения, я вспомнить не могу: верно на ней изображался
несчастный брат Луизы Пойндекстер, два
-
три койота, кактусы, колючий мескит,



и вот,
вместо той картины, вижу в окно ранчо всамделишную
юго
-
западную пустыню с кактусами,
слышу утренний, нежно
-
жалобный крик венценосной Гамбелевой куропаточки и преиспо
л-
няюсь чувством каких
-
то небывалых свершений и наград.

Из Варшавы, где его отец, барон Рауш фон Траубенберг, был генерал
-
губернатором,
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

65

мой дво
юродный брат Юрий приезжал гостить летом в наше петербургское имение, и с
ним
-
то я играл в общеизвестные майнридовскне игры. Сначала для наших лесных поеди
н-
ков мы пользовались пружинными пистолетами, стреляющими с порядочной силой пало
ч-
ками длиной с каранд
аш, причем для пущей резвости мы сдирали с металлического кончика
резиновую присоску; позднее же мы перешли на духовые ружья разнообразных систем и
били друг в друга из них маленькими стальными ярко оперенными стрелами, производи
в-
шими неглубокие, но чувств
ительные ранки, если попадали в щеку или руку. Читатель легко
может себе представить все те забавы, которые два самолюбивых мальчика могли прид
у-
мать, пытаясь перещеголять друг друга в смелости; раз мы переправились через реку у л
е-
сопилки, прыгая с одного п
лавучего бревна на другое; все это скользило, вертелось под н
о-
гами, и черно синела глубокая вода, и это для меня не представляло большой опасности, так
как я хорошо плавал, между тем как не отстававший от меня Юрик плавать совершенно не
умел, скрыл это и е
два не утонул в двух саженях от берега.

Летом 1917
-
го года, уже юношами, мы забавлялись тем, что каждый по очереди л
о-
жился навзничь на землю под низкую доску качелей, на которых другой мощно реял, пр
о-
скальзывая над самым носом лежащего, и покусывали в заты
лок муравьи, а через полтора
года он пал во время конной атаки в крымской степи, и его мертвое тело привезли в Ялту
хоронить: весь перед черепа был сдвинут назад силой пяти пуль, убивших его наповал, к
о-
гда он один поскакал на красный пулемет. Может быть, я

невольно подгоняю прошлое под
известную стилизацию, но мне сдается теперь, что мой так рано погибший товарищ в су
щ-
ности не успел выйти из воинственно
-
романтической майнридовой грезы, которая погл
о-
щала его настолько полнее, чем меня, во время наших, не так
их уже частых и не очень до
л-
гих летних встреч.


2


Недавно в библиотеке американского университета я достал этого самого
«
Thй
Headiess Horseman
»
, в столетнем, очень непривлекательном издании без всяких иллюстр
а-
ций. Теперь читать это подряд невозможно, но
проблески таланта есть, и намечается мест
а-
ми даже какая
-
то гоголевская красочность. Возьмем для примера описание бара в бревенч
а-
том техасском отеле пятидесятых годов. Франт
-
бармен, без сюртука, в атласном жилете, в
рубашке с рюшами, описан очень живо, и яр
усы цветных графинов, среди которых
«
ант
и-
кварно тикают
»

голландские часы,
«
кажутся радугой, блистающей за его плечами и как бы
венчиком окружают его надушенную голову
»

(очень ранний Гоголь, конечно).
«
Из стекла в
стекло переходят и лед, и вино, и мононгахи
ла (сорт виски)
»
.

Запах мускуса, абсента и лимонной корки наполняет таверну, а резкий свет
«
канф
и-
новых ламп подчеркивает темные астериски, произведенные экспекторацией (плевками) на
белом песке, которым усыпан пол
»
. Лет девяносто спустя, а именно в 1941
-
ом году, я соб
и-
рал в тех местах, где
-
то к югу от Далласа, баснословной весенней ночью, замечательных
совок и пядениц у неоновых огней бессонного гаража.

В бар входит злодей,
«
рабосекущий миссисиппец
»
, бывший капитан
волонтеров,
мрачный красавец и бретер, Кассий Калхун.

Он провозглашает грубый тост


«
Америка для американцев, а проклятых ирландцев
долой!
»
, причем нарочно толкает героя нашего романа, Мориса Джеральда, молодого укр
о-
тителя мустангов в бархатных панталонах

и пунцовом нашейном шарфе: он, впрочем, был
не только скромный коноторговец, а, как выясняется впоследствии к сугубому восхищению
Луизы, баронет


сэр Морис.

Не знаю, может быть именно этот британский шик и был причиной того, что столь
быстренько закатила
сь слава нашего романиста
-
ирландца в Америке, его второй родине.

Немедленно после толчка Морис совершает ряд действий в следующем порядке:

Ставит свой стакан с виски на стойку.

Вынимает шелковый платок (актер не должен спешить).

Отирает им с вышитой груди
рубашки осквернившее ее виски.

Перекладывает платок из правой руки в левую.

Опять берет стакан со стойки.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

66

Выхлестывает остаток виски в лицо Калхуну.

Спокойно ставит опять стакан на стойку.

Эту художественную серию действий я недаром помню так точно: много
раз мы
разыгрывали ее с двоюродным братом.

Дуэль на шестизарядных кольтах (нам приходилось их заменять револьверами с во
с-
ковыми пульками в барабанах) состоялась тут же в опустевшей таверне. Несмотря на инт
е-
рес, возбуждаемый поединком (
«
оба были ранены


кро
вь прыскала на песок пола
»
), уже в
десять лет, а то и раньше, что
-
то неудержимо побуждало меня покинуть таверну, с ее уже
ползшими на четвереньках дуэлянтами, и смешаться с затихшей перед таверной толпой,
чтобы поближе рассмотреть
«
в душистом сумраке
»

неки
х глухо и соблазнительно упом
я-
нутых автором
«
сеньорит сомнительного звания
»
. Еще с большим волнением читал я о Л
у-
изе Пойндекстер, белокурой кузине Калхуна и будущей леди Джеральд, дочке сахарного
плантатора. Эта прекрасная, незабвенная девица, почти креолк
а, является перед нами том
и-
мая муками ревности, хорошо известной мне по детским балам в Петербурге, когда к
а-
кая
-
нибудь безумно любимая девочка с белым бантом почему
-
то вдруг начинала не замечать
меня. Итак Луиза стоит на плоской кровле своего дома, опершис
ь белой рукой на каменный
парапет, еще влажный от ночных рос, и чета ее грудей (так и написано
«
twin breasts
»
) по
д-
нимается и опускается, а лорнет направлен
-
этот лорнет я впоследствии нашел у Эммы Б
о-
вари, а потом его держала Анна Каренина, от которой он пе
решел к Даме с собачкой и был
ею потерян на ялтинском молу. Ревнивой Луизой он был направлен в пятнистую тень под
москитами, где тайно любимый ею всадник вел беседу с не нравившейся ни мне, ни ему
амазонкой, донной Айсидорой Коваруббио де Лос Ланос, дочкой

местного помещика. Автор
довольно противно сравнивал эту преувеличенную брюнетку с
«
хорошеньким, усатеньким
молодым человеком
»
, а ее шевелюру с
«
пышным хвостом дикого коня
»
.

«
Мне как
-
то случилось,



объяснил Морис Луизе, тайно любимой им всаднице,



ок
а-
за
ть донне Айсидоре небольшую услугу, а именно избавить ее от шайки дерзких индейцев
»
.
«
Небольшую услугу!



воскликнула Луиза.



Да знаете ли вы, что кабы мужчина оказал мне
такую услугу
»
.



«
Чем же вы бы его наградили?
»



спросил Морис с простительным нете
р-
пением.



«
О, я бы его полюбила!
»
-
крикнула откровенная креолка.
-
"В таком случае, суд
а-
рыня,



раздельно выговорил Морис,



я бы отдал полжизни, чтобы вы попали в лапы и
н-
дейцев, а другую, чтобы спасти вас".

И тут наш романтик
-
капитан вкрапливает странное ав
торское признание. Перевожу
его дословно:
«
Сладчайшее в моей жизни лобзание было то, которое имел я сидючи в седле,
когда женщина


прекрасное создание, в отъезжем поле


перегнулась ко мне со своего се
д-
ла и меня, конного, поцеловала
»
.

Это увесистое
«
сидюч
и
»

(
«
as I sate
»
) придает, конечно, и плотность и продолжител
ь-
ность лобзанию, которое капитан так элегантно
«
имел
»

(
«
had
»
), но даже в одиннадцать лет
мне было ясно, что такая кентаврская любовь поневоле несколько ограниченна. К тому же
Юрик и я знали одного

лицеиста, который это испробовал на Островах, но лошадь его дамы
спихнула его лошадь в канаву с водой. Истомленные приключениями в вырском чапаррале,
мы ложились на траву и говорили о женщинах.

Невинность наша кажется мне теперь почти чудовищной при свете

разных исповедей
за те годы, приводимых Хавелок Эллисом, где идет речь о каких
-
то малютках всевозможных
полов, занимающихся всеми греко
-
римскими грехами, постоянно и всюду, от англосаксо
н-
ских промышленных центров до Украины (откуда имеется одно особенно в
авилонское д
о-
несение от помещика). Трущобы любви были незнакомы нам. Заставив меня кровью (доб
ы-
той перочинным ножом из большого пальца) подписать на пергаменте клятву молчания,
тринадцатилетний Юрик поведал мне о своей тайной страсти к замужней даме в Варш
аве
(ее любовником он стал только гораздо позже
-
в пятнадцать лет), Я был моложе его на два
года, и мне нечем было ему платить за откровенность, ежели не считать нескольких бедных,
слегка приукрашенных рассказов о моих детских увлечениях на французских пляж
ах, где
было так хорошо, и мучительно, и прозрачно
-
шумно, да петербургских домах, где всегда так
странно и даже жутко бывало прятаться и шептаться, и быть хватаемым горячей ручкой во
время общих игр в чужих незнакомых коридорах, в суровых и серых лабиринта
х, полных
неизвестных нянь, после чего глухо болела голова, и по каретным стеклам шли радуги о
г-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

67

ней. Впрочем, в том самом году, который я теперь постепенно освободил от шлака более
ранних и более поздних впечатлений, нечто вроде романтического приключения с

наплывом
первых мужских чувств мне все
-
таки довелось испытать.

Я собираюсь продемонстрировать очень трудный номер, своего рода двойное сал
ь-
то
-
мортале с так называемым
«
вализским
»

перебором (меня поймут старые акробаты), и
посему прошу совершенной тишины и

внимания.


3


Осенью 1910
-
го года брата и меня отправили с гувернером в Берлин на три месяца,
дабы выправить нам зубы: у брата верхний ряд выпячивался из
-
под губы, а у меня они все
росли как попало, один даже добавочный шел из середины неба, как у молодо
й акулы.

Все это было прескучно. Знаменитый американский дантист в Берлине выкорчевал
кое
-
что козьей ножкой, причиняя дикую неприличную боль, и как ужасен бывал у тогда
ш-
них дантистов пасмурный вид в окне перед взвинченным стулом, и вата, вата, сухая, дь
я-
во
льская вата, которую они накладывали пациенту за десны. Оставшиеся зубы этот жест
о-
кий американец перекрутил тесемками перед тем, как обезобразигь нас платиновыми
проволоками. Разумеется мы считали, что нам полагается много развлечений в награду за
эти адск
ие утра Ин ден Цельтен ахтцен А,



вот вспомнил даже адрес и бесшумный ход
наемного электрического автомобиля. Сначала мы много играли в теннис, а когда наступили
холода, стали почти ежедневно посещать скетинг
-
ринг на Курфюрстендаме. Военный о
р-
кестр (Герма
ния в те годы была страной музыки) не мог заглушить механической воркотни
неумолкаемых роликов. Существовала в России порода мальчиков (Вася Букетов, Женя Кан,
Костя Мальцев,
-
где все они ныне?), которые мастерски играли в футбол, в теннис, в ша
х-
маты, блис
тали на льду катков, перебирая на поворотах
«
через колено
»

бритвоподобными
беговыми коньками, плавали, ездили верхом, прыгали на лыжах в Финляндии и немедленно
научались всякому новому спорту. Я принадлежал к их числу и потому очень веселился на
этом парке
тном скетинге. Было человек десять инструкторов в красной форме с бранде
н-
бургами, большинство из них говорило по
-
английски (я немецкому языку никогда не
научился и в жизни не прочел ни одного литературного произведения по
-
немецки). Самый
ловкий из них, мра
чный молодой бандит из Чикаго, научил меня танцевать на роликах. Мой
брат, мирный и неловкий, в очках, тихо козылял в сторонке, никому не мешая, а гувернер
пил кофе и ел торт мокка в кафе за бархатным барьером. Я вскоре заприметил группу
изящных, стройных
молодых американок; сначала они все сливались для меня в одно
странно
-
привлекательное явление; но постепенно началась дифференциация. Как
-
то я тр
е-
нировался в вальсе и, за несколько секунд до одного из самых болезненных падений, кот
о-
рое мне когда
-
либо пришл
ось потерпеть (расшиб все лицо), я услышал из этой обольст
и-
тельной группы уже знакомый мне, полнозвучный как удар по арфе голос, выразивший мне
одобрение. До сих пор медленно едет она у меня мимо глаз, эта высокая американочка в с
и-
нем тайере, в большой чер
ной шляпе, насквозь пронзенной сверкающей булавкой, в белых
лайковых перчатках и лакированных башмаках, вооруженных какими
-
то особенными рол
и-
ками. По ночам я не спал, воображая эту Луизу, ее стройный стан, ее голую,
нежно
-
голубоватую шею, и удивлялся стран
ному физическому неудобству, которое, если и
ощущалось мною раньше, то не в связи с какими
-
нибудь фантазиями, а только оттого, что
натирали рейтузы. Как
-
то я шел через вестибюль ринга и около дорической колонны стояли
она и мой роликовый инструктор, и этот

гладко причесанный наглец типа Калхуна крепко
держал ее за кисть и чего
-
то добивался, и она по
-
детски вертела так и сяк плененной рукой,
и в ближайшую ночь я несколько раз подряд заколол его, застрелил, задушил, Наш гувернер,
тот
«
Ленский
»
, о котором я пи
сал по другому поводу, высоконравственный и несколько
наивный человек, был впервые за границей. Ему не всегда было легко согласовать свой
страстный интерес к туристическим приманкам с педагогическим долгом, и в общем нам с
братом часто удавалось заводить е
го в места, куда родители нас бы может быть и не пуст
и-
ли. Так, например, он легко поддался приманчивости Винтергартена, и вот однажды мы
очутились с ним сидящими в одной из передних лож под искусственным звездным небом
этого знаменитого учреждения и через
соломинки потягивающими из
-
под взбитых сливок
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

68

гладкий и необыкновенно вкусный
«
айсшоколаде
»
.

Программа была обычная: был жонглер во фраке; была внушительного вида певица,
которая вспыхивала поддельными каменьями, заливаясь ариями в переменных лучах зел
е-
ног
о и красного цвета прожекторов; затем был комик на роликах; между ними и велос
и-
педным номером (о котором скажу в свое время) было в программе объявлено:
«
Gala
Girls
»
,



и с потрясающей и постыдной внезапностью, напомнившей мне падение на черной
пылью подер
нутом катке, я узнал моих американских красавиц в гирлянде горластых
«
герльз
»
, которые, рука об руку, сплошным пышным фронтом переливались справа налево и
потом обратно, ритмически вскидывая то десяток левых, то десяток правых одинаковых р
о-
зовых ног. Я наш
ел лицо моей волоокой Луизы и понял, что все кончено, даже если и отл
и-
чалась она какой
-
то грацией, каким
-
то отпечатком наносной неги от своих вульгарных т
о-
варок. Сразу перестать думать о ней я не мог, но испытанное потрясение послужило
толчком для индуктив
ного процесса, ибо я вскоре заметил в порядке новых отроческих ч
у-
дес, что теперь уже не только она, но любой женский образ, позирующий академической
рабыней моему ночному мечтанию, возбуждает знакомое мне, все еще загадочное неудо
б-
ство. Об этих симптомах я

простодушно спросил родителей, которые как раз приехали в
Берлин из Мюнхена или Милана, и отец деловито зашуршал немецкой газетой, только что
им развернутой, и ответил по
-
английски, начиная
-
по
-
видимому длинное


объяснение и
н-
тонацией,
«
мнимой цитаты
»
, пр
и помощи которой он любил разгоняться в речах:
«
Это, мой
друг, всего лишь одна из абсурдных комбинаций в природе
-
вроде того, как связаны между
собой смущение и зардевшиеся щеки, горе и красные глаза, shame and blushes, grief and red
eyes


Tolstoi vient de

mourir
»

(Толстой только что умер (франц.)),



вдруг перебил он сам
о-
го себя другим, ошеломленным голосом, обращаясь к моей матери, тут же сидевшей у в
е-
черней лампы.
«
Да что ты
»
,



удрученно и тихо воскликнула она, соединив руки, и затем
прибавила:
«
Пора до
мой
»
,



точно смерть Толстого была предвестником каких
-
то апок
а-
липтических бед.


4


Вернемся теперь к велосипедному номеру


в моей версии.

Летом следующего, 1911
-
го, года Юрик Рауш не приезжал и я остался наедине с зап
а-
сом смутных переживаний. Сидя на корточках перед неудобно низкой полкой в галерее
усадьбы, в полумраке, как бы умышленно мешающем мне в моих тайных исследованиях, я
разыскивал
значение всяких темных, темно соблазнительных и раздражительных терминов в
восьмидесятидвухтомной Брокгаузовской энциклопедии. В видах экономии заглавное слово
замещалось на протяжении соответствующей статьи его начальной буквой, так что к пл
о-
хому освещени
ю, пыли и мелкоте шрифта примешивалось маскарадное мелькание пропи
с-
ной буквы, означающей малоизвестное слово, которое пряталось в сером Петите от молод
о-
го читателя и малиновой ижицы на его лбу. Ловлею бабочек и всякими видами спорта
заполнялись солнечные ч
асы летних суток, но никакое физическое утомление не могло
унять беспокойство, ежевечерне высылавшее меня в смутное путешествие. До обеда я ездил
верхом, а на закате, надув шины до предельного напряжения, катил Бог весть куда на своем
старом
«
Энфильде
»

или

новом
«
Свифте
»
, рулевые рога которого я перевернул так, что их
вулканитовые концы были ниже уровня седла и позволяли мне гнуть хребет по
-
гоночному.
С чувством бесплотности я углублялся в цветной вечерний воздух и летел по парковой а
л-
лее, следуя вчерашнему

оттиску моих же данлоповых шин; тщательно объезжал коряжные
корни и гуттаперчевых жаб; намечал издали палую веточку и с легким треском надламывал
ее чуткой шиной; ловко лавировал между двумя листочками или между камушком и ямкой в
земле, откуда мой же про
езд выбил его накануне; мгновение наслаждался краткой гладью
мостка над ручьем; тормозил и толчком переднего колеса отпахивал беленую калитку в
конце Старого парка; и затем, в упоении воли и грусти, стрекотал по твердой липкой об
о-
чине полевых дорог.

В то л
ето я каждый вечер проезжал мимо золотой от заката избы, на черном пороге
которой всегда в это время стояла Поленька, однолетка моя, дочка кучера. Она стояла,
опершись о косяк, мягко и свободно сложив руки на груди


воплощая и rus и Русь


и сл
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

69

дила за мо
им приближением издалека с удивительно
-
приветливым сиянием на лице, но по
мере того, как я подъезжал, это сияние сокращалось до полуулыбки, затем до слабой игры в
углах ее сжатых губ и наконец выцветало вовсе, так что, поровнявшись с нею, я не находил
прос
то никакого выражения на ее прелестном круглом лице, чуть тронутом оспой, и в к
о-
сящих светлых глазах. Но как только я проезжал и оглядывался на нее, перед тем, как
взмыть в гору, уже опять намечалась тонкая впадинка у нее на щеке, опять лучились таи
н-
ственн
ым светом ее дорогие черты. Боже мой, как я ее обожал! Я никогда не сказал с ней ни
слова, но после того как я перестал ездить по той дороге в тот низко
-
солнечный час, наше
безмолвное знакомство время от времени еще возобновлялось в течение трех
-
четырех ле
т.
Посещаю, бывало, хмурый, в крагах, со стеком, скотный двор или конюшню, и откуда ни
возьмись она вдруг появляется, словно вырастая из золотистой земли,



и всегда стоит н
е-
много в сторонке, всегда босая, потирая подъем одной ноги об икру другой, или поче
сывая
четвертым пальцем пробор в светло
-
русых волосах, и всегда прислоняясь к чему
-
нибудь, к
двери конюшни, пока седлают мне лошадь, или к стволу липы в резко
-
яркое сентябрьское
утро, когда всей оравой деревенская прислуга собиралась у парадного подъезда п
ровожать
нас на зиму в город. С каждым разом ее грудь под серым ситцем казалась мне мягче, а голые
руки крепче, и однажды, незадолго до ее отъезда в далекое село, куда ее в шестнадцать лет
выдали за пьяницу
-
кузнеца, я заметил как
-
то, проходя мимо, блеск не
жной насмешки в ее
широко расставленных, светло
-
карих глазах.

Странно сказать, но в моей жизни она была первой, имевшей колдовскую способность
накипанием света и сладости прожигать сон мой насквозь (а достигала она этого тем, что не
давала погаснуть улыбке
), а между тем в сознательной жизни я и не думал о сближении с
нею, да при этом пуще боялся испытать отвращение от запекшейся грязи на ее ногах и зат
х-
лого запаха крестьянского платья, чем оскорбить ее тривиальным господским ухаживанием.


5


Прежде чем рас
статься с этим навязчивым образом, мне хотелось бы задержать перед
глазами одновременно две картины.

Одна из них долго жила во мне совершенно отдельно от скромной Поленьки, стоявшей
на черной ступени золотой избы; оберегая собственный покой, я отказывался
отнести к ней
то русалочное воплощение ее жалостной красоты, которое я однажды подсмотрел.

Дело было в июне того года, когда нам обоим минуло тринадцать лет; я пробирался по
берегу Оредежи, преследуя так называемых
«
черных
»

апполонов (Parnassius mnemosyne)
,
диковинных, древнего происхождения, бабочек с полупрозрачными, глянцевитыми крыл
ь-
ями и пушистыми вербными брюшками. Погоня за этими чудными созданиями завела меня
в заросль черемух и ольх у самого края холодной синей реки, как вдруг донеслись крики и
всп
лески, и я увидел из
-
за благоухающего куста Поленьку и трех
-
четырех других подрос
т-
ков, полоскавшихся нагишом у развалин свай, где была когда
-
то купальня. Мокрая, аха
ю-
щая, задыхающаяся, с соплей под курносым носом, с крутыми детскими ребрами, резко
намеченн
ыми под бледной, пупырчатой от холода кожей, с забрызганными черной грязью
икрами, с круглым гребнем, горевшим в темных от влаги волосах, она спасалась от брит
о-
головой, тугопузой девочки и бесстыдно возбужденного мальчишки с тесемкой вокруг
чресл (кажется,

против сглазу), которые приставали к ней, хлеща и шлепая по воде вырва
н-
ными стеблями водяных лилий.

Второй образ относится к Святкам 1916
-
го года. Стоя в предвечерней тишине на
устланной снегом платформе станции Сиверской, я смотрел на дальнюю серебряную
рощу,
постепенно становившуюся свинцовой под потухающим небом, и ждал, чтобы появился
из
-
за нее гуашевый дым поезда, который должен был доставить меня обратно в Петербург
после веселого дня лыжного спорта. Лиловый дым появился, и в эту же минуту Поленька
п
рошла мимо меня с другою молодой крестьянкой,



обе были в толстых платках, в больших
валенках, в бесформенных стеганых кофтах с ватой, торчавшей из прорванной черной м
а-
терки, и Поленька, с синяком под глазом и вспухшей губой (говорили, что муж ее бьет по
праздникам) заметила, ни к кому не обращаясь, задумчиво и мелодично:
«
А барчук
-
то меня
не признал
»
. Только этот один раз и довелось мне услышать ее голос.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

70


6


Этим голосом говорят со мною ныне те летние вечера, когда отроком я так беззвучно и
быстро, быва
ло, катил мимо длинной тени ее низкой избы. В том месте, где полевая дорога
вливалась в пустынное шоссе, я слезал с велосипеда и прислонял его к телеграфному столбу.
На близком, целиком раскрывшемся небе медлил грозный в своем великолепии закат. Среди
его
незаметно меняющихся нагромождений взгляд различая фуксином окрашенные стру
к-
турные детали небесных организмов, и червонные трещины в темных массивах, и гладкие
эфирные мели, и миражи райских островов. Я тогда еще не умел


как теперь отлично умею


справля
ться с такими небесами, переплавлять их в нечто такое, что можно отдать читат
е-
лю, пускай он замирает; и тогдашнее мое неумение отвязаться от красоты усугубляло то
м-
ление. Исполинская тень начинала заливать равнину, и в медвяной тишине ровно гудели
столбы, и

упруго стучала во мне кровь, и питающиеся по ночам гусеницы некоторых баб
о-
чек начинали неторопливо вползать по стеблям своих кормовых растений. С едва уловимым
хрустким звуком прелестный голубой червь в зеленую полоску работал челюстями по краю
полевого л
истика, выедая в нем сверху вниз правильную лунку, разгибая шею и снова пр
и-
нимаясь грызть с верхней точки, чтобы углубить полукруг. Машинально я переводил едока
вместе с его цветком в одну из всегда бывших при мне коробочек, но мои мысли в кои
-
то
веки были

далеко от воспитания бабочек. Колетт, моя пляжная подруга; танцовщица Луиза;
все те раскрасневшиеся, душисто
-
волосые, в низко повязанных, ярких шелковых поясах,
девочки, с которыми я играл на детских праздниках; графиня Г., таинственная пассия моего
двоюр
одного брата; Поленька, прислонившаяся с улыбкой странной муки к двери в огне
моих новых снов; все это сливалось в один образ, мне еще неизвестный, но который мне
скоро предстояло узнать.

Помню один такой вечер


Блеск его рдел на выпуклости велосипедного з
вонка. Над
черными телеграфными струнами веерообразно расходились густо
-
лиловые ребра роско
ш-
ных малиновых туч: это было, как некое ликование с заменой кликов гулкими красками. Гул
блекнул, гас воздух, темнели поля; но над самым горизонтом, над мелкими зубц
ами суж
и-
вающегося к югу бора, в прозрачном, как вода, бирюзовом просвете, сверху оттененном
слоями почерневших туч, глазу представлялась как бы частная даль, с собственными укр
а-
шениями, которые только очень глупый читатель мог бы принять за запасные части
данного
заката. Этот просвет занимал совсем небольшую долю огромного неба, и была в нем та
нежная отчетливость, которая свойственна предметам, если смотреть не с того конца в т
е-
лескоп. Там, в миниатюрном виде, расположилось семейство ведряных облаков, скоп
ление
светлых воздушных завоев, анахронизм млечных красок; нечто очень далекое, но разраб
о-
танное до последних подробностей; фантастически уменьшенный, но совсем уже готовый
для сдачи мне, мой завтрашний сказочный день.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ



1


Я впервые
увидел Тамару


выбираю ей псевдоним, окрашенный в цветочные тона ее
настоящего имени,



когда ей было пятнадцать лет, а мне шестнадцать. Кругом, как ни в чем
не бывало, сияло и зыбилось вырское лето. Второй год тянулась далекая война. Двумя г
о-
дами позже,
пресловутой перемене в государственном строе предстояло убрать знакомую,
кроткую усадебную обстановку,



и уже погромыхивал закулисный гром в стихах Але
к-
сандра Блока.

В начале того лета, и в течение всего предыдущего, имя
«
Тамара
»

появлялось (с той
напускн
ой наивностью, которая так свойственна повадке судьбы, приступающей к важному
делу) в разных местах нашего имения. Я находил его написанным химическим карандашом
на беленой калитке или начерченным палочкой на красноватом песке аллеи, или недовыр
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

71

занным на
спинке скамьи, точно сама природа, минуя нашего старого сторожа, вечно во
е-
вавшего с вторжением дачников в парк, таинственными знаками предваряла меня о пр
и-
ближении Тамары. В тот июльский день, когда я наконец увидел ее, стоящей совершенно
неподвижно (двига
лись только зрачки) в изумрудном свете березовой рощи, она как бы з
а-
родилась среди пятен этих акварельных деревьев с беззвучной внезапностью и соверше
н-
ством мифологического воплощения.

Дождавшись того, чтобы сел невидимый мне овод, она прихлопнула его и, д
овольная,
сквозь ожившую и заигравшую рощу, пустилась догонять сестру и подругу, отчетливо
звавших ее; немного позже, с заросшего дикой малиной старого кладбища, боком, как кал
е-
ка, сходившего по крутому склону к реке, я увидел, как все три они шли через мо
ст, один
а-
ково постукивая высокими каблучками, одинаково засунув руки в карманы темно
-
синих
жакеток и, чтобы отогнать мух, одинаково встряхивая головами, убранными цветами и ле
н-
тами. Очень скоро путем слежки я выяснил, где мать ее снимала дачку: ее скрывала

рощица
яблоней. Ежедневно, верхом или на велосипеде, я проезжал мимо,



и на повороте той или
другой дороги что
-
то ослепительно взрывалось под ложечкой, и я обгонял Тамару, с де
я-
тельно устремленным видом шедшую по обочине. Та же природная стихия, которая
прои
з-
вела ее в тающем блеске березняка, тихонько убрала сперва ее подругу, а потом и сестру;
луч моей судьбы явно сосредоточился на темной голове, то в венке васильков, то с большим
бантом черногошелка, которым была подвязана на затылке вдвое сложенная каш
тановая
коса; но только девятого августа по новому стилю я решился с ней заговорить.

Сквозь тщательно протертые стекла времени ее красота все так же близко и жарко г
о-
рит, как горела бывало. Она была небольшого роста, с легкой склонностью к полноте, что,
бл
агодаря гибкости стана да тонким щиколоткам, не только не нарушало, но напротив по
д-
черкивало ее живость и грацию.

Примесью татарской или черкесской крови объяснялся, вероятно, особый разрез ее
веселых, черных глаз и рдяная смуглота щек. Ее профиль на свет был обрисован тем драг
о-
ценным пушком, которым подернуты плоды фруктовых деревьев миндальной группы. Ее
очарователь
ная шея 'была всегда обнажена, даже зимой,
-
каким
-
то образом она добилась
разрешения не носить воротничка, который полагалось носить гимназисткам. У нее были
всякие неожиданные прибаутки и огромный запас второстепенных стихов,
-
тут были и Ж
а-
довская, и Викт
ор Гофман, и К. P., и Мережковский, и Мазуркевич, и Бог знает еще какие
дамы и мужчины, на слова которых писались романсы, вроде
«
Ваш уголок я убрала цвет
а-
ми
»

или
«
Христос воскрес, поют во храме
»
. Сказав что
-
нибудь смешное или чересчур л
и-
рическое, она, сил
ьно дохнув через ноздри, говорила иронически:
«
Вот как хорошо!
»

Ее
юмор, чудный беспечный смешок, быстрота речи, картавость, блеск и скользкая гладкость
зубов, волосы, влажные веки, нежная грудь, старые туфельки, нос с горбинкой, дешевые
сладкие духи,



вс
е это, смешавшись, составило необыкновенную, восхитительную дымку, в
которой совершенно потонули все 'мои чувства.
«
Что ж, мы мещаночки, мы ничего, значит,
и не знаем
»
,



говорила она с такой щелкающей усмешечкой, словно грызла семечки: но на
самом деле он
а была и тоньше, и лучше, и умнее меня. Я очень смутно представлял себе ее
семью: отец служил в другой губернии, у матери было отчество как в пьесе Островского.
Жизнь без Тамары казалась мне физической невозможностью, но когда я говорил ей, что мы
женимся,

как только кончу гимназию, она твердила, что я очень ошибаюсь или нарочно г
о-
ворю глупости.

Уже во второй половине августа пожелтели березы; сквозь рощи их тихо проплывали,
едва взмахивая черным крылом, траурницы, большие бархатные бабочки с палевой каймой
.
Мы встречались за рекой, в парке соседнего имения, принадлежавшего моему дяде: в то л
е-
то он остался в Италии,



и мы с Тамарой безраздельно владели и просторным этим парком
с его мхами и урнами, и осенней лазурью, и русой тенью шуршащих аллей, и садом, п
олным
мясистых, розовых и багряных георгин, и беседками, и скамьями, и террасами запертого
дома. Братний и мой гувернер, Волгин, которому по зрелости наших лет полагалось, коне
ч-
но, ограничивать свое гувернерство лишь участием в теннисе да писанием за нас т
ех бесо
в-
ских школьных сочинений, которые задавались на лето (их за него писал какой
-
то его ро
д-
ственник), пробовал спрятаться в кусты и чуть ли не за версту следить за мной и Тамарой
при помощи громоздкого телескопа, найденного им на чердаке вырского дома;
дядин
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

72

управляющий Евсей почтительно мне об этом доложил, и я пожаловался матери: она знала о
Тамаре только по моим стихам, которыми я всегда с матерью делился, но, что бы она ни
думала о наших с Тамарой свиданьях, куст и труба столь же оскорбили ее, как ме
ня. Когда я
по вечерам уезжал в сплошную черноту на верном моем
«
Свифте
»
, она только покачивала
головой да велела лакею не забыть приготовить мне к возвращению простокваши и фруктов.
В темноте журчал дождь. Я заряжал велосипедный фонарь магическими кусками

карбида,
защищал спичку от ветра и, заключив белое пламя в стекло, осторожно углублялся в мрак.

Круг света выбирал влажный выглаженный край дороги между ртутным блеском луж
посредине и сединой трав вдоль нее. Шатким призраком мой бледный луч вспрыгивал на

глинистый скат у поворота и опять нащупывал дорогу, по которой, чуть слышно стрекоча, я
съезжал к реке. За мостом тропинка, отороченная мокрым жасмином, круто шла вверх; пр
и-
ходилось слезать с велосипеда и толкать его в гору, и капало на руку. Наверху мерт
венный
свет карбида мелькал по лоснящимся колоннам, образующим портик с задней стороны д
я-
диного дома. Там, в приютном углу у закрытых ставень окна, под аркадой, ждала меня Т
а-
мара. Я гасил фонарик и ощупью поднимался по скользким ступеням. В беспокойной тьм
е
ночи столетние липы скрипели и шумно накипали ветром. Из сточной трубы, сбоку от бл
а-
госклонных колонн, суетливо и неутомимо бежала вода, как в горном ущелье.

Иногда случайный добавочный шорох, перебивавший ритм дождя в листве при с
о-
прикосновении двух мощ
ных ветвей, заставлял Тамару обращать лицо в сторону воображ
а-
емых шагов, и тогда я различал ее таинственные черты, как бы при собственной их фосф
о-
ристости; но это подкрадывался только дождь, и, тихо выпустив задержанное на мгновение
дыхание, она опять закр
ывала глаза.

С наступлением зимы наш безрассудный роман был перенесен в городскую, гораздо
менее участливую обстановку. Все то, что могло казаться


да и кажется многим


просто
атрибутами классической поэзии, вроде
«
лесной сени
»
,
«
уединенности
»
,

«
сельской
неги
»

и прочих пушкинских галлицизмов, внезапно приобрело весомость и
значительность, когда мы в самом деле лишились нашего деревенского убежища. Меблир
о-
ванные комнаты, сомнительные, как говорится, гостиницы, отдельные кабинеты, весь тр
а-
фарет французских в
лияний на родную словесность после Пушкина, был, признаюсь, вне
предела дерзаний шестнадцатилетнего тенишевца. Негласность свиданий, столь приятная и
естественная в деревне, теперь обернулась против нас; и так как обоим нам была невынос
и-
ма мысль встречатьс
я у меня или у нее на дому, под неизбежным посторонним наблюден
и-
ем, а лукавства у нас не хватало, чтобы предвидеть, как скоро мы бы с этим наблюдением
справились, Тамара, в своей скромной серой шубке, и я с кастетом в бархатном кармане
пальто, принуждены б
ыли странствовать по улицам, по обледенелым петербургским садам,
по закоулкам, где как
-
то разваливалась набережная и где приходилось сталкиваться с хул
и-
ганьем,



и эти постоянные искания приюта порождали странное чувство бездомности: тут
начинается тема бе
здомности,



глухое предисловие к позднейшим, значительно более с
у-
ровым блужданиям.

Мы пропускали школу: не помню, как устраивалась Тамара; я же подкупал нашего
швейцара Устина, заведовавшего нижним телефоном (24
-
43), и Владимир Васильевич Ги
п-
пус, часто зв
онивший из школы, чтобы справиться о моем пошатнувшемся здоровье, не в
и-
дал меня в классе, скажем, с понедельника до пятницы, а во вторник я опять начинал болеть.
Мы сиживали на скамейках в Таврическом Саду, сняв сначала ровную снежную попону с
холодного си
дения, а затем варежки с горячих рук. Мы посещали музеи. В будни по утрам
там бывало дремотно и пусто, и климат был оранжерейный по сравнению с тем, что прои
с-
ходило в восточном окне, где красное, как апельсин
-
королек, солнце низко висело в з
а-
мерзшем сизом
небе. В этих музеях мы отыскивали самые отдаленные, самые неказистые
зальца, с небольшими смуглыми голландскими видами конькобежных утех в тумане, с
офортами, на которые никто не приходил смотреть, с палеографическими экспонатами, с
тусклыми макетками, с м
оделями печатных станков и тому подобными бедными вещицами,
среди которых посетителем забытая перчатка прямо дышала жизнью. Одной из лучших
наших находок был незабвенный чулан, где сложены были лесенки, пустые рамы, щетки. В
Эрмитаже, помнится, имелись кое
-
какие уголки,



в одной из зал среди витрин с египетск
и-
ми, прескверно стилизованными, жуками, за саркофагом какого
-
то жреца по имени Нана. В
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

73

Музее Александра Третьего, тридцатая и тридцать третья залы, где свято хранились такие
академические никчемности,
как например картины Шишкова и Харламова,
-
какая
-
нибудь
«
Просека в бору
»

или
«
Голова цыганенка
»
: (точнее не помню),



отличались закутами за
высокими стеклянными шкалами с рисунками и оказывали нам подобие гостеприимства,



пока не ловил нас грубый инвалид
.

Постепенно из больших и знаменитых музеев мы переходили в маленькие, в Музей
Суворова, например, где, в герметической тишине одной из небольших комнат, полной
дряхлых доспехов и рваных шелковых знамен, восковые солдаты в ботфортах и зеленых
мундирах держ
али почетный караул над нашей безумной неосторожностью. Но куда бы мы
ни заходили, рано или поздно тот или другой седой сторож на замшевых подошвах пр
и-
сматривался к нам, что было нетрудно в этой глуши,



и приходилось опять переселяться
куда
-
нибудь, в Педа
гогический Музей, в Музей придворных карет, и наконец в крохотное
хранилище старинных географических карт,



и оттуда опять на улицу, в вертикально п
а-
дающий крупный снег Мира Искусства.

Под вечер мы часто скрывались в последний ряд одного из кинематографов

на
Невском,
«
Пикадилли
»

или
«
Паризиана
»
.

Фильмовая техника несомненно шла вперед. Уже тогда, в 1915
-
ом году, были попытки
усовершенствовать иллюзию внесением красок и звуков: морские волны, окрашенные в н
е-
здоровый синий цвет, бежали и разбивались об ультр
амариновую скалу, в которой я со
странным чувством узнавал Rocher de la Vierge (Скалу Пресвятой Девы (франц.)), Биарриц,
прибой моего международного детства, и пока как белье полоскалось это море в синьке,
специальная машина занималась звукоподражанием, из
давая шипенье, которое почему
-
то
никогда не могло остановиться одновременно с морской картиной, а всегда продолжалось
еще две
-
три секунды, когда уже мигала следующая: бодренькие похороны под дождем в
Париже или хилые оборванные военнопленные с подчеркнуто
нарядными нашими моло
д-
цами, захватившими их.

Довольно часто почему
-
то названием боевика служила целая цитата, вроде
«
Отцвели
уж давно хризантемы в саду
»

или
«
И сердцем как куклой играя, он сердце как куклу ра
з-
бил
»
, или еще
«
Не.подходите к ней с вопросами
»

(причем начиналось с того, что двое
слишком любознательных интеллигентов с накладными бородками вдруг вскакивали со
скамьи на бульваре, имени Достоевского скорее чем Блока, и, жестикулируя, теснили к
а-
кую
-
то испуганную даму, подходя к ней, значит, с вопроса
ми).

В те годы у звезд женского пола были низкие лобики, роскошные брови, размашисто
подведенные глаза. Одним из любимцев экрана был актер Мозжухин. Какое
-
то русское
фильмовое общество приобрело нарядный загородный дом с белыми колоннами (несколько
похожий

на дядин, что трогало меня), и эта усадьба появлялась во всех картинах этого о
б-
щества. По фотогеническому снегу " ней подъезжал на лихаче Мозжухин, в пальто с кар
а-
кулевым воротником шалью, в каракулевом колпаке, и устремлял светло
-
стальной взгляд из
темно
-
свинцовой глазницы на горящее окно, между тем как знаменитый желвачок играл у
него под тесной кожей скулы.

Когда прошли холода, мы много блуждали лунными вечерами по классическим п
у-
стыням Петербурга. На просторе дивной площади беззвучно возникали перед на
ми разные
зодческие призраки: я держусь лексикона, нравившегося мне тогда. Мы глядели вверх на
гладкий гранит столпов, отполированных когда
-
то рабами, их вновь полировала луна, и они,
медленно вращаясь над нами в полированной пустоте ночи, уплывали в вышин
у, чтобы там
подпереть таинственные округлости собора. Мы останавливались как бы на самом краю,



словно то была бездна, а не высота,
-
грозных каменных громад, и в лилипутовом благог
о-
вении закидывали головы, встречая на пути все новые видения,
-
десяток атл
антов и гиган
т-
скую урну у чугунной решетки, или тот столп, увенчанный черным ангелом, который в
лунном сиянии безнадежно пытался дотянуться до подножья пушкинской строки.

Позднее, в редкие минуты уныния, Тамара говорила, что наша любовь как
-
то не спр
а-
вилас
ь с той трудной петербургской порой и дала длинную тонкую трещину. В течение всех
тех месяцев я не переставал писать стихи к ней, для нее, о ней


по две
-
три
«
пьески
»

в н
е-
делю; в 1916
-
ом году я напечатал сборник и был поражен, когда она мне указала, что бо
л
ь-
шинство этих стихотворений


о разлуках и утратах, ибо странным образом начальные наши
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

74

встречи в лирических аллеях, в деревенской глуши, под шорох листьев и шуршанье дождя,
нам уже казались в ту беспризорную зиму невозвратным раем, а эта зима
-
изгнанием.

Спешу
добавить, что первая эта моя книжечка стихов была исключительно плохая, и никогда бы не
следовало ее издавать. Ее по заслугам немедленно растерзали те немногие рецензенты, к
о-
торые заметили ее. Директор Тенишевского Училища, В. В. Гиппиус, писавший (
под псе
в-
донимом Бестужев) стихи, мне тогда казавшиеся гениальными (да и теперь по спине прох
о-
дит трепет от некоторых запомнившихся строк в его удивительной поэме о сыне), принес
как
-
то экземпляр моего сборничка в класс и подробно его разнес при всеобщем, и
ли почти
всеобщем, смехе.

Был он большой хищник, этот рыжебородый огненный господин, в странно узком
двубортном жилете под всегда расстегнутым пиджаком, который как
-
то летал вокруг него,
когда он стремительно шел по рекреационной зале, засунув одну руку в
карман штанов и
подняв одно плечо. Его значительно более знаменитая, но менее талантливая, кузина Зин
а-
ида, встретившись на заседании Литературного Фонда с моим отцом, который был, кажется,
его председателем, сказала ему:
«
Пожалуйста, передайте вашему сыну,

что он никогда п
и-
сателем не будет
»
,



своего пророчества она потом лет тридцать не могла мне забыть. Некто
Л., журналист, человек хороший, нуждающийся и безграмотный, желая выразить свою бл
а-
годарность моему отцу за какое
-
то пособие, написал восторженную с
татью о моих дрянных
стишках, строк пятьсот, сочившихся приторными похвалами; отец успел перехватить ее и
воспрепятствовать ее напечатанию, и я живо помню, как мы читали писарским почерком
написанный манускрипт и производили звуки


смесь зубовного скрежет
а и тонкого стона,
которым у нас в семье полагалось частным образом реагировать на безвкусицу, неловкость,
пошлый промах. Эта история навсегда излечила меня от всякого интереса к единовременной
литературной славе и была вероятно причиной того почти патолог
ического равнодушия к
«
рецензиям
»
, дурным и хорошим, умным и глупым, которое в дальнейшем лишило меня
многих острых переживаний, свойственных, говорят, авторским натурам.

Из всех моих петербургских весен та весна 16
-
го года представляется мне самой яркой,
когда вспоминаю такие образы, как: золотисто
-
розовое лицо моей красивой, моей милой
Тамары в незнакомой мне большой белой шляпе среди зрителей футбольного состязания, во
время которого редкая удача сопровождала мое голкиперство; вкрадчивый ветер и первую
п
челу на первом одуванчике в двух шагах от сетки гола; гудение колоколов и темно
-
синюю
рябь свободной Невы; пеструю от конфетти слякоть Конно
-
Гвардейского Бульвара на
Вербной неделе, писк, хлопанье, американских жителей, поднимающихся и опускающихся в
сирен
евом спирту в стеклянных трубках, вроде как лифты в прозрачных, насквозь осв
е-
щенных небоскребах Нью
-
Йорка; бабочку
-
траурницу
-
ровесницу нашей любви,



вылете
в-
шую после зимовки и гревшую в луче апрельского солнца на спинке скамьи в Таврическом
Саду свои поц
арапанные черные крылья с выцветшим до белизны кантом; и какую
-
то во
л-
нующую зыбь в воздухе, опьянение, слабость, нестерпимое желание опять увидеть лес и
поле,



в такие дни даже Северянин казался поэтом. Тамара и я всю зиму мечтали об этом
возвращении, но
только в.конце мая, когда мы, т. е.

Набоковы, уже переехали в Выру, мать Тамары наконец поддалась на ее уговоры и
сняла опять дачку в наших краях, и при этом, помнится, было поставлено дочери одно
условие, которое та приняла с кроткой твердостью андерсенов
ской русалочки. И немедле
н-
но по ее приезде нас упоительно обволокло молодое лето, и вот


вижу ее, привставшую на
цыпочки, чтобы потянуть книзу ветку черемухи со сморщенными ягодами, и дерево и небо
и жизнь играют у нее в смеющемся взоре, и от ее веселых у
силий на жарком солнце ра
с-
плывается темное пятно по желтой чесуче платья под ее поднятой рукой. Мы забирались
очень далеко, в леса за Рождествено, в мшистую глубину бора, и купались в заветном з
а-
тоне, и клялись в вечной любви, и собирали кольцовские цветы
для венков, которые она. как
всякая русская русалочка, так хорошо умела сплетать, и в конце лета она вернулась в П
е-
тербург, чтобы поступить на службу (это и было условие, поставленное ей), а затем н
е-
сколько месяцев я не видел ее вовсе, будучи поглощен по д
ушевной нерасторопности и се
р-
дечной бездарности разнообразными похождениями, которыми, я считал, молодой
литератор должен заниматься для приобретения опыта. Эти переживания и осложнения, эти
женские тени и измены, и опять стихи, и нелады с легкими, и санат
ория в снегах, все это
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

75

сейчас, при восстановлении прошлого, мне не только ни к чему, но еще создает какое
-
то
смещение фокуса, и как ни тереблю винтов наставленной памяти, многое уже не могу ра
з-
личить и не знаю, например, как и где мы с Тамарой расстались.
Впрочем, для этого пому
т-
нения есть и другая причина: в разгар встреч мы слишком много играли на струнах разлуки.
В то последнее наше лето, как бы упражняясь в ней, мы расставались навеки после каждого
свидания, еженощно, на пепельной тропе или на старом мо
сту, со сложенными на нем т
е-
нями перил, между небесным месяцем и речным, я целовал ее теплые, мокрые веки и свежее
от дождя лицо, и, отойдя, тотчас возвращался, чтобы проститься с нею еще рве, а потом
долго взъезжал вверх, по крутой горе, к Выре, согнувшис
ь вдвое, вжимая педали в упругий,
чудовищно мокрый мрак, принимавший символическое значение какого
-
то ужаса и горя,
какой
-
то зловеще поднимавшейся силы, которую нельзя было растоптать.

С раздирающей душу угрюмой яркостью помню вечер в начале следующего лет
а,
1917
-
го года, при последних вспышках еще свободной, еще приемлемой России. После ц
е-
лой зимы необъяснимой разлуки, вдруг, в дачном поезде, я опять увидел Тамару, Всего н
е-
сколько минут, между двумя станциями, мы простояли с ней рядом в тамбуре грохочущего

вагона. Я был в состоянии никогда прежде не испытанного смятения; меня душила смесь
мучительной к ней любви, сожаления, удивления, стыда, и я нес фантастический вздор; она
же спокойно ела шоколад, аккуратно отламывая квадратные дольки толстой плитки и ра
с-
сказывала про контору, где работала. С одной стороны полотна, над синеватым болотом,
темный дым горящего торфа сливался с дотлевающими развалинами широкого оранжевого
заката. Интересно, мог ли бы я доказать ссылкой на где
-
нибудь напечатанное свидетельство,

что как раз в тот вечер Александр Блок отмечал в своем дневнике этот дым, эти краски.
Всем известно, какие закаты стояли знаменьями в том году над дымной Россией, и впосле
д-
ствии, в полуавтобиографической повести, я почувствовал себя вправе связать это с в
осп
о-
минанием о Тамаре; но тогда мне было не до того; никакая поэзия не могла украсить стр
а-
дание. Поезд на минуту остановился. Раздался простодушный свирест кузнечика,
-
и,
отвернувшись, Тамара опустила голову и сошла.по ступеням вагона в жасмином насыще
н-
ную

тьму,


3


В американском издании этой книги мне пришлось объяснить удивленному читателю,
что эра кровопролития, концентрационных лагерей и заложничества началась немедленно
после того, что Ленин и его помощники захватили власть. Зимой 1917
-
го года демокр
атия
еще верила, что можно предотвратить большевистскую диктатуру. Мой отец решил до п
о-
следней возможности оставаться в Петербурге. Семью же он отправил в еще жилой Крым.
Мы поехали двумя партиями; брат и я ехали отдельно от матери и трех младших детей. Мн
е
было восемнадцать лет. В ускоренном порядке, за месяц до формального срока, я сдал в
ы-
пускные экзамены и рассчитывал закончить образование в Англии, а затем организовать
энтомологическую экспедицию в горы Западного Китая: все было очень просто и правд
о-
под
обно, и, в общем, многое сбылось. Весьма длительная поездка в Симферополь началась в
довольно еще приличной атмосфере, вагон первого класса был жарко натоплен, лампы были
целы, в коридоре стояла и барабанила по стеклу актриса, и у меня была с собой целая к
ипа
беленьких книжечек стихов со всей гаммой тогдашних заглавий, т. е. от простецкого
«
Но
к-
тюрна
»

до изысканного
«
Пороша
»
. Где
-
то в середине России настроение испортилось: в п
о-
езд, включая наш спальный вагон, набились какие
-
то солдаты, возвращавшиеся с како
го
-
то
фронта восвояси. Мы с братом почему
-
то нашли забавным запереться в нашем купе и ник
о-
го не впускать. Продолжая натиск, несколько солдат влезли на крышу вагона и пытались, не
без некоторого успеха, употребить вентилятор нашего отделения в виде уборной.

Когда з
а-
мок двери не выдержал, Сергей, обладавший сценическими способностями, изобразил
симптомы тифа, и нас оставили в покое. На третье, что ли, утро, едва рассвело, я воспольз
о-
вался остановкой, чтобы выйти подышать свежим воздухом. Нелегко было пробират
ься по
коридору через руки, лица и ноги вповалку спящих людей. Белесый туман висел над пла
т-
формой безымянной станции. Мы находились где
-
то недалеко от Харькова. Я был, смешно
вспомнить, в котелке, в белых гетрах, и в руке держал трость из прадедовской колл
екции,



Вла
димир Набоков: «Другие берега»

76

трость светлого, прелестного, веснушчатого дерева, с круглым коралловый набалдашником
в золотой короносбразной оправе.

Признаюсь, что, будь я на месте одного из тех трагических бродяг в солдатской шин
е-
ли, я бы не удержался от соблазна схватить фра
нта, прогуливавшегося по платформе, и
уничтожить его. Только я собрался влезть обратно в вагон, как поезд дернулся, и от толчка
тросточка моя выскользнула из рук и упала под поплывший поезд. Особенно привязан к ней
я не был (через пять лет, в Берлине, я ее

по небрежности потерял), но на меня смотрели из
окон, и пыл молодого самолюбия заставил меня сделать то, на что сегодня бы никак не р
е-
шился. Я дал проползти вагону, третьему, четвертому, всему составу (русские поезда, как
известно, очень постепенно набира
ли скорость), и, когда наконец обнажились рельсы, по
д-
нял лежавшую между ними трость и бросился догонять уменьшавшиеся, как в кошмаре,
буфера. Крепкая пролетарская рука, следуя правилам сентиментальных романов наперекор
наитиям марксизма, помогла мне взобра
ться на площадку последнего вагона. Но если бы я
поезда не догнал или был бы нарочно выпущен из этих веселых объятий, правила жанра,
может быть, не были бы нарушены, ибо я оказался бы недалеко от Тамары, которая пер
е-
ехала на юг и жила на хуторе, в каких
-
ни
будь ста верстах от места моего глупого прикл
ю-
чения.


4


О ее местопребывании я неожиданно узнал через месяц после того, как мы осели в
Гаспре, около Кореиза. Крым показался мне совершенно чужой страной: все было не ру
с-
ское, запахи, звуки, потемкинская фл
ора в парках побережья, сладковатый дымок, разлитый
в воздухе татарских деревень, рев осла, крик муэдзина, его бирюзовая башенка на фоне
персикового неба; все это решительно напоминало Багдад,



и я немедленно окунулся в
пушкинские ориенталии. И вот, вижу
себя стоящим на кремнистой тропинке над белым как
мел руслом ручья, отдельные струйки которого прозрачными дрожащими полосками опл
е-
тали яйцеподобные камни, через которые они текли,



и держащим в руках письмо от Т
а-
мары. Я смотрел на крутой обрыв Яйлы, по с
амые скалы венца обросший каракулем тавр
и-
ческой сосны, на дубняк и магнолии между горой и морем; на вечернее перламутровое небо,
где с персидской яркостью горел лунный серп, и рядом звезда,



и вдруг, с неменьшей с
и-
лой, чем в последующие годы, я ощутил гор
ечь и вдохновение изгнания. Тут не только вл
и-
яли пушкинские элегии и привозные кипарисы, тут было настоящее; порукой этому было
подлинное письмо невымышленной Тамары, и с тех пор на несколько лет потеря родины
оставалась для меня равнозначной потере возлюб
ленной, пока писание, довольно, впрочем,
неудачной, книги (
«
Машенька
»
) не утолило томления.

Между тем жизнь семьи коренным образом изменилась. За исключением некоторых
драгоценностей, случайно захваченных и хитроумно схороненных в жестянках с туалетным
тальком, у нас не оставалось ничего. Но не это было, конечно, существенно.

Местное татарское пр
авительство смели новенькие советы, из Севастополя прибыли
опытные пулеметчики и палачи, и мы попали в самое скучное и унизительное положение, в
котором могут быть люди,



то положение, когда вокруг все время ходит идиотская пре
ж-
девременная смерть, оттого
что хозяйничают человекоподобные и обижаются, если им
что
-
нибудь не по ноздре. Тупая эта опасность плелась за нами до апреля 1918
-
го года. На
ялтинском молу, где Дама с собачкой потеряла когда
-
то лорнет, большевистские матросы
привязывали тяжести к ногам а
рестованных жителей и, поставив спиной к морю, расстр
е-
ливали их; год спустя водолаз докладывал, что на дне очутился в густой толпе стоящих
навытяжку мертвецов. Избежав всяческие опасности на севере, отец к тому времени прис
о-
единился к нам, и вероятно в кон
це концов до него бы добрались; какая
-
то странная атм
о-
сфера беспечности обволакивала жизнь. В своей Гаспре графиня Панина предоставила нам
отдельный домик через сад, а в большом жили ее мать и отчим, Иван Ильич Петрункевич,
старый друг и сподвижник моего о
тца. На террасе так недавно


всего каких
-
нибудь пятн
а-
дцать лет назад


сидели Толстой и Чехов. В некоторые ночи, когда особенно упорными
становились слухи о грабежах и расстрелах, отец, брат и я почему
-
то выходили караулить
сад.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

77

Однажды, в январе, что ли,

к нам подкралась разбойничьего вида фигура, которая ок
а-
залась нашим бывшим шофером Цыгановым: он не задумался проехать от самого Пете
р-
бурга на буфере, по всему пространству ледяной и звериной России, только для того, чтобы
доставить нам деньги, посланные
друзьями. Привез он и письма, пришедшие на наш пете
р-
бургский адрес (неистребимость почты всегда поражала меня), и среди них было то первое
письмо от Тамары, которое я читал под каплей звезды. Прожив у нас с месяц, Цыганов з
а-
явил, что крымская природа ему н
адоела, и отправился тем же способом на север, с бол
ь-
шим мешком за плечами, набитым различными предметами, которые мы бы с удовольств
и-
ем ему отдали, знай мы, что ему приглянулись все эти ночные сорочки, пикейные жилеты,
теннисные туфли, дорожные часы, утюг
, неуклюжий пресс для штанов, еще какая
-
то чепуха:
полный список мы получили от горничной, чьих бледных чар он, кажется, тоже не пощадил.
Любопытно, что сразу разгадав секрет туалетного талька, он уговорил мать перевести эти
кольца и жемчуга в более класси
ческое место, и сам вырыл для них в саду яму, где они ок
а-
зались в полной сохранности после его отъезда.

Розовый дымок цветущего миндаля уже оживлял прибрежные склоны, и я давно зан
и-
мался первыми бабочками, когда большевики исчезли и скромно появились немцы
. Они
кое
-
что подправили на виллах, откуда эвакуировались комиссары, и отбыли в свою очередь.
Их сменила добровольческая армия. Отец вошел министром юстиции в Крымское Краевое
Правительство и уехал в Симферополь, а мы переселились в Ливадию. Ялта ожила. Ка
к п
о-
чему
-
то водилось в те годы, немедленно возникли всякие театральные предприятия, начиная
с удручающе вульгарных кабаре и кончая киносъемками Хаджи
-
Мурата. Однажды, подн
и-
маясь на Ай
-
Петри в поисках местного подвида испанской сатириды, я встретился на гор
ной
тропе со странным всадником в черкеске. Его лицо было удивительным образом расписано
желтой краской, и он, не переставая, неуклюже и гневно, дергал поводья лошади, которая,
не обращая никакого внимания на всадника, спускалась по крутой тропе, с сосредо
точенным
выражением гостя, решившего по личным соображениям покинуть шумную вечеринку. В
несчастном Хаджи я узнал столь знакомого нам с Тамарой актера Мозжухина, которого л
о-
шадь уносила со съемки.
«
Держите проклятое животное
»
,
-
сказал он, увидев меня, но в

ту
же минуту, с хрустом и грохотом осыпи, поддельного Хаджи нагнало двое настоящих татар,
а я со своей рампеткой продолжал подниматься сквозь бор и буковый лес к зубчатым ск
а-
лам.

В течение всего лета я переписывался с Тамарой. Насколько прекраснее были ее

уд
и-
вительные письма витиеватых и банальных стишков, которые я когда
-
то ей посвящал; с к
а-
кой силой и яркостью воскрешала она северную деревню! Слова ее были бедны, слог был
обычным для восемнадцатилетней барышни, но интонация


интонация была исключ
и-
тельно
чистая и таинственным образом превращала ее мысли в особенную музыку.
«
Боже,
где оно
-
все это далекое, светлое, милое!
»

Вот этот звук дословно помню из одного ее пис
ь-
ма,



и никогда впоследствии не удалось мне лучше нее выразить тоску по прошлому.

Этим пись
мам ее, этим тогдашним мечтам о ней я обязан особому оттенку, 8 который
с тех пор окрасилась тоска по родине. Она впилась, эта тоска, в один небольшой уголок
земли, и оторвать ее можно только с жизнью. Ныне, если воображаю колтунную траву Яйлы
или Уральско
е ущелье, или солончаки за Аральским морем, я остаюсь столь же холоден в
патриотическом и ностальгическом смысле, как в отношении, скажем, полынной полосы
Невады или рододендронов Голубых Гор; но дайте мне, на любом материке, лес, поле и
воздух, напоминающ
ие Петербургскую губернию, и тогда душа вся перевертывается. Как
о-
во было бы в самом деле увидать опять Выру и Рождествено, мне трудно представить себе
несмотря на большой опыт. Часто думаю: вот, съезжу туда с подложным паспортом, под
фамильей Никербокер. Э
то можно было бы сделать.

Но вряд ли я когда
-
либо сделаю это. Слишком долго, праздно, слишком расточительно
я об этом мечтал. Я промотал мечту. Разглядываньем мучительных миниатюр, мелким
шрифтом, двойным светом, я безнадежно испортил себе внутреннее зрени
е.

Совершенно так же я истратился, когда в 1918
-
ом году мечтал, что к зиме, когда п
о-
кончу с энтомологическими прогулками, поступлю в Деникинскую армию и доберусь до
тамариного хуторка; но зима прошла
-
и я все еще собирался, а в марте Крым стал крошиться
под

напором красных, и началась эвакуация. На небольшом греческом судне
«
Надежда
»
, с
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

78

грузом сушеных фруктов возвращавшемся в Пирей, мы в начале апреля вышли из севаст
о-
польской бухты. Порт уже был захвачен большевиками, шла беспорядочная стрельба, ее
звук, пос
ледний звук России, стал замирать, но берег все еще вспыхивал, не то вечерним
солнцем в. стеклах, не то беззвучными отдаленными взрывами, и я старался сосредоточить
мысли на шахматной партии, которую играл с отцом (у одного из коней не хватало головы,
поке
рная фишка заменяла недостающую ладью), и я не знаю, что было потом с Тамарой.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ



1


Летом 1919
-
го года мы поселились в Лондоне. Отец и раньше бывал в Англии, а в
феврале 1916
-
го года приезжал туда с пятью другими видными деятелями печа
ти (среди них
были Алексей Толстой, Немирович
-
Данченко, Чуковский) по приглашению британского
правительства, желавшего показать им свою военную деятельность, которая недостаточно
оценивалась русским общественным мнением. Были обеды и речи. Во время аудиенц
ии у
Георга Пятого Чуковский, как многие русские преувеличивающий литературное значение
автора
«
Дориана Грея
»
, внезапно, на невероятном своем английском языке, стал добиваться
у короля, нравятся ли ему произведения


«
дзи воркс
»



Оскара Уайльда. Застенчив
ый и т
у-
поватый король, который Уайльда не читал, да и не понимал, какие слова Чуковский так
старательно и мучительно выговаривает, вежливо выслушал его и спросил на французском
языке, ненамного лучше английского языка собеседника, как ему нравится лондонск
ий т
у-
ман
-
"бруар"? Чуковский только понял, что король меняет разговор, и впоследствии с бол
ь-
шим торжеством приводил это как пример английского ханжества,
-
замалчивания гения п
и-
сателя из
-
за безнравственности его личной жизни.

Об этом и о других забавных недо
разумениях отец замечательно рассказывал за об
е-
денным столом, но в его книжке
«
Из воюющей Англии
»

(Петроград, 1916 г.) я нахожу мало
примеров его обычного юмора; он не был писателем, и я не слышу его голоса, например, в
описании посещения английских окопов

во Фландрии, где гостеприимство хозяев любезно
включило даже взрыв немецкого снаряда вблизи посетителей. Отчет этот сначала печатался
в
«
Речи
»
; в одной из статей отец рассказал, с несколько старосветским простодушием, о том,
как он подарил свое вечное пер
о Swan адмиралу Джеллико, который за завтраком занял его,
чтобы автографировать меню, и похвалил его плавность. Неуместное обнародование назв
а-
ния фирмы получило немедленный отклик в огромном газетном объявлении от фирмы
Mabie, Todd Со. Ltd., которая цитиро
вала отца и изображала его на рисунке предлагающим
ее изделие командиру флота под хаотическим небом морского сражения.

Но теперь, три года спустя, не было ни речей, ни банкетов, После года пребывания в
Лондоне отец с матерью и тремя младшими детьми перееха
л в Берлин (где до своей смерти
28
-
го марта 1922 года редактировал с И. В. Гессеном антисоветскую газету
«
Руль
»
), между
тем как брат мой и я поступили осенью 1919
-
го года в Кембриджский университет
-
он в
Christ's Collиge, а я в Trinity.


2


Помню мутный, м
окрый и мрачный октябрьский день, когда с неловким чувством, что
участвую в каком
-
то ряженье, я в первый раз надел тонкотканый иссиня
-
черный плащ сре
д-
невекового покроя и черный квадратный головной убор с кисточкой, чтобы представиться
Гаррисону, моему
«
тют
ору
»
, наставнику, следящему за успехами студента. Обойдя п
у-
стынный и туманный двор колледжа, я поднялся по указанной мне лестнице и постучал в
слегка приоткрытую массивную дверь. Далекий голос отрывисто пригласил войти. Я мин
о-
вал небольшую прихожую и попал

в просторный кабинет. Сумерки опередили меня; в к
а-
бинете не было света, кроме пышущего огня в большом камине, около которого сидела
темная фигура. Я подошел со словами
«
Моя фамилья
-
»

и вступил в чайные принадлежн
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

79

сти, стоявшие на ковре около низкого камы
шового кресла Гаррисона. С недовольным кр
я-
ком он наклонился с сиденья и зачерпнул с ковра в небрезгливую горсть, а затем шлепнул
обратно в чайник черное месиво чайных листьев. Так студенческий цикл моей жизни
начался с неловкости, и этим предопределилась д
линная серия неуклюжестей, ошибок и
всякого рода неудач и глупостей, включая романтические, которые преследовали меня в
продолжение трех
-
четырех последовавших лет.

Гаррисону показалась блестящей идея дать мне в сожители другого White Russian, так
что снача
ла я делил квартирку в Trinity Lane с несколько озадаченным соотечественником,
который все советовал мне, дабы восполнить непонятные пробелы в моем образовании, п
о-
читать
«
Протоколы Сионских мудрецов
»

да какую
-
то вторую книгу, попавшуюся ему в
жизни, кажетс
я
«
L'homme qui Assassina
»

(
«
Человек, который убил
»

(франц.)) Фаррера. В
конце года он, не выдержав первокурсных экзаменов, вынужден был согласно регламенту
покинуть Кембридж, и остальные два года я жил один. Апартаменты, которые я занимал,
поражали меня св
оим убожеством по сравнению с обстановкой моего русского детства,
ибо,



как теперь мне ясно,
-
я, метя в Англию, рассчитывал попасть не в какое
-
то неизвес
т-
ное продолжение юности, а назад, в красочное младенчество, которому именно Англия, ее
язык, книги и в
ещи придавали нарядность и сказочность. Вместо этого был просиженный,
пылью пахнущий диван, мещанские подушечки, тарелки на стене, раковины на камине, и, на
видном месте, ветхая пианола с грыжей, ужасные, истошные и трудные звуки которой
квартирная хозяйка

позволяла и даже просила выдавливать в любой день, кроме воскрес
е-
ний. То, что кто
-
то совершенно посторонний мог мне что
-
нибудь позволять или запрещать,
было мне настолько внове, что сначала я был уверен, что штрафы, которыми толстомордые
колледжевые швейц
ары в котелках грозили, скажем, за гулянье по мураве,



просто трад
и-
ционная шутка. Мимо моего окна шел к службам пятисотлетний переулочек, вдоль которого
серела глухая стена. В спальне не полагалось топить.

Из всех щелей дуло, постель была как глетчер, в к
увшине за ночь набирался лед, не
было ни ванны, ни даже проточной воды; приходилось поэтому по утрам совершать унылое
паломничество в ванное заведение при колледже, идти по моему переулочку среди тума
н-
ной стужи, в тонком халате поверх пижамы, с губкой в кл
еенчатом мешке под мышкой. Я
часто простужался, но ничто в мире не могло бы заставить меня носить те нательные ф
у-
файки, чуть ли не из медвежьей шерсти, которые англичане носили под сорочкой, после ч
е-
го поражали иностранца тем, что зимой гуляли без пальто.
Рядовой кембриджский студент
носил башмаки на резиновых подошвах, темно
-
серые фланелевые панталоны, бурый вяз
а-
ный жилет с рукавами (джемпер) и спортивный пиджак с хлястиком. Модники предпочит
а-
ли пиджак от хорошего костюма, ярко
-
желтый джемпер, бледно
-
серые

фланелевые штаны и
старые бальные туфли. Пора моих онегинских забот длилась недолго, но живо помню, как
было приятно открыть существование рубашек с пришитыми воротничками и необязател
ь-
ность подвязок. Не буду продолжать опись этих маскарадных впечатлений.

Настоящая и
с-
тория моего пребывания в английском университете есть история моих потуг удержать
Россию. У меня было чувство, что Кембридж и все его знаменитые особенности,



велич
е-
ственные ильмы, расписные окна, башенные часы с курантами, аркады, серо
-
розов
ые стены
в пиковых тузах плюща,



не имеют сами по себе никакого значения, существуя только для
того, чтобы обрамлять и подпирать мою невыносимую ностальгию. Я был в состоянии ч
е-
ловека, который, только что потеряв нетребовательную, нежно к нему относившуюс
я ст
а-
рую родственницу, вдруг понимает, что из
-
за какой
-
то лености души, усыпленной дурманом
житейского, он как
-
то никогда не удосужился узнать покойную по
-
настоящему и никогда не
высказал своей тогда мало осознанной любви, которую теперь уже ничем нельзя б
ыло ра
з-
решить и облегчить. Под бременем этой любви я сидел часами у камина, и слезы наверт
ы-
вались на глаза от напора чувств, от разымчивой банальности тлеющих углей, одиночества,
отдаленных курантов,
-
и мучила мысль о том, сколько я пропустил в России, ско
лько я бы
успел рассовать по всем карманам души и увезти с собой, кабы предвидел разлуку.

Некоторым моим Собратьям по изгнанию эти чувства были столь очевидны и знак
о-
мы, что заговорить о них даже в том приглушенном тоне, которого стараюсь придерживат
ь-
ся се
йчас, показалось бы лишним и неприличным. Когда же мне случалось беседовать о том
о сем с наиболее темными и реакционными из русских в Англии, я замечал, что патриотизм
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

80

и политика сводились у них к животной злобе, направленной против Керенского скорей, чем

Ленина, и зависевшей исключительно от материальных неудобств и потерь. Тут особенно
разговаривать было нечего; гораздо сложнее обстояло дело с теми английскими моими зн
а-
комыми, которые считались,



и которых я сам считал,
-
культурными, тонкими, человек
о-
лю
бивыми, либеральными людьми, но которые, несмотря на свою духовную изысканность,
начинали нести гнетущий вздор, как только речь заходила о России. Мне особенно вспом
и-
нается один студент, прошедший через войну и бывший года на четыре старше меня: он
называл

себя социалистом, писал стихи без рифм и был замечательным экспертом по (ск
а-
жем) египетской истории. Это был долговязый великан, с зачаточной лысиной и лошадиной
челюстью, и его медлительные и сложные манипуляции трубки раздражали собеседника, не
соглашав
шегося с ним, но в другое время пленяли своей комфортабельностью. Странно
вспомнить, я в те годы
«
спорил о политике
»
,
-
много и мучительно спорил с ним о России, в
которой он, конечно, никогда не был; горечь исчезала, как только он начинал говорить о
любимы
х наших английских поэтах; ныне он у себя на родине крупный ученый; назову его
Бомстон, как Руссо назвал своего дивного лорда.

Говорят, что в ленинскую пору сочувствие большевизму со стороны английских и
американских передовых кругов основано было на сообр
ажениях внутренней политики.
Мне кажется, что в значительной мере оно зависело от простого невежества. То немногое,
что мой Бомстон и его друзья знали о России, пришло на Запад из коммунистических му
т-
ных источников. Когда я допытывался у гуманнейшего Бомст
она, как же он оправдывает
презренный и мерзостный террор, установленный Лениным, пытки и расстрелы, и всякую
другую полоумную расправу,



Бомстон выбивал трубку о чугун очага, менял положение
громадных скрещенных ног и говорил, что не будь союзной блокады
, не было бы и террора.
Всех русских эмигрантов, всех врагов Советов от меньшевика до монархиста, он пресп
о-
койно сбивал в кучу
«
царистских элементов
»
, и что бы я ни кричал, полагал, что князь
Львов родственник государя, а Милюков бывший царский министр. Ем
у никогда не прих
о-
дило в голову, что если бы он и другие иностранные идеалисты были русскими в России, их
бы ленинский режим истребил немедленно. По его мнению, то, что он довольно жеманно
называл
«
некоторое единообразие политических убеждений
»

при большев
иках, было сле
д-
ствием
«
отсутствия всякой традиции свободомыслия
»

в России. Особенно меня раздражало
отношение Бомстона к самому Ильичу, который, как известно всякому образованному ру
с-
скому, был совершенный мещанин в своем отношении к искусству, знал Пушкин
а по Ча
й-
ковскому и Белинскому и
«
не одобрял модернистов
»
, причем под
«
модернистами
»

понимал
Луначарского и каких
-
то шумных итальянцев; но для Бомстона и его друзей, столь тонко
судивших о Донне и Хопкинсе, столь хорошо понимавших разные прелестные подробно
сти
в только что появившейся главе об искусе Леопольда Блума, наш убогий Ленин был чу
в-
ствительнейшим, проницательнейшим знатоком и поборником новейших течений в литер
а-
туре, и Бомстон только снисходительно улыбался, когда я, продолжая кричать, доказывал
ему
, что связь между передовым в политике и передовым в поэтике, связь чисто словесная
(чем, конечно, радостно пользовалась советская пропаганда), и что на самом деле, чем р
а-
дикальнее русский человек в своих политических взглядах, тем обыкновенно консервати
в-
н
ее он в художественных.

Я нашел способ расшевелить немножко невозмутимость Бомстона, только когда я стал
развивать ему мысль, что русскую историю можно рассматривать с двух точек зрения:
во
-
первых, как своеобразную эволюцию полиции (странно безличной и как

бы даже отвл
е-
ченной силы, иногда работающей в пустоте, иногда беспомощной, а иногда превосходящей
правительство в зверствах


и ныне достигшей такого расцвета); а во
-
вторых, как развитие
изумительной, вольнолюбивой культуры. Эти трюизмы встречались англий
скими интелл
и-
гентами с удивлением, досадой и насмешкой, между тем как молодые англичане ультрако
н-
сервативные (как например двое высокородных двоюродных братьев Бомстона) охотно
поддерживали меня, но делали это из таких грубо реакционных соображений и орудо
вали
такими простыми черносотенными понятиями, что мне было только неловко от их презре
н-
ной поддержки. Я кстати горжусь, что уже тогда, в моей туманной, но независимой юности,
разглядел признаки того, что с такой страшной очевидностью выяснилось ныне, когд
а п
о-
степенно образовался некий семейный круг, связывающий представителей всех наций: ж
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

81

виальных строителей империи на своих просеках среди джунглей; немецких мистиков и п
а-
лачей; матерых погромщиков из славян; жилистого американца
-
линчера; и, на продолжении

того же семейного круга, тех одинаковых, мордастых, довольно бледных и пухлых автом
а-
тов с широкими квадратными плечами, которых советская власть производит ныне в таком
изобилии после тридцати с лишним лет искусственного подбора.


3


Очень скоро я бросил политику и весь отдался литературе.

Из моего английского камина заполыхали на меня те червленые щиты и синие молнии,
которыми началась русская словесность.

Пушкин и Толстой, Тютчев и Гоголь встали по четырем углам моего мира. Я зачит
ы-
в
ался великолепной описательной прозой великих русских естествоиспытателей и путеш
е-
ственников, открывавших новых птиц и насекомых в Средней Азии. Однажды, на рыночной
площади посреди Кембриджа, я нашел на книжном лотке среди подержанных Гомеров и
Горациев Т
олковый Словарь Даля в четырех томах. Я приобрел его за полкроны и читал его,
по несколько страниц ежевечерне, отмечая прелестные слова и выражения:

«
ольял
»



будка на баржах (теперь уже поздно, никогда не пригодится). Страх забыть
или засорить единственно
е, что успел я выцарапать, довольно впрочем сильными когтями,
из России, стал прямо болезнью. Окруженный не то романтическими развалинами, не то
донкихотским нагромождением томов (тут был и Мельников
-
Печерский, и старые русские
журналы в мраморных переплет
ах), я мастерил и лакировал мертвые русские стихи, которые
вырастали и отвердевали, как блестящие опухоли, вокруг какого
-
нибудь словесного образа.
Как я ужаснулся бы, если бы тогда увидел, что сейчас вижу так ясно


стилистическую з
а-
висимость моих русских
построений от тех английских поэтов, от Марвелла до Хаусмана,
которыми был заражен самый воздух моего тогдашнего быта. Но Боже мой, как я работал
над своими ямбами, как пестовал их пеоны


и как радуюсь теперь, что так мало из своих
кембриджских стихов нап
ечатал. Внезапно, на туманном ноябрьском рассвете, я приходил в
себя и замечал, как тихо, как холодно. Тошнило от выкуренных двадцати турецких папирос.
И все же я долго еще не мог заставить себя перейти в спальню, боясь не только бессонницы,
сколько сердеч
ных перебоев да того редкого, хоть и пустого недуга, которому я всегда был
подвержен, anxietas tibiarum
-
когда ноги
«
тянет
»
, как у беременной женщины. В камине
что
-
то еще тлело под пеплом: зловещий закат сквозь лишай бора;
-
и, подкинув еще угля, я
устраивал
тягу, затянув пасть камина сверху донизу двойным листом лондонского
«
Тай
м-
са
»
. Начиналось приятное гудение за бумагой, тугой, как барабанная шкура, и прекрасной,
как пергамент на свет. Гуд превращался в гул, а там и в могучий рев, оранжево
-
темное пя
т-
но появ
лялось посредине страницы, оно вдруг взрывалось пламенем, и огромный горящий
лист с фырчащим шумом освобожденного феникса улетал в трубу к звездам.

Приходилось платить несколько шиллингов штрафа, если властям доносили об этой
жар
-
птице.

Литературная братья
, Бомстон и его несколько упадочный кружок, и какие
-
то молодые
люди, пишущие триолеты, весьма сочувствовали моим ночным трудам, но зато не одобряли
множества других моих интересов, как например: энтомология, местные красавицы и спорт.
Я особенно увлекался
футболом, тем, что называли футболом в России и старой Англии, а в
Америке называют соккер. Как иной рождается гусаром, так я родился голкипером. В Ро
с-
сии и вообще на континенте, особенно в Италии и в Испании, доблестное искусство вратаря
искони окружено о
реолом особого романтизма. В его одинокости и независимости есть
что
-
то байроническое. На знаменитого голкипера, идущего по улице, глазеют дети и д
е-
вушки. Он соперничает с матадором и с гонщиком в загадочном обаянии. Он носит со
б-
ственную форму; его вольног
о образца свитер, фуражка, толстозабинтованные колени, пе
р-
чатки, торчащие из заднего кармана трусиков, резко отделяют его от десяти остальных
одинаково
-
полосатых членов команды. Он белая ворона, он железная маска, он последний
защитник. Во время матча фото
графы поблизости гола, благоговейно преклонив одно кол
е-
но, снимают его, когда он ласточкой ныряет, чтобы концами пальцев чудом задеть и пар
и-
ровать молниеносный удар
«
шут
»

в угол, или когда, чтобы обнять мяч, он бросается головой
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

82

вперед под яростные ноги на
падающих,



и каким ревом исходит стадион, когда герой ост
а-
ется лежать ничком на земле перед своим незапятнанным голом.

Увы, в Англии, на родине футбола, некоторая угрюмость, сопряженная со всяким
спортом, национальный страх перед показным блеском и слишко
м большое внимание к с
о-
лидной сыгранности всей команды мало поощряли причудливые стороны голкиперского
искусства. По крайней мере, этими соображениями я старался объяснить мое, не столь
удачное, как мечталось, участие в университетском футболе. Мне не везл
о,



а кроме того,
мне все совали в обременительный пример моего предшественника и соотечественника Х
о-
мякова, действительно изумительного вратаря,



вроде того, как чеховского Григоряна кр
и-
тики донимали ссылками на Тургенева. О, разумеется, были блистатель
ные бодрые дни на
футбольном поле, запах земли и травы, волнение важного состязания,



и вот, вырывается и
близится знаменитый форвард противника, и ведет новый желтый мяч, и вот, с пушечной
силой бьет по моему голу,



и жужжит в пальцах огонь от отклоненн
ого удара. Но были и
другие, более памятные, более эзотерические дни, под тяжелыми зимними небесами, когда
пространство перед моими воротами представляло собой сплошную жижу черной грязи, и
мяч был точно обмазан салом, и болела голова после бессонной ночи,

посвященной соста
в-
лению стихов, погибших к утру. Изменял глазомер,



и пропустив второй гол, я с чувством,
что жизнь вздор, вынимал мяч из задней сетки. Затем наша сторона начинала напирать, игра
переходила на другой конец поля. Накрапывал нудный дождь, п
ереставал, как в
«
Скупом
рыцаре
»
, и шел опять. С какой
-
то воркующей нежностью кричали галки, возясь в безлис
т-
венном ильме. Собирался туман. Игра сводилась к неясному мельканью силуэтов у едва
зримых ворот противника. Далекие невнятные звуки пинков, свисток
, опять мутное мельк
а-
ние


все это никак не относилось ко мне. Сложив руки на груди и прислонившись к левой
штанге ворот, я позволял себе роскошь закрыть глаза, и в таком положении слушал плотный
стук сердца, и ощущал слепую морось на лице, и слышал звуки
все еще далекой игры, и д
у-
мал о себе, как об экзотическом существе, переодетом английским футболистом п сочин
я-
ющем стихи на никому неизвестном наречии, о заморской стране. Неудивительно, что т
о-
варищи мои по команде не очень меня жаловали, Но странно: что
-
т
о было такое в
Кембридже


Не футбол, не крики газетчиков в сгущающейся темноте, не крепкий чай с
розовыми и зелеными пирожными,



словом, не преходящая мода и не чувствам доступные
подробности, а тонкая сущность, которую я теперь бы определил, как приволье

времени и
простор веков. На что ни посмотришь кругом, ничто не было стеснено или занавешено по
отношению к стихии времени; напротив, всюду зияли отверстия в его сизую стихию, так что
мысль привыкала работать в особенно чистой и вольной среде. Из
-
за того,
что в физическом
пространстве это было не так, т. е. тело стесняли узкий переулок, стенами заставленный г
а-
зон, темные прохлады и арки, душа особенно живо воспринимала свободные дали времени и
веков.

У меня не было ни малейшего интереса к истории Кембриджа
или Англии, и я был
уверен, что Кембридж никак не действует на мою душу; однако именно Кембридж снабжал
меня и мое русское раздумье не только рамой, но и ритмом. На независимого юношу среда
только тогда влияет, когда в нем уже заложена восприимчивая частиц
а; такой частицей б
ы-
ло во мне все то английское, чем питалось мое детство. Мне впервые стало это ясно в п
о-
следнюю мою кембриджскую весну, когда я почувствовал себя в таком же естественном
соприкосновении с непосредственной средой, в каком я был с моим русс
ким прошлым, и
этого состояния гармонии я достиг в ту минуту, когда то, чем я только и занимался три года,
кропотливая реставрация моей может быть искусственной, но восхитительной России, была
наконец закончена, т. с. я уже знал, что закрепил ее в душе нав
сегда.

Один из немногих
«
утилитарных
»

грехов на моей совести это то, что я употребил
(очень правда небольшую) долю этого драгоценного материала для легкой и успешной сд
а-
чи экзаменов.

Едва ли не самым замысловатым вопросом было предложение описать сад Плюшк
и-
на,



тот сад, который Гоголь так живописно завалил всем, что набрал из мастерских ру
с-
ских художников в Риме.


4

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

83


Не стыжусь нежности, с которой вспоминаю задумчивое движение по кембриджской
узкой и излучистой реке, сладостный гавайский вой граммофонов,
плывших сквозь тень и
свет, и ленивую руку той или другой Виолетты, вращавшей свой цветной парасоль, отк
и-
нувшись на подушки своеобразной гондолы, которую я неспешно подвигал при помощи
шеста. Белые и розовые каштаны были в полном цвету: их громады толпилис
ь по берегам,
вытесняя небо из реки, и особое сочетание их листьев и конусообразных соцветий соста
в-
ляло картину, как бы вытканную en escalier (лесенкой (франц.)
)
.. Теплый воздух пропитан
был до странности крымскими запахами, чуть ли не мушмулой. Три арки
каменного, вен
е-
цианского вида мостика, перекинутого через узкую речку, образовали в соединении со св
о-
ими отражениями в воде три волшебных овала, и в свою очередь вода наводила перелив
а-
ющийся отсвет на внутреннюю сторону свода, под который скользила моя гон
дола. Порою
лепесток, роняемый цветущим деревом, медленно падал, и со странным чувством, что,
наперекор жрецам, подсматриваешь нечто такое, чего ни богомольцу, ни туристу видеть не
следует, я старался схватить взглядом отражение этого лепестка, которое зна
чительно
быстрее, чем он падал, поднималось к нему навстречу; и было страшно, что фокус не вы
й-
дет, что благословленное жрецами масло не загорится, что отражение промахнется, и леп
е-
сток без него поплывет по течению; но всякий раз очарованное соединение удав
алось,



с
точностью слов поэта, которые встречают на полпути его или читательское воспоминание.


5


Вновь посетив Англию после семнадцатилетнего перерыва, я допустил грубую оши
б-
ку, а именно отправился в Кембридж не в тихо сияющий майский день, а под ледя
ным фе
в-
ральским дождем, который всего лишь напомнил мне мою старую тоску по родине.

Милорд Бомстон, теперь профессор Бомстон, с рассеянным видом повел меня завтр
а-
кать в ресторан, который я хорошо знал и который должен был бы обдать меня воспомин
а-
ниями, но
переменилась вся обстановка, даже потолок перекрасили, и окно в памяти не о
т-
ворилось. Бомстон бросил курить. Его черты смягчились, его мысли полиняли. В этот день
его занимало какое
-
то совершенно постороннее обстоятельство (что
-
то насчет его незаму
ж-
ней сес
тры, жившей у него в экономках,



она кажется заболела, и ее должны были опер
и-
ровать в этот день), и, как бывает у однодумов, эта побочная забота явно мешала ему хор
о-
шенько сосредоточиться на том очень важном и спешном деле, в котором я так надеялся на
его

совет. Мебель была другая, форма у продавщиц была другая, без тех фиолетовых бантов
в волосах, и ни одна из них не была и наполовину столь привлекательна, как та, в пыльном
луче прошлого, которую я так живо помнил. Разговор разваливался, и Бомстон уцепилс
я за
политику. Дело было уже в конце тридцатых годов, и бывшие попутчики из эстетов теперь
поносили Сталина (перед которым, впрочем, им еще предстояло умилиться в пору Второй
мировой войны). В свое время, в начале двадцатых годов, Бомстон, по невежеству св
оему,
принимал собственный восторженный идеализм за нечто романтическое и гуманное в ме
р-
зостном ленинском режиме. Теперь, в не менее мерзостное царствование Сталина, он опять
ошибался, ибо принимал количественное расширение своих знаний за какую
-
то качеств
е
н-
ную перемену к худшему в эволюции советской власти. Гром
«
чисток
»
, который ударил в
«
старых большевиков
»
, героев его юности, потряс Бомстона до глубины души, чего в мол
о-
дости, во дни Ленина, не могли сделать с ним никакие стоны из Соловков и с Лубянки. С

ужасом и отвращением он теперь произносил имена Ежова и Ягоды, но совершенно не
помнил их предшественников, Урицкого и Дзержинского. Между тем как время исправило
его взгляд на текущие советские дела, ему не приходило в голову пересмотреть и может
быть ос
удить восторженные и невежественные предубеждения его юности: оглядываясь на
короткую ленинскую эру, он все видел в ней нечто вроде quinquennium Neronis (Нероно
в-
ское пятилетие (лат.)
)
.

Бомстон посмотрел на часы, и я посмотрел на часы тоже, и мы расстались
, и я пошел
бродить под дождем по городу, а затем посетил знаменитый парк моего бывшего колледжа,
и в черных ильмах нашел знакомых галок, а в дымчато
-
бисерной траве
-
первые крокусы,
словно крашенные посредством пасхальной химии.

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

84

Снова гуляя под этими столь

воспетыми деревьями, я тщетно пытался достичь по о
т-
ношению к своим студенческим годам того же пронзительного и трепетного чувства пр
о-
шлого, которое тогда, в те годы, я испытывал к своему отрочеству.

Ненастный день сузился до бледно
-
желтой полоски на сером

западе, когда, решив п
е-
ред отъездом посетить моего старого тютора Гаррисона, я направился через знакомый двор,
где в тумане проходили призраки в черных плащах. Я поднялся по знакомой лестнице,
узнавая подробности, которых не вспоминал семнадцать лет, и ав
томатически постучал в
знакомую дверь.

Только тут я подумал, что напрасно я не узнал у Бомстона, не умер ли Гаррисон,



но
он не умер, на мой стук отозвался издалека знакомый голос.
«
Не знаю, помните ли вы м
е-
ня
»
,



начал я, идя через кабинет к тому месту,
где он сидел у камина.
«
Кто же вы?
-
произнес он, медленно поворачиваясь в своем низком кресле.
-
Я как будто не совсем
…»
.
Тут, с отвратительным треском и хрустом, я вступил в поднос с чайной посудой, стоявшей
на ковре у его кресла.
«
Да, конечно,
-
сказал Гар
рисон,



конечно, я вас помню
»
.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ



1


Спираль
-
одухотворение круга. В ней, разомкнувшись и высвободившись из плоскости,
круг перестает быть порочным.

Пришло мне это в голову в гимназические годы, и тогда же я придумал, что бывшая
столь популярной в России гегелевская триада в сущности выражает всего лишь природную
спиральность вещей в отношении ко времени. Завой следуют один за другим, и каждый
синтез п
редставляет собой тезис следующей тройственной серии. Возьмем простейшую
спираль, т. е. такую, которая состоит из трех загибов или дуг. Назовем тезисом первую дугу,
с которой известный Яремич, который заставлял меня посмелее и дуга покрупнее, которая
проти
вополагается первой, продолжая ее; синтезом же будет та, еще более крупная, дуга,
которая продолжает предыдущую, заворачиваясь вдоль наружной стороны первого загиба.

Цветная спираль в стеклянном шарике


вот модель моей жизни. Дуга тезиса


это мой
двадцат
илетний русский период (1899
-
1919). Антитезисом служит пора эмиграции
(1919
-
1940), проведенная в Западной Европе. Те четырнадцать лет (1940
-
1954), которые я
провел уже на новой моей родине, намечают как будто начавшийся синтез. Позвольте мне
заняться антит
езисом. Оглядываясь на эти годы вольного зарубежья, я вижу себя и тысячи
других русских людей ведущими несколько странную, но не лишенную приятности жизнь в
вещественной нищете и духовной неге, среди не играющих ровно никакой роли призрачных
иностранцев, в

чьих городах нам, изгнанникам, доводилось физически существовать. Т
у-
земцы эти были как прозрачные, плоские фигуры из целлофана, и хотя мы пользовались их
постройками, изобретениями, огородами, виноградниками, местами увеселения и т. д.,
между ними и нами
не было и подобия тех человеческих отношений, которые у больши
н-
ства эмигрантов были между собой. Но увы, призрачные нации, сквозь которые мы и ру
с-
ские музы беспечно скользили, вдруг отвратительно содрогались и отвердевали; студень
превращался в бетон и ясн
о показывал нам, кто собственно бесплотный пленник и кто
жирный хан. Наша безнадежная физическая зависимость от того или другого государства
становилась особенно очевидной, когда приходилось добывать или продлевать к
а-
кую
-
нибудь дурацкую визу, какую
-
нибудь
шутовскую карт д'идантите (Удостоверение ли
ч-
ности (франц. carte d identitй)), ибо тогда немедленно жадный бюрократический ад норовил
засосать просителя, и он изнывал и чах, пока пухли его досье на полках у всяких консулов и
полицейских чиновников. Бледно
-
з
еленый несчастный нансенский паспорт был хуже во
л-
чьего билета; переезд из одной страны в другую был сопряжен с фантастическими затру
д-
нениями и задержками. Английские, немецкие, французские власти где
-
то, в мутной гл
у-
бине своих гланд, хранили интересную иде
йку, что, как бы дескать плоха ни была исходная
страна (в данном случае, советская Россия), всякий беглец из своей страны должен априори
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

85

считаться презренным и подозрительным, ибо он существует вне какой
-
либо национальной
администрации. Не все русские эмиг
ранты, конечно, кротко соглашались быть изгоями и
привидениями. Некоторым из нас сладко вспоминать, как мы осаживали или обманывали
всяких высших чиновников, гнусных крыс, в разных министерствах, префектурах и пол
и-
цейпрезидиумах.


2


Американские мои друз
ья явно не верят мне, когда я рассказываю, что за пятнадцать
лет жизни в Германии я не познакомился близко ни с одним немцем, не прочел ни одной
немецкой газеты или книги и никогда не чувствовал ни малейшего неудобства от незнания
немецкого языка. Перебира
я в памяти мои очень немногие и совершенно случайные встречи
с берлинскими туземцами, я выделил в английской версии этих заметок немецкого студента,
которому я кажется исправлял какие
-
то письма, посылавшиеся им кузине в Америку. Это
был тихий, приличный, б
лагополучный молодой человек в очках, изучавший гуманитарные
науки в университете. Кто только ни измывался в Эпоху Разума над собирателями бабочек


тут и Лабрюйер в шестом издании (1691) своих
«
Характеров
»
, презрительно отмечающий,
что иной модник любит н
асекомых и рыдает над умершей гусеницей, тут и пудреные а
н-
гличане Гей и Поп, небрежно упоминающие в стихах о глуповатых философах, доводящих
науку до абсурда тем, что гоняются за красивыми насекомыми, которых столь ценят люб
о-
знательные немцы. И вот интерес
но, что бы сказали эти моралисты о коньке молодого немца
моего улова в 1930
-
ом году: он коллекционировал фотографические снимки казней. Уже
при второй встрече он показал мне купленную им серию (
«
Einbischen retouchiert
»

(
«
Немножко отретушировано
»

(нем.).
)
,

-
грустно сказал он, наморщив веснушчатый нос),
изображавшую разные моменты заурядной декапитации в Китае; он с большим знанием д
е-
ла указывал на красоту роковой сабли и на прекрасную атмосферу той полной кооперати
в-
ности между палачом и пациентом, которая,
на очень ясном снимке, заканчивалась феном
е-
нальным гейзером дымчато
-
серой крови. Небольшое состояние позволяло молодому
собирателю довольно много разъезжать. Он жаловался, впрочем, что ему не везет. На Ба
л-
канах он присутствовал при двух
-
трех посредственных

повешениях, а на Бульваре Араго в
пленительном Париже на широко рекламированной, но оказавшейся весьма убогой и мех
а-
нической
«
гильотинаде
»

(как он выражался, думая, что это по
-
французски); как
-
то всегда
так выходило, что ему было плохо видно, пропадали де
тали, и не удавалось ничего инт
е-
ресного снять дорогим аппаратиком, спрятанным в рукаве макинтоша. Несмотря на сил
ь-
нейшую простуду, он недавно ездил в Регенсбург, где казнь совершалась по старинке, при
помощи топора; он ожидал многого от этого зрелища, но,
к величайшему разочарованию,
осужденному по
-
видимому дали наркотическое средство, вследствие чего дурень едва ре
а-
гировал, только вяло шлепался об землю, борясь с неловкими, падающими на него, помо
щ-
никами палача. Дитрих, так звали молодого любителя, надеялс
я когда
-
нибудь попасть в
Америку, чтобы посмотреть электро
-
куцию, и, мечтательно хмурясь, спрашивал себя,
неужели правда, что во время этой операции сенсационные облачки дыма выходят из пр
и-
родных отверстий содрогающегося тела. При третьей и к сожалению пос
ледней встрече
(сколько еще было штрихов в этом Дитрихе, которые мне хотелось добрать и сохранить для
писательских нужд!) он, не сердясь
-
хотя было на что сердиться,
-
а напротив, с кроткой п
е-
чалью, рассказал, что недавно провел целую ночь, терпеливо наблюда
я за приятелем, кот
о-
рый решил покончить с собой и после некоторых уговоров согласился проделать это в пр
и-
сутствии Дитриха, но увы, приятель оказался бесчестным обманщиком и, вместо того,
чтобы выстрелить себе в рот, как было обещано, грубо напился и к утру

был в самом наглом
настроении


хохотал и брился. Я давно потерял из виду милого Дитриха, но вполне ясно
представляю себе выражение совершенного удовлетворения и облегчения
(
«…
наконец
-
то..,
»
) в его светлых форелевых глазах, когда он нынче, в гемютном (Уют
ном
(от нем. gemьtlich)) немецком городке, избежавшем бомбежки, в кругу других ветеранов
гитлеровских походов и опытов, демонстрирует друзьям, которые с гоготом добродушного
восхищения (
«
Дизер Дитрих!
»
) бьют себя ладонью по ляжке, те абсолютно вундербар (
Ч
у-
десные (нем. wunderbar).) фотографии, которые так неожиданно, и дешево, ему за те годы
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

86

посчастливилось снять.


3


Почти все, что могу сказать о берлинской поре моей жизни (1922
-
1937), издержано
мной в романах и рассказах, которые я тогда же писал. Снача
ла эмигрантских гонораров не
могло хватать на жизнь. Я усердно давал уроки английского и французского, а также и те
н-
ниса. Много переводил
-
начиная с
«
Alice in Wonderland
»

(
«
Алиса в Стране чудес
»

(англ.).)
(за русскую версию которой получил пять долларов) и
кончая всем, чем угодно, вплоть до
коммерческих описаний каких
-
то кранов.

Однажды, в двадцатых годах, я составил для
«
Руля
»

новинку
-
шараду, вроде тех, к
о-
торые появлялись в лондонских газетах,



и тогда
-
то я и придумал новое слово
«
крестосл
о-
вица
»
, столь кр
епко вошедшее в обиход.

О
«
Руле
»

вспоминаю с большой благодарностью. Иосиф Владимирович Гессен был
моим первым читателем. Задолго до того. как в его же издательстве стали выходить мои
книги, он с отеческим попустительством мне давал питать
«
Руль
»

незрелыми

стихами. С
и-
нева берлинских сумерек, шатер углового каштана, легкое головокружение, бедность,
влюбленность, мандариновый оттенок преждевременной световой рекламы и животная то
с-
ка по еще свежей России,



все это в ямбическом виде волоклось в редакторский ка
бинет,
где И. В. близко подносил лист к лицу.

Уже к концу двадцатых годов стали приносить приличные деньги переводные права
моих книг, и в 1929
-
ом году мы с тобой поехали ловить бабочек в Пиренеях, В конце три
д-
цатых годов мы и вовсе покинули Германию, а до

того, в течение нескольких лет, я навещал
Париж для публичных чтений и тогда обычно стоял у Ильи Исидоровича Фондаминского.
Политические и религиозные его интересы мне были чужды, нрав и навыки были у нас с
о-
вершенно различные, мою литературу он больше при
нимал на веру,



и все это не имело
никакого значения. Попав в сияние этого человечнейшего человека, всякий проникался к
нему редкой нежностью и уважением. Одно время я жил у него в маленьком будуаре рядом
со столовой, где часто происходили по вечерам собр
ания, на которые хозяин благоразумно
меня не пускал.

Замешкав с уходом, я иногда невольно попадал в положение пленного подслушиват
е-
ля; помнится, однажды двое литераторов, спозаранку явившихся в эту соседнюю столовую,
заговорили обо мне.
«
Что, были вчера на

вечере Сирина?
»
.
«
Был
»
.
«
Ну, как?
»
.

«
Да так, знаете
-
»
. Диалог к сожалению прервал третий гость, вошедший с приве
т-
ствием:
«
Вонжу р, мсье
-
дам
»
: почему
-
то выражения, свойственные французским почталь
о-
нам, казались нашим поэтам тонкостями парижского стиля. Рус
ских литераторов набралось
за границей чрезвычайно много, и я знавал среди них людей бескорыстных и героических.
Но были в Париже и особые группы, и там не все могли сойти за Алеш Карамазовых.

Даровитый, но безответственный глава одной такой группировки со
вмещал лирику и
расчет, интуицию и невежество, бледную немочь искусственных катакомб и роскошную
античную томность. В этом мирке, где царили грусть и гнильца, от поэзии требовалось,
чтобы она была чем
-
то соборным, круговым, каким
-
то коллективом тлеющих лир
иков, о
б-
щим местом с наружным видом плеяды,



и меня туда не тянуло. Кроме беллетристики и
стихов, я писал одно время посредственные критические заметки,



кстати хочу тут пок
а-
яться, что слишком придрался к ученическим недостаткам Поплавского и недооценил
его
обаятельных достоинств. С писателями я видался мало. Однажды с Цветаевой совершил
странную лирическую прогулку, в 1923
-
ем году, что ли, при сильном весеннем ветре, по
каким
-
то парижским холмам. В тридцатых годах помню Куприна, под дождем и желтыми
лист
ьями поднимающего издали в виде приветствия бутылку красного вина.

Ремизова, необыкновенной наружностью напоминавшего мне шахматную ладью после
несвоевременной рокировки, я почему
-
то встречал только во французских кругах, на ску
ч-
нейших сборищах Nouvelle Re
vue Franзaise, и раз Paulhan зазвал его и меня на загородную
дачу какого
-
то мецената, одного из тех несчастных дойных господ, которые, Чтоб печатат
ь-
ся, должны платить да платить.

Душевную приязнь, чувство душевного удобства возбуждали во мне очень немногие

Вла
димир Набоков: «Другие берега»

87

из моих собратьев. Проницательный ум и милая сдержанность Алданова были всегда для
меня полны очарования. Я хорошо знал Айхенвальда, человека мягкой души и твердых
правил, которого я уважал, как критика, терзавшего Брюсовых и Горьких в прошлом. Я
очень со
шелся с Ходасевичем, поэтический гений которого еще не понят по
-
настоящему.
Презирая славу и со страшной силой обрушиваясь на продажность, пошлость и подлость, он
нажил себе немало влиятельных врагов. Вижу его так отчетливо, сидящим со скрещенными
худыми н
огами у стола и вправляющим длинными пальцами половинку
«
Зеленого Капор
а-
ля
»

в мундштук.

Книги Бунина я любил в отрочестве, а позже предпочитал его удивительные струящ
и-
еся стихи той парчовой прозе, которой он был знаменит. Когда я с ним познакомился в эм
и-
гр
ации, он только что получил Нобелевскую премию. Его болезненно занимали текучесть
времени, старость, смерть,



и он с удовольствием отметил, что держится прямее меня, хотя
на тридцать лет старше.

Помнится, он пригласил меня в какой
-
то


вероятно дорогой и
хороший


ресторан для
задушевной беседы. К сожалению, я не терплю ресторанов, водочки, закусочек, музычки


и
задушевных бесед. Бунин был озадачен моим равнодушием к рябчику и раздражен моим
отказом распахнуть душу. К концу обеда нам уже было невыносимо с
кучно друг с другом.
«
Вы умрете в страшных мучениях и совершенном одиночестве
»
,



сказал он мне, когда мы
направились к вешалкам. Худенькая девушка в черном, найдя наши тяжелые пальто, пала, с
ними в объятьях, на низкий прилавок. Я хотел помочь стройному с
тарику надеть пальто, но
он остановил меня движением ладони. Продолжая учтиво бороться


он теперь старался
помочь мне,



мы медленно выплыли в бледную пасмурность зимнего дня. Мой спутник
собрался было застегнуть воротник, как вдруг его лицо перекосилось
выражением нед
о-
умения и досады. Общими усилиями мы вытащили мой длинный шерстяной шарф, который
девица засунула в рукав его пальто. Шарф выходил очень постепенно, это было какое
-
то
разматывание мумии, и мы тихо вращались друг вокруг друга. Закончив эту еги
петскую
операцию, мы молча продолжали путь до угла, где простились. В дальнейшем мы встреч
а-
лись на людях довольно часто, и почему
-
то завелся между нами какой
-
то удруча
ю-
ще
-
шутливый тон,



и в общем до искусства мы с ним никогда и не договорились, а теперь
п
оздно, и герой выходит в очередной сад, и полыхают зарницы, а потом он едет на станцию,
и звезды грозно и дивно горят на гробовом бархате, и чем
-
то горьковатым пахнет с полей, и
в бесконечно отзывчивом отдалении нашей молодости опевают ночь петухи.


4


В продолжение двадцати лет эмигрантской жизни в Европе я посвящал чудовищное
количество времени составлению шахматных задач. Это сложное, восхитительное и ни
к-
чемное искусство стоит особняком: с обыкновенной игрой, с борьбой на доске, оно связано
только в т
ом смысле, как скажем одинаковыми свойствами шара пользуется и жонглер,
чтобы выработать в воздухе свой хрупкий художественный космос, и теннисист, чтобы как
можно скорее и основательнее разгромить противника. Характерно, что шахматные игроки


равно прост
ые любители и гроссмейстеры
-
мало интересуются этими изящными и пр
и-
чудливыми головоломками и, хотя чувствуют прелесть хитрой задачи, совершенно несп
о-
собны задачу сочинить.

Для этого сочинительства нужен не только изощренный технический опыт, но и вдо
х-
новен
ие, и вдохновение это принадлежит к какому
-
то сборному, музыкал
ь-
но
-
математически
-
поэтическому типу. Бывало, в течение мирного дня, промеж двух пустых
дел, в кильватере случайно проплывшей мысли, внезапно, без всякого предупреждения, я
чувствовал приятное с
одрогание в мозгу, где намечался зачаток шахматной композиции,
обещавшей мне ночь труда и отрады.

Внезапный проблеск мог относиться, например, к новому способу слить в стратегич
е-
скую схему такую
-
то засаду с такой
-
то защитой: или же перед глазами на миг поя
влялось в
стилизованном, и потому неполном, виде, расположение фигур, которое должно было в
ы-
разить труднейшую тему, до того казавшуюся невоплотимой. Но чаще всего это было пр
о-
сто движение в тумане, маневр привидений, быстрая пантомима, и в ней участвовали
не
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

88

резные фигуры, а бесплотные силовые единицы, которые, вибрируя, входили в оригинал
ь-
ные столкновения и союзы.

Ощущение было, повторяю, очень сладостное, и единственное мое возражение против
шахматных композиций


это то, что я ради них загубил столько ча
сов, которые тогда, в мои
наиболее плодотворные, кипучие годы, я беспечно отнимал у писательства.

Знатоки различают несколько школ задачного искусства: англо
-
американская сочетает
чистоту конструкции с ослепительным тематическим вымыслом; сказочным чем
-
то
пор
а-
жают оригинально
-
уродливые трехходовки готической школы; неприятны своей пустотой и
ложным лоском произведения чешских композиторов, ограничивших себя искусственными
правилами; в свое время Россия изобрела гениальные этюды, ныне же прилежно занимается
механическим нагромождением серых тем в порядке ударного перевыполнения бездарных
заданий. Меня лично пленяли в задачах миражи и обманы, доведенные до дьявольской то
н-
кости, и, хотя в вопросах конструкции я старался по мере возможности держаться классич
е-
ски
х правил, как например единство, чеканность, экономия сил, я всегда был готов пожер
т-
вовать чистотой рассудочной формы требованиям фантастического содержания.

Одно
-
загореться задачной идеей, другое
-
построить ее на доске. Умственное напряж
е-
ние доходит до бре
довой крайности; понятие времени выпадает из сознания: рука строителя
нашаривает в коробке нужную пешку, сжимает ее, пока мысль колеблется, нужна ли тут з
а-
тычка, можно ли обойтись без преграды,



и. когда разжимается кулак, оказывается, что
прошло с час вр
емени, истлевшего в накаленном до сияния мозгу составителя. Постепенно
доска перед ним становится магнитным полем, звездным небом, сложным и точным приб
о-
ром, системой нажимов и вспышек.

Прожекторами двигаются через нее слоны. Конь превращается в рычаг, кот
орый пр
о-
буешь и прилаживаешь, и пробуешь опять, доводя композицию до той точки, в которой
чувство неожиданности должно слиться с чувством эстетического удовлетворения. Как м
у-
чительна бывала борьба с ферзем белых, когда нужно было ограничить его мощь во изб
е-
жание двойного решения! Дело в том, что соревнование в шахматных задачах происходит
не между белыми и черными, а между составителем и воображаемым разгадчиком (подобно
тому, как в произведениях писательского искусства настоящая борьба ведется не между г
е-
р
оями романа, а между романистом м читателем), а петому значительная часть ценности з
а-
дачи зависит от числа и качества
«
иллюзорных решений
»
,
-
всяких обманчиво
-
сильных
первых ходов, ложных следов и других подвохов, хитро и любовно приготовленных авт
о-
ром, что
бы поддельной нитью лже
-
Ариадны опутать вошедшего в лабиринт. Но чего бы я
ни сказал о задачном творчестве, я вряд ли бы мог до конца объяснить блаженную суть р
а-
боты. В этом творчестве есть точки соприкосновения с сочинительством и в особенности с
писанием

тех невероятно сложных по замыслу рассказов, где автор в состоянии ясного л
е-
дяного безумия ставит себе единственные в своем роде правила и преграды, преодоление
которых и дает чудотворный толчок к оживлению всего создания, к переходу его от граней
кристал
ла к живым клеткам. Когда же составлени.е задачи подходит к концу и точеные ф
и-
гуры, уже зримые и нарядные, являются на генеральную репетицию авторской мечты, м
у-
чение заменяется чувством чуть ли не физической услады, в состав которого входит между
прочим то

безымянное ощущение
«
ладности
»
, столь знакомое ребенку, когда он в постели
мысленно проходит


не урок, а подробный образ завтрашней забавы, и чувствует, как
очертания воображенной игрушки удивительно точно и приятно прилаживаются к соотве
т-
ствующим уголка
м и лункам в мозгу. В расставлении задачи есть та же приятность: гладко и
удобно одна фигура заходит за другую, чтобы в тени и тайне тонкой засады заполнить
квадрат, и есть приятное скольжение хорошо смазанной и отполированной машинной части,
легко и отчет
ливо двигающейся так и эдак под пальцами, поднимающими и опускающими
фигуру.

Мне вспоминается одна определенная задача, лучшее мое произведение, над которым
я работал в продолжение двух
-
трех месяцев весной 1940
-
го года в темном оцепеневшем
Париже.

Настала
наконец та ночь, когда мне удалось воспроизвести диковинную тему, над к
о-
торой я бился. Попробую эту тему объяснить не знающему шахмат читателю.

Те, кто вообще решает шахматные задачи, делятся на простаков, умников и мудр
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

89

цов,



или иначе говоря, на разгадч
иков начинающих, опытных и изощренных. Моя задача
была обращена к изощренному мудрецу. Простак
-
новичок совершенно бы не заметил ее
пуанты и довольно скоро нашел бы ее решение, минуя те замысловатые мучения, которые в
ней ожидали опытного умника; ибо этот о
пытный умник пренебрег бы простотой и попал
бы в узор иллюзорного решения, в
«
блестящую
»

паутину ходов, основанных на теме, весьма
модной и
«
передовой
»

в задачном искусстве (состоящей в том, чтобы в процессе победы над
черными белый король парадоксально по
двергался шаху); но это передовое
«
решение
»
, к
о-
торое очень тщательно, со множеством интересных вариантов, автор подложил разгадчику,
совершенно уничтожалось скромным до нелепости ходом едва заметной пешки черных.
Умник, пройдя через этот адский лабиринт, с
тановился мудрецом и только тогда добирался
до простого ключа задачи, вроде того, как если бы кто искал кратчайший путь из Питтсбу
р-
га в Нью
-
Йорк н был шутником послан туда через Канзас, Калифорнию, Азию, Северную
Африку и Азорские острова. Интересные дорож
ные впечатления, веллингтонии, тигры,
гонги, всякие красочные местные обычаи (например, свадьба где
-
нибудь в Индии, когда
жених и невеста трижды обходят священный огонь в земляной жаровне,



особенно если
человек этнограф) с лихвой возмещают постаревшему п
утешественнику досаду, и, после
всех приключений, простой ключ доставляет мудрецу художественное удовольствие.

Помню, как я медленно выплыл из обморока шахматной мысли, и вот, на громадной
английской сафьяновой доске в бланжевую и красную клетку, безупречн
ое положение было
сбалансировано, как созвездие. Задача действовала, задача жила. Мои Staunton'ские шахм
а-
ты (в 1920
-
ом году дядя Константин подарил их моему отцу), великолепные массивные ф
и-
гуры на байковых подошвах, отягощенные свинцом, с пешками в шесть с
антиметров ростом
и королями почти в десять, важно сияли лаковыми выпуклостями, как бы сознавая свою
роль на доске. За такой же доской, как раз уместившейся на низком столике, сидели Лев
Толстой и А. Б. Гольденвейзер 6
-
го ноября 1904
-
го года по старому сти
лю (рисунок Мор
о-
зова, ныне в Толстовском Музее в Москве), и рядом с ними, на круглом столе под лампой,
виден не только открытый ящик для фигур, но и бумажный ярлычок (с подписью Staunton),
приклеенный к внутренней стороне крышки. Увы, если присмотреться к
моим двадцатиле
т-
ним (в 1940
-
ом году) фигурам, можно было заметить, что отлетел кончик уха у одного из
коней, и основания у двух
-
трех пешек чуть подломаны, как край гриба, ибо много и далеко я
их возил, сменив больше пятидесяти квартир за мои европейские го
ды; но на верхушке к
о-
ролевской ладьи и на челе королевского коня все еще сохранился рисунок красной коронки,
вроде круглого знака на лбу у счастливого индуса.

Мои часы


ручеек времени по сравнению с оледенелым его озером на доске


пок
а-
зывали половину тре
тьего утра. Дело было в мае
-
около 19
-
го мая 1940
-
го года. Накануне,
после нескольких месяцев ходатайств, просьб и брани, удалось впрыснуть взятку в нужную
крысу в нужном отделе, и этим заставить ее выделить нужную visa de sortie (Выездную визу
(франц.)
)
,
которая в свою очередь давала возможность получить разрешение на въезд в
Америку. Глядя на мою шахматную задачу, я вдруг почувствовал, что с окончанием работы
над ней целому периоду моей жизни благополучно пришел конец. Кроме скуки и отвращ
е-
ния, Европа не
возбуждала во мне ничего. Кругом было очень тихо. Облегчение, которое я
испытывал, придавало тишине некоторую нежность.

Из
-
под дивана выглядывал игрушечный грузовичок, В соседней комнате ты и наш м
а-
ленький сын мирно спали. Лампа на столе была в чепце из го
лубой сахарной бумаги (вое
н-
ная предосторожность), и вследствие этого электрический свет окрашивал лепной от таба
ч-
ного дыма воздух в лунные оттенки. Непроницаемые занавески отделяли меня от
притушенного Парижа. Лежавшая на диване газета сообщала крупными ли
терами о нап
а-
дении Германии на Голландию.

Передо мной лист скверной бумаги, на котором в ту лилово
-
черную парижскую ночь я
нарисовал диаграмму моей задачи.

Белые: Король, а7; Ферзь, Ь6; Ладьи, f4 и Ь5; Слоны, е4 и Ь8;

Кони, d8 и е6; Пешки, Ь7 и g3. Черные:

Король, е5; Ладья, g7;

Слон, h6; Кони, е2 и g5; Пешки, еЗ, с6, d7. Белые начинают и дают мат в два хода. Р
е-
шение дано в следующей главе. Ложный же след, иллюзорная комбинация: пешка идет на
Ь8 и превращается в коня, после чего белые тремя разными, очарова
тельными матами отв
е-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

90

чают на три по
-
разному раскрытых шаха черных; но черные разрушают всю эту блестящую
комбинацию тем, что, вместо шахов, делают маленький, никчемный с виду, выжидательный
ход в другом месте доски. В одном углу листа с диаграммой стоит тот

же штемпель, кот
о-
рым чья
-
то неутомимая и бездельная рука украсила все книги, все бумаги, вывезенные мной
из Франции в мае 1940
-
го года. Это


круглый пуговичный штемпель, и цвет его
-
последнее
слово спектра: violet de bureau (Канцелярская лиловизна (франи.)
.). В центре видны две
прописные буквы, большое "R" и большое "F", инициалы Французской Республики. Из
других букв, несколько меньшего формата, составляются по периферии штемпеля интере
с-
ные слова
«
Contrфle des Informations
»
. Эту тайную информацию я теперь
могу обнарод
о-
вать.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ



1


«
О, как гаснут
-
по
-
степи, по
-
степи, удаляясь, годы!
»

Годы гаснут, мой Друг, и, когда
удалятся совсем, никто не будет знать, что знаем ты да я. Наш сын растет; розы Пестума,
туманного Пестума, отцвели; люди неум
ные, с большими способностями к математике, л
и-
хо добираются до тайных сил природы, которые кроткие, в ореоле седин, и тоже не очень
далекие физики предсказали (к тайному своему удивлению), А потому пожалуй пора, мой
друг, просмотреть древние снимочки, пеще
рные рисунки поездов и аэропланов, залежи и
г-
рушек в чулане.

Заглянем еще дальше, а именно вернемся к майскому утру в 1934
-
ом году, в Берлине.
Мы ожидали ребенка. Я отвез тебя в больницу около Байришер Плац и в пять часов утра
шел домой, в Груневальд, Весен
ние цветы украшали крашеные фотографии Гинденбурга и
Гитлера в витринах рамочных и цветочных магазинов. Левацкие группы воробьев устра
и-
вали громкие собрания в сиреневых кустах палисадников и в притротуарных липах.

Прозрачный рассвет совершенно обнажил одну

сторону улицы, другая же сторона вся
еще синела от холода. Тени разной длины постепенно сокращались, и свежо пахло асфал
ь-
том. В чистоте и пустоте незнакомого часа тени лежали с непривычной стороны, получалась
полная перестановка, не лишенная некоторого из
ящества, вроде того, как отражается в зе
р-
кале у парикмахера отрезок панели с беспечными прохожими, уходящими в отвлеченный
мир,



который вдруг перестает быть забавным и обдает душу волною ужаса. Когда я думаю
о моей любви к кому
-
либо, у меня привычка пров
одить радиусы от этой любви, от нежного
ядра личного чувства к чудовищно ускользающим точкам вселенной.

Что
-
то заставляет меня как можно сознательнее примеривать личную любовь к бе
з-
личным и неизмеримым величинам,



к пустотам между звезд, к туманностям (са
мая отд
а-
ленность коих уже есть род безумия), к ужасным западням вечности, ко всей этой бесп
о-
мощности, холоду, головокружению, крутизнам времени и пространства, непонятным
образом переходящим одно в другое. Так в бессонную ночь раздражаешь нежный кончик
язы
ка, без конца проверяя острую грань сломавшегося зуба,



или вот еще, коснувшись ч
е-
го
-
нибудь,



дверного косяка, стены,



должен невольно пройти через целый строй прико
с-
новений к разным плоскостям в комнате, прежде чем привести свою жизнь в прежнее ра
в-
нове
сие. Тут ничего не поделаешь


я должен осознать план местности и как бы отпечатать
себя на нем. Когда этот замедленный и беззвучный взрыв любви происходит во мне, разв
о-
рачивая свои тающие края и обволакивая меня сознанием чего
-
то значительно более наст
о-
ящ
его, нетленного и мощного, чем весь набор вещества и энергии в любом космосе, тогда я
мысленно должен себя ущипнуть, не спит ли мой разум. Я должен проделать молниеносный
инвентарь мира, сделать все пространство и время соучастниками в моем смертном чувств
е
любви, дабы, как боль, смертность унять и помочь себе в борьбе с глупостью и ужасом этого
унизительного положения, в котором я, человек, мог развить в себе бесконечность чувства и
мысли при конечности существования.

Так как в метафизических вопросах я враг всяких объединений и не желаю участв
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

91

вать в организованных экскурсиях по антропоморфическим парадизам, мне приходится п
о-
лагаться на собственные свои слабые силы, когда думаю о лучших своих переживаниях; о
страстной
заботе, переходящей почти в куваду, с которой я отнесся к нашему ребенку с
первого же мгновения его появления на свет. Вспомним все наши открытия (есть такая idйe
reзue: (Общее место (франц.))
«
все родители делают эти открытия
»
): идеальную форму м
и-
ниатюрны
х ногтей на младенческой руке, которую ты мне без слов показывала у себя на
ладони, где она лежала, как отливом оставленная маленькая морская звезда; эпидерму ноги
или щеки, которую ты предлагала моему вниманию дымчато
-
отдаленным голосом, точно
нежность ос
язания могла быть передана только нежностью живописной дали; расплывчатое,
ускользающее нечто в синем оттенке радужной оболочки глаза, удержавшей как будто тени,
впитанные в древних баснословных лесах, где было больше птиц, чем тигров, больше пл
о-
дов, чем ш
ипов, и где, в пестрой глубине зародился человеческий разум; а также первое п
у-
тешествие младенца в следующее измерение, новую связь, установившуюся между глазом и
предметом, таинственную связь, которую думают объяснить те бездарности, которые дел
а-
ют
«
научн
ую карьеру
»

при помощи лабиринтов с тренированными крысами.


2


Ближайшее подобие зарождения разума (и в человеческом роде и в особи) мне кажется
можно найти в том дивном толчке, когда, глядя на путаницу сучков и листьев, вдруг пон
и-
маешь, что дотоле приним
аемое тобой за часть этой ряби есть на самом деле птица или
насекомое. Для того, чтобы объяснить начальное цветение человеческого рассудка, мне к
а-
жется, следует предположить паузу в эволюции природы, животворную минуту лени и неги.
Борьба за существование


какой вздор! Проклятие труда и битв ведет человека обратно к
кабану. Мы с тобой часто со смехом отмечали маньякальный блеск в глазу у хозяйственной
дамы, когда в пищевых и распределительных замыслах она этим стеклянистым взглядом
блуждает по моргу мясной
. Пролетарии, разъединяйтесь!

Старые книги ошибаются, Мир был создан в день отдыха.

В годы младенчества нашего мальчика, в Германии громкого Гитлера и во Франции
молчаливого Мажино, мы вечно нуждались в деньгах, но добрые друзья не забывали сна
б-
жать нашего

сына всем самым лучшим, что можно было достать. Хотя сами мы были бе
с-
сильны, мы с беспокойством следили, чтобы не наметилось разрыва между вещественными
благами в его младенчестве и нашем.

Впрочем, наука выращивания младенцев сделала невероятные успехи: в

девять мес
я-
цев я, например, не получал на обед целого фунта протертого шпината, не получал сок от
дюжины апельсинов в один день: и тобою заведенная педиатрическая рутина была несра
в-
ненно художественнее и тщательнее, чем все, что могли бы придумать няньки
и бонны
нашего детства.

Обобщенный буржуа прежних дней, патер фамилиас прежнего формата, вряд ли бы
понял отношение к ребенку со стороны свободного, счастливого и нищего эмигранта. Когда
бывало ты поднимала его, напитанного теплой кашицей и важного как идо
л, и держала его в
ожидании рыжка, прежде чем превратить вертикального ребенка в горизонтального, я
участвовал и в терпеливости твоего ожидания и в стесненности его насыщенности, преув
е-
личивая и то и другое, а потому испытывал восхитительное облегчение, ко
гда тупой пуз
ы-
рек поднимался и лопался, и ты с поздравительным шепотом низко нагибалась, чтобы оп
у-
стить младенца в белые сумерки постельки, Я до сих пор чувствую в кистях рук отзывы той
профессиональной сморовки, того движения, когда надо было легко и ловк
о вжать поручни,
чтобы передние колеса коляски, в которой я его катал по улицам, поднялись с асфальта на
тротуар. У него сначала был великолепный, мышиного цвета, бельгийский экипажик, с то
л-
стыми, чуть ли не автомобильными, шинами, такой большой, что не вх
одил в наш мозгл
и-
вый лифт; этот экипажик плыл по панели с пленным младенцем, лежащим навзничь под
пухом, шелком и мехом: только его зрачки двигались, выжидательно, и порою обращались
кверху с быстрым взмахом нарядных ресниц, дабы проследить за скользившей
в узорах ве
т-
вей голубизной, а затем он бросал на меня подозрительный взгляд, как бы желая узнать, не
принадлежат ли эти дразнящие узоры листвы и неба к тому же порядку вещей, как его п
о-
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

92

гремушки и родительский юмор. За колымагой последовала более легкая бел
енькая повозка,
и в ней он пытался встать, натягивая до отказа ремни. Он добирался до борта и с любопы
т-
ством философа смотрел на выброшенную им подушку, и однажды сам выпал, когда лопнул
ремень. Еще позже я катал его в особом стульчике на двух колесах (мал
ь
-
постике): с перв
о-
начально упругих и верных высот ребенок спустился совсем низко и теперь, в полтора года,
мог коснуться земли, съезжая с сиденья мальпостика и стуча по панели каблучками в пре
д-
вкушении отпуска на свободу в городском саду. Вздулась новая в
олна эволюции и опять
(начала его поднимать, В два года, на рождение, он полу
-
чил, серебряной краской выкр
а-
шенную, алюминиевую модель гоночного
«
Мерседеса
»

в два аршина длины, которая п
о-
двигалась при помощи двух органных педалей под ногами, и в этой сверка
ющей машине,
чудным летом, полуголый, загорелый, золотоволосый, он мчался по тротуарам Курфю
р-
стендама, с насосными и гремящими звуками, работая ножками, виртуозно орудуя рулем, а
я бежал сзади, и из всех открытых окон доносился хриплый рев диктатора, бивше
го себя в
грудь, нечленораздельно ораторствовавшего в Неандертальской долине, которую мы с с
ы-
ном оставили далеко позади, Вместо дурацких и дурных фрейдистических опытов с к
у-
кольными домами и куколками в них (
«
Что ж твои родители делают в спальне, Жоржик?
»
)
,
стоило бы может быть психологам постараться выяснить исторические фазы той страсти,
которую дети испытывают к колесам. Мы все знаем, конечно, как венский шарлатан объя
с-
нял интерес мальчиков к поездам. Мы оставим его и его попутчиков трястись в третьем
кл
ассе науки через тоталитарное государство полового мифа (какую ошибку совершают
диктаторы, игнорируя психоанализ, которым целые поколения можно было бы развратить).
Молодой рост, стремительность мысли, американские горы кровообращения, все виды жи
з-
ненности
, суть виды скорости, и неудивительно, что развивающийся ребенок хочет пер
е-
гнать природу и наполнить минимальный отрезок времени максимальным пространстве
н-
ным наслаждением. Глубоко в человеческом духе заложена способность находить
удовольствие в преодолени
и земной тяги. Но чем бы любовь к колесу ни объяснялась, мы с
тобой будем вечно держать и защищать, на этом ли или на другом поле сражения, те мосты,
на которых мы проводили часы с двухлетним, трехлетним, четырехлетним сыном в ожид
а-
нии поезда. С безграничн
ым оптимизмом он надеялся, что щелкнет семафор, и вырастет л
о-
комотив из точки вдали, где столько сливалось рельс между черными спинами домов. В х
о-
лодные дни на нем было мерлушковое пальтецо с такой же ушастой шапочкой, и то и другое
пестроватого коричневог
о цвета с инеистым оттенком, и эта оболочка и жар его веры в п
а-
ровоз держали его в плотном тепле и согревали тебя тоже, ибо, чтоб не дать пальцам з
а-
мерзнуть, надо было только зажать то один, то другой кулачок в своей руке,



и мы диву д
а-
вались, какое колич
ество тепла может развить эта печка


тело крупного дитяти.


3


Еще есть в каждом ребенке стремление к перелепке земли, к прямому влиянию на с
ы-
пучую среду. Вот почему дети так любят копаться в песке, строить шоссе и туннели для
любимых игрушек, У него был
о больше ста маленьких автомобилей, и он брал то один, то
другой с собой в сквер: солнце придавало медовый оттенок его голой спине, на которой
скрещивались бридочки его вязаных, темно
-
синих штанишек (при погружении в вечернюю
ванну этот икс бридочек и штан
ишки были представлены соответствующим узором бели
з-
ны). Никогда прежде я так много не сиживал на стольких скамьях и садовых стульях, к
а-
менных тумбах и ступенях, парапетах террас и бортах бассейнов. Сердобольные немки
принимали меня за безработного. Преслов
утый сосновый лес вокруг Груневальдского озера
мы посещали редко: слишком в нем было много мусора и отбросов, и не совсем понятно
было, кто мог потрудиться принести так далеко эти тяжелые вещи


железную кровать,
стоящую посреди прогалины, или разбитый пар
аличом гипсовый бюст под кустом шипо
в-
ника. Однажды я даже нашел в чаще стенное зеркало, несколько обезображенное, но еще
бодрое, прислоненное к стволу и как бы даже льяное от смеси солнца и зелени, пива и
шартреза. Может быть эти сюрреалистические вторжени
я в бюргерские места отдыха были
обрывочными пророческими грезами будущих неурядиц и взрывов, вроде той кучи голоз,
которую Калиостро провидел в Версальской канаве. Поближе к озеру в летние воскресенья
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

93

все кишело телами в разной стадии оголенности и загоре
лости. Только белки и некоторые
гусеницы оставались в пальто. Сероногие женщины в исподнем белье сидели на жирном
сером песке, мужчины, одетые в грязные от ила купальные трусики, гонялись друг за др
у-
гом. В скверах города воспрещалось раздеваться, но разреш
алось расстегнуть две
-
три п
у-
говки рубашки, и можно было видеть на каждой скамейке молодых людей с ярко выраже
н-
ным арийским типом, которые, закрыв глаза, подставляли под одобренное правительством
солнце прыщавые лбы.

Брезгливое и может быть преувеличенное с
одрогание, отразившееся в этих заметках,
вероятно результат нашей постоянной боязни, чтоб наш ребенок чем
-
нибудь не заразился.
Ты не только содержала его в идеальной чистоте, но еще научила его сыздетства чистоту эту
любить. Нас всегда бесило общепринятое
и не лишенное мещанского привкуса мнение, что
настоящий мальчик должен ненавидеть мытье.

Мне бы хотелось вспомнить все те скверы, где мы с ним сидели. Вызывая в памяти тот
или другой образ, я часто могу определить географическое положение садика по двум
-
тр
ем
чертам.

Очень узкие дорожки, усыпанные гравием, окаймленные карликовым буксом и все
встречающиеся друг с дружкой, как персонажи в комедии; низкая, кубовой окраски, скамья
с тисовой, кубической формы, живой изгородью сзади и с боков; квадратная клумба ро
з в
раме гелиотропа


эти подробности явно связаны с небольшими скверами на берлинских
перекрестках. Столь же очевидно, стул из тонкого железа с паукообразной тенью под ним,
слегка смещенной с центра, и грациозная вращательная кропилка с собственной радуго
й,
висящей над влажной травой, означают для меня парк в Париже; но, как ты хорошо пон
и-
маешь, глаза Мнемозины настолько пристально направлены на маленькую фигуру (сид
я-
щую на корточках, нагружающую игрушечный возок камушками или рассматривающую
блестящую мок
рую кишку, к которой интересно пристало немножко того цветного гравия,
по которой она только что проползла), что разнообразные наши места жительства
-
Берлин,
Прага, Франценсбад, Париж, Ривьера и так далее
-
теряют свое суверенство, складывают в
общий фонд с
воих окаменелых генералов и свои мертвые листья, общим цементом скре
п-
ляют содружество своих тропинок и соединяются в федерации бликов и теней, сквозь к
о-
торые изящные дети с голыми коленками мечтательно катятся на жужжащих роликах.

Нашему мальчику было окол
о трех лет в тот ветреный день в Берлине, где конечно
никто не мог избежать знакомства с вездесущим портретом фюрера, когда я с ним остан
о-
вился около клумбы бледных анютиных глазок: на личике каждого цветка было темное
пятно вроде кляксы усов, и по довольн
о глупому моему наущению, он с райским смехом
узнал в них толпу беснующихся на ветру маленьких Гитлеров. Это было на Фербеллине
р-
плац. Могу также назвать тот цветущий сад в Париже, где я заметил тихую, хилую девочку,
без всякого выражения в глазах, одетую в

темное убогое нелетнее платье, словно она бежала
из сиротского приюта (действительно, немного позже я увидел, как ее увлекали две плавных
монахини), которая ловкими пальчиками привязала живую бабочку к ниточке и с пасму
р-
ным лицом прогуливала слабо порхающ
ее, слегка подбитое насекомое на этом поводке
(верно, приходилось заниматься кропотливой вышивкой в том приюте). Ты часто обвиняла
меня в жестокосердии при моих энтомологических исследованиях в Пиренеях и Альпах: и в
самом деле, если я отвлек внимание наше
го ребенка от этой хмурой Титании, я это сделал не
потому, что проникся жалостью к ее ванессе, а потому, что вдруг вспомнил, как И. И. Фо
н-
дамин
-
ский рассказывал мне об очень простом старомодном способе, употребляемом фра
н-
цузским полицейским, когда он ведет

в часть бунтаря или пьяного, которого превращает в
покорного сателлита тем, что держит беднягу при помощи небольшого крючочка, вроде
рыбачьего, всаженного в его неходеную, но очень отзывчивую плоть. Стоокой нежностью
мы с тобой старались оградить доверчив
ую нежность нашего мальчика. Но про себя знали,
что какая
-
нибудь гнусная дрянь, нарочно оставленная хулиганом на детской площадке, была
еще малейшим из зол, и что ужасы, которые прошлые поколения мысленно отстраняли, как
анахронизмы или как нечто, случавше
еся только очень далеко, в получеловеческих ханствах
и мандаринствах, на самом деле происходили вокруг нас, Когда же тень, бросаемая д
у-
рой
-
историей, стала наконец показываться даже на солнечных часах и мы начали беспоко
й-
но странствовать по Европе, было так
ое чувство, точно эти сады и парки путешествуют
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

94

вместе с нами. Расходящиеся аллеи Ленотра и его цветники остались позади, как поезда,
переведенные на запасной путь. В Праге, куда мы заехали показать нашего сына моей мат
е-
ри, он играл в Стромовке, где за бос
кетами пленяла взгляд необыкновенно свободная даль.
Ты вспомни и те сады со скалами и альпийскими растениями, которые как бы проводили нас
в Савойские Альпы. Деревянные руки в манжетах, пригвожденные к древесным стволам в
старых парках курортов, указывали
в ту сторону, откуда доносились приглушенные звуки
духового оркестра. Умная тропка сопутствовала аллее
-
улице: не всюду идя параллельно с
нею, но всегда признавая ее водительство и как дитя вприпрыжку возвращаясь к ней от
пруда с утками или бассейна с водян
ыми лилиями, чтобы опять присоединиться к процессии
платанов в том пункте, где отцы города разразились статуей. Корни, корни чего
-
то зеленого
в памяти, корни пахучих растений, корни воспоминаний, способны проходить большие ра
с-
стояния, преодолевая некоторые

препятствия, проникая сквозь Другие, пользуясь каждой
трещиной. Так эти сады и парки шли с нами через Европу: гравистые дорожки собирались в
кружок, чтобы смотреть, как ты нагибалась за мячом, ушедшим под бирючину, но там, на
темной сырой земле ничего не
было кроме пробитого, лиловатого, автобусного билетика.
Круглое сидение пускалось в путь по периферии толстого ствола дуба и находило на другой
стороне грустного старика, читающего газету на языке небольшого народа, Лаковые лавры
замыкали лужок, где наш ма
льчик нашел первую свою живую лягушку, и ты сказала, что
будет дождь.

Дальше, под менее свинцовыми небесами, пошел трельяж роз, обращаясь чуть ли не в
перголы, опутанные виноградом, и привел к кокетливой публичной уборной сомнительной
чистоты, где на порог
е прислужница в черном вязала черный чулок. Вниз по склону, пло
с-
кими камнями отделанная тропинка, ставя вперед все ту же ногу, пробралась через заросль
ирисов и влилась в дорогу, где мягкая земля была вся в отпечатках подков. Сады и парки
стали двигаться б
ыстрее по мере того, как удлинялись ноги нашего мальчика; ему было уже
три года, когда шествие цветущих кустов решительно повернуло к морю. Как видишь ску
ч-
ного начальника небольшой станции, стоящего в одиночестве на платформе, мимо которого
промахивает тво
й поезд, так тот или другой серый парковый сторож удалялся, стоя на месте,
пока ехали наши сады, увлекая нас к югу, к апельсиновым рощам, к цыплячьему пуху мимоз
и pвte tendre безоблачного неба. Чередой террас, ступенями, с каждой из которых прыскал
яркий
кузнечик, сады сошли к морю, причем оливы и олеандры чуть не сбивали друг друга с
ног в своем нетерпении увидеть пляж. Там он стоял на коленках, держа вафельный букет
мороженого, и так снят на мерцающем фоне: море превратилось на снимке в бельмо, но в
дейс
твительности оно было серебристо
-
голубое, с фиалковыми темнотами там и сям. Были
похожие на леденцы зеленые, розовые, синие стеклышки, вылизанные волной, и черные к
а-
мешки с белой перевязью, и раковинки, распадающиеся на две створки, и кусочки глиняной
посу
ды, еще сохранившие цвет и глазурь: эти осколки он приносил нам для оценки, и, если
на них были синие шевроны или клеверный крап иди любые другие блестящие эмблемы,
они с легким звоном опускались в игрушечное ведро. Не сомневаюсь, что между этими
слегка во
гнутыми ивернями майолики был и такой кусочек, на котором узорный бордюр как
раз продолжал, как в вырезной картинке, узор кусочка, который я нашел в 1903
-
ем году на
том же берегу, и эти два осколка продолжали узор третьего, который на том же самом Ме
н-
тонск
ом пляже моя мать нашла в 1685
-
ом году, и четвертого, найденного ее матерью сто лет
тому назад,



и так далее, так что если б можно было собрать всю эту серию глиняных
осколков, сложилась бы из них целиком чаша, разбитая итальянским ребенком Бог весть где
и когда, но теперь починенная при помощи этих бронзовых скрепок.

Кстати, чтоб не забыть: решение шахматной задачи в предыдущей главе


слон идет на
с2.

В мае 1940
-
го года мы опять увидели море, но уже не на Ривьере, а в Сен
-
Назере. Там
один последний мален
ький сквер окружил тебя и меня и шестилетнего сына, идущего между
нами, когда мы направлялись к пристани, где еще скрытый домами нас ждал
«
Шамплен
»
,
чтобы унести нас в Америку. Этот последний садик остался у меня в уме, как бесцветный
геометрический рисуно
к или крестословица, которую я мог бы легко заполнить красками и
словами, мог бы легко придумать цветы для него, но это значило бы небрежно нарушить
чистый ритм Мнемозины, которого я смиренно слушался с самого начала этих замет. Все
Вла
димир Набоков: «Другие берега»

95

что помню об этом бесцв
етном сквере, это его остроумный тематический союз с транса
т-
лантическими садами и парками; ибо вдруг, в ту минуту, когда мы дошли до конца дорожки,
ты и я увидели нечто такое, на что мы не тотчас обратили внимание сына, не желая испо
р-
тить ему изумленной ра
дости самому открыть впереди огромный прототип всех пароход
и-
ков, которые он бывало подталкивал, сидя в ванне. Там, перед нами, где прерывчатый ряд
домов отделял нас от гавани и где взгляд встречали всякие сорта камуфляжа, как например
голубые и розовые сор
очки, пляшущие на веревке, или дамский велосипед, почему
-
то д
е-
лящий с полосатою кошкой чугунный балкончик,



можно было разглядеть среди хаоса к
о-
сых и прямых углов выраставшие из
-
за белья великолепные трубы парохода, несомненные и
неотъемлемые, вроде того,

как на загадочных картинках, где все нарочно спутано (
«
Найд
и-
те, что спрятал матрос
»
), однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда.



Приложенные файлы

  • pdf 2921607
    Размер файла: 975 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий