Посадский А. В. Крестьянство во всеобщей мобилиз..

А. В. Посадский
 
 
 
 
  
Крестьянство во Всеобщей мобилизации Армии и Флота 1914 года (на материалах Саратовской губернии)

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 Саратов 
Издательство Саратовского государственного университета 
2002
Оглавление
 
Введение                                                                                                    4
 
Глава 1. Призванное крестьянство: условия осуществления              12
 и протекание мобилизации в Саратовской губернии
 
1.1.Проблема комплектования армии и начало мобилизации                 12
 в губернии
 
1.2.События мобилизации в губернии                                                        20
1.2.1.Аткарский уезд                                                                                     20
1.2.2.Балашовский уезд                                                                                 28
1.2.3.Вольский уезд                                                                                        31
1.2.4.Камышинский уезд                                                                               40
1.2.5.Кузнецкий уезд                                                                                      45
1.2.6.Петровский уезд                                                                                    49
1.2.7.Саратовский уезд                                                                                   53
1.2.8.Сердобский уезд                                                                                    57
1.2.9.Хвалынский уезд                                                                                    61
1.2.10.Царицынский уезд                                                                               63
 
1.3.Крестьяне в местных гарнизонах: финансирование,                             67
служба, быт
                    
Глава 2. Феномен мобилизации и крестьянское участие в ней:                79
итоги и уроки
 
2.1.Крестьянин и власть: лицом к лицу                                                        79
 
2.2.Классификация и анализ происшествий                                                 92
 
2.3.Из крестьян в солдаты: сравнительный очерк                                      106 
2.3.1.1904-1905гг.: мобилизация, демобилизация, революция                  106
2.3.2.Петроград, 1917: гарнизон в перевороте                                            116
2.3.3.Крестьянство в мобилизациях Гражданской войны                          121
 
4.Социокультурные уроки мобилизации – вместо заключения                132                                    
 
Список архивных фондов                                                                              151                     
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 




 
Введение
Российская политическая и социальная история начала ХХ века наполнена весьма рельефными массовыми выступлениями - ступенями революционного наката и попытками борьбы с ним, а историография - анализом этих событий. Практически все оставшееся в истории имеет некоторый политический знак: это забастовки, шествия, банкетная кампания, бесчисленные «митинги» с «резолюциями», крестьянские бунты и солдатские восстания, революционный террор и стихийный народный отпор ему, реакция крестьянства на энергичную «Столыпинскую» реформу и другие проявления. На этом фоне отчасти потерялось грандиозное - самое массовое из названных - событие: всеобщая мобилизация Русской Армии и Флота летом 1914 года. Мобилизация не стала происшествием политического характера, не встроилась в привычный ряд. Между тем анализ этого события позволяет получить важную информацию по многим значимым позициям как военно-политического, так и общекультурного, ментального характера. Нельзя сказать, что о нем умалчивалось, но долгое время оно не относилось к числу приоритетно исследуемых. Представляется, что подробное рассмотрение данного сюжета способно серьезно обновить представления о природе и характере взаимоотношений «верхов» и «низов» русского общества и о механизмах массовых действий в России.
Фактическим материалом для данного исследования послужил ход мобилизации в Саратовской губернии. Обширная, природно и хозяйственно разнообразная, она предоставляет вполне надежный материал для обобщений. Почти полуторовековое существование губерний в России сформировало в каждой из них определенное хозяйственно-культурное единство. Саратов также был в начале ХХ века признанным центром обширного региона, но при этом в рамках губернии уживались весьма различные климатические, хозяйственные, социальные и национальные особенности. Попытаемся рассмотреть эти особенности и принесенные войной новации с точки зрения напряженности, конфликтности в условиях  кризисной ситуации.
Саратовская губерния, расположенная вдоль правого берега Волги от Хвалынска до Царицына, насчитывала 10 уездов в составе 291 волости и 2935 сельских обществ. В Камышинском, Царицынском и Саратовском уездах проживали значительные массивы германских колонистов, в северных Кузнецком, Вольском и Хвалынском – много татар, мордвы и некоторое количество чувашей. В Хвалынском и Вольском уездах концентрировались и старообрядцы разных толков. Преимущественно сельскохозяйственный характер губернии позволяет определенно сказать, что земля являлась основным средством производства для огромного большинства населения. Большая протяженность губернии определяет различия почвенно-климатических зон на ее территории. Саратовщина «представляет» в природно-климатическом отношении едва ли не половину Европейской России, от Казани до  Новороссии. Этот фактор во многом влечет за собой различия культурно-национальных элементов, различную степень заинтересованности в переходе от экстенсивного к интенсивному сельскохозяйственному производству. Так, традиционная патриархальная жизнь кузнецкой мордвы сохраняла в неприкосновенности большие семьи (двадцать и более человек), а хвалынские татары, владея лучшими в уезде землями, хлебопашеством занимались мало, и их землепользование было невероятно запутано в юридическом отношении. Обособленно жившие немецкие колонисты были лучше обеспечены землей. Природные различия влияли и на характер расселения: большие селения  на степном юге и относительно небольшие - на лесистом севере. Крупные торговые приволжские села составляли особый хозяйственный уклад. Балаково даже получило статус города накануне войны. Большая часть городов Саратовщины по образу жизни не отличалась принципиально от села, а до Хвалынска к  началу Мировой войны даже не дошла  железная  дорога[1].
Исключение составляли губернский Саратов и «русское Чикаго» - Царицын. В остальных городах сосредотачивалась переработка сельскохозяйственной продукции, они служили центрами торговли, многие мещане занимались хлебопашеством. Наиболее крупным был торговый Вольск (36000 жителей), заслуживший лестное название ампирной столицы России. В России в целом городские сословия и городские жители не совпадали в течение всего имперского периода. Соответственно этому города составляли с сельской округой гибкую единую систему, при которой многие крестьяне постоянно или сезонно работали на фабриках и заводах (село Терса -  на вольских цементных заводах, крестьяне села Верхозим -  на  местной фабрике и т.п.), продолжая вести и крестьянское хозяйство, при этом крестьяне нередко жили в городах, а мещане часто были постоянными жителями сел. Особую группу селений и свой хозяйственный уклад составляли железнодорожные поселки, например, такой, как Ртищево, хотя они также выросли рядом или на  базе прежних деревень и сел. Наконец, существовал ряд крупных ярмарочных сел и слобод, которые служили центрами местной хозяйственной жизни. Кустарные промыслы, как и повсеместно в России, были развиты, вплоть до весьма экзотических ( выделка карандашей в деревне Бутырки), но в большинстве случаев играли роль местного  подспорья для крестьян. Исключением были сарпиночное производство в среде  колонистов и сапожный промысел в пригородном Саратовском уезде. Северная часть Саратовской губерниии - традиционный центр помещичьего землевладения (уезды Балашовский, Петровский, Сердобский, Аткарский, Кузнецкий, Вольский, Хвалынский). Как и в центральной России, пореформенное наступление «мужика» имело здесь выраженный характер, хотя условия освобождения в губернии были наиболее тяжелыми  (отрезки до 40%, огромный процент дарственников). Итогом длительных и разнообразных взаимоотношений крестьян с помещиками можно считать значительное развитие аренды, причем ее условия существенно разнились по местностям. При  традиционной для России неразмежеванности, совместных владениях, нарастающей продаже помещичьих земель (и их покупке деревенской верхушкой, сельскими обществами и городским средним сословием), помещичье-крестьянские хозяйственные связи были весьма тесными, а в связи с этим и взаимозависимость земля - рабочие руки. Саратовский (пригородный) уезд был известен развитым мелким землевладением, в обширных Камышинском и Царицынском проживало много германских колонистов с хорошими земельными наделами. В этих уездах экономий было мало.
Таким образом, в выраженно сельскохозяйственой губернии (причем даже города нельзя противопоставить деревне) были налицо природные, хозяйственные, отчасти национальные различия, которые могли при определенных условиях стать почвой и для социальной напряженности.
Крестьянское переселение из губернии (на Алтае, например, появилась деревня Саратовка), не могло решить насущных проблем, а города не могли вместить тех, кто полностью порывал с земледелием.  За несколько десятилетий капиталистического развития  существенно расслоилась и сама крестьянская среда; одним   из средств дальнейшего расслоения служила развитая субаренда. Традиционно принудительная товарность русского крестьянского хозяйства открывала широкие возможности для укрепления богатых (маневр своим урожаем, осенняя скупка  урожая у маломощных) и закрепления слабых в их положении.
В таких условиях традиционные клапаны для выпуска копящейся в деревне социальной напряженности - уход в город,  кустарные промыслы и местная промышленность, переселение и  возможное расширение землепользования - в Саратовской губернии далеко не удовлетворяли потребности. Земельная нужда отчасти сглаживалась льготно сдаваемыми казенными землями, но они были распределены в губернии очень неравномерно.  
 «Столыпинская» реформа породила значительное меньшинство самостоятельных  крестьян, преимущественно отрубщиков. Их обустройство  редко бывало легким, при этом отрубщики зачастую нарушали многолетний хозяйственный симбиоз помещичьего и крестьянского хозяйства, так как их участки нарезались на проданных помещиками землях.
Таким образом, объявленная с началом Мировой войны мобилизация происходила на фоне активных социально-экономических процессов и коснулась сразу миллионов человек.
Многие свидетельства и выводы об откликах крестьянства и ходе мобилизации близки к восторженным. «Военные эксперты, проводившие мобилизацию 1914 г., были поражены ее скорыми и потрясающими результатами: по ее объявлении на мобилизационные пункты явилось свыше 96% подлежащих призыву, что на 15% превышало норму, предлагавшуюся Главным Управлением Генерального Штаба. Такой высокой степени мобилизационной готовности не знала ни одна мировая держава»[2]. «Страна дружно откликнулась на призыв Царя... Явилось много охотников... Мобилизация протекла блестяще.»[3] Хорошо осведомленный А. Яхонтов писал об «исключительно успешном» прохождении мобилизации. «Протекала она повсюду, как в русских, так и в инородческих местностях в безукоризненном порядке, так что заранее принятые на случай волнений предупредительные военные и полицейские меры оказались излишними». Отмечался необычный прилив призывных, «шли льготные, шли забракованные, шли освобожденные по возрасту...» На этом фоне бледнеют единичные случаи беспорядков, наблюдавшиеся преимущественно в «глухих углах Сибири, где находилось много политических ссыльнопоселенцев... Как бы то ни было, итоги мобилизации повсюду оказались блестящими и позволили осуществить ее скорее и шире, чем предполагалось по планам»[4]. Великий Князь Андрей Владимирович, племянник Императора Александра Третьего, оставил такие впечатления о начале войны: « в России война была встречена с большим подъемом, но без лишнего хвастовства. Все трезво смотрели на грядущие события и ясно сознавали, что война будет тяжелой (и) упорной
Из Николаевского зала Государь прошел на балкон, выходящий на Александровскую площадь. Вся она была заполнена сплошь народом – от дворца вплоть до зданий штабов. При появлении Государя все (в)стали на колени. В эти короткие минуты Россия переродилась. Самосознание воскресло у всех, чувство долга стало на первое место, и вся мобилизация прошла при таком блестящем порядке, которого никто не ожидал. Военный министр В. А. Сухомлинов мне сам говорил, что мобилизация прошла при удивительных условиях. Все шло с такой аккуратностью. Ни одной задержки. Наплыв запасных у воинских нач(альников) превышал предполагаемую норму. Число охотников росло с каждым днем. Железные дороги работали выше всякой похвалы.
Ни одного пьяного. Все трезвые»[5].
Сходная картина рисуется и представителями революционного лагеря: война «разбила все революционное настроение Десятки тысяч рабочих и сотни тысяч горожан (речь идет о Петербурге – А.П.), которые раньше сочувствовали движению, были выбиты совершенно из колеи и покорно шли на призывные пункты. Последние, кажется, сразу в один день проглотили всю улицу. И днем и ночью вливались бесконечные отряды призываемых Настроение создалось угрюмо-сдержанное и подавленное, и только на Невском бесновались «патриоты» Учащаяся молодежь в своем подавляющем большинстве ударилась в шовинизм и патриотизм», студенчество отошло от революции[6]. 
Вместе с тем событийно мобилизация наполнена массой всевозможных нарушений, беспорядков и резких выпадов со стороны призываемых. Их число измерялось многими сотнями. Среди таких происшествий - погром Барнаула пьяными запасными, в результате подавления которого насчитывалось 112 убитых (!), восстание на Лысьвенском заводе, множество других беспорядков с кровопролитием[7].
Примирить столь противоположные и в то же время безусловно реальные группы фактов в рамках одной концепции можно попытаться на основе более дробного, регионального, подхода к исследуемым процессам и попытки выявить не только сугубо фактическую, но и «ментальную», мотивационную сторону тех или иных проявлений крестьянской активности. Такой подход, в свою очередь, ставит проблему источниковой базы. Историография темы невелика, за вычетом сугубо военных исследований, можно назвать единственное исследование А. Б. Беркевича[8]. Он оперировал только фондами центральных учреждений из московских архивов. Анализ этих документов показал, что из 101 области и губернии в 49 происходили волнения, причем автор специально оговорился: «Нами не использованы материалы местных архивов. Просмотр фондов губернских жандармских управлений, надо полагать, увеличил бы это число»[9]. Это предположение надо признать правильным. Так, только фонд Саратовского губернского жандармского управления позволил выявить 27 сюжетов, что больше, чем список волнений, приведенный в сборнике «Крестьянское движение в России в годы Первой мировой войны. Июль 1914 - февраль 1917...»[10](там - 23 сюжета), но совпадающих сюжетов оказалось лишь 15, таким образом, только местные жандармские документы позволили выявить 12 дополнительных позиций. Однако документы, описывающие ход мобилизации и происходившие инциденты особенно, сгруппированы в целом ряде фондов Государственного архива Саратовской области.  Это прежде всего фонд канцелярии губернатора, где документы о проведении мобилизации, вызвавшей обширную переписку, выделены в целый ряд отдельных дел. Затем уже упомянутый фонд ГЖУ, а также фонды его структурных подразделений – аппарата Помощников Начальника ГЖУ в группах уездов (соответственно, в Саратовском и Аткарском, Балашовском и Камышинском, Вольском, Хвалынском и Кузнецком, Петровском и Сердобском, Царицынском). Информативным оказался фонд Саратовского Окружного Суда, рассмотревший осенью - зимой 1914-1915 гг. ряд дел о беспорядках. В его материалах отчасти представлены даже документы предварительного следствия, что позволяет составить весьма подробную картину событий. Содержат полезную информацию и фонды Губернского Правления, Губернского по земским и городским делам присутствия, Саратовского уездного полицейского Управления и некоторые другие[11]. В целом привлеченная источниковая база позволяет не только зафиксировать безусловное большинство сколько-нибудь значительных выступлений и нарушений порядка, но и обоснованно проинтерпретировать события с точки зрения представлений, ожиданий и побудительных мотивов крестьянства. Это тем более важно, что оценка массовых настроений, на наш взгляд, оказывается важнее, чем просто фиксация неких «точечных» - пусть даже очень выразительных - событий. Возможность построения подробной картины развития событий в ходе мобилизации делает обоснованной попытку увидеть в грандиозном событии те точки напряженности, те стереотипы массового поведения, массовые ожидания, побудительные мотивы, которые являются принадлежностью не только одномоментного события, но и позволяют сделать выводы о развитии России и ее судьбе в ХХ веке в целом.
В интересах решения этой задачи расположен и материал работы. Она разделена на две главы; первая посвящена последовательному изложению событий мобилизации, вторая – интерпретации и выводам в том или ином масштабе рассмотрения.
В книге прослеживается развитие событий с объявления мобилизации до 1 августа 1914г.; течение мобилизации укладывается в эти сроки, кроме того, в дальнейшем начинают проявляться факторы, не имеющие прямого касательства к мобилизационным мероприятиям. Вместе с тем по некоторым сюжетам изложение выходит за указанные рамки. Например, рассматривается служба в местных гарнизонах на протяжении августа, отчасти сентября 1914г., так как в массе своей в них служили местные уроженцы – ратники ополчения, призыв и военное обустройство которых началось в дни мобилизации. Все события, по возможности,  датируются. В изложении сохранена датировка по Юлианскому календарю, который использовался в Российской Империи описываемого периода.
Нельзя не заметить, что Россия в ХХ веке не раз «споткнулась» именно на мобилизациях и демобилизациях войск. В 1904 г. нерасчетливо проведенная мобилизация понизила качество войск и породила очевидные несправедливости. На следующий год «недовоеванная» и неудачно завершенная война отозвалась революцией, в которой пущенная на самотек демобилизация действующей армии стала важной составляющей солдатских беспорядков и бунтов. Всеобщая мобилизация 1914 г. показала ряд слабых мест в организации власти, однако мало что было сделано для их устранения. В 1917 г. именно развал армии, демобилизация деморализованных войск дали власть большевикам. Наконец, во время гражданской войны массовые мобилизации в белом лагере не позволили создать мощной монолитной военной силы; «доброволец» и «мобилизованный» сражались рядом, но во многих случаях не составляли единого целого, становясь антагонистами в критических обстоятельствах. Все это делает анализ мобилизации значимым не только в контексте Мировой войны, но и для понимания механизмов взаимодействия властных институтов и народа, в частности, успешности революционного процесса. В то же время мобилизация – хороший показатель не только военного, но и общего состояния страны. Так, в 1897 г. произошла скоротечная греко-турецкая война между армиями, находившимися в военном отношении примерно на одной ступени развития. Обе стороны провели мобилизацию. В Греции она протекла беспорядочно: в большой степени из-за плохого учета не явилось 40% призываемых (среди призывного контингента почти половина не проходила никакого военного обучения), и тем не менее явившихся было больше потребности. Результатом этого стало разбухание строевых батальонов при нехватке обмундирования, снаряжения, лошадей, недостатке офицеров. В Турции мобилизация прошла более правильно. Описанное начало войны ознаменовало и ее конец: в тридцатидневных боях победила более профессиональная и лучше управляемая армия турок. Так мобилизация продемонстрировала реальный военный потенциал и гибкость управления сторон еще до начала боевых действий[12]. Естественно предположить, что для колоссальной, крестьянской по составу населения России массовая мобилизация выступала своего рода экзаменом сразу по многим предметам, который предстояло сдавать и правительству, и администрации, и населению. Анализ такого грандиозного события поможет прояснить состояние многих болевых точек русской жизни начала ХХ века.
 
 
Примечания


[1] ГАСО. Ф.400. оп.1. д.1510. лл.119-154
[2] Рожкова Н. В. Донские казаки на русско-германском фронте Первой мировой войны в 1914г.//Известия Высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 1997. №3. С.13
[3] Керсновский А. А. История русской армии. Т.3. 1881-1915гг. - М.: Голос, 1994. С.176
[4] Яхонтов А. Н. Первый год войны (июль 1914 - июль 1915г.). Записи, заметки, материалы и воспоминания бывшего помощника управляющего делами Совета министров//Русское прошлое. Историко-документальный альманах. - СПб.,1996. Книга 7. С.262-263
[5] Военный дневник Великого Князя Андрея Владимировича Романова. Вступление, подготовка текста, публикация и примечания В. М. Хрусталева и В. М. Осина//Октябрь. 1998. №4. С.139
[6]Арский. В Петрограде во время войны. (Из воспоминаний)//Красная летопись. 1923. №7. С.75-76
[7] Беркевич А. Б. Крестьянство и всеобщая мобилизация в июле 1914г.//Исторические записки. 1947. Т.23. С.19-21,37-38
[8] Беркевич А. Б. Указ. соч.
[9] Беркевич А. Б. Указ. соч. С.14
[10] Крестьянское движение в России в годы Первой мировой войны. Июль 1914 - февраль 1917. Сб. документов. М.Л.: Наука, 1965. С.467-468, 471-472, 475-478
[11]Перечень использованных архивных фондов приводится отдельно
[12]См.: Греко-турецкие войны./Военная энциклопедия. – СПб. Т-во И.Д. Сытина.., 1912. Т.8. С.475-479
 
 
Глава I. Призванное крестьянство. Условия осуществления

и протекание мобилизации в Саратовской губернии

 

1.1.Проблемы комплектования армии и начало мобилизации

в губернии

После Берлинского Конгресса 1878 г. русские правящие круги осознали факт угрозы на Западе. Это привело к работам по усилению мощи армии, в том числе разрабатывались новые основания мобилизации войск. Этими работами руководил начальник Главного Штаба генерал Н. Н. Обручев. При громадных расстояниях и малом числе железнодорожных линий было крайне затруднительно быстро мобилизовать части и сосредоточить их к западной границе. Была и еще одна проблема: введение территориальной системы укомплектования, принятая уже в армиях вероятных противников и союзников, очень затруднялась в России тем, что основная часть войск квартировала в западных районах, где население было недостаточно надежным для массового укомплектования частей. В то же время Сибирь и Дальний Восток не могли дать должного количества укомплектований частям, там расположенным, а внутренний Казанский военный округ (включавший Саратовскую губернию) имел большой избыток людей. Таким образом, при желательности территориальной системы укомплектования, предстояли громадные перевозки при слабой сети транспортных путей[1]. Хотя, теоретически, преимущество территориальной системы как раз и заключалось в простоте и быстроте мобилизации, в том числе в легкости проведения частных мобилизаций. По итогам Русско-Японской войны, в 1906г., запас был разделен на два разряда, по возрастам. Но воспользоваться выгодами более дифференцированного учета оказалось затруднительным, потому что полевые части концентрировались на западе, а резервные на востоке, и подача запасных по разрядам только еще более увеличивала перевозки. Вообще, по выражению советского автора, план комплектования и оперативный план – чаши одних весов; равномерной дислокации войск соответствовала территориальная система комплектования, сосредоточение войск на западе влекло за собой и отказ от территориальной системы. Описанные трудности как раз и вызывались тем, что, при выраженной неравномерности дислокации войск в преддверии войны, военное руководство России старалось вернуться к территориальной системе[2]. Решить эту проблему до Мировой войны так и не удалось: в 1913 г. военное ведомство приостановило реализацию проекта перехода к территориальной системе[3].

По мнению генерала А. С. Лукомского, который провел много лет на службе в Киевском ВО (1898 – 1907гг.) и специализировался как раз по вопросам мобилизации армии, с мобилизационной работой к концу 19 века дела в этом (элитном, говоря современным языком) округе обстояли не лучшим образом. «Если она и была поставлена к 1897 г. удовлетворительно в смысле самой техники мобилизации войсковых частей, она была поставлена из рук вон плохо в вопросах призыва запасных, поставки лошадей и повозок для обоза.

Но и в самой технике мобилизации войсковых частей было еще много недочетов, требующих не только усовершенствования, но и коренных изменений некоторых приемов мобилизации.

Что же касается первого акта мобилизации, то есть призыва запасных, поставки лошадей и повозок, то все это находилось в руках воинского отделения управления Министерства внутренних дел и крайне плохо было связано с войсковой мобилизацией. Вопросы доставки запасных, лошадей и повозок в мобилизуемые части были разработаны плохо. Вопросы о неприкосновенных запасах для отмобилизованной армии были только намечены. Вопросы, связанные с мобилизацией страны на случай серьезной войны на западном фронте, не только не были разрешены, но, в сущности, почти не поднимались. Таким образом, вопрос о мобилизации всей армии был поставлен крайне неудовлетворительно»[4].

По настойчивым предложениям командующего войсками округа генерала М. И. Драгомирова, с 1898 г. началось производство «опытных» (то есть пробных) мобилизаций, что позволяло корректировать подготовительные работы по производству мобилизации. Интересно, что менявшиеся начальники штаба округа и генерал-квартирмейстеры не разбирались в мобилизационных вопросах, не интересовались ими и явно не считали приоритетно важными.

Несколько лет совершенствования мобилизационной работы в рамках существовавших должностных инструкций дали тот результат, что в 1904 г. несколько частичных мобилизаций, выпавших округу, «прошли блестяще», однако «еще более ярко подчеркнули недочеты положений и руководств по призыву запасных, поставке лошадей и повозок.» Эти документы нуждались в переработке. Но намеченные изменения затягивались, так как параллельно ожидалась реорганизация армии и, в частности, изменение ее мирной дислокации[5].

Предвоенные публицисты приводили выразительные примеры непонимания русскими ведомствами земледельческой России. В августе 1909 г., в разгар полевых работ, поступило распоряжение о поверочном сборе запасных. «Сколько тут было настоящего горя и самых неподдельных слез!» Многие просто потеряли свой посев. Говорили, что август был назначен с благотворительной целью, - чтобы запасным не было холодно. Протесты были настолько громкими, что на будущий год сборы провели грамотнее, дав крестьянам убрать хлеб. «Ругались мужики крепко, но начальство обязывает» [6]

В 1910 г., вследствие отмены резервных войск, в России появились второочередные дивизии на основе перенятой в Германии системы скрытых кадров. О неудаче этой замены согласно говорят, например, П. Симанский (формировавший и выведший на войну 61 пехотную дивизию) и А. Керсновский[7]. Малочисленность сверхсрочных в строевых русских подразделениях, в противоположность германской армии, не давала возможности сразу создать сильный «дочерний» полк; кроме того, у первоочередных полков появлялся соблазн отправить во вторые кадры тех, от кого хотелось избавиться. Примеры тому бывали самые вопиющие. Комплектовались второочередные соединения ратниками ополчения. «Нагруженные семьями, полные заботы о них, податливые к болезням, а зачастую уже хронически больные, далекие от сознания обязанности защиты отечества и преисполненные странными понятиями, что защищать следует лишь свою Пермскую или Тамбовскую губернию, к которой противник все равно не дойдет, ратники эти были плохими солдатами и это отлично сознавали сами.»[8]  По выражению А. Керсновского, организация второочередных дивизий «была непродуманной, а применение – порочным»[9]. В ходе войны большинство второочередных дивизий показали себя достойно, но это, в большой степени, оплачивалось неоправданными жертвами во время первых боев.

Такое положение вещей с мобилизационной работой привело к серьезным и непростительным ошибкам при мобилизации 1914 года: из-за избытка унтер-офицеров их ставили в строй рядовыми. Лейб-гвардии в Семеновском полку, например, после мобилизации приходилось по 20 – 30 «лишних» унтер-офицеров на строевую роту (по штатам военного времени в роте – 4 офицера, 20 унтер-офицеров и 202 рядовых), то есть налицо был более чем двойной комплект! Полковник-финляндец Д. И. Ходнев писал о бесполезной гибели в первых же боях этих драгоценных кадров, в то время как они могли бы быть прекрасными учителями запасных и ратников в тылу и служить резервом для пополнения убыли в строю. Эта картина была типичной для гвардии. Положение тем более досадное, что как раз в гвардии унтер-офицеров-сверхсрочников поддерживали, они составляли, вместе с офицерским составом, костяк части[10]. Генерал А.И. Деникин пишет о том же уже как об общеармейской проблеме: бережного отношения к кадрам не было, учет унтер-офицеров запаса вообще не велся, роты выступали в поход с 5-6 офицерами, имея до 50% унтер-офицеров на должностях рядовых[11]. С горечью пишет на эту тему и А. А. Керсновский[12]. Переизбыток унтер-офицерских кадров в первые месяцы войны очень быстро отозвался острой нехваткой их при дальнейших формированиях, что хорошо известно.

Казанский ВО формировал по одной второочередной дивизии на каждую полевую, а также комплектовал Туркестанский и Сибирские округа[13]. Расквартированная в Саратовской губернии 47-я пехотная дивизия (с соответствующей артиллерийской бригадой) давала жизнь второочередной 82-й пехотной дивизии (также с артиллерийской бригадой).

Выразительная деталь из области подготовки к мобилизации: 10 февраля 1914г. из штаба КазВО начальнику Саратовской местной бригады указали, что в штаб приходят от уездных воинских начальников бумаги мобилизационного характера на имя «помощника начальника Штаба Округа», между тем этой должности в штабе не существует с 1910 (!) года[14]. Этот штрих вполне согласуется с тем, что было сказано ранее об отношении военных верхов к мобилизационным мероприятиям.

Общую картину с мобилизационным ресурсом губернии показывает ведомость подлежащих призыву нижних чинов запаса и ратников Государственного ополчения в случае частной и общей мобилизации[15] (см. таблицы 1 и 2). Частная мобилизация должна была коснуться восьми уездов губернии, кроме Вольского и Хвалынского.

Таблица 1. Ведомость подлежащих призыву нижних чинов запаса

Название уезда
По частной мобилизации (+ доп. в случае общей)
Всего по общей мобилизации

Аткарский
3628 (+3035)
6663

Балашовский
4824 (+3220)
8044

Вольский
2336 (+1392)
3728

Камышинский
3449 (+2502)
5951

Кузнецкий
2127 (+1573)
3700

Петровский
2937 (+2335)
5272

Саратовский
5252 (3908)
9160

Сердобский
3459 (+2401)
5860

Хвалынский
1981 (+1681)
3662

Царицынский
3239 (+2434)
5673

По губернии
33232 (+24481)
57713, а также 12976 лошадей, 241 парная и 4 одноконные повозки


 

 

 
Таблица 2. Ведомость подлежащих призыву ратников Государственного ополчения.

Название уезда
Всего ратников
В том числе проходивших ряды войск
В том числе неслуживших

Аткарский
3065
1166
1899

Балашовский
3119
1426
1693

Вольский
1719
674
1045

Камышинский
2298
1227
1071

Кузнецкий
1472
621
851

Петровский
3311
907
2404

Саратовский
2453
1329
1124

Сердобский
2871
949
1922

Хвалынский
1842
742
1100

Царицынский
1450
804
646

По губернии
23600, а также 1770 лошадей, 640 повозок и комплектов упряжи
9845
13755


Таким образом, с учетом сдатчиков лошадей и семей призываемых (то есть возможных провожатых) по губернии предстоял практически одномоментный сдвиг нескольких сотен тысяч человек, в подавляющем большинстве крестьян, и их перемещение в города.

22-го марта 1914 г. циркулярным письмом губернаторам министр внутренних дел Н. А. Маклаков сообщил дату введения нового мобилизационного расписания №20 - 1-е декабря 1914 г. При этом высылались поуездные итоги наряда нижних чинов и ратников, лошадей, повозок и упряжи. Циркуляр предлагал разъяснить, что могут быть объявлены: частная мобилизация, мобилизация всех остальных войск после частной или общая мобилизация вооруженных сил сразу - по всем нарядам. Никаких льгот по семейному положению новое расписание не предусматривало: семейное положение не предполагалось принимать в расчет даже при освобождении в случае излишка явившихся. Для устранения призыва ненужных запасных и поставки для них лишних подвод, уездные присутствия должны были озаботиться заблаговременным составлением соответствующих предписаний по каждой волости; при объявлении частной мобилизации их надлежало рассылать с теми же нарочными, которые повезут и мобилизационные удостоверения[16].

22-го апреля штаб КазВО разъяснял, что ратники должны являться на 6-й день мобилизации, в то время как губернское по воинской повинности присутствие рассчитало перевозки так: на Саратовский сборный пункт - с 3-го дня, Царицынский - с 12-го, Балашовский и Камышинский - с 10-го, Аткарский - с 9-го, Сердобский и Кузнецкий- со 2-го. Расчет необходимо было исправлять, ибо прибытие ратников планировалось с 6-го по 8-й день[17].

Еще через месяц, 20 мая 1914г. начальник штаба КазВО сообщил: во-первых, призыв ратников в губернии по расписанию №20 установлен на третий день мобилизации, причем на устройство домашних дел дается три дня, с 6-го дня должна начинаться явка на сборный пункт; во-вторых, ратники будут призываться отдельно от запасных, по особому расписанию; в-третьих, расписание №20 на ратников составлено Окружным штабом, исходя из данных о наличии 4 возрастов, ранее служивших, и 4 - неслуживших[18].

30 июня 1914 г. губернаторам был направлен циркуляр Управления МВД по делам о воинской повинности. В нем содержалось разъяснение по поводу льготных и безльготных призывников. Главным контингентом призывных являлись безльготные. В зависимости от их числа назначались в войска льготные, начиная с низших категорий. «В виду этого число безльготных в сведениях, доставляемых Министерству к 1 мая ежегодно, должно возможно более соответствовать действительности и во всяком случае, в последующем допустимо скорее увеличение сего числа, вследствие непризнания за некоторыми льготными первоначально намеченных для них льгот»[19]

Тем временем очередной международный кризис вплотную подвел мир к войне. 17-го июля, в 10-41, в Саратове была получена из окружного штаба телеграмма о Высочайшем повелении мобилизовать войска четырех округов. Первым днем ее объявлялось 17-е число, что предполагало начало явки запасных с 18-го. В тот же день в 18-45 пришло Высочайшее повеление перевести Армию и Флот на военное положение, то есть провести общую мобилизацию. Первым днем теперь следовало считать 18-е. Мобилизация проводилась по старому расписанию 1910 г., расчеты по которому уже не соответствовали действительности, что создавало дополнительные трудности. Управляющий Саратовской казенной палатой 18-го получил их Петербурга распоряжение «удовлетворять беспрепятственно» требования на расходы частей, формирование коих не предусмотрено мобрасписанием. Кроме того, Округ затребовал дополнительной поставки повозок с упряжью с Саратовского (223 парных и 205 одноконных) и Царицынского (5 одноконных) уездов[20].

В 20-00 17-го, при обсуждении вопроса о том, какое число следует считать первым днем мобилизации, заступающий место Начальника местной бригады полковник Петров пояснил, что это не очень важно, так как, согласно имеющимся у воинских начальников разъяснениям, прибывающие на сборные пункты 18-го все равно должны быть приняты и накормлены[21].

Положение усугублялось еще и тем, что в преддверии мобилизации Саратовский губернатор князь А. А. Ширинский-Шихматов находился вне пределов губернии: 16-го июля он был отозван из отпуска МВД, на следующий день телеграфировал со станции Академической Николаевской железной дороги вице-губернатору С. С. Подолинскому о своем приезде 19-го и 19-го же в 13-20 доложил в МВД о своем вступлении в управление губернией. Таким образом, неразбериха с началом мобилизации пала на плечи вице-губернатора С. С. Подолинского, которому и пришлось вести по этому поводу интенсивные сношения с разными ведомствами и подчиненными инстанциями[22].

В 22-45 17-го С. С. Подолинский разослал начальникам полиции губернии указание считать первым днем мобилизации 17-е[23].

18-го июля в 4-40 он сообщал в Казанский Военный Округ и МВД: телеграмма №731 от 17-го июля понята почтой и всей губернией, исключая двух уездов, как общая мобилизация. Объявления по всей губернии расклеены, и первым днем указано 17-е; изменить число невозможно из-за опасности нарушить правильный ход мобилизации; «...помимо полной невозможности в один день собрать и переменить объявления самый факт исправления объявлений может вызвать нежелательное и опасное настроение на местах»[24].

Рязано-Уральская железная дорога считала первым днем мобилизации 18-е, и управляющий губернией в этой связи просил управляющего дорогой г. Алкоронко распорядиться, чтобы являющиеся на станции 18-го запасные получили вагоны для ночлега, что было обещано, хотя и вызвало целую переписку[25].

18-го июля Алкоронко уведомил управляющего губернией, что дорога, согласно столичным телеграммам, приняла первым днем мобилизации 18-е. Телеграф РУЖД принял 17-го в 10-30 телеграмму о повелении произвести частичную мобилизацию четырех округов; первый день ее - 17-е июля. В 23-35 была получена телеграмма с повелением произвести «общую мобилизацию всех наших сил» за подписью ген. Янушкевича. Первым днем обеих мобилизаций указывалось 18-е. 18-го С. С. Подолинский сообщал Управляющему РУЖД, что ввиду позднего получения телеграммы и распубликования мобилизационных объявлений, невозможно прерывать мобилизационные действия. В связи с этим Подолинский напоминал о достигнутой договоренности предоставлять являющимся на станции запасным вагоны для ночлега и сообщал, что об этой договоренности он уже уведомил МВД и штаб КазВО[26].

18-го же числа ген. Гутор из штаба КазВО передал губернатору, что военные перевозки начнутся не ранее, как считая первым днем мобилизации 18-е. Поэтому прибывшие в этот день запасные должны быть задержаны на сборных пунктах. Однако указание уже запаздывало: почти одновременно губернатор получил сообщение, что Балашовский воинский начальник распустил прибывших запасных из ближайших селений по домам. Это вызвало распоряжение губернатора начальнику местной бригады дать приказ воинским начальникам задерживать запасных на сборных пунктах[27].

Аткарский, Балашовский, Хвалынский исправники запрашивали указаний, ибо в полученной ими телеграмме из министерства первым днем указывалось 18-е. Подолинский подтвердил «губернскую» дату - 17-е. Вольский полицеймейстер сообщил, что уездный воинский начальник считает первым днем 18-е, и получил ответ вице-губернатора в том смысле, что прибывающие 18-го все равно должны быть приняты и обихожены, так что данное разночтение несущественно[28].

Объявление Вольского уездного воинского присутствия о призыве нижних чинов запаса назначало первым днем мобилизации 17-е. Соответственно явка должна была состояться 18-го июля, в пятницу, в 6 утра. В Кузнецке в 12-00 была получена телеграмма о Высочайшем повелении о мобилизации. Явка также назначалась на 6-00 18-го. 18-го в 22-00 была получена телеграмма о всеобщей мобилизации; за ночь были сделаны распоряжения о соответствующих объявлениях и явке 19-го в 6-00[29]. В управлении Саратовского воинского начальника 17-го в 12-45 была получена телеграмма о Высочайшем повелении мобилизации по частному мобрасписанию; первым днем объявлялось 17-е[30].

20-го июля губернатор вынужден был обратиться к управляющему казенной палатой с просьбой оплачивать квитанционные листы по конской поставке, так как их рассылало непосредственно МВД уездным присутствиям, минуя губернское, и в целом по губернии не было их единой регистрации, что создавало неразбериху[31].

В 12-40 22-го из Петербурга пришло сообщение о Высочайшем повелении о сформировании ополченских частей и мобилизации ратников первого разряда, поставке лошадей и повозок по расписанию 1910г. Первым днем объявлялось 25-е, днем явки - 28-е. Железнодорожные перевозки для ратников не предусматривались. Призыву подлежали ратники, проходившие ряды войск, а из непроходивших - начиная с младшего возраста до заполнения наряда. В случае избытка вопрос поступления должен решаться воинским начальником жеребьевкой в старшем возрасте[32].

Из Кузнецка и Сердобска пришли телеграммы с просьбами об уточнении - призываются ли ратники и все ли года запасных подлежат призыву[33].

Всего по России были подняты запасные (2500000 человек), а через 4 дня – 800000 ратников ополчения I разряда. К 1 августа было призвано 3155000 запасных (все) и 800000 ратников ополчения первого разряда[34].

С известием о начале войне на имя губернатора были направлены многочисленные телеграммы с выражением верноподданических чувств. Можно предположить, что некоторые меньшинства в связи с новой ситуацией удостоверяли свою лояльность: немцы-лютеране, еврейская община, саратовские поляки, старообрядцы. Наряду с этим немало адресов и пожертвований исходит от волостных сходов или «жителей». Адреса в связи с войной подписаны Сапожковским, Банновским, Порзовским, Александро-Юматовским, Балтайским волостными сходами, жителями Базарного Карабулака и Завьяловки. Пожертвование на войну сделали Бурковский, Усть-Кулалинский, Еланский, Малиновский, Старо-Славкинский, Верхне-Добринский и некоторые другие волостные сходы. Вряд ли можно считать это чисто формальной акцией: в большинстве случаев решения принимали волостные сходы, то есть весьма многолюдные собрания. Хотя инициатива, возможно, могла исходить и от надкрестьянского начальства. Так, телеграмму из Кондоля подписали: «Крестьяне Петровско-Березовской волости Петровского уезда и Васильчиков» (уездный предводитель дворянства)[35].

 Отметим два очень важных обстоятельства: призыв начался совершенно неожиданно для крестьян и в разгар рабочего сезона, причем год в губернии был явно неурожайным.

Таким образом, само начало мобилизации в губернии было ознаменовано неразберихой с первым днем явки призываемых, а также тем, что в действие вводилось старое мобрасписание, расчеты по коему устарели.

Рассмотрим теперь события по уездам. В уездных городах губернии находились воинские присутствия, туда стягивались массы призываемых и шел их прием.

 

1.2. События мобилизации в губернии

 

1.2.1.Аткарский уезд

Аткарский исправник Зубков, сменивший 25 июля своего отрешенного от должности предшественника Ермолина, нарисовал такую картину мобилизации. Собравшимся утром 18-го июля у воинского присутствия запасным воинский начальник разъяснил, что сегодня только день объявления мобилизации, а являться-де надо 19-го. Такое заявление вызвало ропот, к тому же раздача пищи в этот день производилась беспорядочно, и многие остались голодными. Пользуясь скоплением людей, торговцы неимоверно вздули цены (фунт хлеба стал стоить 7-8 копеек), размещаться тысячам прибывших было негде.

На следующий день, 19-го, в обед, толпа, так и не разделенная на десятки или по волостям, ворвалась в цейхгауз (так в документе; имеется в виду помещение, где раздавалась пища), чтобы вновь не быть обойденной при раздаче. Тем не менее, многим опять не достались обеды, и послышались требования кормовых денег.

20-го июля исправник Ермолин телеграфировал губернатору о том, что волнение запасных усиливается, и, по заявлению командира казачьей сотни, на случай беспорядков потребуется не менее двух рот. Запасных с семьями в городе скопилось около 30000. В этот день толпа, уже очень раздраженная, потребовала воинского начальника, но тот сослался на полицию. Ермолин пообещал обуздать цены, заявив, что соответствующее распоряжение сделано. Толпа отправилась по Староострожной улице и разгромила три винных лавки. Городской голова уговорил командира казачьей сотни, квартировавшей в городе, продефилировать по базару. «Громилы мгновенно рассеялись.» В призывах к погрому был замечен прапорщик запаса Шарин, который и был арестован. Новый исправник полагал, что его предшественник проявил достаточную распорядительность, а вина за беспорядки ложится, главным образом, на воинского начальника.

Помощник начальника губернского жандармского управления по Саратовскому и Аткарскому уездам 25-го июля докладывал по команде: «С объявлением мобилизации запасные собрались очень дружно, так, на второй день прибыли почти со всего уезда, за исключением отдаленных волостей, которые прибыли в ночь и на утро следующего дня, так же дружно собрались приведшие для сдачи в приемных комиссиях лошадей, кроме того, в Аткарск много прибыло провожающих запасных, так что к полудню третьего дня мобилизации (то есть 20-го числа) в Аткарске было прибывших из уезда крестьян от 30 до 35000 человек.» Порядок был полный, хотя в городе находилось всего несколько городовых и 12 стражников. «...Настроение запасных было очень тихое, пьяных почти не было, однако масса была взволнована текущими событиями, и собравшиеся запасные нетерпеливо ждали, когда их примут и отправят на места.» У воинского же начальника в первый день случилась заминка, процедура приема была очень медленной, из-за призыва пекарей не пекли хлеб. Исправнику пришлось приложить массу усилий, чтобы оперативно закупить хлеб в уезде. Но из-за его занятости следить за раздачей было некому, в результате кто-то обедал вместе с провожающими и односельчанами, а кто-то оставался ни с чем. Не получившие 20-го числа обеда просили воинского начальника выдать им деньгами, но он отказал. Голодная толпа двинулась на поиски съестного, и вскоре возникла мысль о водке. У одной из казенок стоял полицейский надзиратель: ближних он уговорил не распаляться, но задние ряды напирали, в результате две лавки были разгромлены, две других смог отстоять исправник, к тому же из уезда стали подходить полицейские стражники. Ночью водка и частное оружие были сложены при полицейском управлении. «На другой день, то есть 21 июля, в городе было опять совершенно спокойно, и воинское присутствие опять возобновило свою деятельность». Характерный момент: уездного Предводителя дворянства фон Гардера только побудительная телеграмма губернатора заставила приехать из имения в город. Если бы исправник не озаботился запасением хлеба и скота, беспорядки могли быть куда серьезнее.

По данным секретного сотрудника, во главе толпы, разграбившей 1-ю лавку, шел некий казначейский чиновник, 2-я лавка была разбита при активном участии крестьян села Широкий Уступ И. Железнова, прибывшего сдавать лошадь, и Г. Мосолкова, запасного. 3-ю лавку разграбила толпа без заметных зачинщиков.

Подводя итоги мобилизации, исправник сообщал, что с 19-го июля было в уезде 5 случаев разгрома казенок как призванными, так и местными, исключительно на почве озорства и хулиганства. Виновные разысканы и наказаны. Эти сюжеты мы рассмотрим отдельно.

Главноначальствующий А. А. Ширинский-Шихматов был вынужден писать Наказному Атаману Войска Донского даже 1 августа, добиваясь закрытия винных лавок в селениях Области Войска Донского, куда аткарцы отправлялись за водкой.

Отрешение от должности исправника Ермолина вызвало докладную записку ряда волостных старшин уезда на имя губернатора с целью его защиты. В ней виновными в беспорядках назывались совершенно неподготовленный воинский начальник и городской голова, не отведший квартир нижним чинам и мест постоя для лошадей. Кроме того, приемщики лошадей не могли толком выполнять своих обязанностей, вследствие чего прием затягивался, и люди, и лошади вынуждены были терпеть нужду (а пуд сена стал стоить 60-80 коп.) Наконец, «самое главное то, что были вздуты цены первой необходимости» - цена деревянной ложки дошла до 7 коп., фунта черного хлеба - до 5-7 и т. п. Все эти обстоятельства вызвали ропот со стороны посторонних и призванных, которые «и без того были опечаленные и расстроенные внезапным призывом их с полей-работ...» Отсюда и беспорядки, «но отнюдь без всякой политической цели, а просто по мужицкой деревенской необузданности». Ермолин же предотвратить беспорядков не мог, так как первые два-три дня мобилизации все воинское присутствие состояло из него, воинского начальника и врачей, причем воинский начальник, благодаря «дряхлости и отупению», по всякому делу отсылал каждого к исправнику. Ермолину же соболезнуют все слои г. Аткарска, подводили итог авторы докладной.

Были и иные шероховатости. Председатель 3-й приемной военно-конской комиссии Коревицкий вынужден был 19-го июля телеграфировать губернатору о том, что  до 13 часов председатель земской управы Брадке не дал специально подготовленного чиновника, назначенного воинским присутствием, из-за чего ни одна лошадь еще не принята. В результате в 17 часов губернатор отправил управе телеграмму о необходимости содействия, а самые горячие часы уходили.

Телеграмма одного из приставов из Аткарска 24 июля зафиксировала благополучное положение в городе; были молебны о здравии Императора и Дома, о даровании победы. С прочтением Высочайшего Манифеста о войне и распоряжения губернатора о призрении воинских чинов и их семейств состоялась манифестация горожан и запасных.

20-го ночью в Аткарск прибыл из Саратова непременный член губернского присутствия Миллер, который 24-го числа докладывал губернатору следующее. 9000 запасных не могли быть удовлетворены хлебом, и 20-го в обед хлеб разбирали самовольно, причем большинству все равно не хватило. После этого, под предводительством прапорщика запаса Шарина, запасные разбили три винные лавки и стали буйствовать в воинском присутствии. На следующий день они собирались догромить остальные 5 казенок, разобрать оружие и разгромить пекарни и лавки, которые вздули цены. Шарина удалось арестовать. Вино за ночь было уничтожено, подводы, какие удалось найти, отправили в села за хлебом. К утру 21-го хлеб начал поступать из уезда, но его все равно не хватало. Тогда было принято решение выдавать на руки по 25 коп. суточных, а с 22-го уже довольствовать по правилам. 21-го удалось устроить печи. Начальник тюрьмы организовал с помощью арестантов выпечку 100-150 пудов хлеба в день. С 22-го удалось установить нормальное довольствование. Выделился распорядительностью старшина немецкой Медведицкой волости Кислер: заметив недостаток хлеба и дороговизну, он вовремя вытребовал из волости по 5 рублей на запасного и удержал своих от участия в беспорядках. Миллер также считал, что причиной недовольства была неподготовленность управления воинского начальника и неавторитетность последнего. Предводитель же дворянства прибыл только 21-го днем.

Предводитель дворянства фон Гардер сообщал 25 июля о промежуточных итогах мобилизации: принят и отправлен 4171 запасной, осталось принять 1789; по болезни уволено 819. Процент неявок незначителен. Принято лошадей 2 061, отправлено 1032, недобрано 602.

26 июля губернатору была отправлена следующая телеграмма: «Мы запасные нижние чины Аткарского уезда следуем поездом 47 через ст. Салтыковку жители которой встретили нас оделили хлебом за который весь эшалон (так в тексте) просит Ваше Сиятельство через посредство Ваше отблагодарить жителей названной станции. Запасные нижние чины поезда 47.»

Таким образом, разные источники рисуют вполне согласованную картину событий в Аткарске.

По итогам мобилизации уездный предводитель дворянства посчитал достойным награды земского начальника 4-го участка А. А. Иванова, который всю мобилизацию «безотлучно» находился на пути следования мобилизованных 9 волостей, следил за порядком, устранял нарушения, в частности, настоял на закрытии винных лавок, находившихся на пути следования[36].

События в уезде развивались следующим образом. По сведениям секретного сотрудника СГЖУ, к 21 июля состоялся разгром винной лавки в Щербаковке[37]. В других источниках этот факт не отражен, и подробности неизвестны.

Не позднее 21 июля в Сосновке[38] дебоширила толпа призываемых в 600 человек, оставшаяся без подвод для следования в Аткарск. Этой толпой было разбито волостное правление.

23 июля в Киселевке[39] собралась толпа около казенки. Во дворе лавки в это время уничтожали вино - выливали в навоз. Закончив работу, должностные лица уехали. Тогда толпа, выломав доски забора, ворвалась во двор и стала пить разлитое вино. Уговоры урядника были безуспешны, более того, его пытались насильно вести искать вино. Потом толпа ворвалась и в лавку, урядника избили, перебили много бутылок. Все 8 опознанных виновными себя не признали. Трое получили по 1 году, двое по 4 месяца заключения, троих суд оправдал за недоказанностью вины.

В Переезде[40] 23-го, около двух часов дня, трое запасных пришли в казенку №214, купили вина и ушли. Через несколько минут возвратились «выпимши» и взяли вина без денег, не послушав возражений. Сразу по их уходе в лавку стали заходить мужчины, бабы и ребятишки и растаскивать вино. 23-го лавка целый день торговала, в момент расхищения продавщицы в лавке не было. Всего по этому делу подвергли взысканиям 43 человека: 14 человек получили по 7 суток ареста, остальные по месяцу. В списке обвиняемых было 7 12 - 16-летних подростков. Четверо десятских показали, что с утра окарауливали лавку. Около 18  часов подошли трое местных запасных, оборвали веревку у двери, захватили по три четверти и вышли. Тут же у лавки собрался народ. Запасные предложили им заходить и брать вино. Толпа тут же кинулась и потащила кто сколько сможет, не исключая и малолетних. Десятские предупреждали, но их не послушались. Пристав арестовал местных зачинщиков и запасных. За непринятие строгих мер волостной старшина Фокин и двое десятских были оштрафованы на 5 р. каждый в пользу мирских сумм, сельский староста устранен от должности, еще двое десятских получили по 7 суток ареста при становой квартире.

8 октября это дело слушалось в суде. На нем выяснились дополнительные подробности: 23-го в казенку вошел крестьянин Е. Бегинин и потребовал водки бесплатно. После отказа он разбил две четверти вина, затем взял еще три четверти и вышел с ними на улицу, приглашая стоявших у лавки крестьян брать вино бесплатно. Через некоторое время толпа ворвалась и расхитила 260 ведер на 2180р. Установлено было участие 20 человек, в том числе 5 женщин. 18 привлеченными виновными себя не признали, 3 мобилизованных допрошены не были. Приговор: Бегинин получил год арестантских отделений, 11 - по 3 месяца тюрьмы, 4 крестьянки оправданы. В гражданском иске Управления акцизными сборами отказано.

Накануне войны в Аткарском уезде, по данным секретного сотрудника, было значительное недовольство на экономии. Это обстоятельство позволяло ожидать при начале войны мощных антипомещичьих проявлений. Зафиксированные происшествия выглядят так. Прежде всего, неединичные случаи своза крестьянами снопов с арендованных полей без уплаты арендных денег. Аткарский исправник требовал разъяснить арендаторам, что вывоз хлеба допустим только по обоюдному соглашению. Его же циркуляр становым приставам от 9 августа предписывал: «Считаю необходимым напомнить вам о самом бдительном надзоре по охране помещичьих усадеб, казенных и банковских имений, и хуторов отрубщиков от разгромов, самовольных захватов и вообще преступных и насильственных действий со стороны крестьян.» В приказе от 17 августа получил благодарность пристав 5 стана Овчинников, который, узнав, что крестьяне Большой Ольшанки и других селений собираются самовольно свезти хлеба с полей графа Шереметева без уплаты аренды, своевременно прибыл на место и сумел убедить крестьян расплатиться. В то же время целый ряд тревожных информаций непременного члена Саратовского отделения Крестьянского поземельного банка о крестьянских самовольствах, в том числе в отношении отрубщиков, были исправником отметены как недостоверные или преувеличенные[41].

К 26 июля у исправника были сведения о винных погромах в Лысых Горах[42], о погромах землевладельцев в районе Лысых Гор сообщал губернатору 5 августа Аткарский предводитель. Реально происходило следующее. 23-го утром на одноименную станцию пришла толпа пьяных крестьян из деревни Гровщиновки во главе со старостой. Толпа требовала денег у начальника станции и «всячески безобразничала». Водку они достали в казенке в Бахметьевке, где еще торговали. 25 июля на ст. Лысые Горы прибыл помощник исправника для уничтожения водки. Собралась толпа, в которой было много пьяных. Толпу рассеяли только выстрелами в воздух, при этом был арестован сельский староста деревни Гровщиновки. «Особенно возбужденного состояния пока не наблюдается, выстрелы на жителей произвели панику, на ст. Лысые Горы пока спокойно.» 28 июля на хутор землевладельца Нибур при деревне Николаевка Лысогорской волости явилась толпа крестьян, стали стучать, отобрали ружье у сына управляющего, кричали: «Мы сначала здесь прольем кровь, а потом пойдем проливать кровь на войну». У управляющего требовали денег и ключи от кассы, отобрали и затем вернули револьвер. Толпа вроде бы кричала, что все равно воевать не будем, нам лишь бы ружья получить. По крайней мере двое из 4 обвиняемых не признали себя виновными, ссылаясь на беспамятство по нетрезвости. Третий показал, что 29-го им нужно было являться на призыв. Они прибыли на ст. Лысые Горы, а оттуда пошли на хутор проститься с управляющим. Все были сильно пьяны. Просили денег, хотели качать управляющего, было еще 5-6 человек, ни в чем участия не принимавших. Забрав у управляющего деньги, толпа крикнула «ура!» и принялась его качать. Жена управляющего (он сам призывался как ратник) ругала пришельцев, за что и получила удар в грудь.

 Никаких следов «погромов», кроме описанного вторжения на хутор Нибур, выявить не удалось.

Допустившие торговлю в Бахметьевке урядник и стражник приказом Аткарского исправника от 28 июля увольнялись от службы, однако, несмотря на такие крутые меры, торговля продолжалась: этот же приказ констатировал беспрепятственную торговлю водкой в Кологривовке и требовал установления виновных.

24 июля в Озерках[43] Ковыловской волости Аткарского уезда толпа в 300 человек из Озерок и Куликовки расхитили вино в казенке, при этом инициатором выступил волостной писарь. На следствии о главной роли писаря не говорилось. Разгрома не было, толпа внезапно ворвалась и принялась растаскивать вино.

В тот же день двое нетрезвых рабочих повздорили с ключником имения землевладельца Малюги близ Шереметьевки[44] по поводу заработанного. Их вывели, и как будто один из них поджог сноп ржи. Обвиняемые свою вину не признали, отговариваясь пьянством до бесчувствия, и были по суду оправданы.

Днем 25 июля помощник Аткарского исправника уничтожал водку в Бахметьевке[45] Лысогорской волости. Это мероприятие привлекло толпу в 200 человек; толпа требовала выдать водку для распития, у стражника вырывали винтовку. Помощнику исправника пришлось стрелять вверх, толпа «тут же разбежалась.» Зачинщикам и подстрекателям - по 22-23 года, можно полагать, из запасных.

К 26 июля у Аткарского исправника имелись слухи о винных погромах и даже бунте в Баланде[46] (большая слобода). Выяснилось, что 25 июля акцизные чиновники и полиция уничтожали 1200 ведер водки в двух казенках. В час ночи кто-то ударил в набат, сбежалась толпа в 300 человек, стали врываться в лавки. Стражники толпу рассеяли. Через час - снова набат, снова толпа. Так продолжалось всю ночь. В этот день в слободе был базар и съезд ратников ополчения.

26-го июля в 18-00 состоялся погром казенки в Малой Дмитриевке[47], сведений о подробностях в выявленных источниках не содержится.

В Большой Ольшанке[48] после 22-х часов из винной лавки было расхищено вино. И волостной старшина, и урядник различили, якобы, только троих громил. Сиделица, перед тем, как толпа ворвалась, взяла ребенка и убежала к соседям. Это характерный штрих, - все-таки была толпа, и, видимо, изрядный накал страстей.

27 июля в Широком Уступе[49] около казенки собралась толпа. Крестьянин Носачев в ответ на слова продавца, что сегодня нет торговли, сказал: «Мы будем торговать», разбил оконную раму и ставень, влез через окно и стал раздавать вино. Продавец начал кочергой разбивать вино, (это предусматривалось инструкцией), Носачев отогнал его железным прутом. Вскоре пришел урядник, вызванный дочерью продавца; Носачев и другие крестьяне выскочили в окна. Продавец с урядником уничтожили водку. Толпа волновалась: зачем бьют водку?! С урядником был и волостной старшина. Другая часть толпы, сломав замок входной двери, расхитили около 20 ведер из кладовой и 10 ведер - из самой лавки. Урядник при обысках по горячим следам обнаружил вино в пяти домах, но доказать участие хозяев в разгроме не удалось. Носачев отговаривался пьянством по поводу проводов в армию племянника и своей «досадой», что не попал на разгром в родной Малой Дмитриевке. Приговор: два года арестных отделений с заменой наказания.

В приказе Аткарского исправника от 28 июля выражалась благодарность приставу 3 стана Ежову за сохранение порядка вЕлани[50] (большая слобода) без уничтожения вина.

28 июля во Владыкиной[51] Шкловской волости перед казенкой собралась толпа. Сломав забор и выставив окно, толпа ворвалась в лавку и квартиру продавца и стала искать вино. Большая часть была уничтожена накануне ночью, осталось лишь то, что продавец оставил для себя. Толпа нашла этот запас и стала расхищать. Староста показал: утром стражник пригласил осмотреть уезжающих гостей сидельца, - они будто увозили незаконно скрытую сидельцем водку. Пришли - правда. Перебили ее и ушли. А сын сидельца проболтался, что не вся водка уничтожена. Когда староста пришел вторично, уже вовсю шло расхищение. «Мои уговоры прекратить безобразия на толпу не подействовали», - заявил староста, отметив, что среди подсудимых  - его тесть. 7 обвиняемых получили по 4 месяца, 5, в том числе 60-летняя женщина, оправданы за недостаточностью улик, еще трое были взяты на службу и на суде не присутствовали.

28 июля заявление о грабеже казенки подала сиделица таковой из села Малая Князевка[52] Невежкинской волости. Но это, видимо, была симуляция с элементарной целью присвоения казенных денег.

 

 

1.2.2.Балашовский уезд

18-го июля в Балашов из штаба КазВО поступило указание задерживать запасных на сборных пунктах, так как их перевозки начнутся не ранее 19-го. В тот же день губернатор отдал распоряжение начальнику Саратовской местной бригады немедленно отдать соответствующий приказ. Подвижной состав ожидался также 19-го. В это же время Балашовский воинский начальник, как уже говорилось, распустил прибывших запасных по домам. Таким образом, 19-го в городе вместо предполагаемых 4000 должны были собраться 6700 запасных.

Несмотря на такую накладку, прием проходил благополучно. В 10-34 19-го исправник Соболев телеграфировал губернатору, что 18-е прошло спокойно. Вечером 22-го было отправлено 1400 человек. 25-е и 26-е также прошли спокойно, была отправлена последняя большая партия запасных; пьяных не было.

Итоги мобилизации подвел Балашовский исправник в рапорте от 12 сентября: она прошла без осложнений; в первый день явки наблюдался значительный беспорядок при раздаче чая, сахара и хлеба, так как отпуск из-за маленькой кладовки происходил очень медленно. Были случаи недостатка обедов. По объяснению воинского начальника, призванные кормили и провожающих, а готовили лишь на действительное число людей из-за перерасхода 600р. на продовольствие в первые дни.

В первые дни мобилизации крупные бакалейные торговцы надбавили цены на сахар, за ними последовали и мелочные лавочники. Исправник вызвал бакалейных торговцев и, узнав, что запасы сахара достаточны, предложил установить «нормальные» цены. Торговцы обсудили положение и согласились, цены были установлены, торговцы за их соблюдение обязаны подписками.

Балашовский предводитель дворянства А. Сумароков в письмах губернатору 23-го и 25-го июля охарактеризовал ход мобилизации, зафиксировав много бытовых черточек. Настроение призванных и провожающих, против всех ожиданий, было очень спокойное. Причины - закрытие виноторговли и воспоминания о мобилизации 1905-06гг. Тогда 2 общих и 10 частных мобилизаций в уезде принесли только 100 смертей и много пособий и пенсий. Значительное облегчение принесло сознание близости театра военных действий и слухи о том, что запасные не будут участвовать в боях, а займут места действующих частей на их стоянках в России. Бодрому настроению содействовала и «некоторая популярность» войны как продолжения дела 1877г. и «прекрасное воспитание» солдат за последнее пятилетие, внушающее им стремление испытать свои силы. Большую роль сыграли и некоторые мелочи: свежая кипяченая вода, горячая и охлажденная, новые ложки, миски, отличные щи, которые запасные выносили на улицу своим семейным и «вызывали восхищение». Он также писал, что в деревне усвоена привычка провожающим непременно ехать в город; семьи здесь тратятся, возникают недоразумения на железной дороге, так как сельские власти выдают «своим» фальшивые проездные свидетельства.

Недоразумений было много, но их удалось ликвидировать во многом благодаря случайно выгаданному дню. Многие волостные правления спрашивали, надо ли призывать ополчение и производить ли поставку лошадей, другие, ничего не спрашивая, вывесили объявления о призыве ополчения и убедили заведующих военно-конскими пунктами, что поставка лошадей не нужна.

Самое большое затруднение внес и. д. воинского начальника, подполковник пехотного полка, впервые выполнявший эти обязанности. Разъяснения о первом дне мобилизации запоздали, и многих уже явившихся не ставили на довольствие, хотя в наличии было 80 пудов вареного мяса. Конский приемщик не прибыл даже 20-го числа, одна из военно-конских комиссий вышла из положения, привлекая к работе и окарауливанию самих продавцов и зрителей. «Признаюсь откровенно, в минуту отчаяния у меня мелькнула безумная мысль объявить себя воинским начальником», - писал предводитель.

 В Романовке запасные хотели сесть в поезд 18-го, и на разъяснения начальника станции о втором дне мобилизации разразились буйством. Запасные Ивановской-первой волости самовольно изменили маршрут и, вместо использования конной тяги, явились на станцию Аркадак. Этих удалось отправить поездом. В Большом Карае псаломщик подстрекал запасных отказаться от явки на сборный пункт. Агитация имела неожиданный успех: запасные потребовали со старшины денег, угрожая в противном случае не ехать в город. Старшина добыл где-то 75 р., и инцидент оказался исчерпанным.

Пьяных не было, несмотря на продолжающуюся виноторговлю. Только 22-го, когда самые горячие дни уже были позади, прибыл из отпуска воинский начальник.

Число явившихся намного превысило ожидания, и, хотя многие заявляли себя больными, процент уклонений от призыва был ничтожно мал.

Кончилась мобилизация и отправка в уезде очень хорошо, конская поставка также завершилась без недобора. Все «буйства» исчерпались шумными спорами по поводу перевозки запасных по железной дороге. Настроение запасных было «очень спокойное, серьезное, лишенное бахвальства.» Торжественная отправка из города казачьего полка вызвала воодушевление запасных, они по своему почину выдвинули гармонистов.

Уже упоминавшийся А. Сумароков так оценил деятельность исправника Н. Н. Соболева, ходатайствуя об его награждении: «его деятельность потребовала не только крайнего напряжения сил, педантичной точности, равной точности сложного механизма, и большого такта, но и в значительной мере организаторского таланта.»[53]

В уезде запасные пытались покупать в аптеках киндер-бальзам, в Тростянке и Репном казенки тайно продолжали торговлю.

А. Сумароков с тревогой доносил о проявлении деятельности злонамеренных людей. В качестве примера приводился случай в экономии Воскресенской, когда местный мельник, административно высылавшийся, и мальчик - сын лишенного прав за погромы крестьянина - согнали работавших крестьян и требовали прекращения работ в экономиях. Сумароков винил чувство безнаказанности, вызванное отвлечением полиции и напомнившее 1905-й год – «иным образом трудно объяснить немедленную по объявлении мобилизации развозку хлеба без платежа денег с банковских земель» - очень значимое, на наш взгляд, наблюдение. В августе управляющий имением графа Сологуба в Перевесинской волости г. Вутке заявлял о тревожном настроении крестьян этого района и решил организовать, совместно с экономией графа Орлова, отряд стражи в 10 человек. Однако уже в сентябре ни о каком тревожном настроении речи не шло, и сам Вутке не спешил с учреждением стражи, ссылаясь на недостижение соглашения с другими землевладельцами[54].

В слободе Старохоперской, по информации Балашовского предводителя дворянства, общинники согнали с поля рабочих во время землеустроительных работ и требовали отъезда землемера. Однако уже в следующем письме, на другой день, ситуация рисовалась не столь тревожной: столкновение землемера с хозяином квартиры вызвала жена землемера, а драка рабочего с выделенцем произошла из-за шуток рабочих над этим выделенцем - слабоумным. Землеустроительные же работы продолжались безостановочно[55].

В упоминавшемся брожении в Большом Карае[56] подстрекателями выступили псаломщик, дьякон и фельдшер, состоящий попечителем библиотеки. С этим фельдшером был весьма близок местный урядник, который, в частности, доложил земскому начальнику, что политически неблагонадежных в селе нет. Во время же буйства запасных он  совершенно не принимал участия в восстановлении порядка - не выходил из дома или же скрывался в другом месте. В этом же большом селе зафиксированы и факты оскорбления Государя. 22 июля двое призванных в пьяном виде заявили: «Триста лет царствует, ... его мать, помощи никакой не дает, а на войну берет, он оказывается не Царь, а кровопивец, когда нас возьмут на войну и дадут энту штуку, то мы с ним справимся.» Эти запасные бежали с проходившего в 12 верстах от села поезда, явились в село, буянили и совершили оскорбление Величества.

Вскоре после объявления мобилизации в Блошинке[57] Макаровской волости стали носиться слухи о винных погромах. В Блошинке якобы собирались устроить погром крестьяне соседних Потьмы и Чигонака. Вечером 29-го в деревню явились пятеро потьминцев с намерением разгромить казенку. Они удивились, почему запасные Чигонака, проходя через Блошинку, этого не сделали. У лавки собралась толпа в 40 человек, с кольями, во главе с крестьянином Зовским, вооруженным берданкой. Прибывшие потьминцы присоединились. Муж продавщицы и еще один из местных, предупрежденные (предупредил сын хозяина дома, где располагалась казенка), выскочили со стрельбой на улицу, после чего толпа разбежалась. 9 привлеченных к следствию виновными себя не признали. Все кроме Зовского - потьминцы. Итог: Зовский получил 8 месяцев, 2 несовершеннолетних - по 4, шестеро оправданы.

 

1.2.3.Вольский уезд

В Вольске утром 18-го мобилизация началась так: «Нарочные возвратились сдав пакеты мобилизации на семь часов ранее расчетного срока пяти волостей прибыло полном порядке совершенно трезвые.» Однако затем события приняли драматичный оборот. Полицеймейстер Тарасов спрашивал указаний: начальник почтово-телеграфной конторы просил командировать стражников для сопровождения почты, но это можно было сделать, только если пришлют 12 стражников из уезда, так как требуется малым числом городовых охранять казначейство и казенки усиленным нарядом. Исправник в эти же часы докладывал, что в наличности 41 стражник; 5 из них командируются полицеймейстеру, больше нельзя, так как необходимо охранять пути следования запасных. Воинский начальник неточно понял две последовательно пришедшие телеграммы о мобилизации, решив, что явка назначена на 19 июля (при этом проигнорировав даже телеграфное разъяснение губернатора). В результате явившиеся с утра 18-го запасные застали воинского начальника спящим. После долгих проволочек он вышел к толпе и объявил, чтобы являлись завтра. В ответ послышалось недовольство на потерю рабочего дня и требование кормовых. Воинский начальник предложил накормить голодных на солдатской кухне. Ему ответили, что просят не Христа ради, а то, что положено по закону. После такой «беседы» полицеймейстер с трудом уговорил толпу разойтись. Запасные продолжали прибывать, и к утру 19-го в городе насчитывалось уже свыше 15000 пришлых. На продовольственном пункте - беспорядок и нехватка хлеба, ибо пекари призваны, но не использованы по специальности, а 8 резервных печей не задействованы воинским начальником. Потребовались экстраординарные меры (привлечение женщин к выпечке хлеба, закупка в большом селе Балаково), чтобы преодолеть продовольственный кризис. Прием запасных производился медленно (было в наличии всего трое врачей при том, что многие сказывались больными), и запасные распускались по домам с приказом вновь прибыть в указанный срок. Прием лошадей также вызвал столпотворение - 2 лошади задавлены - из-за неприбытия вовремя военных приемщиков. В таких условиях состоялся крупный погром, «механизм» которого описан разными полицейскими чинами несколько по-разному, но в целом внятно. Эти описания рисуют очень выразительную картину. 19-го утром дочь сиделицы в одной из лавок самовольно начала продажу. Полицеймейстер прибыл к этому месту и торговлю прекратил. Однако через час, несмотря на наличие городовых, сиделица возобновила торговлю по вольной цене - кто сколько даст. Полицеймейстер вторично закрыл торговлю и разогнал толпу. В это время пришло донесение о грабеже другой лавки, и полицеймейстеру пришлось и там разгонять толпу и производить аресты. В этот момент еще в одной лавке сын сиделицы подал из окна проходящим запасным на чай, но не деньгами, а водкой. Лавка эта располагалась около сборного пункта, желающих нашлось много, так что мальчик, видя несоразмерное число желающих, закрыл окно. После чего раздались голоса, что просить нечего, а можно самим взять, и начался грабеж. Вскоре пришли известия о возобновлении грабежа в лавке, которую громили второй по счету. Около нее полицеймейстер обнаружил акцизного чиновника, который предложил открыть лавки во избежание дальнейших беспорядков, и ответил, что лавки и так самовольно открыты сидельцами, и если он хочет открыть остальные - то на свою ответственность. В итоге: из 7 лавок одна уцелела, две разграблены, в остальных разграблено лишь то, что было на стойках. Уцелевшее вино в ночь на 20-е начали свозить в полицейское управление, использовав городской обоз и нанятые акцизным управлением 15-20 подвод. При этом транспорта не хватило, так что ночью оставшееся вино было разбито на месте. Полицеймейстер отметил в рапорте, что из обещанных из губернии стражников получил только пятерых, а еще пять и несколько пеших урядников дал исправник уже после основных событий.

Жандармские донесения рисуют несколько иную картину, но самовольная торговля, переходящая в погром или вынужденное разрешение под угрозой погрома присутствуют и здесь. В них упоминаются как зачинщики «местные хулиганы» и часть цементников (в Вольске находилось четыре цементных завода, рабочими на которых были преимущественно крестьяне уезда). Грабеж одной из лавок прекратили проходившие мимо полицеймейстер и земский начальник - отставной подполковник Конобеев. Отсюда толпа вернулась к уже разграбленной лавке - добраться до уцелевшего склада. Вот здесь-то нерешительная попытка разгона вызвала агрессию 2000-ной толпы. Угрозы стрельбой вверх только разозлили ее. Толпа наступала с «ура!», пыталась окружать наряд. Расстрелявшись, полицейский наряд бежал и заперся во дворе полицейского управления, двое жандармов, стреляя в толпу, также отступили. Возник момент паники: толпа яростно ломилась в ворота, полицейские были растеряны. Во двор вышли полицеймейстер и жандармский ротмистр; они ободрили чинов, пополнили запас патронов, растворили ворота  и, стреляя в толпу, вышли на улицу. Когда в толпе появились раненые, она начала отступать, и ее жертвой стал оружейный магазин. Воспользовавшись отсутствием полиции, «хулиганы», «женщины» и «мальчики» разграбили еще две лавки. 20-го прибыл вице-губернатор С. С. Подолинский с ротой солдат, что произвело впечатление. Вновь самовольно открылась уже пострадавшая накануне лавка, торговля перешла в растаскивание, но небольшая толпа послушалась увещаний А. С. Мещерякова - председателя Отдела Союза Русского Народа. В этот день замечалось возбуждение запасных по поводу неполучения многими обеда и хлеба, - у воинского начальника по-прежнему не хватало рук. Городское самоуправление также не проявило заботливости в отношении семей призываемых и даже не создало запаса хлеба: уже на второй день обнаружился недостаток, хлеб подорожал до 5 копеек/фунт, что также вызвало ропот.

Возможно, что общее недовольство было усилено и использовано направленной агитацией: за подстрекательство при разгромах были арестованы бывший редактор местной газеты Шевелев, административно высланный Антошкин, сын местного купца Курц и несколько других, из толпы в момент столкновения с полицией раздавались выстрелы. Наряду с этим отметим, что уже 20 июля в городе было относительно спокойно. События в Вольске вызвали вмешательство губернского начальства: помимо прибытия вице-губернатора (выехал 19-го в 21-00), губернатор обратился за содействием к начальнику 47-й пехотной дивизии и командиру Астраханского казачьего полка; днем  19-го губернатор послал в город пристава с 10 стражниками и еще 10 стражников направили из Хвалынска. Видимо, побоище 19 июля вызвало немалый переполох у обывателей, - городской голова телеграммами от 21-го и 22-го числа настойчиво просил о воинской части «от лица граждан», с тем, чтобы оставить ее до 27-го. Параллельно шла переписка о выделении 70 солдат 47-й пехотной дивизии и сотни Астраханского казачьего полка. В эти же дни исправник и полицеймейстер докладывали о прибытии последних запасных, «полном порядке» и «абсолютной тишине» при наборе и отправке призванных. Полицеймейстер, в частности, рапортовал 22-го: «В городе совершенно спокойно, выходки единичных пьяных нельзя считать беспорядками, требующими присутствия воинской части, которую просит город исключительно по мотивам психического воздействия.» (13 августа голова просил отозвать роту или избавить город от ее довольствования, ибо затраты более 30р. в день для города тяжелы.) Отметим, что принятые старшими властями меры запоздали: прибывшим солдатам уже некого было усмирять. С. С. Подолинский 20-го просил не распускать мобилизованных по домам, так как они разбивают в селах винные лавки.

Один из приставов сообщал о том, что именно с прибытием призывников из уезда появились и пьяные, и неудовольствие по поводу закрытия казенок и трактиров. По его оценке, в беспорядках участвовала часть запасных, часть родственников и «разный сброд люда, проживающего в городе Вольске». Последнее выражение, видимо, следует отнести к упоминавшимся выше цементникам, среди которых были и пришлые. Бушующей толпе много помогли сложенные в кучи для поправки мостовых камни - их кидали в полицию. В оружейном магазине почти весь товар оказался не разграблен, а изломан и уничтожен на месте. Из троих арестованных грабителей оказались 2 крестьянина из Чернавки и один - из Алая Вольского уезда. Всего было арестовано за беспорядки 52 человека, в большинстве вольских крестьян. Раненых насчитывалось 7 (27, 46, 60, 18, 30 и 26 лет), в том числе 6 вольских крестьян, еще 8 человек приходили на перевязку, но записаны не были. Один или два человека от ран скончались. Было ранено и ушиблено несколько полицейских чинов. Два раненых полицейских чина были представлены к награде, так же как и Вольский исправник Миронович.

22 июля на ст. Нессельроде исправник проводил два воинских поезда, - «запасные ведут себя отлично». В городе сохранялось полное спокойствие, хотя запасных оставалось немало, к 23-му июля – 2500 человек.

26-го исправник через губернатора требовал назад тех нескольких стражников, которые были отданы в распоряжение полицеймейстера, получил на это разрешение, но с условием стягивать стражу в город по мере прибытия ратников. 27-го в городе был отслужен молебен и состоялась манифестация. 28-го при полном спокойствии прибывали ратники дальних волостей[58].

Уезд демонстрировал такую картину. Целый ряд устрашающих предупреждений делали сотрудники Саратовского отделения Крестьянского Поземельного Банка, однако они в большинстве не подтвердились.

Ночью 20-го июля сгорели хлеба (7 ометов сена, 4 омета соломы,11/2 омета мякины и 2 половни) в экономии землевладелицы Н. П. Бекетовой при деревне Елховке[59] Вольского уезда. Никаких угроз со стороны запасных или рабочих не было. Сказать наверняка, что имел место поджог, невозможно.

20-го в Верхней Чернавке[60] толпа крестьян разграбила винную лавку, было арестовано 5 человек. В тот же день толпа молодых призывников повторно разграбила винную лавку, арестовано 18 человек. Вот как развивались события.

18-го урядник распорядился вином пока не торговать. 19-го вечером к лавке подошли пятеро крестьян и потребовали открыть. Сиделец, бывший жандармский унтер-офицер, видя, что погром неизбежен, взял выручку и убежал. Пожилого сторожа погромщики пригрозили убить. На его крики сбежался народ, но не помогать, а грабить вино. Местный урядник, узнав о погроме, переоделся в штатское и пошел лица запоминать. Все пятеро задержанных  подлежали призыву в 1914г. Исправник доносил 14 августа: 18-го июля разграблена казенка, 4 обвиняемых в тюрьме.

Жандармские сведения таковы: продавец показал, что в 7 утра 18-го урядник приказал не торговать. 19-го в 21-10 подошли пятеро, стучали, требовали открыть. Продавец взял документы и кассу, и бежал. Толпа тут же стала бить окна. Продавец узнал местного мещанина Абросимова, который сидел на заборе и кричал «ура!». Он и еще двое 18-го числа требовали открыть лавку. Погром длился до полуночи, было расхищено 199 ведер водки и вещи продавца. Караульщик показал: подошли несколько человек, велели уходить, и начали бить стекла. Закричал караул, побежал к уряднику. На крики начал сбегаться народ - грабить. Он тоже узнал Абросимова. Один мещанин пытался как будто унимать Абросимова, получил от него обещание оторвать голову и ушел, толпа начала громить лавку. Местный урядник велел в случае погрома караульщику прибежать «молчаком» и доложить, чего тот не исполнил: сначала поднял тревогу, а потом прибежал. Урядник в штатском из-за темноты узнал только одного мещанина, несшего водку. 20-го приехал пристав, начались аресты. Из пяти арестованных только о двоих сказано, что они «неодобрительных» нравственных качеств и буяны (в том числе Абросимов), причем у одного призыву подлежал сын, у другого брат. Остальные трое - просто замечены несущими водку.

18-24 июля в волостном селе Вязовка[61] толпа в 40 общинников разгромила имущество выделенцев. При этом за вторую половину июля в уезде произошло 10 пожаров, в том числе 3 установленных поджога. Из этого числа 2 поджога (18 и 26 июля) - в Вязовке, и пожар от неизвестной причины там же 28-го.

Донесения исправника от разных чисел говорили о разном количестве арестованных или задержанных. Согласно одному из них, с 18 по 24 в селе шла драка, у 25 хозяев разбили окна, двери и даже печи. Полицией арестовано 29 общинников. 26 июля исправник телеграфировал об аресте 35 человек и успокоении села. В одном рапорте говорится, что в разгроме участвовали 62 общинника, из коих 51 арестован, а 11 за малолетством отданы под надзор родителей. Есть сообщение, что 18-24 июля вязовские крестьяне скопом, в основном рекруты, разгромили имущество выделенцев, задержаны 54 человека. Из 29 арестованных все вязовские, пятеро освобождены за недоказанностью вины.

По расследованию земского начальника, в Вязовском обществе существовала давняя вражда с выделенцами на почве землепользования. «...Отцы бьют выделенцев и их семейных, вымогают на вино, разрушают имущество и хозяйственное обзаведение, - малолетние, поучаемые отцами и взрослыми, издеваются над ними, бросают камнями и выбивают окна и т. п.» Все это происходит безнаказанно, ибо установить виновных очень трудно, потерпевшие боятся, все жалобы в волостной суд оставались без последствий или кончались ничтожным наказанием. «Полиция и сельские власти оказались бессильными что-либо сделать для защиты выделенцев.» Меры увещания на сходе не действовали. В настоящее время шайка отъявленных хулиганов (среди руководителей один сидел за конокрадство и карманничество) разрушают дома, сады, бьют больших и малых, вымогают на вино. Все дававшие показания потерпевшие в село не показываются, прячутся в полях, хлеб не убирают, так как его грозят сжечь.

По жандармской информации, в июле 1913г. 115 вязовских дворохозяев согласились выделиться из общества, указав для себя удобную землю в одном месте. Оставшиеся противились выделу, так как эту землю уже вспахали под озимь. Со времени выдела и длится вражда, особенно «когда они бывают пьяные». 20-го, в праздник Ильи Пророка, около 50 пьяных общинников начали камнями бить окна у выделенцев, а потом и их самих, требуя денег на вино. Выделенцы разбежались и попрятались. Общинники, видя, что сопротивления нет, начали громить дома, побили кухонную посуду, поломали у некоторых заборы и сады. Десятник М. Ф. Козлов пытался усмирить толпу, но его пригрозили избить, и он скрылся. По его словам, главный зачинщик - крестьянин К. С. Муратов. 21-го кто-то из выделенцев сообщил приставу, тот арестовал 34 человека, началось дознание.

По мнению чинов землеустроительной комиссии, волнения как в Вязовке, так и в других пунктах уезда, не затронули массы крестьянского населения, а явились эпизодами под влиянием употребления спиртных напитков. С этим вряд ли можно согласиться.

20 июля в Барановке[62] состоялся разгром казенки. Громившие были арестованы, более никаких подробностей не известно.

20 июля в Багае[63] (Барановская волость) в 18 часов толпа молодежи потребовала открыть винную лавку. Продавец отказал и послал к приставу за разрешением. К толпе молодежи присоединился случайно проходивший мимо барановский крестьянин Иван Данилин 58 лет; он разбил фонарь, толпа бросилась в калитку, разбила окна во дворе и разграбила 32 ведра водки, было разбито много вещей продавца и унесена касса. Назывались еще 2 зачинщика. Урядник услышал, что бьют лавку, отправился туда, но застал картину разгрома и толпу не участвовавших в погроме зрителей. Они указали некоторых громил, троих указал сиделец. Урядник послал рапорт приставу и пошел брать зачинщиков. Они тут же сознались и выдали соучастников. Дознание заняло 2 дня, 23-го арестованные были отправлены в Вольскую тюрьму (там содержалось 16 обвиняемых по этому делу) Из 18 арестованных 17 - по 21 году. 6 из арестованных крестьяне Багая, 11 - барановские, в том числе Данилин и его сын, 1 крестьянин села Медяникова Синодской волости того же уезда.

Материалы обвинительного акта от 13 сентября свидетельствуют, что 20 июля в Багае родные запасных, вернувшись из Вольска, распространили слухи о том, что в Вольске запасные и их родственники разбивают казенки и расхищают вино. В шесть вечера того же дня толпа в 20 человек направилась к казенке. Их встретил хозяин дома, где находилась казенка, и сразу предупредил продавца. Тот взял выручку, запер дверь, побежал запирать склад. После отказа открыть толпа вооружилась кольями из садика и начала вышибать калитку. Продавец бежал, опасаясь насилия, и отправился в полицию. Другие свидетели видели, как толпа в 20 человек требовала вина, а потом с криком «ура!» стала разбивать калитку. Из денежного ящика пропало 67р. 84,5к. В итоге - 18 обвиняемых и 11 свидетелей. И. Данилин объяснил, что он был пьян и ничего не помнит. 12 человек были осуждены к году арестантских отделений (с заменой) и 8 месяцам тюрьмы, 6 оправданы за недостаточностью улик.

Багайские и верхнечернавские осужденные были приговорены: 8 - к арестантским отделениям, 5 - к 8 месяцам тюрьмы, 11 оправданы. Эти сведения из другого документа несколько отличны от предыдущих. Можно понять, что все пятеро чернавских оказались оправданы.

Чиновник по особым поручениям докладывал о положении в Воскресенском[64]: «Пьяные запасные, возвращаясь из Вольска, угрожали в отдельных случаях выделяющимся. Были попытки громить винную лавку. Урядник принужден отпускать водку, боясь погрома и (по) отсутствию стражи. Уряднику крайне необходима помощь, достаточно 4 - 5 казаков.» Волнения были по поводу землеустройства; однако в 1914г. таковые работы в селе вообще не производились.

С 20 июля по 1 августа местные крестьяне разбили окна, поломали рамы в домах выделенцев, избивали их и их семейных, приступали к винной лавке с требованиями открыть. При этом грозили разбить, кричали, дерзили, хулиганили до крайности, некоторые заходили в лавки и требовали товаров по пониженным ценам, выдавая себя за запасных; некоторые заходили в дома и требовали денег на водку, после отказа били окна, самих хозяев, бросали камнями в прохожих. Итого: пятеро воскресенцев лезли к выделенцам, трое домогались вина в казенке, один требовал денег, один - товары, один подучил сына бросить камень. Исправник для всех испрашивал по 3 месяца административного ареста как для «буйных хулиганов».

23 июля Вольский исправник просил разрешения закрыть винные лавки, с уничтожением вина, в Воскресенском, Барановке, Вязовке, Жуковке, Чернавке, Куриловке, Сосновке, Хватовке, другие лавки предполагалось опечатывать и окарауливать населением[65].

23 июля в Старой Жуковке[66] Стригайской волости толпа крестьян разгромила имущество отрубщиков; было арестовано 7 человек. 25 июля отрубщик Иван Салтыков телеграфировал губернатору: старожуковцы грабят, жгут, увезли хлеб, и просил «дать защиту». Подробности о происшествии известны следующие. 7 молодых людей деревень Казанлы и Старосарайкино разгромили 6 домов выделенцев: побили окна и рамы, поломали мебель, в одном доме разломали потолок. Старожуковские погромщики получили административно по 3 месяца.

Жандармское расследование выяснило: 5 крестьян Казанлы Нижне-Жуковской волости в 1910г. купили через КПБ землю около Старой Жуковки, выстроили дома. Прежде жили с местными крестьянами дружно, земельных споров не было. 23-го, около 16 часов, когда на отрубах был только один хозяин с сыном, пришли 14 старожуковских крестьян, пьяные, стали домогаться, зачем приехали жить на чужое поле. Потом семеро из них начали бить окна, забрали у отрубщика десяток кур и ушли в Старую Жуковку. 26-го прибыл пристав и арестовал всех семерых.

7 сентября состоялся суд, который выяснил следующее. 23 июля в Старой Жуковке собралась толпа крестьян и с криками «идем громить отрубщиков» пошла к отрубным участкам (отрубщики из этого же общества). Ф. Мисарова помчалась на отруба оповестить родственника о приближении толпы. В это время Фрол Мисаров шел в Старую Жуковку, но узнав о толпе, вернулся на отруб и приготовил водки, желая избежать погрома. Вскоре подощла толпа в 200 человек, некоторые с кольями. Мисаров предложил угощение; обвиняемые прошли в дом, выпили водки, а затем выбили 4 окна с рамами, перебили посуду, похитили 10 кур. После толпа двинулась к ближайшим отрубным участкам И. Салтыкова, В., К., А. и Г. Альжевых. Все они отсутствовали, налицо был только караульщик М. Гусев, «который и стал наблюдать за толпой.» Толпа начала разбивать окна и печи. Через некоторое время явилась полиция и засвидетельствовала: у Мисарова выбито 4 окна с рамами, у других - по 3 - 5 окон; у Салтыкова разломаны печи в доме и в бане, у Г. Альжева разломана печь, потолок, трубы. Обвиняемые себя виновными не признали; четверо заявили, что пришли к Мисарову купить водки, выпив, перессорились, хозяин стал их гнать, они бросились в окна и их разбили; один заявил, что он вообще был в поле в это время, еще один отговорился беспамятством, так как был пьян. На суд вызывалось 14 свидетелей, в том числе трое - по просьбе обвиняемых. Определение суда (для каждого) прозвучало так: «Да, виновен, но окон и рам не разбивал, печей, потолков и труб не разламывал и кур не похищал» («руководителем не был» - тому, кто обвинялся в зачинщичестве). Обвинили подсудимых в участии в публичном скопище с целью произвести расстройство чужого сельского хозяйства. Приговор 1 ноября, с учетом понижения из-за «невежества и неразвитости» обвиняемых: шестеро получили по 4 месяца тюрьмы, самый младший - 3, с выплатой издержек.

С началом войны начались волнения по поводу производимых землеустроительных работ в Медяниково[67], но вскоре работы были продолжены. Подробности таковы. Вечером 23-го в стену дома, где квартировал помощник землемера, а потом и в ворота, сильно ударили. Землемер, выйдя, увидел двоих. Один из них, Марьин, грубо спросил курить, но от папиросы, предложенной ему, отказался. Марьин заявил: «Нужно убрать флаг при чертежной, а если не уберете, то его уберут», и еще пробормотал что-то враждебное. Местный 19-летний крестьянин А. Д. Марьин, по полицейской аттестации, «человек буйный с грубым характером», был задержан. 24-го местный 28-летний крестьянин А. И. Кириллов, будучи пьян и проходя мимо чертежной, выбил три окна и высказывал «свое неуважение и ненависть к выделенцам». Впоследствии отговаривался беспамятством из-за нетрезвого состояния.

Восемь крестьян деревни Максимовка[68], «имея ненависть к своим однообщественникам, выделяющимся из общины» произвели следующие действия: 23 июля шестеро из них подошли к дому уполномоченного от выделенцев крестьянину и выбили в его доме 3 окна. На следующий день еще один разыскивал практиканта по землеустройству с целью избиения. Наконец, 25-го максимовец ругал односельца и бросал камнем в его ворота. Исправник ходатайствовал о наказании для них в 3 месяца тюрьмы, «как людей в высшей степени хулиганов и буйных», что и было исполнено.

24 июля в Кизатовке[69] состоялась то ли драка, то ли кулачный бой между выделенцем и общинником. Двум его участникам исправник просил дать по 3 месяца административного ареста, «как людям слишком дерзким и вообще буйным хулиганам.»

25 июля в Кошелях[70] 4 крестьян, каждый по отдельности, подходили к домам 4 выделенцев, били окна, разбили некоторые домашние вещи, наносили побои. Будучи задержанными, виновными себя не признали. Возраст: 32, 19, 36 и 47 лет.

 

1.2.4.Камышинский уезд

Мобилизация в Камышине рисует уже знакомую картину. Запасные прибыли 18-го в полном порядке, поставщики лошадей также, но конских приемщиков на месте не оказалось, так как они, вместе с местным воинским начальником, считали 18-е первым днем мобилизации и ожидали явки, соответственно, 19-го. В 13 часов решили, опломбировав уже принятых лошадей, сдать их на хранение владельцам же, до прибытия военных приемщиков. Поздно вечером 18-го исправник докладывал о неподаче воинских поездов - запасные не могли прибыть в Камышин. Характерна губернаторская резолюция на этом донесении: «Совершенно естественно в виду ошибки Штаба; напрасно Камыш. уезд так суетится». «Нераспорядительность и растерянность» воинского начальника генерал-лейтенанта(!) Красавцева привели к беспорядку в продовольственном обеспечении (21-го не хватило около 1000 обедов): кто-то кормил провожающих казенным пайком, кто-то по несколько дней оставался без обеда. Несогласованный прием лошадей приводил к 4-5 дневному утомительному и накладному ожиданию. Такое положение вызывало крайнее недовольство запасных: «Настроение запасных самое повышенное, близко к насилиям, требуют открыть винные лавки, одну заставили открыть силою, водку разобрали за деньги, другую разгромили, потому что сбежал продавец». 21-го исправник испрашивал у губернатора разрешения отпускать водку уполномоченным запасных во избежание «действия оружием». Около 14 часов 21 июля до 1000 запасных собрались у управления воинского начальника и довольно грубо жаловались на плохое довольствие - уже несколько дней были, по сути, голодными. Воинский начальник и на крыльце появиться не мог, - толпа сразу начинала шуметь и не слушала никаких увещеваний. Постепенно собралась громадная толпа, двинулась по улицам и разбила три винные лавки, а к исходу дня - и четвертую. Разгром одной из них выглядел так. Около 15-00 21-го к казенке №624 подошла толпа в 300 запасных и местных и потребовали открыть под угрозой разгрома. Сиделица с мужем пытались уговорить толпу, ссылаясь на начальственные распоряжения и предлагая сходить к акцизному чиновнику за разрешением. Однако толпа с криком: «Нечего ждать!» стала бить окна в лавке; затем запасной П. Новак, с поленом в руке, влез в окно, отпер дверь, после чего толпа ворвалась и растащила вино. По показаниям свидетелей, громили 3 крестьянина, 2 крестьянки, 2 мещан и 3 запасных. При судебном разбирательстве лишь один признал себя виновным, и то в расхищении, а не в разгроме. Возможность применения оружия власти отбросили, - в Камышине было до 8000 запасных, мог случиться погром города. К тому же на военном складе хранилось много боевого оружия с огнеприпасами при слабом карауле. Обстановка же была такая, что взволновалась даже команда нижних чинов при воинском начальнике. Ему пришлось бежать на извозчике от собственных подчиненных, отмахиваясь саблей!

Предводитель дворянства Готовицкий испрашивал разрешение закрыть винные лавки в 40-верстной округе до ухода запасных из города.

21-е было в городе самым критическим днем. В городской управе царила растерянность, офицеров почти не было, воинский начальник проявил откровенную слабость, будучи очень не молодым человеком. Однако ситуацию удалось переломить. Запасных накормили, разместили по казармам и школам. Недостаток в хлебе был восполнен выпечкой в тюрьме и предоставлением населению права свободной продажи продуктов. Дума избрала двух помощников голове, им срочно провели телефоны, были привлечены  «надежные лица» из общественности. В этот же день воинский начальник вывесил объявления о времени отправления в части, и многие крестьяне разъехались вновь по домам. Закончилась мобилизация и здесь при «прекрасном настроении» общим молебном на площади. В ночь на 23 июля в Камышин пришла рота Аварского полка, а 24-го ее сменила рота Асландузцев (полки 47-й пехотной дивизии). Отметим, что камышинское духовенство решило организовать чтения с объяснением запасным значения этой войны в отношении дружественных славян. 25 июля в городе состоялся молебен и манифестация с портретами Государя. 29-го исправник докладывал о том, что набор ратников проходит спокойно, ожидается большой недобор.

По итогам мобилизации достойными награды по уезду были названы помощник предводителя дворянства К. Х. Готовицкий и делопроизводитель (в должности с 1903г.) уездного по воинской повинности присутствия С. Д. Бенедиктов.

Становой пристав 2-го стана Камышинского уезда объяснял постфактум, что  все мероприятия проходили нормально, но в Камышине на 4-й или 5-й день мобилизации запасные разгромили казенки, перепились (несколько человек до смерти) «и вот пьяные-то почти все самовольно разъехались со сборного пункта обратно по домам», увозя водку и «нахватавшись... смелости». После этого начались разгромы по селам[71].

Близ села Мордово[72] Ахматской волости как будто бы 23 и 26 июля на участке г. Сочевца случились пожары от поджогов. История вызвала повышенное внимание, но выяснилось лишь, что пожары были, но никакого намека на разгром и массовые беспорядки, о чем заявлял Сочевец, не было; землевладелец явно лгал и путался в показаниях. Было также сообщение о попытке разгрома мордовинцами усадьбы Татариновой, но также ложное. То есть можно предположить известное напряжение в этом селе между крестьянами и землевладельцами, основываясь скорее на ощущениях землевладельцев, чем на сколько-нибудь реальных фактах.

Вечером 22 июля в Сплавнухе[73] Норкской волости 5 неизвестных (видимо, мобилизованных) заставили продавца отпереть лавку, забрали бесплатно 26 бутылок и ушли. Камышинская полиция еще и в сентябре не возбудила против них уголовного преследования, что вызвало ведомственную переписку.

 Возвратившиеся со сборного пункта запасные Ефремовской волости - около 160 человек - разбили казенку в селеПодкуйково[74], взяв без денег около 20 ведер вина. 22-го около 7 утра толпа запасных зашла на двор и стала требовать отпереть винную лавку. Сиделица отказалась, так как давала соответствующую подписку, да к тому же - Царский день. В это время вошел сельский староста Дергач и сказал, что лучше отпереть лавку и отпустить водку, а то могут быть неприятности, так как в Камышине уже разгромлены 4 лавки. Сиделица отперла окно и начала торговать. Староста на крыльце наблюдал за порядком. Так было продано около 3 ведер. Часа через полтора один из запасных вскочил в окно (хозяйка убежала в комнату) и стал подавать вино товарищам. Сам Дергач купил 5 четвертей. Сиделица всем отпустила и хотела прекратить торговлю, но староста велел продолжать. Около 11 часов примерно 30 запасных потребовали отпустить водки бесплатно, но получили отказ. Около 14 часов требование повторилось. После отказа раздался крик «Лезь!», один запасной перелез прилавок и стал хозяйничать. Сиделице стало дурно, староста с десятским ушли. Выручка за 22-е - 240р.16к. - осталась нетронутой, пропало питий на 150р. 08к. Сиделица никого не узнала, видимо, участвовали крестьяне соседних сел. Псаломщик показал: в 8 утра прибежала соседская девчонка с сообщением о грабеже лавки. Он пришел, сиделица сказала, что окно разбили. Толпа в 30 человек просила отпустить вина за деньги. Сиделица не говорила о грабеже, просила помочь торговать, что он, по знакомству, и сделал. В 11 часов ушел. Крестьянин-свидетель говорил: 22-го около 12 ко мне во двор (Н-Никольское Лемешкинской волости, 3 версты от Подкуйкова) вошли 15 - 18 запасных, пьяных, вытребовали закуски. Они тут же распили 4 бутылки и ушли. Один из них был лемешкинский. Потом слышал, что они приехали поездом из Камышина и взяли без денег вина в Подкуйкове. Староста Дергач: 22-го в 7 часов был на гумне, с улицы крикнули, что громят лавку. Подошел - стоит толпа человек в 15 крестьян соседнего села. Сиделица торговала через окно. Через некоторое время пришли лемешкинские запасные. Из них четверо купили через окно, а один из них вскочил в лавку и начал передавать своим без денег. Передал не более 10 бутылок, выпрыгнул, и они ушли. Стали подходить местные и покупали вино за деньги. Сам Дергач взял четверть бесплатно для своих запасных, впоследствии сиделица подарила ему, якобы, эту четверть. Ушел в 10 - 11 часов. Снова подошел около 16 часов, сиделица предложила пересчитать оставшееся вино, староста отказался. Десятский: подошел около 10 - 11 часов, местные покупали через окна, рядом стоял Дергач. Свидетель-запасной: вместе с запасными Ершовской и Лемешкинской волостей 22-го приехал воинским поездом до ст. Ильмень, дальше пошли пешком к месту приписки. Перед ними другая партия запасных выпросила вина в Подкуйкове. Лемешкинские тоже задержались в этом селе, потом догнали с вином, которое и было распито. Лемешкинский урядник показал, что вечером 22-го в Лемешкине топталась толпа нетрезвых запасных; названы 24 фамилии, в том числе 11 определены как зачинщики. Местный крестьянин-свидетель: около 14 часов подъехал с поля и увидел, что дверь лавки отворена и выходят посторонние запасные с вином. Через некоторое время запасные потребовали полведра бесплатно. После отказа сиделицы один запасной залез и стал передавать бутылки. С сиделицей случился обморок. Как только раздалось требование, староста с десятским ушли в правление, и произвол происходил без них.

Итак, 22-го запасные двух волостей, возвратившиеся со сборного пункта, насильно и весьма по-хозяйски вытребовали вина в Подкуйкове Руднянской волости. На следующий день и подкуйковские запасные, ссылаясь на пример, сделали то же самое.

22 июля 24 призванных запасных в Антиповке[75] подошли к винной лавке и потребовали бесплатной выдачи водки. Водка, во избежание беспорядков, была выдана, начато дознание. 28 июля 30 местных мобилизованных покушались вторично разграбить лавку, но вино уже было увезено, и разгром не состоялся.

В первые дни мобилизации выделилось по хулиганству большое (свыше 10000) село Голый Карай[76]; здесь был избит стражник (что характерно, затем отказался от показаний о своем избиении). Запасные получили от старшины деньги и требовали еще, буянов возглавил непризывной отставной матрос Егор Сухов, заявлявший: «Мы не пойдем на войну, лучше дома умрем!» и «это действовало на толпу». В селе отмечалась политическая агитация в «классическом» составе - дьякон, псаломщик, фельдшер и еще 1 житель.

24 июля разграбили казенку в Большом Костареве[77]; зачинщики были из запасных села Таловка той же Саломатинской волости. Возможно, что разгромы в Большом и Малом Костареве (см. далее), о которых есть информация - одно и то же событие.

24 июля в Лесном Карамыше[78] 14 запасных нижних чинов из поселян (германцев-колонистов), подойдя к чертежной, потребовали у землемера Е. А. Ефремова все планы разрезки на отруба для их уничтожения. После отказа ворвались, уничтожали документацию, угрожали убить Ефремова и нанесли ему оскорбление действием. По показаниям последнего, в чертежную вошли 9-10 запасных и потребовали убираться. Чертежная была разгромлена в 10 утра с убытком в 12000р.; на выходе запасные избили заведующего военно-конским участком. Через три часа становой пристав И. И. Карпунин и земский начальник Гидеон были на месте. К утру следующего дня были выявлены все виновные. Всего же запасных там находилось в этот момент до 300 человек, пьяных. По завершении дознания становой обратился к земскому начальнику с просьбой назначить побольше десятников для производства арестов. Однако Гидеон ответил: «Боже Вас упаси сейчас арестовывать», люди «как бешеные и страшно возбуждены», тем более что настоящие десятники мобилизованы. Староста и писарь говорили то же самое и боялись показываться на улицу. Пристав сообщил о происшествии в том числе воинскому начальнику, чтобы виновные были задержаны на сборном пункте. Однако арестовать в Камышине удалось лишь двоих, остальные уже уехали к месту назначения. Предводитель дворянства Готовицкий убедительно просил наказать виновных строго для «успокоения и отрезвления» всего уезда, так как без этого трудно рассчитывать на спокойствие при предстоящей мобилизации ратников.

24 июля в Малом Костареве[79] Саломатинской волости Камышинского уезда толпа запасных встретила пристава и потребовала открыть лавку, на что получила отказ. Тут же раздались призывы пристава избить, 2 часа его не выпускали, но ничего не добились и отпустили. Через некоторое время винная лавка была разграблена.

24 июля в селе Красный Яр[80] толпа запасных человек в 50 и несколько местных крестьян ходила по торговцам и вымогала у них деньги под угрозой разгрома лавок. Пристав со стражниками заставили толпу разойтись.

25 июля на перегоне Ильмень[81] - Матышево остановился воинский поезд, так как на полотне была толпа запасных и провожатых из села Ильмень. Толпа в 1000 человек требовала остановить поезд, думая, что кто-то задавлен, и вознегодовала на то, что поезд не сразу остановился. Двое крестьян и запасной с криками «Бей поездную прислугу!» бросились избивать машиниста и кондуктора. Когда несколько запасных с поезда пошли к паровозу, оказалось, что толпа уже ушла. В переписке по этому поводу отмечалось, что необходима охрана воинских поездов, так как при их проходе всегда бывают толпы пьяных на станциях; от воинского же начальника поезда никто не сопровождает, кроме старших из призванных же.

22 июля в 8 и 12 часов на станцию Камышин являлись партии запасных в 600 и 500 человек, многие нетрезвые, настойчиво требуя отправить их до станции Ильмень на время до отъезда по частям. Во избежание развития беспорядков эти партии были отправлены двумя поездами.

В ночь на 23 июля мобилизованные из крестьян Тетеревятки[82] (Верхне-Добринская волость) при участии местных крестьян разгромили запасное отделение при винной лавке, похитив вина на 1650р. Около 23 часов 27-го к казенке подошла толпа призванных ратников и крестьян, начали стучать в двери, раздались угрозы в адрес сиделицы О. Ефимовой и ее мужа. Видя возбужденность толпы и боясь насилий, они заперли лавку со двора и бежали. Толпа вошла во двор, взломала замки, сорвала с петель ставни и расхитила вина на 1017р. и казенных денег 414р.49к., а также пропал револьвер. Свидетельскими показаниями установлены 18 крестьян и 12 ратников, причем последние убыли в Действующую Армию и остались недопрошенными. Остальные виновными себя не признали: заявляли, что подходили из любопытства, а там вино выносят и т. п. Из 18 обвиняемых 17 содержались в Камышинской тюрьме, а самый младший, 18-летний, в родном селе. Помощник прокурора прекратил обвинения по ряду статей, ибо насильственных действий в отношении полиции и десятских при разграблении не было. Действительно, стражник и десятские во время погрома находились на соседнем дворе и никаких мер к прекращению погрома не приняли. Трое из обвиняемых в январе 1915г. просили отправить их на войну добровольцами, не признавая себя виновными в разгроме. В результате приговорены были 13 человек на 8 месяцев тюрьмы с зачетом предварительного заключения (4-6 месяцев) и пятеро оправданы за недоказанностью обвинения. Стоимость вина подсудимые «делили» поровну, а в иске о якобы пропавших казенных деньгах было отказано, так как показания сиделицы посчитали недостоверными.

 

1.2.5.Кузнецкий уезд.

17-го в 22 часа в городе получили телеграммы о всеобщей мобилизации и мобилизации конской, за ночь сделали распоряжения об объявлении явки к 6-00 19-го. В саду при Народном Доме оркестр театрального кружка в 21-30 заиграл гимн, гуляющие собрались и вторили, толпа стала разрастаться за счет молодежи, а когда узнали о мобилизации, толпа вышла из сада и двинулась в город с пением гимна и криками «ура!», «да здравствует Россия и Сербия!» Дойдя до полицейского управления, манифестанты еще раз пропели гимн и прокричали «ура!». Помощник исправника вышел к ним и велел расходиться, ибо время позднее, после чего толпа спокойно разошлась. Первоначально мысль поднять дух возникла у акцизного чиновника Н. А. Соколова - распорядителя Народного дома и театрального кружка, - а затем манифестацию возглавляли: бывший студент, сын бывшего помощника начальника станции Кузнецк Г. Виноградов, член театрального кружка, и студент, сын директора Кузнецкого реального училища А. Докучаев.

18-го июля товарищ министра внутренних дел сообщал губернатору, что для Сердобского и Кузнецкого уездов первым днем мобилизации считается 18-е, для остальных - 17-е июля.

Помощник исправника докладывал 18-го числа, что общий ход мобилизации в первый день не нарушался. Вечером состоялась патриотическая манифестация при полнейшем порядке. Сразу по объявлении мобилизации кузнецкие власти отдали распоряжение закрыть все казенки, трактиры и пивные до особого распоряжения. В некоторых селах это вызвало недовольство, однако попытка беспорядков в Старом Чирчиме 18-го была быстро пресечена, туда выехал жандармский унтер-офицер.

19-го и 20-го происходила разбивка запасных Кузнецка, Евлашевской и Никольской волостей, и прием лошадей. 20-го же первая партия в 1400 человек была, при большом стечении народа, отправлена в Ташкент. Порядок в эти дни был полный. Всего по городу и уезду было мобилизовано 5000 человек и взято 538 лошадей.

20-го в 21-30 в городе вновь состоялась манифестация: около 200 человек молодежи, в том числе запасные, собрались на станции, пропели гимн, и с криками «ура!», «да здравствует Россия, Сербия и Франция!» двинулись в город. Толпа, выросшая до 400 человек, обошла управления воинского начальника и полицейское, казначейство; везде пели гимн и «Спаси, Господи, Люди Твоя», кричали «ура!» и «да здравствует Николай Второй!» Возглавлял процессию Виноградов.

На следующий день в 20-30 на станции вновь собралось до 300 молодых людей с двумя национальными флагами. Тут же на платформе студент, сын священника Протасов сказал патриотическую речь, толпа прокричала «ура!» и пропела гимн. Затем толпа дождалась почтового поезда, встретив его пением гимна. С этим поездом прибыла телеграмма Высочайшего Манифеста, которая была тут же прочитана Протасовым. Затем толпа прошла к управлению воинского начальника и Соборной площади с пением гимна, остановилась против полицейского управления, и просила разрешения пройти в Соборную церковь и отслужить благодарственный молебен. Разрешение было дано, кто-то тут же пожелал звонить в большой колокол, и народу стеклось столько, что церковная ограда не могла всех вместить. В ожидании священников продолжали петь гимн и «Спаси, Господи, Люди Твоя». Затем собрался причт и о. Феофилов произнес краткую речь и начал молебен с коленопреклонением. По его окончании кто-то поднял над головой портрет Государя, и, когда весь народ вышел из церкви, был вновь прочитан манифест. Толпа двинулась по городу с флагами и пением гимна.

21-го было отправлено еще 1010 человек в Ташкент, партия в 200 лошадей в Сызрань. Посадка и отправка прошли благополучно, хотя на вокзале собралось до 6000 человек. 22-го отправили 358 запасных в Ташкент, манифестаций не было. Следующая манифестация состоялась 23 июля: «Толпа до тысячи человек с пением Боже Царя Храни Спаси Господи Люди Твоя и многолетием царствующему Дому обходя город подошла полицейскому управлению в окне был выставлен портрет государя императора Народный гимн повторялся несколько раз...» 24-го 65 запасных флота отбыли в Петербург, а вечером вновь состоялась манифестация: около 150 человек молодежи собрались в саду Народного дома с флагами, духовым оркестром и хором, и продефилировали по городу. К концу шествия толпа выросла до 500 человек. Возглавляли манифестантов сын местного мещанина студент В. М. Шульгин, сын священника студент В. Протасов, станционный телеграфист Н. И. Успенский, мещанин П. П. Чистяков и «известный Григорий Виноградов».

22-го и 24-го через Кузнецк прошли 4 поезда с иноуездными призванными, в большинстве пьяными, которые угрожали разгромом Кузнецка. Предупрежденный железнодорожной полицией, исправник со всеми наличными силами, включая конвойную команду, встречал эти эшелоны и благополучно отправил далее.

Вечером 25-го июля на станции Кузнецк собралось до 5000 человек к проходу поезда с вольскими запасными. В это же время 3000 человек с портретом Государя, флагами, факелами ходили по городу, пели «Боже, Царя храни». Манифестанты хотели сжечь портрет германского императора, но руководители манифестации не допустили этого по просьбе исправника.

27 июля, после молебна, 5000 человек с портретами Государя манифестировали по городу; при громадном стечении народа и полном порядке состоялась отправка 800 запасных. Вечером 27-го отправлено 811 нижних чинов в Саратов; на вокзале было до 7000 публики. Днем того же числа на Соборной площади был отслужен общий молебен о ниспослании победы русскому оружию, на котором присутствовала вся администрация.

С 28-го начался прием ратников ополчения. 29 июля исправник докладывал о том, что мобилизация ополченцев прошла в полном порядке, а в городе еще остались неотправленными более 2000 запасных.

30-го июля и 2-го августа состоялись небольшие отправки запасных и ратников; 1-го августа из Сердобска прибыл эшелон запасных и ратников, и был расставлен по квартирам.

Итак, 2-го августа мобилизация в уезде завершилась без недоразумений.

3-го августа исправник рапортовал об очередной отправке и доложил, что на сборном пункте осталось1603 запасных и 2261 ратник, в городе и уезде благополучно. Однако в тот же день в другом донесении, повторив вышеприведенные числа, он добавлял, что все запасные задержались с семьями, проживающими в городе последнее; возникает недовольство, и могут быть осложнения. Это донесение породило весьма выразительный ответ губернатора:  «Объявите провожающим, кто не будет в деревне, легко может не получить пособия, так как обследование делается на месте, и женам обязательно следует сидеть дома. Отправлять запасных и ополченцев, когда прикажет начальство. Военному начальству рекомендуйте усилить занятие учебной стрельбе, гимнастикой. Когда будет дело, никакая глупость в голову не полезет. Если будете опасаться русского солдата, уволю из Исправников. (Далее приписка от руки) Умейте влиять на него, воодушевлять, а не малодушествовать.» Подобные рекомендации, но в более мягкой форме, получил и уездный предводитель дворянства. Расклейкой и раздачей объявлений семейных призвали вернуться по домам и там заявить о праве на пособия, они постепенно разъехались. На военное начальство запасные и ратники  неудовольствия не выражали. Обедов хватало с избытком – так что остатками пользовались семейные.

Вечером 20-го августа, под впечатлением телеграфных сообщений о победе русского оружия, в городе состоялась манифестация интеллигенции с портретом Государя и оркестром. Проходящий воинский поезд встретили овациями – «впечатление среди офицеров и нижних чинов огромное...»

В октябре 1914г., в ответ на предложение губернатора представить к наградам за проведение мобилизации наиболее отличившихся чинов МВД, Кузнецкий предводитель дворянства Н. Ф. Иконников заявил, что ничего выдающегося никем совершено не было. «Успехом мобилизации мы обязаны прежде всего воспрещению торговли водкой; во-вторых, телефонной сети, давшей возможность сначала закрыть винные лавки, а потом уже объявить Указ о мобилизации; в-третьих тому, что все уездные власти при мобилизации действовали солидарно, совещаясь об имеющих быть принятыми мерах.»[83]

В уезде же заметно было недовольство закрытием винных лавок. Оно имело только одно, но яркое проявление. В Старом Чирчиме[84] в 6 утра 18 июля запасной И. П. Феклистов 37 лет пришел в казенку и заявил продавцу, что приходится идти на войну и «по этому случаю и с горя» ему надо выпить. Продавец сказал о распоряжении не торговать, Феклистов пригрозил взять силой. Продавец, зная его «как человека на все решительного», отпустил полбутылки, а затем доложил волостному старшине и уряднику. Последние поставили у казенки стражника и трех десятских. Вскоре вернулся Феклистов и попросил еще вина. Продавец отказал, указав на охрану. Феклистов принялся ругаться и требовать. Продавец сказал, что пойдет и по телефону попросит пристава разрешить торговлю, и ушел. Феклистов же взял дубовый кол, отогнал стражника и десятских и стал бить окна, выбил ставень и влез. Дочь продавца сказала стоявшей толпе запасных, что сама отпустит. Феклистов стоял до тех пор, пока всем не отпустили водку за деньги. Тут подошли продавец, урядник, старшина и три старосты, но Феклистов всех разогнал колом и пошел домой. Попытка ареста со стороны урядника и стражника кончилась ущибом урядника, остальные должностные лица стояли в стороне. В 12 часов прибыли становой пристав и земский начальник, Феклистова арестовали и препроводили в Кузнецк. В полицейском управлении ему сделали строгий выговор, и уже 20-го он убыл в часть. 18 июля поступили сведения о сильном брожении крестьян в селе План[85] по тому же поводу, туда выехал жандармский унтер-офицер, но никаких «проявлений» в итоге так и не было.

Еще одно событие лежит за пределами непосредственно мобилизационных мероприятий. 20 августа, около 19 часов, крестьянкаРусского Камешкира[86] Е. Т. Ровнова созвала еще около 15 женщин, которые и направились с дубинками к 2 землемерам, работавшим вблизи села. Работы одного насильно остановили, а второму, уже возвращавшемуся, угрожали. Обвинено было 13 женщин. 2 зачинщицы ходатайствовали о прощении «ради детей» (трое и четверо малолетних), так как мужья призваны и хлеб не убран, а  тюрьма означает разорение. Однако обе получили по 2 недели ареста.

 

1.2.6.Петровский уезд

В Петровске запасные 19 и 20 июля «держали себя крайне вызывающе, выражая даже нежелание идти на службу». 19-го июля среди них ощущалось недовольство закрытием винных лавок и призывом в разгар полевых работ.

С утра 20 июля у сборного пункта состоялось «небывалое скопление» людей: в городе было около 5000 запасных, их семьи, крестьяне, прибывшие сдавать лошадей. В определенный момент из толпы перестали откликаться на вызов воинского начальника, крестьяне не пропускали вызываемых и требовали приема депутации. В толпе кричали, выражалось даже нежелание идти на службу. Исправник и предводитель дворянства, только что вернувшийся из отпуска, вышли на крыльцо. Предводитель заявил, что он только что из Москвы - везде воодушевление и подъем. Из толпы кричали, что семьи приходится оставлять, а в «Японскую войну» семьи были брошены, водку приходится по 2р. доставать. Однако оба чина вступили в разговоры, и толпа быстро успокоилась. В общем-то, хватило бодрого приветствия со стороны предводителя, - ему дружно ответили, и обстановка нормализовалась. Дальше освидетельствование пошло обычным порядком, на обеде претензий не заявлялось. В толпе как будто были замечены 3 агитатора, но их затерли, так что арестовать подстрекателей не удалось. Предводитель полагал, что инцидент спровоцирован воинским начальником: он был растерян, ходил без оружия, вступал в объяснения с отдельными лицами, и вообще характеризовался как «больной, крайне нерешительный и нераспорядительный» человек. Призванные офицеры неоднократно жаловались на его «медлительность и неосведомленность». В числе прочих неувязок, конвойная команда в 32 человека вообще была забыта и довольствовалась из «чужих» котлов. При этом делопроизводитель управления воинского начальника Савенков «находит возможным и совместным с своим достоинством приезжать на солдатскую кухню и вырезать из принятого на довольствие мяса лучшие куски себе на котлеты.» В отношении этих лиц исправником, по инициативе предводителя дворянства, даже было начато расследование. Очень много помогла успеху мобилизации инициатива и самоотверженность одного человека - местного купца Алексея Григорьевича Волкова, прапорщика запаса. По объявлении мобилизации, уже в 18-00 17-го июля, он явился обмундированный к воинскому начальнику и, бросив торговые дела, вступил в заведование сборным пунктом. На первый день был наряд накормить 500 человек, а Волков накормил более 1000. Его заведование продолжалось с 18 по 31 июля, а по ночам он сажал запасных на поезда, пользуясь помощью непризванных родственников. В отдельные дни на довольствии состояло до 5600 человек, а всего было довольствовано свыше 43000. Довольствие было образцовым, несмотря на трудности с хлебом в первые дни.

22-го исправник сообщал, что «присланные объявления о пособии семействам призываемых читаются с большим удовольствием и производят благоприятное воздействие.» 23 июля исправник отмечал необычайное патриотическое воодушевление, когда пришли газеты с Манифестом о войне. Тут же был отслужен молебен, зачитан текст, слова которого вызвали «не поддающийся описанию общий энтузиазм»; громадная толпа с портретами Государя и Наследника, флагами, оркестром частной музыки, пением гимна, криками «ура!», «да здравствует Россия, долой Германию!», «да здравствует Россия и Сербия!» несколько часов дефилировала по городу.

В ночь на 24-е в городе был поджог, но подробности неизвестны. Утром были отправлены 1370 человек. В этот же день исправник отпечатал с помощью земства 2000 экземпляров объявления о призрении семей и разослал в волостные и сельские правления. В этот же день к губернатору обратились несколько десятков петровских добровольцев, не сумев добиться толка от воинского начальника(!).

25 июля исправник доносил, что 2000 запасных без дела сидят в городе, требуют или скорее отправить, или отпустить заканчивать полевые работы. Чиновник настаивал на их скорейшей отправке, так как 28-го начинался призыв ратников, и запасных следовало отправить до их прибытия.

28-го отправляли партию в 1400 запасных, провожать собралась 10-тысячная толпа, устроила отъезжающим манифестацию с гимном, а протоиерей отслужил молебен у вагонов. В этот день в городе уже собралось 3000 ополченцев, никаких претензий ими не высказывалось, вообще ополченцы прибывали без недоразумений в сопровождении стражников и волостных старшин.

29 июля был отслужен молебен о даровании победы, предводитель дворянства князь Васильчиков прочел воззвание местного Красного Креста, сам пожертвовал 1000р., и тут же еще был собран 101р. Многотысячная толпа несколько часов манифестировала с портретом Государя. 31 июля прибыли все ополченцы, излишек в 500 человек распустили по домам; вид призванных бодрый, уже 30-го слышались солдатские песни.

К началу августа в городе сосредоточились свыше 4000 ратников, разбитых на дружины, но необмундированных и невооруженных: солдата было не отличить от приезжего мужика; холодные ночи уже начинали отзываться жалобами. Офицеров катастрофически не хватало, они прибывали крайне медленно. Около 2 августа предводитель Васильчиков созвал фельдфебелей дружинных рот и поручил им объявить в ротах об отправке семей домой: там хлеб не убран, а в городе они напрасно тратятся, хотя по их обеспечению уже приняты правительственные меры. К этому времени с очевидностью выявилось, что солдаты не при деле превращаются в хулиганов: «излишек» - не распределенные по командам призывники - шумели и грубили, являя дурной пример для всей бригады. Офицер предлагал свести их в команду и назначить старших, «иначе день ото дня они все более и более наглеют и дебоширят, что вредно отзывается на всей дружине», к тому же обманом многократно получает довольствие.

Местный предводитель так характеризовал исправника: «Благодаря его такту сгладились многие недоразумения, вызываемые воинским начальником...»

Объявление о призрении семей и режиме чрезвычайной охраны в губернии разрядило обстановку. Обыватели были недовольны постоем ополченцев, но другого выхода не было из-за отсутствия помещений.

В уезде, при следовании  запасных в Петровск 19-го и 20-го июля, были покушения открыть винные лавки, пресеченные стражниками. 19-го числа исправнику пришлось через губернатора добиваться прекращения отпуска винным складом вина в уезд. Ополченцы тоже осаждали исправника требованиями открыть лавки. Однако попытки покушений пресекались. «Вновь подтвердил по телефону об охране лавок десятскими, которые положительно уклоняются, или увидевши народ бегут.» (рапорт исправника от 25 июля) Призванные пили лак, киндер-бальзам и прочие суррогаты; 2 человека умерли, 2 заболели[87].

В связи со слухами о погромах в уезде фиксировалось подавленное настроение среди землевладельцев. 17 июля землевладелица при селе Бузовлево вдова действительного статского советника Н. Д. Кропотова обратилась с большой претензией к исправнику на отозвание из ее имения 5 стражников, грозя пожаловаться губернатору и министру внутренних дел, ибо без стражников ее непременно разгромят. 20-го она пыталась вызвать исправника по телефону. Генерал Ломачевский и Кропотова с дочерьми заявили, что любая перемена в охране имения (там дежурили днем 2 стражника) повлечет разгром. 20-го же она заявила приставу о том, что три проезжих велосипедиста (!) говорили ее садовнику о готовящемся разгроме и пожаловалась на исправника предводителю дворянства Васильчикову. Дело дошло до губернатора, который 24 июля телеграфировал исправнику свое одобрение отозванию стражников. 25-го исправник донес, что управляющий хутором Абодим (князя Гагарина) запросил стражу, так как пришли погромщики. Оказалось, что толпа крестьян пришла просить о снижении арендной платы с призываемых, а приказчики приняли это за бунт. Вообще среди землевладельцев наблюдалось крайне тревожное и подавленное настроение, они осаждали исправника и приставов просьбами командировать стражников, хотя ничего подтверждающего их опасения не было. Землевладельцы настойчиво просили приискать стражников на место призванных казаков для охраны имений, но желающих не находилось. Петровский предводитель специально отметил, что стягиванию стражи в город во время мобилизации много препятствовала Кропотова, пререкаясь по телефону с приставом и исправником и обещая жаловаться. Угрозы же погромов были мало реальны. Многие петровские помещики - Кропотова, Киндяков - просили поставить у них охрану ввиду тревожных слухов из Вольска, однако пристав также их опасений не подтвердил[88].

В Ключах Петровского уезда была попытка со стороны 300 следовавших через село запасных насильно открыть винную лавку, пресеченная стражниками. В Старом Захаркине еще 19-го числа торговали водкой, а не позднее 22-го была попытка насильственного открытия лавки (предотвращена стражниками)[89].

23-го в Кожевиной[90], Грязнушинской волости разграбили казенку на 353р. Вечером 23-го толпа крестьян около 50 человек поразбивала окна в винной лавке и потребовала открытия. Войдя, разграбили 34 ведра водки, причем и еще не тронутая водка, и деньги в кассе остались. Среди участников были и крестьяне соседней Арсентьевки. 7 арсентьевских крестьян было задержано.

Разгром был спровоцирован тем, что в Старом Захаркине и аткарской Березовке 19-го торговали водкой, в кузнецкой Шемышейке как будто тоже. Петровский исправник даже 26 числа докладывал, что в аткарских Березовке и Екатериновке винная торговля продолжается.

В Аллеповке[91] (Грязнушинской волости) 28 июля трое неизвестных ополченцев, проезжая, насильно отперли лавку и взяли 8 бутылок водки. Согласно другому документу, водку стащили несколько проезжающих подвод с ополченцами.

В Рузлатке[92] Зиновьевской волости, как будто, 18 августа крестьянин, проезжая отрубным поселком, грозился всех вырезать, сжечь и разгромить. Сами отрубщики его и задержали - единственный случай! - и по просьбе четверых из них волостной старшина составил об этом протокол.

 

1.2.7.Саратовский уезд

В Саратове мобилизация прошла без серьезных инцидентов. 18-го исправник доложил, что общая мобилизация и поставка «идет своим порядком и спокойно». О спокойствии 17-18, 20, 22 июля докладывал и и. д. полицеймейстера. Уже 21-го исправник доложил о том, что мобилизация и поставка в уезде идут спокойно, запасные прибывают по расписанию. По 2 стану мобилизация к этому времени завершилась. 31 июля последовал доклад о «благополучном» призыве ратников и поставке лошадей.

Подводя итоги в октябре, полицеймейстер еще раз отметил спокойный ход мобилизации в Саратове.

В то же время проблем было немало. Утром 18 июля городской голова получил распоряжение озаботиться немедленным устройством очагов для войск. Заведующий устройством очагов архитектор сообщил в управе, что из 309 намеченных в 38 местах очагов строятся и будут в тот же день готовы только 8, для остальных нет кирпича, песка и глины, так как ломовики во многих случаях отказывались возить кирпич. Городской голова сам объехал стоянки ломовых и велел, при содействии полиции, начать возку, повысив плату с 2р. 50к. за 1000 до 4р. Не позднее утра 19-го к извозчикам должен был добавиться ассенизационный обоз; предполагалась круглосуточная, в смены, работа.

Городской голова 1 августа заявил, что в 92 запасном батальоне, расквартированном в Саратове, уже скопилось свыше 7000 человек вместо 2000 штатных. А к 5 августа ожидались 4000 из Новоузенского уезда и 1000 сверхкомплектных из Новоузенского полка. Итого окажется более 12000 вместо 7000, на которые с громадным трудом сделан расчет помещений. Общественные здания заняты до ухода второочередных полков, размещение же по обывателям сами военные признавали крайней мерой по дисциплинарным соображениям. То есть уже знакомой проблемы не избежал и большой губернский Саратов.

По итогам мобилизации Саратовский уездный предводитель дворянства представил к награде секретаря уездного воинского присутствия Я. И. Королева, хотя в этом уезде достойных, было, пожалуй, больше.

С 17 июля Саратовский уездный воинский начальник полковник Рымвид-Мицкевич был объявлен больным приказом по управлению, а его обязанности с самого начала мобилизации легли на заведующего пересыльной частью управления поручика Богдановского.

17-го была получена телеграмма о Высочайшем повелении мобилизации по частному мобрасписанию, и управление перешло на штат военного времени, с добавлением 5 писарей. Сборный пункт  с 17-го полагался открытым. Тут же был объявлен список личного состава управления и прикомандированных для занятий на сборном пункте, с выдачей им суточных (с первого по восьмой день мобилизации – 24р.) Из числа прикомандированных три офицера – 185 Башкадыкларского полка подпоручики князь Русиев и Аксюта и Саратовской конвойной команды штабс-капитан Николаев предназначались для помощи на сборном пункте, остальные назначались в приемные комиссии лошадей (в соответствии с инструкцией 1909г.); это были поручик и подпоручик 185-го Башкадыкларского, два подпоручика 186-го Асландузского, поручик и подпоручик 188-го Асландузского полков и штабс-капитан 47-й Артиллерийской Бригады.

На сборный пункт ожидалось 18-го 5555 человек. Из них предполагалось сдать на месте без зачисления на довольствие 3598, остальные 1597 должны были получать пищу при управлении. Признанные больными и неспособными должны были довольствоваться кормовыми деньгами, а готовить предполагалось на 1400 человек. Это число сообщили завпродпунктом на ст. Саратов.

Из Саратовского казначейства было получено 3000р.

В 21-10 того же 17-го числа была получена телеграмма о мобилизации по общему расписанию 1910г. Первым днем называлось 18-е июля.

В приказе 18 июля предлагалось производить «точное довольствие по 5 рублей» девяти прибывшим для медосмотров врачей. Через сборный пункт, по показаниям нумератора, в этот день прошло 3589 запасных. Были произведены назначения: 5 писарей в штатный состав управления; временно прикомандированы к управлению для работы на сборном пункте 18 фельдшеров в распоряжение врачей, 6 ветеринарных фельдшеров для работы в трех приемных комиссиях, 22 писаря для работы на сборном пункте, 22 фельдфебеля и унтер-офицера для той же цели, три кузнеца для приемных комиссий, 2 кашевара для подготовки пищи для десятков прикомандированных.

В этот день прошло следующее движение запасных: сдано в управление 47-й пехотной дивизии – 119 человек, в 185-й пехотный полк – 215, в 186-й – 938, в 188-й – 400, в 47-ю Артиллерийскую бригаду – 159, в управление 82-й пехотной дивизии – 98, в 325-й полк (формировался при 185-м) – 421, в 82-ю артиллерийскую бригаду – 56. Кроме того, поступили на местное довольствие: 24 человека на продпункт станции Саратов, 2 в распоряжение Коменданта ст. Саратов, признано подлежащими отсрочке и негодными 244, отправлено лечиться в местные лазареты и больницы 124, нераспределенных (излишек) 711.

Из казначейства поступило 25274р.80к.

Приказом 19 июля 5 гражданских врачей были откомандированы, получив по 5р. за день работы.

За день через сборный пункт прошел 3221 запасной. Движение: в караульную команду при управлении – 65, в управление 47-й пд – 63, в 185-й пп – 30, в 186-й пп – 816, в 47-ю аб – 56, в 47-ю парковую аб – 56, в управление 82-й пд – 104, в 325-йпп – 320, в 82-ю аб – 153, в 82-ю парковую аб – 48, в продпункт – 3. Кроме того, несколько сотен человек попали в команды, подлежащие отправке из Саратова. Негодными было признано 304 человека, отправлено в больницы 105, излишек составил 1330. Итого – 4010 (очевидно, с излишком от 18-го числа).

От казначейства получено 23388р.

20 июля было откомандировано еще 5 врачей. Через пункт в этот день прошло 2932 запасных. 19 из них попали в резерв фельдшеров, прикомандированных к управлению, 183 человека были направлены в 186-й пехотный полк, 625 – в 188-й пехотный полк и т. д. Признанных негодными и получивших отсрочки было 139, на излечение направлено 192. Излишек составил 1927 запасных.

21 июля было откомандировано еще 5 врачей. Через сборный пункт прошло 1955 запасных. 23 человека были зачислены в резерв фельдшеров, выделены 28 писарей, удостоенных к назначению на классные должности (ввиду призыва классных чинов поступили указания выделять тех, кто мог бы выполнять соответствующие обязанности). Признаны негодными и получили отсрочки 227 человек, на излечение поступило 283, излишек составил 1183 запасных.

22 июля в 4-30 пришла телеграмма о формировании ополченских частей по расписанию 1910г. Первый день – 25 июля. В этот день прошло 194 запасных. Получивших отсрочку и неспособных – 73, на излечение поступило 57. Излишек составил 761 человек.

23 июля были исключены из списков управления прикомандированные офицеры, так как действие приемных комиссий завершилось.

С 25 июля на местное довольствие было зачислено 116 запасных, сданных командиру 186-го пехотного полка, как не могущие идти в поход.

25 июля открылся сборный пункт по приему ратников. С этого числа вридом воинского начальника стал штабс-капитан Николаев – из прикомандированных офицеров.

28 июля 75 запасных Николаевского уезда (заволжский уезд Самарской губернии) были зачислены на укомплектование резерва фельдшеров.

В этот день прошло через пункт 1698 ратников; негодными было признано 282 человека, на лечение направлено 219. Остальные поступили на укомплектование управления 36-й бригады Государственного ополчения и 211-й, 212-й, 213-й, 214-й дружин.

29 июля прошел 1981 ратник. Негодных – 265, на лечение («испытание») направлено 286.

30-го прошло 2117 ратников. Негодных – 169, на испытание направлено 231.

31 июля прошло 2018 ратников; негодных – 115, на испытание – 138.

1 августа – восьмой и последний день мобилизации[93].

Происшествий в Саратовском уезде было немного.

Отрубщики Каменки Широкинской волости, проживающие на отрубах близ Кошаровки[94], подверглись разгрому со стороны кошаровцев. Кошаровцы постоянно грозили отрубщикам, считая занятые ими земли своими. Семеро пострадавших происходили из Каменки, Оркина и Озерков. Они назвали 6 подозреваемых из молодежи, один из них  - сын кошаровского сельского старосты, еще двое отбывали в 1912 - 13гг. небольшие сроки за кражу. Накануне погрома эти лица являлись к отрубщикам и хулиганили. Как злобствующий по отношению к выделенцам был назван еще один местный крестьянин 45 лет, а руководителем нападения показан сельский староста. Один из подозреваемых был призван, остальные оказались в губернской тюрьме.

Промедление в дознании по этому делу было вызвано сокрытием деяния старостой, так как участвовали свои. Урядник узнал 22-го, но не донес, за что был уволен от должности.

Вот как развивались события. В ночь на 22 июля в Глядковско-Кошаровский отрубной поселок пришли 6 пьяных крестьян, распевали матерные песни с «прибаутками», что отрубщиков надо бить и вешать. Разбудили сына одного отрубщика, грозили, разбили дверь амбара в одном из домов и окно. В поселке было пусто: почти все отрубщики уехали в Каменку Озеркской волости (постоянное место) на проводы запасных. Оставшаяся крестьянка показала, что около 22 часов от Кошаровки к отрубам пошла толпа с криком, свистом, ругательствами и угрозами. Оторвали ставни, разбили окна, наличники, разрушили печь, раскрыли ригу, кое-что расхитили. Буяны зашли в дом к одной женщине (она заперлась в амбаре), украли некоторые вещи. Еще в нескольких местах побили окна и ставни. Затем двинулись в соседний отрубной поселок - Каменку - разбили в трех домах окна, двери, ставни, перепортили имущество, разломали русскую печь, украли кое-что. На суде обвиняемые заявили, что в поселке были, но не хулиганили.

Обвиняемый сын сельского старосты заявил, что просьбы о вызове свидетелей со стороны обвиняемых даже не заносились в протокол, и просил вызвать 10 свидетелей, в том числе 9 кошаровских. Эти свидетели якобы покажут, что трое из потерпевших выехали гораздо ранее 18-го, оставив отруба безнадзорными, и следы разгрома были видны ранее 21-го. Двое получили по 8, остальные - по 6 месяцев заключения, с зачетом предварительного заключения. Суд применил понижение наказания на две степени.

23-го июля крестьяне нескольких сел Вольского уезда съехались в Белый Ключ[95] и стали требовать открыть казенку, после отказа грозили разбить. Священник Крылов уговорил подождать до его переговоров с приставом. Крестьяне разъехались. Пристав приехал в тот же день вечером и, несмотря на приподнятое настроение местных и пришлых, уговорил не нарываться на неприятности. Ночью он перевез всю водку в Содом под охрану стражников и 4 десятских, так как это село имело лучшую репутацию, чем Белый Ключ.

27 июля в Александровке[96] сборщик денег вместе с сидельцем винной лавки продали до 20 ведер водки. На требование стражников закрыть торговлю сборщик ответил, что имеет разрешение от управляющего. В этот же день в Старых Бурасах[97]произошло нападение на дома выделенцев. Это случилось во время призыва ратников. Мотивами выставлялись следующие: собственников нужно убивать; через них и война началась.

31 июля один из приставов доносил, что «отдельные случаи не довольства крестьян задержкой экономиями хлеба на арендованной земле до уплаты арендных денег, являются редкими и значения не имеют», однако считал желательным быстрое оказание помощи по уборке хлебов призванных на службу[98].

2-го августа произошла не вполне ясная история: якобы 60-летний крестьянин Котельников, проезжая мимо землемеров, работающих на отрубном участке (1-го Алексеевского общества[99]), кричал угрозы.

 

1.2.8.Сердобский уезд

 Сердобский исправник загодя, 18 июля, ожидая прибытия до 10000 запасных, попросил оставить в городе казачью сотню 5-го Донского полка, так как размещение и довольствие запасных не вполне обеспечены, и вследствие этого возможны беспорядки (а полицейские силы исчерпывались 17 городовыми и 20 стражниками, причем многих стражников-казаков войсковые атаманы вызывали на службу).

Запасные прибыли в порядке, трезвые и в мирном настроении, началось успешное формирование команд. Многие волостные правления обращались за разъяснениями, которые и давались по телеграфу. 20-е июля прошло на сборном пункте благополучно: 1500 человек было отправлено по назначению, призываемые вели себя «чинно». 21-е также прошло спокойно, состоялась отправка 1130 запасных. В переполненном городе подскочили цены. Губернатор даже предложил созвать городскую думу Сердобска для таксации цен. Действительно, рост цен вызвал недовольство запасных, но собранные торговцы «дали слово» отпускать хлеб по «нормальной» цене. Вечером этого дня в Ртищево запасные, следующие в Самару, разбили винную лавку и пытались произвести беспорядок, на станции Сердобск аналогичная опасность была предотвращена с помощью казаков.

22 июля исправник докладывал об успешном прибытии людей и лошадей, недобора и уклонения не наблюдалось, призванные были спокойны. В то же время скопление запасных (свыше 2000) и ожидающихся ратников (столько же) в Ртищеве и Сердобске делало желательным пребывание в обоих пунктах по роте солдат. В этот же день исправник просил губернатора заменить на охране мостов остро необходимых стражников солдатами. Отказав в просьбе, губернатор послал все, что мог – 12 стражников.

Крестьяне спокойно отнеслись к объявлению мобилизации ратников; «объявление о пособии семьям внесло еще более успокоения.»

Хотя в сердобских винных лавках  вино было уничтожено, отмечалось несколько покушений на разгром, но без серьезных последствий.

Уже в августе исправник, анализируя ход мобилизации, приписывал ее успех главным образом тому, что народ был трезвый. При этом поводов к недовольству и беспорядкам было достаточно: воинский начальник не смог зарегистрировать всех в первый день, а обед выдавали только зарегистрированным, хотя готовили на всех; нареканий, однако, не было. Очагов для варки и кухонных помещений не хватало, так что обедали во много смен до позднего вечера. Помещения для ночлега призванных (реальное училище, гимназия, школы) были плохо оборудованы - спали на голом полу -  и плохо освещены. Из-за отсутствия офицеров запасные были предоставлены самим себе в течение дней призыва, и даже к посадке шли не командами, а врозь подходили к назначенному часу; но никаких недоразумений это также не вызвало. Наконец, мешали путаные распоряжения Главного Штаба: последовал приказ призвать ратников за 6 последних лет, губернатор своей властью оставил только 1913 год, и то 900 человек распустили за неимением наряда. Если бы явились все - не менее 20000 с провожатыми - ни продовольствия, помещений, конечно, не хватило бы. По сформировании в команды, запасные после молебна на площади и напутственного слова «публично благодарили местного воинского начальника за внимательное к ним отношение и качали его в знак своей признательности.»

Большую распорядительность проявил городской голова К. К. Карнеев (в этой должности с 1906г.) и исправник Л. П. Сердобов, «благодаря умелой распорядительности которого вся мобилизация прошла настолько тихо, что никаких уличных беспорядков и вообще нарушений течения мирной жизни не наблюдалось.» С учетом описанных трудностей ясно, что это действительно высокая оценка[100].

В уезде некоторые происшествия имели место. К 21-му июля крестьяне Байковской волости самовольно захватили хлеба с полей отрубщиков. В этот день исправник докладывал губернатору: «С объявлением мобилизации многим отрубщикам делаются угрозы разгромом их отрубов, вследствие чего некоторые отрубщики, придавая серьезное значение угрозам, стали переводить свое имущество в более безопасное место.» Исправник просил разъяснений: можно ли лиц, распространявших слухи или учинивших насилие против отрубщиков увозом хлеба с их полей считать виновными в нарушении обязательного постановления губернатора для более оперативного реагирования? К 25 июля уже товарищ министра внутренних дел сообщал саратовскому губернатору о якобы ведущейся во многих уездах агитации на земельной почве, особенно выделяя Сердобский уезд и его Байковскую волость[101]. Мысль о разбитии винных лавок явилась у крестьян вследствие слухов о прошедших буйных эшелонах, которые грабили лавки в пути. Крутые меры власти признавали опасными, так как в городе без дела содержалось 2000 запасных. Они требовали или скорее отправить, или отпустить домой заканчивать полевые работы, так как родня тоже в городе, в ожидании отправки. Исправник тревожился, что разграбленное вино попадет к запасным и стремился отправить их до начала мобилизации ратников[102].

Не позднее 20-го в Зеленовке[103] призываемый погрозил кулаком проезжавшему земскому начальнику Арбеневу.

В Альшанке[104] в первые дни многие запасные требовали от урядника приказать открыть винную лавку, и после отказа один непризываемый крестьянин ударил урядника в лицо, но призывниками был осужден. Урядник же уговорил толпу разойтись.

22 июля исправник сообщил, что в станционном поселке Салтыковка[105] разбит трактир. На следующий день он выражал беспокойство по поводу виной лавки в Салтыкове (7 верст от Сердобска), так как местные крестьяне «отличаются своим бурным поведением». К 20 июля в Салтыкове урядник со стражниками отказали в требовании запасных открыть винную лавку, но сиделец - сам запасной - все-таки отпустил полведра.

21 июля на станции Ртищево[106] запасные Петровского уезда, во время стоянки поезда, разгромили казенку. По дороге в Пензу пьяные выбивали стекла и бесчинствовали на станциях. 22-го в Ртищево прибыли запасные Саратовского и Аткарского уездов и разгромили склад этой лавки. После этого жандармский подполковник Балабанов вместе с полицией оставшуюся водку уничтожил, а водку из другой лавки увез за 4 км от станции.

24 июля, по распоряжению Саратовского акцизного надзора, в селе Сосновка[107] уничтожалось вино в местной казенной лавке. Когда большая часть уже была вылита, к лавке внезапно подошла большая толпа крестьян и, несмотря на протесты продавца, быстро расхитила и распила оставшееся. По данным другого документа, узнав об уничтожении вина в казенке, жители пролезли через забор в здание лавки и расхитили около 65 ведер.

Вечером того же дня несколько неизвестных, проезжая через соседнюю Вертуновку[108], распространили слух, что все казенное вино в Сосновке и на станции Тамала отчасти уничтожено по приказу начальства, а отчасти расхищено, то же будет и в Вертуновке, так что надо воспользоваться, а то зря пропадет. Под влиянием этих слухов около запертой лавки стала собираться толпа местных и окрестных крестьян до 2000. Увидев, что толпа принимает все более угрожающий характер, волостной старшина, урядник, сельские староста и писарь отправились к лавке и стали уговаривать толпу разойтись. Увещания не подействовали, толпа с угрожающими криками по адресу продавца подходила все ближе. Должностные лица отошли в сторону, и толпа подошла к лавке вплотную. Трое нетрезвых крестьян сорвали ставень, выбили окно, и толпа с криком «берем» сорвала дверь, выбила все окна и начала расхищать вино. Многие относили вино домой и возвращались за новой порцией. За час было расхищено 372 ведра и 20 р. денег. Один из трех зачинщиков, М. Г. Юров, почти тотчас после погрома хвалился волостному старшине Зудову, что это он первым успел взломать дверь подвала и вытащить оттуда вино. При розыске вина обнаружено было мало и у немногих: распили, уничтожили или передали в другие деревни. Четверо крестьян впоследствии были названы возмутителями. Интересно, что вертуновский погром назывался в качестве катализатора Сосновского: из-за безнаказанности вертуновцев в Сосновке тут же разграбили свою казенку. Многие села будто бы готовились к тому же.

На суде многие отговаривались тем, что в толпе были, но не грабили и т. п. Из 17 обвиняемых 16 местных, и 1 56-летний крестьянин из Власовки; еще 2 оказались призваны и недоступны для расследования. В числе 11 свидетелей - пристав, 2 полицейских урядника и стражник, волостной старшина, сельские староста и писарь. Никто из подсудимых виновным себя не признал. 22 декабря прозвучал приговор: ввиду «невежества и неразвитости» подсудимых суд применил понижение наказания на 2 степени; 6 - лишение прав и 8 месяцев тюрьмы, 17-летнему - 2 месяца, 10 человек оправданы. С осужденных взыскивалось 3745р. 54к. в пользу управления акцизными сборами, плюс издержки суда.

Ранее, 4 сентября, последовал протокол о нарушении обязательного постановления губернатора. Обвиняемые - крестьяне Вертуновки 28 и 42 лет, первый из которых М. Г. Юров. 24 июля, после разгрома казенки, появились слухи о намерениях разгромить частные лавки. В ночь на 25-е к владельцу лавки Архангельскому явился Юров и начал топором разбивать дверь. На следующий день он явился вновь, таскал хозяина за бороду, забрал селедку, крендели и ушел. 25-го второй обвиняемый, Козлов, во главе толпы крестьян ломился в лавку Карныгина и лавку Зуева, но последнего кто-то уговорил не громить. По этому делу было задержано 6 человек, Юров и Козлов получили в административном порядке по 3 месяца тюрьмы.

Исправник докладывал 19 августа, что крестьяне Воронцовки[109] всегда были против отрубов и поэтому остались без земли, после чего началась острая вражда с отрубщиками. Исправнику приходилось не раз лично успокаивать отрубщиков и опровергать тревожные слухи. Эти слухи вновь появились в мобилизацию. Их главные распространители, по народной молве, двое крестьян, которые в 1906г. отсидели за разгром имения Найденовой.

Из дальнейших происшествий: 17 августа молодежь Александровки и Жадовки «вторглась» в частный фруктовый сад и рвала яблоки. Нарушителям предварительно дали по 2 недели тюрьмы[110]. Вряд ли такое происшествие может быть отнесено к аграрным беспорядкам.

 

1.2.9.Хвалынский уезд

В Хвалынском уезде исправник решительно закрыл виноторговлю, обеспечив запрет полицейской охраной. Городской голова отчитывался губернатору 23 июля в том, что помещения под сборный пункт и для других нужд по мобилизации были им своевременно предоставлены, ввиду призыва ополченцев заключены договоры с тремя пекарями о поставке хлеба.

Поздно вечером 18-го исправник докладывал об аккуратной явке запасных; общее настроение их было «тихое спокойное». Мобилизованные прибыли дружно, подавленности не отмечалось, были случаи самостоятельных патриотических манифестаций (деревня Федоровка). В городе в первые дни призыва от исправника настойчиво добивались открытия казенок, он терпеливо разъяснял «вредность этого». Накал страстей показывают слова исправника, обращенные к толпе: «Если вам угодно, чтобы ваше начальство было вами убито, то знайте, что и из вас не один тоже будет убит». Однако  твердость возымела действие, и большинство крестьян потребовало от остальных слушаться исправника. Сильное беспокойство у призываемых вызывало положение семей (некоторые из них оставались вовсе без работников при неубранном еще урожае). Семейные призываемых настойчиво требовали пособий, жаловались на неуборку односельчанами брошенных посевов, невыдачу назначенных сельскими обществами пособий. Исправник тут же «в руки» давал телеграммы об удовлетворении подобных требований. Неразбериха с обедами была, но нареканий не вызвала. Хорошему настроению призываемых способствовало «внимательное» и «ласковое» отношение воинского начальника Горизонтова, который до поздней ночи давал разъяснения желающим. Исправник также проявил много энергии и терпения. Он, подводя итоги призыва, вывел следующую рекомендацию:  при мобилизации «отношение всех должностных лиц  должно быть спокойное, отеческое и безусловно откровенное, причем, в противном случае, необъединение действий, малейшая раздражительность, безучастное отношение, не предоставление всех видов помощи и недостаточность питания может вызвать раздражительность и близость к массовым беспорядкам».  Уклонений от призыва не отмечалось. Попытки винных погромов в уезде остановлены  телеграммами исправника, - видимо, этот умный и распорядительный человек пользовался широком заслуженным авторитетом. Кирилл Афанасьевич Тифлов, надворный советник, имел 62 года от роду, в должности Хвалынского исправника состоял с 1891г., имел награды. Представляя его к награде за мобилизацию, уездный предводитель так сформулировал заслуги этого человека: «... своим знанием и энергией не только способствовал успешному выполнению учреждениями и должностными лицами возложенных на них обязанностей по мобилизационному расписанию, но и предупреждал недоразумения. Главная заслуга Тифлова в деле мобилизации выразилась в умении его поддерживать порядок в людских массах, скоплявшихся в населенных пунктах при явке и отправке запасных нижних чинов и ратников Государственного ополчения, а также и умении обращаться с ними и пробуждать в них патриотические чувства.»

1-го августа исправник сообщал губернатору о ходатайствах призванных об отпуске им хлеба с арендованных земель Крестьянского поземельного банка. Губернатор связался с управляющим КПБ, и вопрос был решен положительно.

Были и местные причины, способные усложнить обстановку во время призыва. Так, 17-го июля (!) массовый пожар разорил Шиковку и Телятниково, и. д. уездного предводителя Кострицын даже просил об их освобождении от призыва, что оказалось, разумеется, невозможным, но губернатор приказал объявить семьям призываемых, что на них обратят особое внимание.

В уезде мобилизованные настойчиво домогались открытия лавок, но частью убеждением, частью охраной, а по большей части - протестами большинства самих же мобилизованных погромы предотвращались. На попытки разгромов исправник отвечал телеграммами о недопущении, и его слушались.

Ропот на закрытие казенок легко стихал при решительном запрещении. «Такие единичные жалобы хотя и вызывали опасения насильственных действий, но отнюдь не могли считаться проявлением общего дурного настроения.»[111]

19 июля местный урядник выехал из Широкого Буерака[112], и тут же открыли свои заведения приказчики казенной лавки и пивной. Появившиеся пьяные «производили разгул и устраивали дебоши». Вернувшийся урядник вновь закрыл лавки. В это время побывавший в тюрьме (видимо, местный) крестьянин подстрекал народ и проходивших запасных к насильственному взятию водки, но из-за сильной полицейской охраны до этого не дошло. Исправник ходатайствовал приказчика казенки выгнать с должности, пивную закрыть как немецкое заведение, а подстрекателю дать 3 месяца ареста.

27 июля на хутор[113] владельца водяной мельницы Семина явились 6 призываемых ратников, выпросили 2 рубля, затем потребовали еще, вломились в дом, перебили посуду, побили сына хозяина и в конце концов принудили дать еще 8 рублей, чем и удовлетворились.

 

1.2.10.Царицынский уезд

В Царицыне во время мобилизации произошли наиболее масштабные волнения с трагическим исходом. Здесь 18-20 июля проходила - вполне успешно, с патриотическим подъемом - мобилизация горожан. Вечером 18-го, в поселке при заводе «Урал-Волга» около 300 местных жителей и запасные нижние чины под предводительством местных базарных торговцев И. Гусева, В. Короткова и других устроили патриотическую манифестацию. Такая же манифестация с участием до 5000 молодежи состоялась и в городе, духовенство, по просьбе манифестантов, отслужило молебен. 860 принятых в первый день запасных отправились в лагери местного полка. Вечером следующего дня манифестация повторилась, вновь был отслужен молебен на базарной площади, священник произнес речь о твердости духа и любви к младшим славянским братьям. В. Коротков прочел текст телеграммы от жителей поселка на имя губернатора с выражением верноподданических чувств. Священника с гимном проводили до церкви и разошлись. К утру 21-го прибыли запасные из уезда. Этим же утром толпа в несколько тысяч женщин при  участии запасных потребовала немедленной выдачи пособий за мужей. Воинский начальник полковник Алчевский раскричался и едва успел спрятаться от разбушевавшихся женщин. Он направлял всех в городскую думу, но толпа вскоре вернулась, крича, что воинский начальник присвоил 25000 рублей, отпущенных думой на пособия, ломилась в присутствие (было избито несколько полицейских), а затем двинулась к винному складу. Увидев караул у склада, толпа повернула к лагерям, чтобы присоединить к себе уже принятых запасных. По пути был избит фельдфебель. Толпу встретили солдаты, и она разошлась.  В начале дня 21-го Алчевский отослал две телеграммы губернатору с просьбой немедленно позаботиться о семьях призванных и объявить телеграфом об обеспечении семей. Публикация о пособиях появилась 22-го, но, видимо, не была замечена. В городе был некомплект городовых, представители власти переписывались о возможности использовать мобилизованных астраханских казаков и частную стражу. Особый комитет Владикавказской ж. д. просил усилить железнодорожную жандармерию общей полицией на станциях Царицын и Сарепта. 21-го в лагерь выезжал исправник Филонов; толпы разошлись по разъяснении законного порядка выдачи пособий. Ранним утром 22-го воинское присутствие не работало за отсутствием персонала. С утра 22 июля толпа жен запасных возобновила свои требования и около 11-00 прорвалась через цепь солдат и стала забрасывать полицию и военных камнями. В присутствии выбили окна и двери, толпа ворвалась, избила капитана Марцинкевича и пристава. При ее «удалении» вызванная рота солдат была сдавлена со всех сторон, сборный пункт разгромлен. В этой ситуации другая рота, вызванная на поддержку, после троекратного предупреждения, дала 2 залпа в толпу. На предупреждения кричали: «Стреляй, расстреливай, вы не будете стрелять!» Отхлынувшая толпа избила городового. Официальный итог - 20 погибших (убитых и умерших от ран), 25 раненых (варианты в  документах – 19 и 25; 20 и 24 соответственно). Из 9 убитых - 2 запасных и 4 женщины, из 10 умерших от ран – 5 запасных и 3 женщины, две из которых обозначены как жены запасных; среди раненых - 9 запасных и 3 женщины, в т.ч. жена местного купца, и лишь одна обозначена как жена запасного. Многие запасные в этот день пытались мирно добиться пособия, обращались в земскую и городскую управы, но в последней перед ними просто захлопнули дверь.

       Настроение с 23-го полицеймейстер характеризовал как приподнятое (то есть – раздраженное), но никаких выступлений не было. Мобилизация уже 23-24-го числа шла правильно, похороны убитых новых беспорядков не вызвали. Еще 20 июля, во время патриотической манифестации, были выброшены 3 листовки против войны за подписью «группы запасных РСДРП» (в листовках содержалась апелляция к опыту «Японской» войны: пообещали пособия и т.п. - и обманули), но следов агитации в событиях 21-22 июля  в официальных документах не содержится.

Окружной прокурор уже постфактум сообщал о «народной молве»: якобы перед вспышкой, повлекшей трагический исход, полицейский пристав оскорбил честь жен запасных. Свидетелей не было, и прояснить этот вопрос невозможно.

23-го губернатор докладывал в МВД о затишье в Царицыне, нормальной работе воинского присутствия. Он полагал, что, если в городе оставят стражу из казаков, можно обойтись и без введения исключительного положения.

После 23-го из Царицына уходил полк, в связи с чем предлагалось закрыть казенки в Дубовке (большой посад под Царицыном), ибо из нее вино попадало в Царицын. В самом городе вино было переведено в склад и окарауливалось ротой солдат, в уезде оставались невывезенными 4 лавки, которые должны были вывезти 23-го.

Причинами беспорядков исправник указывал: растерянность воинского начальника, уставшего и изнервничавшегося в первые дни (22-го с ним случился нервный припадок); полная неподготовленность городского самоуправления (продовольственные пункты были расположены неудачно - разбросаны, информация о них отсутствовала, к просьбам относились формально). Исправник отметил и бездействие полиции (хотя и полицейские пострадали 21 - 22 июля), подстегивавшее агрессивность толпы. Любопытно, что подготовительные работы по мобилизации сам исправник оценивал как прошедшие спокойно.

К 1 августа был завершен прием ратников, за исключением «испытуемых». Настроение призванных оценивалось как «покойное». По итогам мобилизации был выделен секретарь воинского присутствия губернский секретарь Рыбаков, 46 лет[114].

Полицеймейстер Дубовки под Царицыном доносил, что мобилизация прошла с большим подъемом, 28-го числа состоялась патриотическая манифестация с портретом Государя[115].

19-го запасные Ольховской волости при следовании на сборный пункт, в слободе Александровке[116] разгромили казенку на 685р. Погром состоялся через три часа после того, как пристав, сопровождавший Ольховских запасных, вынужден был отпустить им водки в Каменном Броде. Причина, как и везде - разнузданность, укоренившаяся привычка любое событие отмечать пьянством, слепая уверенность в безнаказанности и отсутствие авторитетного противодействия, отмечалось в полицейских документах.

По крайней мере 10 крестьян деревни Гусевка, 8 из Зензеватки, 8 из Клеповки (все - Ольховской волости) обвинялись в том, что, будучи возчиками запасных своей волости, (а телег собралось свыше 200) подбадривали громивших казенку, поднимали шум, ругались по адресу полиции, что не дает отпускать водку. Виновными они себя не признали.

Есть сведения, что при разгроме легкие ранения получили помощник пристава и два стражника. Запасные после разгрома направились на ст. Иловля.

19 июля в Каменном Броде[117] (Ольховская волость) пристав, сопровождая ольховских запасных, вынужден был выдать 8 ведер водки за деньги. Через три часа была разбита казенка в слободе Александровке. 4 крестьянина села Успенки Ольховской волости в Каменном Броде подстрекали толпу запасных и родни в 2000 человек, говоря: «Идем все, идем разобьем монопольку и возьмем водки, полиция нам не хочет водки дать, то мы сами возьмем!» Пристав Зберовский кричал «разойдись!», а этим четверым, - что он их заметил, и они будут строго отвечать. Они не обращали внимания, а арестовать не удалось из-за малочисленности наряда полиции.

25-26 июля начинались было беспорядки в слободе Ольховка[118], но «путем уговоров» были прекращены. 26 июля в местном бакалейном магазине елизаветпольский мещанин А. Б. Степанов сказал, что без вина провожать ратников грустно, и стал подстрекать присутствующих ратников разбить казенку. Степанов оправдывался тем, что говорил «шутя», но получил месяц административного ареста.

26-го, в базарный день, ратники-ольховцы хотели разгромить 2 своих казенки, но пристав отстоял их своим присутствием. События развивались так. После объявления 25 июля повеления о призыве ратников настроение населения стало повышенным, стали носиться слухи о желании ратников разбить казенки. Пристав Зберовский вышел на площадь к ратникам, и группа в 35 человек стала просить его открыть лавки. Пристав отказал, и услышал в ответ: все равно разобьем! Пристав напомнил о строгой каре, на что ратники ответили, что бояться нечего, «все равно убьют на войне». Утром 26-го местный священник по просьбе пристава отслужил молебен, а затем прочел напечатанное в «Саратовском Вестнике» объявление главноначальствующего об обеспечении правительством семей призванных и обратился к призываемым с соответствующим словом. Во время молебна Зберовскому доложили о разгроме казенки в Солодче, но он не решился сразу ехать. После молебна ратники снова просили открыть казенки. Видя, что ратники не хотят понимать, что открытие не от него зависит, пристав обратился к авторитетному продавцу винной лавки Михайличенко с просьбой уговорить их не беспорядить, что тому и удалось. 27-го ратники выехали из села. О поступке Михайличенко губернатор через месяц сообщил управляющему акцизными сборами для возможного поощрения.

В ночь на 26 июля в Солодче[119], Александровской волости, призванные ратники разгромили казенку. Накануне, около 10 вечера 25 июля группа призываемых ополченцев из 30 человек встретила стражника Суханова и сообщила ему, что они были на хуторе Ширяй Донской Области и пили там водку, хотелось бы еще выпить, а достать негде, так что пойдем громить казенку. Суханов начал отговаривать, но толпа тотчас же пошла к лавке, там к ней присоединилось еще человек 20. Пешней и кольями выбили ставень и стекла, один влез и отпер дверь. Всего растащили вина на 676р. 56к. При начале погрома Суханов «требовал и убеждал толпу прекратить беспорядки», но она не подчинилась, звучали угрозы убить Суханова. Исправник сообщил: в начале одиннадцатого вечера 25-го июля толпа ратников подошла к лавке и потребовала открыть под угрозой разгрома. После отказа открыть, около 23 часов около 30 человек начали ломать дверь, потом высадили окна. Все возраставшая толпа начала расхищать вино. Приняли участие и местные крестьяне. До 4-х ночи шел грабеж, однако запасное отделение лавки (вина на 2077р.58к.) уцелело. Местный стражник Ф. Суханов все время пытался остановить толпу, но безуспешно. Староста не оказал ему никакого содействия, не дал даже наряда десятских, а при дознании доложил, что назвать никого не может, якобы грабила одна молодежь, которую он не знает в лицо. Стражник между группами грабителей запирал дверь, но приходили новые, влезали в окно, снова отпирали дверь и грабили. Один грабитель напился и уснул в лавке. Около 2 ночи приехал (домой) Александровский волостной старшина Я. Каменев. Он как будто тоже пытался уговаривать толпу, но безуспешно. По показаниям стражника, десятского, старшины и старосты было установлено участие 21 человека. Обвиняемые назвали еще 2 имени. Из них непосредственно громили десятеро, по словам Суханова. Оправдываясь, арестованные заявляли, что нашли водку на дороге, пили, не зная ее происхождения и т. п. Показания волостного писаря: утром 21-го въехали со старшиной в Солодчу, встретили стражника Суханова: сиделец в лавке открыл торговлю, руководствуясь телеграммой исправника. Заехали в лавку предупредить о закрытии. Около лавки человек 14 распивали водку. После ухода из лавки еще один крестьянин успел получить водку, а перед вторым дверь закрыли. Старшина ушел домой, а к писарю подошел крестьянин С. Павленков - все равно лавку разобьем! Среди осужденных за погром никакого Павленкова не будет. Из 23-х 6 человек призваны и не допрошены. По делу проходило 7 свидетелей, в основном местные должностные лица. В результате пятеро были освобождены от следствия или оправданы за недостаточностью улик; 10 человек получили по году тюрьмы с зачетом 7 месяцев предварительного заключения, двоим малолетним - 6 и 5 месяцев.

Такова общая картина мобилизации на Саратовщине. В ее результате многие тысячи призванных крестьян убыли по нарядам в воинские части, как в Действующую армию, так и во внутренние округа. Но значительное количество ратников оставалось на территории губернии в ополченских частях.

 

 

1.3. Крестьяне в местных гарнизонах: финансирование, служба, быт

17 июля Саратовская казенная палата получила предписание из округа: «Для возмещения городам расходов по расквартированию запасных во время мобилизации сделайте распоряжение об отпуске воинским начальникам денег в случае предъявления ими требований по числу запасных на два месяца.»[120]

20-го выяснилось, что МВД разослало квитанционные листы за конскую поставку непосредственно в уездные присутствия, минуя губернское, из-за чего их общая по губернии нумерация не была произведена. И. д. губернатора просил управляющего казенной палатой беспрепятственно оплачивать квитанции, что и было обещано. Уже 21-го в Балашове не хватало 550р. на расходы по ковке лошадей, требовался кредит. А казначей из Аткарска сообщал, что просто не хватает рук обслуживать поступающие квитанции[121].

Только 22-го июля был составлен список уездным воинским начальникам КазВО на выдачу денег при мобилизации на оборудование сборных пунктов[122].

Напряжение сотрудников, занятых даже сугубо техническими операциями, показывает отчет того же Аткарского казначея от 26 июля перед управляющим казенной палатой: казначейство было открыто 20-24-го для удовлетворения расходов по мобилизации с 8 часов утра до 6-7 вечера. Несмотря на 8-10-часовой рабочий день, казначей с кассиром не были в состоянии удовлетворить всех получателей за поставленных лошадей, и многим приходилось отказывать до следующего дня. Всего за 5 дней было оплачено 2594 квитанции на сумму 407000р. «Работать пришлось всем спешно, с сильным переутомлением...», были недостачи из-за ошибок. Работать действительно пришлось в экстремальных условиях: 21-го поступил приказ вице-губернатора о безотлучном пребывании всех 6 присяжных счетчиков в казначействе; довольствоваться они должны были от семейных. Даже спать приходилось на голом полу, ибо три имевшихся места занимала охрана – четверо стражников. Такое положение сохранялось по крайней мере до 29-го, в немалой степени под впечатлением бывших беспорядков. Можно сказать, что имевшие место беспорядки создавали инерцию страха и перестраховок со стороны должностных лиц, что вполне понятно[123].

8 августа КазВО просил Саратовскую казенную палату отпустить из наличного фонда на дополнительные расходы по мобилизации ополченцев Саратовскому воинскому начальнику 11151,8р., Аткарскому - 11209р., Царицынскому - 4356р., Камышинскому - 6534р., Балашовскому - 9031р., Петровскому - 9031р., Вольскому - 4342,8р., Сердобскому - 9652,5р., Хвалынскому - 4356р., Кузнецкому - 4356р.[124]

31 июля вышел циркуляр МВД №34 об экономии. Им предписывалось отложить все непервоочередные расходы. Государственные средства направлялись на рост боевой мощи, а все остальные местные потребности (отопление и освещение жилищ участников войны, призрение немощных, одеяние семейств, уход за ранеными) следовало удовлетворять за счет общественных средств и частных пожертвований. Циркуляр предписывал немедленно вынести вопрос о сокращении расходов на местные нужды на обсуждение городских дум и собраний уполномоченных. Губернаторы также обязывались озаботиться подвозом предметов первой необходимости на рынки и борьбой, посредством обязательных постановлений, со спекуляцией. 4 августа в губернии было принято предписание министра внутренних дел Н. А. Маклакова; в нем обращалось внимание городских общественных управлений на необходимость всемерно сберегать общественные средства от расходов, могущих подождать окончания войны. В то же время следовало избежать стеснения средств для удовлетворения насущных нужд и содействия государству в деле помощи семьям сверх казенной: продуктами, отоплением, освещением, поддержанием санитарного состояния. Эти вопросы предлагалось обсудить на совещании городских голов с буржуазными и торговыми организациями, а затем в рамках городского общественного самоуправления. 5 августа последовало новое предписание от министра. В нем говорилось о необходимости займов для земств по поводу деятельности на оборону. Ходатайства губернского и уездных земств о разрешении займов на нужды военного времени предлагалось «беззамедлительно» передавать на рассмотрение губернского присутствия и утверждение министра ВД, «не требуя (в) отношении уездных земств предварительного одобрения их ходатайств губернским земством за исключением займов из состоящих (в) ведении последнего капиталов»[125].

Только 30 августа 1914г. были установлены расценки, по которым казна приобретала от нижних чинов запаса и ратников 1 разряда принесенные ими на службу вещи (в любом количестве): так, пара сапог и полушубок стоили 7р. 50к., суконные шаровары 2р. 40к., шерстяная рубаха 1р. 50к. и т. д. Эта информация распространялась через печатные объявления[126].

Саратовский исправник в сентябре докладывал: в Базарном Карабулаке и Алексеевке имеется до 1000 сапожников, из них 600-700 мелких хозяев-кустарей, остальные мастеровые. В этих селениях было реквизировано свыше 800 пар сапог. По случаю реквизиции сапог и кож мастеровые остались без дела и готовы работать за половинную плату, изготавливая до 2000 пар сапог в неделю[127].

Всю первую половину сентября следовали распоряжения из Казани о денежных отпусках на постройку обмундирования и снаряжения для ополченцев  командирам 217, 218, 219, 220, 562 (Аткарск), 215, 563 (Вольск), 560 (Саратов), 564 (Петровск), 226, 227 (Царицын), 224, 225 (Камышин), 203, 204 (Кузнецк), 208 (Сердобск), 222 (Балашов) дружин Государственного ополчения. Запросы на финансирование обмундирования ратников продолжались и в октябре. Кроме того, денежные отпуски получали и пехотные запасные батальоны (кормовые, за принесенные личные вещи) – 93, 141 (Царицын), 135 (Балашов), 92 (Саратов) и др. части[128].

Ряд циркуляров МВД и Высочайших повелений и в рамках проведения мобилизации, и за ее пределами как регламентировал отправление воинской службы, так и отражал заботу о призываемых под знамена.

22 июля состоялось Высочайшее повеление принимать ныне же, вне установленных приемных периодов, в войска молодых людей, подлежащих исполнению воинской повинности на правах вольноопределяющихся и изъявивших желание по случаю войны поступить на действительную службу. 23 июля вышли Правила о приеме в военное время охотников на службу в сухопутные войска[129].

23 июля Государь решил дать возможность впавшим в преступление воинским чинам заслужить смягчение или помилование. Во исполнение этого Главное военно-судное управление предоставляло Главным начальникам ВО право перевода из дисциплинарных частей в воинские. Охрану дисциплинарных частей предлагалось возложить, по возможности, на подлежащих обращению вновь на службу заключенных «по избранию начальником части наиболее надежных из них»[130].

Журналом Междуведомственного Совещания по продовольственному делу от 4 августа было определено: приостановить, до особых указаний, взыскание всех продовольственных долгов по ссудам, выданным из каких бы то ни было источников, с призванных запасных и ратников. Саратовский губернатор возбудил 19-го ходатайство о разъяснении, имеются ли в виду все семейства призванных или только те, из которых призваны домохозяева? Тем же Журналом от 20 августа было определено, что данная мера распространена на все семейства, из состава коих кто-либо призван в войска. Эта мера должна быть признана весьма значительной[131].

Циркуляр Управления по воинской повинности МВД от 31 августа содержал информацию о том, что призыв ратников на учебные сборы в 1915г. производиться не будет, не планировались и поверочные сборы для запасных[132].

В начале декабря 1914г. Верховный Главнокомандующий В. К. Николай Николаевич Младший «признал излишним учреждение судов чести в запасных частях и дружинах Государственного ополчения», Главное управление Генштаба должно было соответствующим образом изменить законодательство[133].

Тысячам призванных, в том числе всем ратникам, для которых перевозки не предусматривались вовсе, приходилось служить в местных гарнизонах, часто недалеко от дома. В первые месяцы войны эти части не могли похвалиться образцовым порядком: они были буквально затоплены приезжающими женами-солдатками. Причем конфликты на этой почве разыгрывались нешуточные. Так, многочисленные приезжающие объедали солдат, а попытки их выставить с мест квартирования кончались тем, что «ненавистников» в невыгодном свете представляли в их селениях. Однажды в строю солдат, идущих на стрельбы, была замечена жена солдата, причем взводный командир молчал. (Балашовский гарнизон)[134].

28 июля в Царицыне два рядовых 187 Аварского полка, пьяные, задерживали движение трамвая, выбили стекла в двух вагонах, оскорбили помощника пристава и околоточного, и были в конце концов задержаны. Продавший им коньяк персидско-подданный поплатился закрытием своей чайно-столовой[135]. Городские власти сообщали 1 августа о просьбах со стороны населения и учреждений отсрочить начало учебных занятий, так как школы заняты войсками, а также во избежание скопления молодежи. На следующий день губернатор просил о том же попечителя учебного округа, так как школьные здания, действительно, всюду были заняты под казармы[136].

3 сентября Камышинский предводитель уведомлял губернатора о том, что из-за недостатка офицеров в трех сформированных в городе дружинах, ратники массами отлучались в родные села, бесплатно занимая места в поездах. Так, в слободу Рудню на праздник 29 августа явилось около 200 человек. Офицеры идут даже на отдачу виновных под суд, но в целом бессильны из-за своей малочисленности, - в 225-й дружине имелось всего 3 офицера вместе с командиром. 25 сентября уже Камышинский исправник сообщал, что нижние чины местных дружин держатся без надзора, по ночам являются группами на пароходных пристанях, бывали случаи расхищения яблок. В середине сентября исправник посетил германские лазареты в Голом Карамыше и Каменке. Первый оказался «очень хорошо», а второй «порядочно» оборудованы. Все раненые русские; по их словам, содержание и уход очень хороши. Поселяне ежедневно навещали, приносили еду, фрукты, а в Голом Карамыше – и цветы[137].

В начале августа в Петровске ополченцы еще не были обмундированы; на обед в дружину сходились посторонние, чужих невозможно отличить, а офицеров мало. 8 августа в Петровском гарнизоне впервые пробили зарю и дали сигнальный рожок, что должно было уменьшить «праздношатание». На довольствии в этот момент состояло 5056 человек. В это же время воинский начальник и командиры дружин не могли сказать, есть ли самовольно отлучившиеся, ибо ратники разбросаны, офицеров мало, а многим ратникам были разрешены увольнения на побывку для уборки хлеба. К середине августа запасные батальоны в Петровске были размещены казарменно в учебных заведениях, а ратники – по квартирам. Из-за отсутствия военного порядка беспокойство доставляли 2000 запасных из Самарской губернии: шатались толпами, брали на базаре товары без денег, собирали деньги по лавкам. В их казармах – картеж со ставками до 100р. 16 августа Петровский исправник сообщал о конце мобилизации и закрытии сборного пункта. Исправник дважды собирал портных и торговцев на предмет обмундирования ратников, однако при отсутствии материалов дело не двигалось. К 21 августа все еще не было ассигновок на обмундирование 4000 человек.

На таком фоне в сентябре в Петровском гарнизоне даже произошел инцидент: патрульный стрелял в солдата, отлучившегося со службы из-за приезда жены. Батальон (134 запасный) возмутился. Однако после разъяснений командира «нижние чины сейчас же успокоились и тут же заявили, что они искренно раскаиваются в происшедшем ... и дают обещание впредь не позволять себе ни малейшего ропота». Сами солдаты соблюдали тайну, и город о происшествии не узнал. После инцидента «служба исполняется очень усердно и люди держат себя отлично»[138].

13 августа, около 22-30 на Торговой площади Аткарска ратники 220-й дружины построились в колонны. Собралась публика. Прибывший исправник «рассеял» публику, но офицеров не обнаружил и известил командира 37-й бригады генерал-майора Воронова. В это время подошел офицер дружины поручик Траует, однако, увидев собравшихся ратников, растерялся. Пришедший с ним унтер-офицер вообще был одет в штатское. Командира дружины подполковника Чхеидзе не беспокоили, ибо он болел. В такой неопределенной обстановке подъехал генерал Воронов, поблагодарил ратников за скорый сбор и отправил в казарму. «Ратники быстро убежали в казарму и спокойно легли спать». Кто объявил тревогу, так и осталось неясным. Вообще же ратники вели себя примерно, усердно учились, ничего предосудительного за ними не замечалось[139].

В Саратове запасные так перегружали трамваи (при этом ездили на буферах, не подчинялись кондукторам), что городской голова вынужден был обращаться к губернатору, а тот – давать распоряжения полицеймейстеру. 23 июля той же теме был посвящен и приказ начальника гарнизона[140].

К августу 1914г. относится и такой сюжет, как участившиеся с началом войны случаи порчи телеграфных проводов (били изоляторы, снимали хомуты с опор, портили провода). Во второй половине августа в Камышинском уезде было уничтожено до 700 изоляторов на столбах при селениях Каменка и Красный Яр. Исправник предлагал приставам и урядникам обратить особое внимание на пастухов и подростков, не оставлять виновных без наказания. В полицейской переписке говорилось о необходимости разъяснять, что подобное поведение на руку врагам, а если налицо «злоумышление», то наказание предусматривало до 3 лет ссылки или арестантских рот[141]. То есть власти сами не были уверены в природе данного явления (хулиганство или злой умысел?). Дальнейшего развития это явление, насколько мы можем судить, не получило. Теоретически можно полагать некие осознанные враждебные действия в наполовину немецком Камышинском уезде, но мы уже приводили сведения, противоречащие такой интерпретации, и никаких аргументов в ее пользу привести не можем.

Первые доклады с мест ранней осенью демонстрировали уверенное настроение, хороший отклик на распоряжения властей. Так, в Саратовском уезде к 15 сентября «настроение бодрое хорошее, возвращавшиеся временно раненые своими рассказами о войне производят отличное впечатление; получаемые с театра войны письма говорят об уверенности в победе наших войск. Пособиями удовлетворены все по Положению, урожай убран. Волостные попечительства везде организованы и приступили к работе. На сбор вещами все отозвались с радостью, сбор дал до 140 рублей деньгами и много мелких теплых вещей». Во второй половине сентября «население отнеслось к призыву серьезно с полным сознанием важности времени. Настроение бодрое хорошее. Письма раненых и с театра военных действий поднимают настроение и уверенность в победе наших войск растет, совсем не заметно уныния: к получаемым известиям о раненых население относится очень спокойно, а родные с гордостью рассказывают другим»[142]. Такие свидетельства являются типичными для всей губернии.

 

 

Примечания



[1] Лукомский А. С. Очерки из моей жизни.//Вопросы истории. 2001. №5. С.111; Авдеев В. А. Пролог исторической трагедии. Русская мобилизация в июле 1914 года.//Военно-исторический журнал. 1994. №7. С.46
[2] См.: Алкснис Я. Я. Подготовка к войне и вопросы комплектования армии.//Война и революция. 1927. Кн.6. С.48,61,62,64
[3]См.: Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале ХХ века. Очерки военно-экономического потенциала. – М.: изд-во «Наука», 1986. С.14-15
[4] Лукомский А. С. Указ. соч.//Вопросы истории. 20001. №5. С.110-111
[5] Лукомский А. С.  Указ. соч. //Вопросы истории. 2001. №5. С.109-111
[6] Подобные мотивы проявились и в иной обстановке. В 1926г. пробная мобилизация в ряде округов, при, в целом, спокойном отношении, была отмечена недовольством на отрыв от полевых работ; фиксировались и жалобы мобилизованных на плохие квартирные условия в городах и невнимание горожан: «Когда приезжают к нам в деревню, говорят о смычке и помощи города деревне, а когда нас пригнали сюда, то с нами обращаются хуже, чем со скотом.» (Бобруйский округ). Призыв молодежи на действительную службу в это же время прошел при подъеме призывных. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы в 4 томах. Под ред. А. Береловича и В. Данилова. Т.2. – М.: РОССПЭН, 2000. С. 450-451
[7] Симанский П. Мобилизация русских войск и ее недостатки. Второочередные дивизии.//Война и революция. 1926. №1/2. С.130-140; Керсновский А. А. История русской армии. Т.3. 1881-1915гг. – М.: Голос, 1994. С.142-143
[8] Симанский П. Указ. соч. С.136
[9] Керсновский А. А. Указ. соч. Т.4. 1915-1917гг. С.197
[10] Тихомиров А. В., Чапкевич Е. И. Русская гвардия в Первой мировой войне.//Вопросы истории. 2000. №9. С.33,37
[11] Деникин А. И. Путь русского офицера. – М.: изд-во «Современник», 1991. С.270
[12] Керсновский А. А. Указ. соч. Т.4. С.216
[13] Керсновский А. А. Указ. соч. С.142; Алкснис Я. Я. Указ. соч. С.62
[14] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.418. л.7
[15] ГАСО. Ф.82. оп.1. д.627. лл.8,22,22об.,23,24
[16] ГАСО. Ф.82. оп.1. д.627. лл.25,25об.,27
[17] ГАСО. Ф.82. оп.1. д.627. лл.47,47об.
[18] ГАСО. Ф.82. оп.1. д.627. лл.56,56об.
[19] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.417. л.27
[20] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. лл.6,7,11,12,17,25
[21] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. л.112
[22] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.44,45,294
[23] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. л.113
[24] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.144,145
[25] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. л.127
[26] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.197,198,199,200,200об.
[27] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.210,211,211об.,212
[28] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.128-134
[29] ГАСО. Ф.55. оп.1. д.463. лл.1,9
[30] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.426. лл.59об.,60
[31] ГАСО.Ф.28. оп.2. д.527. л.38
[32] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. л.60
[33] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.163,175
[34] Беркевич А. Б. Указ. соч. С.12-13; Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале ХХ в. Очерки военно-экономического потенциала. - М.: Наука, 1986. С.15
[35] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9266. лл.61,183, 208
[36] Ф.1. оп.1. д.9262. лл.3,3об.; д.9263. лл.11,11об.,12,13,13об.-14об.,15об.,18об.,21,26об.; д.9375. л.99; д.9388. л.19; д.9389. л.48; д.9392. л.18; д.9397. лл.10,28-29об.,40-41; д.9418. лл.81-82; д.9491а. лл.318-319; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; оп.16. д.75. лл.50-51.
[37] ГАСО. Ф.53. оп.16. д.75. л.51
[38] ГАСО. Ф.53. оп.16. д.75. л.51
[39] ГАСО. Ф.8. оп.1. д.1090. лл.2,2об.,3,4,44,46об.
[40] ГАСО. Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; Ф.8. оп.1. д.1081. лл.33,33об.,106,107об.,108; Ф.54. 1914. оп.1. д.370. лл.22,23; Ф.1. оп.1. д.9469. лл.3,16,31,31об.,33,33об.,34
[41] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9418. лл.63,65,67,67об.
[42] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9373. л.26; д.9397. лл.40,41; д.9399. л.19; д.9418. л.54; Ф.8. оп.1. д.1084. лл.2,2об.,4,5,23,33,33об.,34об.,37,44,45об.,82,85,85об.,86,87,92,92об.,93,96,96об.,97,104,110; Ф.53. 1914. Оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[43] ГАСО. Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; Ф.8. оп.1. д.1096. лл.2,2об.,3,3об.,4об., 7-9, 170, 172,172об.
[44] ГАСО. Ф.8. оп.1. д.1100. лл.1,2,36
[45] ГАСО. Ф.54. 1914. оп.1. д.370. л.25
[46] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9397. лл.40,41; Ф.54. 1914. оп.1. д.370. л.25
[47] ГАСО. Ф.8. оп.1. д.1104. л.52
[48] ГАСО. Ф.1. оп.1 .д.9469. лл.55,55об.,56, 58,58об.
[49] ГАСО. Ф.8. оп.1. д.1104. лл.2,2об.,4,27,28об.,34,47,47об.,50,52
[50] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9418. л.54об.
[51] ГАСО. Ф.8. оп.1. д.1115. лл.2,2об.,3,3об.,4,4об.,48,60,61об.,90
[52] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9317. л.10
[53] Ф.1. оп.1. д.9262. лл.17-17об.; д.9385. лл.16-24об.,45; д.9386. л.13; д. 9393. л.8; д.9395. л.9; д.9400. лл.11-22; д. 9491а. лл.211-211об.,213-215,270; Ф.25. оп.1. д.4076. лл.54-55.
[54] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9458. лл.66а,66аоб.,67,68а,68аоб.,70,70об.,71,71об.,73
[55] ГАСО. Ф.1. оп.1 .д.9458. лл.66,66об.,67
[56] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9400. л.16; д.9458. лл.64,67,67об.,67а,67аоб.,67б,67боб.
[57] ГАСО. Ф.8. оп.1. д.1082. лл.2,2об.,3,10,11об.,12,14,14об.,46,47,47об.,48
[58]Ф.1. оп.1. д.9262. лл.6,40; д.9381. лл.1,5-7,17,18,20,22,26,27-27об.,29,31,32,33,34,37,39,40,45,46,48-49,51,52,53,55,56,57,58,60,61,62,66,67-70об.; д. 9392. л.20; д. 9393. л.10; д.9396. лл.20,22; д. 9417. лл. 1,3,3об.,4,9,9об.,15,15об.,20-21об.; д.9419. лл.80,83,87-87об.,88об.; д.9459. л.83; д.9491а. лл.204-205,233,242,243; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; оп.8. д.9. л.61; Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.8а,20-23,24-25,26-26об.,35-36,37-40об.,47.
[59] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9381. л.29; Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.30,30об.,31
[60] ГАСО.Ф.1. оп.1. д.9329 (ведомости о происшествиях); д.9381. л.29; д.9447. л.16; д.9459. л.106; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; оп.8. д.9. л.61; Ф55. 1914. оп.1. д.463. лл.27,27об.,28,28об.,29,29об.
[61] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9329 (ведомости о происшествиях); д.9381. л.60; д.9447. л.16; д.9459. лл.51,51об.; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; оп.8. д.9. л.61; Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.49,50,51,51об.,52,59,59об.; ф.400.оп.1. д.1510. л.54
[62] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9381. л.53
[63] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. л.16; д.9459. л.106; Ф.8. оп.1. д.1112. лл.1,1об.,2,2об.,3об.,5,5об.,114,114об.,115,115об.; ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; оп.8. д.9. л.61; Ф.55. 1914. оп. 1. д.463. лл. 32,32об.,33,34
[64] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9381. л.39; д.9447. лл.16об.,115,116,120,122,124,126,128,133; Ф.400. оп.1. д.1510. л.54
[65] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9381. лл.51,56
[66] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9329 (ведомости о происшествиях); д.9381. л.58; д.9396. л.20; д.9447. лл.15,16,16об.; д.9459. л.106; Ф.8. оп.1. д.1102. лл.2,2об.,3,3об.,5,72-73,75,75об.,76; ф.53. 1914.оп.1. д.47. лл. не нумерованы; оп.8. д.9. л.61; Ф.55. 1914. оп. 1. д.463. лл.49об.,53,53об.,54,55-56об.,57
[67] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. лл.28,29,30,37,38; Ф.400. оп.1. д.1510. л.54
[68] ГАСО. Ф.1. оп. 1. д.9447. лл.16об.,20,21,22,27; Ф.400. оп. 1. д.1510. л.54
[69] ГАСО. Ф.1. оп. 1. д.9447. лл.64,65,67,67об.,74,74об.,75
[70] ГАСО. Ф.1. оп. 1. д.9447. лл.43,50,56,58,60,62
[71] Ф.1. оп.1. д.9262. лл.26-26об.,26аоб.,27об.,28об.,29об.,30об.; д.9383. лл.2,5-6,7,10,11,12,14,16,17,21-21об.; д.9388. лл.2-3; д.9392. л.40; д.9394. л.6; д.9398. лл.8,10-12; д.9399. лл.24-24об.,26; д.9400. лл.5-9а; д.9469. л.95; д.9491а. лл.201,218,250,251,264; Ф.8. оп.1. д.1089. лл.3,3об.,4,5,19,20-24об.,138-140об.
[72] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9469. лл.96,96об.,98,98об.,99,99об.
[73] ГАСО. Ф.1. оп. 1. Д.9469. лл.92,92об.
[74] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9399. л.26; д.9469. лл.41,41об.,42,42об.,43,44; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[75] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9381 (ведомости о происшествиях); Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[76] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9400. лл.8,9
[77] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9331 (ведомости о происшествиях)
[78] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9331 (ведомости о происшествиях); д.9447. лл.1,3,6об.,7; д.9469. лл.95об.,96; Ф.53. 1914. оп. 1. д.47. лл. не нумерованы
[79] ГАСО. Ф.53. 1914. оп. 1. д.47. лл. не нумерованы
[80] ГАСО. Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[81] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9383. л.14; д.9491а. лл.235,238; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[82] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9331 (ведомости о происшествиях); Ф8. оп.1. д.1130. лл.2,2об.,4,5,5об.,8,9,9об.,157,157об.,158,158об.; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[83] Ф.1. оп.1. д.9262. л.4; д.9385. лл.37-37об.; д. 9388. лл.7,34; д.9390. л.1; д.9391. лл.75-76; д.9392. л.23; д.9394. л.8; д.9398. лл.47-48; д.9491а. лл.203,244; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.9-12об.,13-16об.,17-19об.,44,65-65об.
[84] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9460. лл.58-63об.; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы; Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.11,11об.,15,15об.,16
[85] ГАСО. Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.11,11об.,16
[86] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. лл.91,91об.,99,101,101об.,103
[87] Ф.1. оп.1. д.9262. л.32; д.9375. лл.93-93об.; д.9388. лл.1,37-37об.,51-52,53об.-54,57,62; д.9389. лл.14,28-28об.,29,44-44об.; д.9390. лл.23,24,32-32об.; д.9391. лл.16-17,133-133об.,136-136об.; д.9392. лл.31-31об.; д.9393. л.24; д.9394. лл.11-11об.,18об.; д.9398. лл.3,38-38об.; д.9399. лл.12-13,15-16,44; д.9491а. лл.283,329.
[88] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9375. лл.93,93об.; д.9389. лл.28,28об.,29; д.9390. лл.32,32об.; д.9399. лл.12,12об.,16
[89] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9390. л.23; д.9393. л.24; д.9398. лл.38,38об.
[90] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9333 (ведомости о происшествиях); д.9375. лл.93,93об.; д.9390. л.23; д.9399. лл.15,15об.; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[91] ГАСО. Ф.1. оп.1 .д.9333 (ведомости о происшествиях); д.9375. лл.93,93об.; д.9399. лл.44,44об.
[92] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. л.110
[93] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.426. лл.61об.,62,66об.,67,72,75,75об.,80,80об.,94об.,99об.,104об.,109
[94] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. лл.168,168об.,169,169об.,171; Ф.8. оп.1. д.1098. лл.2,2об.,3,18,18об.,105,105об.,106; Ф.53. 1914. оп.1. д.10. лл.51,51об.
[95] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9400. л.4; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[96] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9390. л.17
[97] ГАСО. Ф.54. 1914. оп.1. д.370. лл.202-205
[98] ГАСО. Ф.63. оп.1. д.345. лл.65,65об.,66
[99] Котельников получил две недели ареста. ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. лл.149,149об., 150,150об., 159
[100]Ф.1. оп.1. д.9262. лл.5-5об.,7об.; д.9375. лл.103-103об.; д.9382. лл.1,3,6,7,9,10,11,14,15,16,18,19-21,23,26,28,34,36,37; д.9385. лл.34-34об.; д.9389. л.35; д.9390. л.27; д.9398. л.2; д.9400. л.10; д.9491а. л.325.
[101] Крестьянское движение в России в годы Первой мировой войны. Июль 1914 – февраль 1917. Сб. документов. – М.-Л.: Наука, 1965. С.472; ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9461. л.34; Беркевич А. Б. Указ. соч. С.29
[102] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9390. л.27
[103] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9382. л.26
[104] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9382. л.26; д.9469. л.38
[105] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9382. лл.14,26; д.9400. л.10; д.9469. л.38
[106] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9382. лл.11,23; д.9400. л.10; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[107] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9335 (ведомости о происшествиях); д.9375. лл.103,103об.; д.9390. л.27; Ф.8. оп.1. д.1119. л.1; Ф.53. 1914. оп. 1. д.47. лл. не нумерованы
[108] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9335 (ведомости о происшествиях); д.9375. лл.103,103об.; д.9390. л.27; д.9421. лл.79,79об.,82,83; Ф.8. оп.1. д.1119. лл.1,1об.,2-4,5,5об.,82,83об.,99,100,101,101об.; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[109] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9421. л.118
[110] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9421. л.126
[111] Ф.1. оп.1. д.9262. лл.10-10об.,11об.,13об.; д.9375. лл.96-96об.; д.9385. лл.38-39; д.9391. л.54; д.9400. л.22; д.9491а. лл.239,309,310.
[112] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9422. л.81
[113] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9422. лл.116,117,117об.
[114] Ф.1. оп.1. д.9262. лл.21-21об.,22об.; д.9375. л.100; д.9384. лл.1,2,5-7,8,13,14,15,17,19,20,24,26,27,36,38,40,48; д.9385. лл.1-1об.,2-3об.,4,5,6,9,10,27,29-31,44; д.9391. л.3; д.9399. лл.2-4,6; д.9491а. лл.245,263; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы. А. Б. Беркевич приводит оценку числа раненых в Царицыне неким свидетелем – около 80 человек. См.: Беркевич А. Б. Указ. соч. С.19
[115] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9388. лл.68-69
[116] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9337 (ведомости о происшествиях); д.9384. лл.1.17; д.9385. л.29; д.9469. лл.62,65,68,68об.,71,74,74об.,76,80,80об.,82; Ф.53. 1914. оп. 1. д.47. лл. не нумерованы
[117] ГАСО. Ф.1. оп. 1. д.9384. л.1; д.9385. л.29; д.9469. л.71об.,72
[118] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9385. л.29; д.9469. лл.47,47об.,107,107об.,110
[119] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9337 (ведомости о происшествиях); д.9385. лл.29,29об.; д.9469. лл.107об.,111,111об.,112,112об.; Ф.8. оп.1. д.1136. лл.2,2об.,3,3об.,4,5,6,120,120об.,121,121об.,122,122об.,130,130об.,196,196об.,251,251об.; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[120] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. л.9
[121] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. лл.38,56,57
[122] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. л.81
[123] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. лл.99,99об.,100
[124] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. л.131
[125] ГАСО. Ф.25. оп.1. д.4076. лл.40,41,44,74,74об.
[126] ГАСО. Ф.61. оп.1. д.1667. л.236
[127] ГАСО. Ф.61. оп.1. д.1667. л.226
[128] ГАСО. Ф.28. оп.2. д.527. лл.198,199,201,203,205,207,209,211,213,215,219,224,228,230,233,235,237,239 и след.
[129] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.417. л.32
[130] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.417. л.37
[131] ГАСО. Ф.23. оп.1. д.7693. лл.37-41. 25 августа 1914г. губернатор отдал распоряжение уездным съездам и земским начальникам «сделать распоряжение о немедленной приостановке означенных взысканий и о последующем безотлагательно довести до моего сведения.» – там же. л.36
[132] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.417. л.32
[133] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.417. л.59
[134] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9385. лл.16-24об.
[135] ГАСО. Ф.1. оп.1.  д.9462. лл.55,63,63об.,70
[136] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9391. лл.3,4
[137] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9387. л.24; д.9388. лл.205,240
[138] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9388. лл.51,51об.,57, 62,119,135,137об.,233-239об.; д.9391. л.133
[139] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9388. лл.141,141об.
[140] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9389. лл.50,51; 9392. Л.8
[141] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9365. л.60; д.9388. лл.82-91; (тот же сюжет применительно к городу Саратову см.: Ф.60. оп.1. д.336. л.152об.) Заметим, что во внушительном перечне безобразий, характерных для деревенского хулиганства 1920-х гг., числится и битье изоляторов. Правда, хулиганские проявления приходились прежде всего на сезоны, свободные от полевых работ. См.: Рожков А. Ю. Молодой человек 1920-х годов: протест и девиантное поведение.//Социс. 1999. №7. С.112
[142] ГАСО. Ф.63. оп.1. д.345. лл.84,87,87об. и след.
 
 
Глава 2. Феномен мобилизации и крестьянское участие в ней: итоги и уроки
2.1.Крестьянин и власть: лицом к лицу
Довольно развернутую интерпретацию событий второй половины июля 1914г. предлагает В. П. Булдаков. Он заговаривает о мобилизации и отношении русского солдата-крестьянина к ней применительно к теме «Модернизация и война». Его выводы опираются на широкий круг литературы и менее широкий – источников. «Первая мировая война повсеместно была отмечена массовыми проявлениями солдатского бунтарства.
Для крестьянина уход в армию означал, что он становился человеком, несущим «государеву службу». Свою участь он воспринимал как фатум, а не гражданскую обязанность. Воинский долг психологически приближал его к власти; следовало уважать самый процесс перехода его в это возвышающее качество. Призывник долго и демонстративно «гулял» на глазах у «понимающей» общины. Это был целый ритуал. Когда в июле 1914 г. последовала торопливая мобилизация, да еще с запретом спиртного, новобранцы взбунтовались. Но «озорство» заканчивалось, как только рекруты получали обмундирование. Будь последнее добротным, а питание обильным (как и было первое время), солдат исправно нес бы тяготы войны, тем более, что природной стойкости ему было не занимать.
Вместе с тем, вчерашние крестьяне не переносили муштры, зубрежки уставов, порой принимавшей издевательские над здравым смыслом формы, сложной системы титулования и «зряшной» (рытье окопов, строительство блиндажей и т. п.) работы. Крестьянин по своей природе всегда узкий, «заторможенный» прагматик; антиподом «пустого» действия для него становится безделье. По мнению некоторых исследований, издавна солдаты острее всего реагировали на плохое питание: «Царь не давал приказа морить нас голодом.» Шокировало и то, что служба отстраняла их от гражданской жизни, противоестественными, как им казалось, запретами.» При этом морально-психологическая подготовка солдат была поставлена неважно. Военных священников специально не готовили, офицеры часто иронично относились к этому институту, в годы войны службы проводились формально, не говоря уж об индивидуальной работе с паствой. «В любом случае, объяснения «высших» целей войны солдат ни от офицера, ни от священника не получал. Духовные пастыри иной раз признавали, что вера в технику и прогресс стала заслонять веру в Бога.»[1] В этой интерпретации обратим внимание на особую роль для крестьянина перехода его в новое, «солдатское», качество, а также частое несовпадение того, что считается нормой в повседневном круге общения крестьянина с нормами и соображениями власти и «большого» мира.
Несмотря на трудности собирания и комплектования частей из саратовских уроженцев, особенно из ратников (а многие из этих трудностей продержались всю войну), боевая работа саратовцев в ходе войны была на хорошем уровне. По данным Н. Н. Головина, уроженцы губернии понесли кровавые потери в 9380 человек и потери пленными в 5607, итого 14987 человек. Распределение кровавых потерь и потерь пленными – 63 и 37% соответственно. Этот показатель на уровне или заметно выше, чем у ближайших соседей: Самарская губерния – 58 и 42%, Симбирская – 55 и 45%, Пензенская – 63 и 37%, Тамбовская – 62 и 38%. В целом разброс по губерниям был значительно больше; крайние значения – 85 и 15% для Кубанской Области и 38 и 62% для Виленской губернии[2]. Многими саратовскими уроженцами, как уже говорилось, укомплектовывались стоявшая в губернии 47-я пехотная дивизия и разворачивавшаяся на ее базе второочередная 82-я. Обе они удостоились лестных слов от требовательного А. Керсновского, равно как и 122 пехотная дивизия, развернутая из Саратовской ополченской бригады[3].
Обобщим уже приводившиеся сведения о запасных и ратниках (запасные города и уезда), прошедших через сборный пункт Саратова (см. таблицы 3 и 4)[4].
Таблица 3. Количество запасных нижних чинов, прошедших через сборный пункт г. Саратова
Дата
Количество запасных, прошедших через приемный пункт
В т. ч. признанных негодными и получивших отсрочки
% от общего количества
В т. ч. направленных на излечение
% от общего количества

18.07
3589
244
6,8
124
3,5

19.07
3221
304
9,5
105
3,3

20.07
2932
139
4,7
192
6,5

21.07
1955
227
11,6
283
14,5

22.07
194
73
37,6
57
29,4

Итого
11891
987
8,3
761
6,4


 
 
 
Таблица 4. Количество ратников государственного ополчения, прошедших через сборный пункт г. Саратова
Дата
Количество ратников, прошедших через приемный пункт
В т. ч. признанных негодными и получивших отсрочки
% от общего количества
В т. ч. направленных на излечение
% от общего количества

28.07
1698
282
16,6
219
12,9

29.07
1981
265
13,4
286
14,4

30.07
2117
169
8,0
231
10,9

31.07
2018
115
5,7
138
6,8

Итого
7814
831
10,6
874
11,1

 
Получившаяся картина демонстрирует понятную разницу в здоровье запасных и ратников; у последних, разумеется, здоровье хуже как у более старших при слабом медицинском обеспечении. Однако обращает на себя внимание и другое. Во-первых, запасные явились дружнее – в первый день максимальное число, ратники демонстрируют обратную, хоть и не ярко выраженную, тенденцию. Во-вторых, опять-таки небезусловно, но просматривается тенденция роста больных и негодных ото дня ко дню при призыве запасных, и обратная тенденция при призыве ратников Государственного ополчения. О чем это говорит? Возможно, о том, что среди молодежи явились прежде всего наиболее готовые и, соответственно, здоровые, а среди более старших  - наиболее дисциплинированные, может быть, самые старшие возрасты, давшие большее число больных и негодных. Следует отметить очень дружный отклик именно молодежи, не в пример мобилизациям 1904-1905 гг., когда «гулявшая» молодежь оставалась за бортом, а наряды заполняли более дисциплинированными старшими возрастами.
При бюрократическом строе русской жизни сама бюрократия была чрезвычайно малочисленна. На это обращал внимание Д.И. Менделеев, анализируя итоги первой всероссийской переписи. При сравнении с европейскими странами  в этом отношении приходится оперировать разами. Так, если во Франции свыше 500000 казенных служащих, не считая выборных, то в России и тех, и других  336000, на более чем втрое большее население[5]. Разумеется, при любых массовых мероприятиях чиновники оказываются перед громадными скоплениями людей, что и произошло в мобилизацию.
3 сентября 1914г. Государь повелел дать право МВД вносить в Комитет о службе чинов гражданского ведомства и о наградах особые, вне срока и нормы, ходатайства о лицах, «действительно оказавших заслуги делу блистательного в сем году выполнения мобилизации». В соответствии с этим документом по губернии был подан список в 26  человек. В нем были начальник СГЖУ полковник Комиссаров, предводители дворянства в Сердобском, Петровском, Балашовском уездах, Саратовский полицеймейстер, Кузнецкий, Хвалынский, Балашовский исправники. Не были забыты и технические сотрудники, в частности, две машинистки губернского правления, которые, как «лучшие машинистки, были прикомандированы к мобилизационной канцелярии, где они, занимаясь усиленно весь мобилизационный период днем и ночью и исполняя быстро и точно поручаемые им бумаги, способствовали успешному ходу работы»[6]. В списке вполне обоснованно отсутствовали воинские начальники. Действительно, описанные обстоятельства мобилизации четко фиксируют воинских начальников как слабое звено в системе приема. А ведь это звено должно было быть основным и ведущим! Собственно, во многих случаях именно непрофессионализм воинских начальников служил отправным моментом недовольства и, соответственно, волнений и беспорядков, и именно «за» воинских начальников приходилось действовать другим должностным лицам. Такое положение выглядит вполне логичным следствием из многолетнего пренебрежения как раз «бытовыми» аспектами мобилизационных мероприятий (прибытие, размещение, поставка повозок и т. п.), на что указывал А.С. Лукомский.
Нераспорядительность и нервный срыв полковника Алчевского в Царицыне были не случайны. 14 февраля 1915г. он получил выговор в приказе по Саратовской местной бригаде, при этом с 10 февраля был объявлен больным, и лишь с 7 марта вступил в должность, как получивший облегчение от болезни. Будучи переведен на аналогичную должность в Ставропольский уезд (Ставрополь-Волжский), с 28 июня отпущен в двухмесячный отпуск по болезни. То есть в крупном неспокойном городе Царицыне и многонаселенном уезде с большим процентом германцев-колонистов на ключевой военной должности находился откровенно больной человек, в то время как обстоятельства требовали быстрой реакции, умения предвидеть, недюжинных волевых качеств. Совершенно никчемный Петровский воинский начальник подполковник Подольский остался на своем месте, но расторопнее не стал. В июле 1915г. в уезде было несколько случаев отказа военнопленных от сельскохозяйственных работ. Подольский, не донося командиру Саратовской местной бригады, обращался за распоряжениями в КазВО, считая, что меры должен принимать не он, а командируемые Округом офицеры. За непроявление инициативы и распорядительности подполковник получил вполне заслуженный выговор. Другой выговор последовал в октябре – за небрежное отношение к подбору новобранцев во флот. Следующий – в марте 1916г. (военнопленный из отпущенных земству для сельхозработ служил коридорным в гостинице!), затем два в августе, в том числе за самочинные обращения в Штаб КазВО. В Аткарске беспорядки были практически спровоцированы воинским начальником. Не заслуживает добрых слов и Камышинский воинский начальник,  да и в деятельности других были изрядные недостатки. Необходимо отметить управление Саратовского воинского начальника, где распоряжавшиеся призывом обер-офицеры грамотно выделяли необходимых специалистов (резерв писарей, пекарей) и уверенно контролировали весь ход событий. Полковник Рымвид-Мицкевич, возглавлявший это управление, хотя и проболел всю всеобщую мобилизацию, видимо, хорошо вел дела (в конце 1916г. получил благодарность за образцовый порядок в Управлении).
Приказом Армии и Флоту 13 июня 1917 г. большинство воинских начальников, в том числе подполковник Подольский, переводились в Резерв чинов при Штабе КазВО[7].
 В ноябре 1917г. «исполком» Саратовской местной бригады «допустил» к исправлению должности помощника Саратовского уездного воинского начальника состоящего в Резерве чинов КазВО, прикомандированного к управлению штабс-капитана Николаева. Это как раз тот офицер 47-й артиллерийской бригады, который вместе с поручиком Богдановским столь успешно провели мобилизацию в Саратове. В протоколе исполкома специально оговаривалось это обстоятельство, а также то, что офицер имеет служебный опыт, был ранен в Русско-Японскую войну и 8 лет провел в штабс-капитанах, выслужив право на следующий чин. Для «послеоктябрьской» армии и само назначение, и мотивировка выглядят очень выразительно[8].
Одной из сторон слабости административных сил страны была слабость карательно-полицейских институтов. Широко распространен тезис о России как полицейском государстве[9]. Это верно как отражение идеологии государственной опеки над населением, но это не значит, что полиция являла собой мощный аппарат. Уточним ряд деталей. Сама всеобщая мобилизация ослабила полицейские силы губернии: был призван ряд становых приставов, стражники из казаков (в Царицынском уезде - 25 человек, а всего в казенной и частной страже уезда состояло 6 урядников, 2 городовых и 62 стражника из донских казаков, которых станицы вызывали в связи с мобилизацией; многие стражники-казаки вызывались и в Сердобском уезде). К концу июля 1914 г. в Саратовском уезде налицо были 28 урядников и 84 стражника при 10 вакансиях, в Сердобском уезде - 34 урядника при одной вакансии и 98 стражников при 2 вакансиях, в Хвалынском уезде - 28 урядников при 1 вакансии и 46 стражников при 13 вакансиях. Такая же ситуация - и в остальных уездах. В Саратове с большим трудом, при отсутствии желающих, сформирована казачья конно-полицейская команда в 70 человек (планируемый штат - 100 человек)[10]. То есть реально в волости, где могло насчитываться до 20 - 30 тысяч жителей, полицию представляли 1 урядник и иногда пост в 2-3 стражника. При многообразии повседневной работы такие малые силы должны были еще и пресекать возможные беспорядки. Для этого создавались летучие отряды по 10-15 человек из расчета  3-5 отрядов на уезд, а остальная стража распределялась по пунктам в наиболее крупных и беспокойных селах[11].
        При таких условиях нельзя не согласиться с мнением Д. Байрау о недостаточном государственном присутствии в русской деревне[12]. Возбуждение, беспорядки или угроза их почти неминуемо должны были повлечь за собой участие войск и, соответственно, тяжелые последствия. Циркуляр саратовского губернатора от 7. II. 1915 г. предписывал стражникам служить не ближе 100 верст от места приписки, что противопоставляло их населению[13]. С такими силами в годы войны полиция выполняла текущую, большей частью неблагодарную, работу: взыскание платежей и недоимок, аресты, задержание дезертиров и т.п. Полицейская стража и не всегда была в должной боевой готовности. Например, в самом разгаре мобилизации проверка в Аткарском отряде стражи выявила, что винтовки содержатся нечищенными, стволы забиты тряпками. Бодрость и молодцеватость, но вместе с тем слабая выучка констатировались и в августе[14]. Жандармские команды также были и не лучшим образом снабжены, и малочисленны. Однако по итогам мобилизации действия полиции были признаны успешными. Вот оценка Петровского предводителя дворянства: полиция «вела себя блестяще и неутомимо». Его камышинский коллега писал, что «по совести» «Камышинская полиция большего сделать и предупредить эти беспорядки была не в силах.» Вечером 21-го июля губернатор объявил «горячую благодарность» всем чинам Кузнецкой полиции. Заслужила благодарность министра внутренних дел и полиция города Саратова. Губернатор, несмотря на беспорядки, высоко оценил действия полиции всей губернии[15]. На наш взгляд, это свидетельствует о том, что многочисленные накладки и несообразности в ходе мобилизации имели причины более глубокие, нежели просто недостаточно ревностное выполнение своих обязанностей теми или иными чинами. Необходимо отметить, что помимо ранений чинов полиции в Вольске и Царицыне, был ряд подобных случаев и деревнях. В Альшанке, Голом Карае, Киселевке, Александровке пострадали урядники или стражники.
Полицейская служба в России регламентировалась множеством в разное время изданных нормативных актов, в основном ведомственных и устаревших к ХХ-му веку. ГЖУ были независимы от департамента полиции и губернатора; охранные отделения отделены от жандармерии, и их взаимодействие не налажено должным образом. Насущной проблемой стала кодификация полицейского законодательства. «С 1906 года почти постоянно работали комиссии по переустройству полицейских сил. Проекты, как правило, сводились к одному – объединению всей полиции под руководством какого-либо органа.»
После 1905 г. появился проект действительного статского советника В. Э. Фриша. Он предполагал централизацию полиции, создание Корпуса государственной стражи (общая полиция, жандармерия, охрана); численность полицейских сил предлагалось увеличить из расчета: один стражник на 500 городских жителей и 1000 уездных. Проект был, однако, отвергнут из-за дороговизны.
 Проект директора департамента полиции А.А. Лопухина, напротив, предполагал известную децентрализацию, передачу вопросов комплектования и управления полицией городским и уездным земским управам. В условиях централизованного управления на такие меры не пошли. Впрочем, финал карьеры этого чиновника позволяет предполагать разные мотивы выдвижения подобных проектов.
23 марта 1913 г. МВД представило в Совет министров «Законопроект о преобразовании полиции в Империи», подготовленный комиссией под руководством А. А. Макарова (будущий министр внутренних дел): полиция выполняет слишком много разнородных задач, в том числе и не полицейского характера. Нужен помощник губернатора по полицейской части, с подчинением ему всей полиции. Однако вплоть до февраля 1917 г. структура МВД и функции полиции оставались неизменными.
Первым шагом, в духе предложений Макарова, стало утвержденное Императором 23 октября 1916 г. «Положение об усилении полиции в 50 губерниях империи и об улучшении служебного и материального положения полицейских чинов.». В городах должен был быть 1 городовой на 400 жителей обоего пола. В городах с населением от 30 до 100 тысяч человек вводилась должность полицеймейстера, его помощника, смотрителя арестного помещения, и на каждые 30000 1 пристав дополнительно. В городах с населением свыше 100000: на каждые 150000 должность помощника полицмейстера и на каждые 40000 – должность пристава дополнительно. Усиливалась и уездная полиция: была введена должность помощника станового пристава; возрастало и число стражников из расчета 1 стражник на 2000 населения. Устанавливались образовательные цензы: для городовых и стражников – читать и писать по-русски; для полицейских урядников и надзирателей – не ниже двухклассного училища; для исправников, полицеймейстеров и их помощников – не ниже среднего. Но время ушло, одних полицейских мер уже заведомо не хватало, и задача реформирования фактически провалилась[16].
Действительно, на местах реального усиления полицейских сил в ходе войны не произошло[17].
Слабость русских полицейских сил отмечалась и современниками, и позднейшими исследователями. В начале мая и начале июня 1915 г. прошли, как и в России, антигерманские погромы в Лондоне, - во втором случае побудительным толчком стал первый налет на город цепеллинов. «Однако в английской столице, в отличие от русской, было гораздо больше полиции, которую власти не задумываясь бросили на восстановление общественного порядка.» В 1913 г. в Англии и Уэльсе насчитывалось 54552 полицейских чина, в Шотландии – 5859, в Ирландии – 11844. В России полицию дополнял еще Отдельный Корпус жандармов, но из 12000 человек 1000 приходилась на офицеров и генералов (1913 г.), а в войну его же силами осуществлялась контрразведывательная деятельность и формировалась полевая жандармерия[18].
Князь Е. Трубецкой приводит подобные же данные и отчасти личные впечатления. И без того слабый аппарат принуждения был в войну еще более ослаблен отправкой части городовых и стражников на фронт. Увеличения числа полиции требовали отдельные высшие чиновники, как С. Е. Крыжановский, но не были услышаны. «в Англии и во Франции было в то время, пропорционально, в 5 и в 9 раз больше полицейских сил, чем в «Царистской» России. Если я не ошибаюсь, ни в одном государстве мира не было в процентном отношении к населению таких слабых полицейских сил, как у насКогда теперь (1939 г.) – во время войны – я наблюдаю во Франции, как многочисленные и молодые чины моторизованной полиции проверяют документы куда более старых и хилых запасных солдат, отправляемых в армию, я глубоко ценю это мудрое и государственное решение вопроса.»[19] Это почти повторяет аналогичные впечатления Д. И. Менделеева начала века[20].
Таким образом, даже нереализованные проекты далеко не приближались к, например, английской насыщенности полицией: один чин примерно на 630 жителей, при несравнимых территориях и высочайшем уровне урбанизации. В современной Шри-Ланке – стране, борющейся с сильном очагом сепаратистского террора – насчитывается около 60000 полицейских и спецназовцев при 18-миллионном населении, то есть 1 чин на 300 жителей[21]. Россия, также имевшая упорного внутреннего врага, располагала несравнимо более скудными полицейскими силами.
По мнению Х. Арендт, в тоталитарных государствах роль армии падает за счет усиления роли и влияния тайной полиции. В России, стране «старого порядка», ситуация была противоположной. Полиция имела широчайший круг предметов ведения, в том числе и не чисто полицейских. Только земская реформа 1864г. освободила полицию от обширного комплекса хозяйственных обязанностей. Штаты, как было показано, полиция имела самые скромные. Еще в суровое Николаевское царствование граф Канкрин считал возможным шутить так: «Если в других странах революции происходят от недостатков в области экономики и финансов, то в России это может случиться от недостатков в организации и деятельности полиции»[22]. Эту фразу если и нельзя назвать пророческой, то, по крайней мере, зная развитие революционного процесса в России, надо признать, что она относилась к весьма серьезной проблеме и слабому месту в государственном устройстве империи.
Для сравнения интересны впечатления русского политэмигранта о массовых манифестациях в Париже сторонников и противников войны в последние дни июля 1914 г. Манифестации были многотысячными и сопровождались ожесточенными схватками. Повсюду стояли полицейские кордоны. «Неожиданно появляются республиканские гвардейцы с блестящими касками, украшенными длинными и густыми конскими хвостами. Сидя на сытых, здоровых лошадях, гвардейцы врезываются в толпу и давят тех, кто не успел отбежать в сторону. Затем быстрыми шагами с решительным и свирепым видом идут атлеты из полицейских центральных бригад, пуская в ход кулаки и беспощадно избивая всех, кто не подчиняется моментально приказу «Circulez, circulez» (Проходите дальше). Полицейские офицеры идут с обнаженными саблями, рядом с ними комиссары в штатском, отдающих приказания подчиненным им полицейским бригадам.» Множество задержанных тащили в участок, попытки рабочих освобождать товарищей успехом, как правило, не увенчивались[23]. В русских столицах такого количества полицейских и прочих «внутренних» сил представить невозможно, их просто не было. Таким образом, сколь-нибудь массовые волнения населения неизбежно влекли за собой участие войск.
Мобилизация выявила также соотношение село - город в русской жизни. Прибытие больших масс призванных крестьян приводило всюду к перенапряжению городской инфраструктуры. Это выражалось в нехватке мест для ночлега, продовольственных недостачах, стремительном взлете цен, столпотворении и давке, страхе обывателей перед огромными неуправляемыми скоплениями пришлых, мизерности полицейских сил. Непредусмотрительность и неумелость начальствующих лиц в таких условиях сразу настолько усугубляли положение, что требовались экстраординарные меры. Причем эти меры так или иначе связывались с привлечением населения или запасных - другого ресурса просто не было - и давали результат. То есть распорядительность, осмысленность действий администрации встречали понимание и готовность помогать даже в условиях всяческих нехваток и неустройств. Это особенно выразительно продемонстрировали события в Сердобске. Напротив, малейшее подозрение на нерадивость, невнимательность, леность «начальства» вызывало, как уже говорилось, бурное возмущение, которое легко находило в неорганизованных толпах выход в виде буйства. Народная культура была общей для деревни и городских низов. Тем более это верно для маленьких, в большинстве аграрных, городов Саратовской губернии. Но мобилизации выявила и признаки отчуждения: горожан страшил огромный неконтролируемый наплыв крестьян, вызывали недовольство постой и беспорядки. В годы гражданской войны это отчуждение станет весьма значимым фактором, а его использование – значительным ресурсом.
Тесно взаимосвязанными представляются следующие сюжеты. Во-первых, комплекс ожиданий крестьян в результате возникшей ситуации и реальных возможностей власти коммуницировать с огромными массами крестьян, тем более в условиях недовольства или «буйства» последних. Во-вторых, наличие той или иной агитационной или разъяснительной работы как со стороны правительственных инстанций, так и общественности (про- и антиправительственного характера).
Приведенные выше данные свидетельствуют, что явка мобилизованных крестьян была всюду очень дружная, массовая, трезвая, не раз отмечено сосредоточенное настроение прибывших крестьян, с осознанием важности наступившего момента. Мужчины идут на службу, и, значит, заботу о семьях должно взять на себя правительство. Именно такое понимание, как представляется, определило и настойчивость подобных требований, и нередкое бурное возмущение всякой грубостью, нерадением, нераспорядительностью начальства. Дружно откликнувшись на некое общее дело, крестьянство стало чрезвычайно требовательным к исполнению долга другими, прежде всего начальствующими, лицами. В сущности, это одна из ключевых крестьянских идей, более века державшая на себе антикрепостническую борьбу: неравенство повинностей, несправедливое благоденствие благородного сословия. Таким образом, в мобилизацию в крестьянских настроениях преобладал мотив долженствования: на войну шли, потому что «надо» и ожидали соответствующего выполнения своих функций властями, прежде всего - в отношении семей.
Мы не располагаем данными о том, что назревавшая война как-то предчувствовалась в русской крестьянской массе. Скорее это можно сказать о широких кругах населения европейских стран.  Маршал Ф. Фош писал в мемуарах о готовности французов отстаивать свое место в Европе. «Во время любых маневров, повторяемых и продолжаемых невзирая на сильную усталость, всегда можно было, наряду с превосходным моральным состоянием всего личного состава, отметить его страстное желание учиться, а также выносливость и дисциплину, каких не знали прежние армии. Постепенно осенние тактические учения, в которых принимали участие некоторые возрасты запасных, позволили в полном порядке и совершенно регулярно проводить сборы и разыгрывать действия крупных войсковых соединений: дивизий, армейских корпусов, армий.» Командование освоилось с управлением крупными единицами, гибкость управления придала уверенность всей армии. «Запасные, временно отрываемые от гражданской жизни, занимая свои места в полках, быстро заражались превосходным моральным состоянием частей. Офицеры запаса, кадровые офицеры, уволенные в запас, и офицеры территориальной армии, тщательно подобранные, обеспечивали ценный источник комплектования в будущем.» «Наступательный дух», моральный фактор оказались поставлены так высоко, что оборотной стороной стали прямолинейная тактика и пренебрежение факторами материальными[24]. В Германии к войне готовились очень скрупулезно; государство пропускало через многоступенчатую военную службу потребное число людей, имея целью создать максимально крупный резерв для возможного развертывания. Служба продолжалась 2-3 года под знаменами, 4-5 лет в резерве, затем 12 – в ландвере и, наконец, с 39 до 45 лет в ландштурме. Эрзац-резерв составляли те, кто не проходил действительной службы. В этой организации заключался «секрет первого крупного сюрприза войны, который явился почти решающим.» Во время мобилизации германцы вздвоили почти каждый первоочередной корпус, создав при нем резервный, причем годный для полевой войны. Это смешало расчеты французов и сорвало их план кампании. По мнению Лиддель-Гарта, германские офицеры и унтер-офицеры долгосрочной службы не имели равных «на континенте». В Германии целенаправленно работали над внушением народу убежденности в величии страны. Противники Германии также пошли на войну с подъемом, но «все же у них не было времени, чтобы этот пламенный патриотизм превратить в подобие той заранее организованной дисциплины, которая в течение долгих лет выковывалась в Германии.»[25]
В России мобилизация, объявленная без малейших подготовительных, в том числе пропагандистских, мероприятий, стала неожиданностью. Еще раз напомним, что мобилизацию объявили в пик полевого сезона, в неурожайный год.
Прежде всего бросается в глаза низкая информированность крестьян: распоряжения о явке, отправке и т.п. бывали недостаточными или запаздывали. Крестьяне совершенно не знали о существовании закона от 25 июня 1912 года об обеспечении семей призванных и судили об этом на основании собственного - благоприятного или неблагоприятного - опыта 1904-06 годов. Между тем, этот вопрос - практически самый животрепещущий для уходивших в Армию. Уход работников при неубранном хлебе - трагическая ситуация для крестьянского двора. И разрешить ее крестьяне хотели немедленно, до отправки. Власти же оказались к этому не готовы - все разъяснения, в том числе печатные, запоздали к самым серьезным беспорядкам в городах.
Сколько-нибудь организованные мероприятия по агитации или разъяснению событий на правительственном уровне были явно не запланированы, между тем необходимость в них ощущалась. Опыт Хвалынского уезда показывает это наиболее четко. Параллели же с 1877 годом у призываемых возникали, видимо, под влиянием газетных сообщений и живой памяти. То есть можно констатировать информационный вакуум, причем причиной его стали не столько невнимание власти в конкретных случаях, сколько более фундаментальные проблемы коммуникации власти и поднятой с мест крестьянской массы.
Вполне понятно, что технические трудности в коммуницировании власти и крестьянина не исчезли с окончанием мобилизации. Так, 20 ноября 1914 г. МВД разослало циркуляр губернаторам, в котором шла речь о затруднительности для жертвователей направлять посылки в армию: в деревнях нет соответствующих организаций, губернские и уездные комитеты отдалены, вес посылок ограничен и т. п. «Между тем, сельские обыватели весьма горячо, как показал опыт, отзываются на нужды войны, причем часто делают крупные пожертвования вещами всякого рода, но в силу приведенных затруднений в пересылке желание их посильно придти на помощь родным героям порою весьма долго не получает осуществления, что не может не охлаждать патриотического порыва жертвователей». Министерство предлагало задействовать сельских должностных лиц, собственно, больше было и некого[26]. Такого рода трудности были не новы и неизбежны, но в условиях войны их значение объективно возрастало. Через несколько лет, в условиях революции, заполнение упомянутого информационного вакуума станет громадным ресурсом, которым наилучшим образом смогут овладеть большевики.
В канун мобилизации в губернии не наблюдалось активной партийной жизни. Скажем, за январь – февраль в Жандармское управление не поступало вовсе агентурных данных о деятельности социал-демократов, эсеров, анархистов, независимцев и максималистов, то есть как раз тех партий, которые могли бы выступить организаторами, при удобном случае, антиправительственных выступлений[27]. Несколько попыток возродить социал-демократические кружки (Саратов, Царицын) были пресечены жандармерией, хотя социал-демократы никогда не были сильны связями в деревне. В Вольске была раскрыта социал-демократическая организация во главе с дантистом Заксом, крестьянином Антошкиным и сыном чиновника Шевелевым, не позднее декабря 1914г. эти лица были высланы из губернии под надзор полиции. Две последние фамилии назывались в качестве подстрекателей во время Вольского погрома. Губернатор докладывал в МВД, что «объявление мобилизации армии вызвало в некоторых местах губернии попытки революционного элемента агитировать среди мобилизованных войск, но попытки эти жандармской полицией были своевременно обнаружены и в дальнейшем предотвращены»[28].
В ночь на 20 июля, по предписанию СГЖУ, был произведен обыск у владимирского крестьянина Пахомова И. В. Обыск был результативным, - нашлись обращения, устав и резолюция конференции СДРП, паспорт на чужое имя. Штрих, характеризующий пределы полицейских возможностей: при обыске в квартире Пахомова находился член Государственной Думы М. К. Муранов, и его вещи осмотру не подвергались[29].
26-го июля владельцы типографии в Вольске И. А. Гусев и А. В. Лебедева начали, с разрешения губернатора, печатать и продавать телеграммы СпбТА о военных действиях[30].
В ночь на 1 августа в городском клубе Вольска прапорщик запаса М. И. Волков в пьяной «беседе» стал упрекать коллежского регистратора Б. П. Гока в том, что он «трутень». За этого последнего вступился письмоводитель Вольской мещанской управы Н. П. Хохлов и заявил Волкову, что, не оставь ему отец дом и типографию, давно был бы «галахом». Волков ответил на эти слова несколькими пощечинами, обнажил клинок и заявил, что, как офицер, вправе зарубить обидчика за оскорбление, но по старой дружбе ограничивается мордобитием. По жандармским сведениям, Волков имел устойчивую репутацию первого хулигана и пьяницы, в 1901г. отсидел в тюрьме 2 недели. Несимпатичная история не была бы достойна внимания, если бы не некоторые обстоятельства. По городу циркулировали слухи о том, что призванного из запаса Волкова оставляют казначеем при воинском начальнике благодаря тому, что он племянник городского головы Саратова М. Ф. Волкова. В типографии М. И. Волкова печаталась либеральная «Вольская жизнь», он водил знакомство с политически неблагонадежными лицами; имелась информация о том, что на его имя приходила корреспонденция для разыскиваемых департаментом полиции! И такой человек через считанные дни получает разрешение издавать в Вольске газету «Вольский Телеграф»![31]
В ночь на 3-е августа в Новоникольском Борковской волости Сердобского уезда была вывешена прокламация с весьма темным содержанием: нечто про отрубные участки и угрозы «чиркесу»[32] (после страхов 1905г. многие землевладельцы стали нанимать в качестве охраны северокавказцев, в частности, осетин, черкесов).
Земская общественность  не проявила активности в дни мобилизации. Однажды в успешных «уговорах» буянов принял участие председатель местного отдела Союза Русского народа, один раз – священник, в большинстве же случаев эти и многие другие дела и хлопоты легли на плечи должностных лиц. В ряде городов, прежде всего в Кузнецке, спонтанные патриотические манифестации, конечно, создавали атмосферу праздничности и торжественности. Заслуживает внимания то, что наиболее успешно действовавшая Хвалынская дума имела выраженно правый характер[33]. Важно, что «уговоры», разъяснения, апелляция к здравому смыслу или закону встречали благодарное отношение и понимание со стороны крестьян.
Отдельные случаи антиправительственной агитации (Царицын, Петровск, Аткарск, Большой Карай) были, однако единственным результатом агитации стало (если стало) увеличение деструкции и погромного или просто куражного настроения, но никак не выдвижение тех или иных политических требований со стороны групп крестьян.
В таких условиях на переднем крае оказывалась личность, представитель тех же административных рядов, сугубо организационный ресурс которых для административного контроля был весьма невелик. Этим обстоятельством в большой степени объясняется зримая разница в развитии событий по уездам. Сноровистые, согласованные, самоотверженные действия всех должностных лиц администрации, к тому же имевших заслуженный авторитет, позволяли, при тех же трудностях и том же непременном желании запасных «погулять» перед отправкой, обойтись практически без эксцессов как в городе, так и в целом уезде. События (можно сказать, их отсутствие, если иметь в виду всякого рода нарушения порядка) в Хвалынском и Кузнецком, прежде всего, уездах, хорошо подтверждают этот тезис.
 
2.2.Классификация и анализ происшествий
Нами выявлено и описано выше не менее 70 случаев различных более или менее массовых происшествий за 19-31 июля в уездах. Большая часть выступлений падала на 20 - 28 июля: около 60. Это значит, что явка и прием ратников ополчения (с 28 числа) проходили спокойнее, чем прием запасных нижних чинов.
Выявленные массовые и групповые происшествия распределились по уездам следующим образом.
Аткарский - 16
Балашовский - 5
Вольский - 12
Камышинский - 13
Кузнецкий - 2
Петровский - 5
Саратовский - 4
Сердобский - 7
Хвалынский - 2
Царицынский - 5
Легко заметить, что наибольшее количество деструктивных проявлений падает на те уезды (Аткарский, Вольский, Камышинский), где произошли городские погромные волнения.
Все выявленные происшествия (только в уездах) можно классифицировать следующим образом.
Разгром казенных винных лавок (в том числе насильственная покупка, растаскивание при уничтожении официальными лицами) - около 38
Покушения на разгром (попытки, тем или иным образом предотвращенные) - около 13
Разгром административных или торговых помещений - 2
Вымогательство денег - 4
Враждебные действия против землевладельцев или КПБ - 2
Разгром отрубщиков или угрозы такового - около 13
Оскорбления Государя – около 5
Оскорбления и побои должностных лиц и чинов полиции - менее 10
Общеуголовные преступления мы рассмотрим отдельно.
 Почти всегда участниками выступали призываемые, нередко при поддержке и других местных крестьян. Иногда во избежание погрома полиция позволяла открыть лавку (Антиповка Камышинского уезда). Ряд погромов предотвращен «уговорами» или твердостью и авторитетом должностных лиц (Хвалынский уезд). Винные погромы отмечены по всем уездам и обычно сопровождали возвращение запасных в села после регистрации в городе  или, наоборот, следование на сборный пункт (Сердобский уезд). Требование вина  могло сопровождаться весьма «повышенным» настроением, но уступчивость должностных лиц, как в селе Каменный Брод Царицынского уезда, только увеличивала аппетиты и открывала дорогу дальнейшей «самостоятельности». Репрессивные меры по данным фактам предпринимались далеко не всегда, ибо власти были озабочены   скорейшей  отправкой  призванных. Вообще, «насильное открытие» лавки не равнозначно погрому: в ряде случаев, как было показано, призываемые разбирали водку за деньги. При всей многочисленности винных погромов их вряд ли можно считать криминальными происшествиями в полном смысле слова. Так, например, в селе Таловка Камышинского уезда трое неместных крестьян насильно вытребовали в лавке вина и рассказывали, что приехали убить и ограбить священника, ограбить казенку и кредитное товарищество. Похвальба обошлась им дорого: двоих пришельцев основательно избили местные крестьяне, третий скрылся[34].
Вообще пьянство и отношение к нему могут рассматриваться как достаточно надежный барометр состояния общества. Повальное пьянство всегда свидетельствовало о фундаментальном расхождении реальных процессов и ожиданий значительных групп населения. Поэтому в кризисные эпохи, периоды смены ценностных ориентиров пьянство приобретает характер национального бедствия в ответ на перестающую быть понятной окружающую действительность. Э. Дюркгейм назвал аномией явление, когда смена норм и ориентиров вызывает массовое девиантное поведение. Так было в Германии периода Реформации в 16-м веке, Англии периода формирования фабричного производства в 18-м[35]. Можно было бы ожидать, что такой громадный переворот, каким явились Великие реформы, создаст подобный же эффект в России. Однако этого не произошло. «Душевое потребление вина, понижавшееся в течение второй половины XIX столетия (в 1863 г. - 1,23 ведра, в 1893г. - 0,49 ведра), остановилось затем на сравнительно устойчивом уровне от 0,50 до 0,60 ведра, приближаясь в десятилетие перед войной более к  последней цифре»[36]. То есть по мере освоения новых отношений потребление вина снижалось, а нарастающее оскудение Центра и бурные революционные события начала века сопровождались вновь некоторым ростом. Следует учесть также, что короткий и  интенсивный рабочий сезон в России формировал соответствующую традицию праздников, в которых вино играло первостепенную роль. Уместно вспомнить также трезвенническое движение кануна крестьянской реформы. Отношение крестьян к помещикам было злобным; популярна мысль о господах, которые мешают царю дать крестьянам волю. «С первыми слухами об открытии губернских комитетов, когда увидели, что сами помещики пошли навстречу воле народолюбивого царя, настроение крестьян стало заметно изменяться. Они вооружились надеждой и терпением.» Это настроение выразилось и в движении против пьянства. «Это был, собственно, протест против откупщиков, их дурной и дорогой водки. Но к протесту примешивалось и желание достойно приготовиться к встрече свободы, как к великому празднику, самым трудным для русского видом поста – трезвостью: откупная водка и прежде была дурна и дорога, но не вызывала такого восстания.»[37] Особую выразительность моменту придает противодействие властей (винный доход падает, круговой зарок приучает к стачкам) и неподдержка духовенства.
В этом контексте Императорский указ о запрещении казенной виноторговли с началом войны выглядит как важное и недооцененное событие. Так был положен конец вечной причине нападок «общественности» – «пьяному» бюджету. Между тем, еще в первой половине 1914 г. правительство приняло курс на трезвость, что сразу же вызвало противодействие общества. Петербургские рабочие забастовали в ответ на закрытие винных лавок на второй и третий дни Пасхи. В то же время деревня отнеслась к новому направлению несравненно более сочувственно. В апреле 1914г. министр финансов Барк доложил о 416 приговорах сельских сходов за несколько месяцев о закрытии лавок[38]. Этому повороту (связанному с уходом с премьерского поста графа Коковцова) предшествовал рост потребления вина (и дохода казны) на базе общего роста уровня жизни, и трезвенническое движение в народе как ответная мера. В обществе кампания против «спаивания народа» имела неизбежно политическое содержание. Однако в русской деревне был реальный потенциал трезвости. Рыцарский поступок Императора  с самого начала вызвал неоднозначную оценку,  в частности, Н. Савич отметил, что энергия, гасившаяся пьянством, будет искать себе другого применения[39]. Внимательный исследователь С. С. Ольденбург специально оговорил, что «запрещение спиртных напитков, радикально уменьшившее их потребление, тоже в какой-то степени влияло на психику масс, нарушая стародавние навыки.»[40] Мы отметим лишь ходатайства 1914 г. о закрытии винных и пивных лавок. Эти ходатайства возбуждались сельскими сходами. Десятки таких ходатайств по Саратовской губернии, о которых нам известно[41], распределялись по уездам следующим образом:
Аткарский - 18
Балашовский - 1
Вольский - 14
Камышинский - 14
Кузнецкий - 5
Петровский - 6
Саратовский - 1
Сердобский - 7
Хвалынский - 3
Царицынский - 5
В ряде случаев учтены раздельно несколько сходов разных сельских обществ одного села (например, 8 сходов по поводу закрытия казенки в Аткарском Колене). В Камышинской Олешне (Ольховке?) решение принимал волостной сход, что противозаконно, но весьма выразительно в плане общего мнения. Таким образом, можно констатировать наличие значительного низового потенциала отказа от спиртного. Кстати, уже в ходе войны проводившиеся земские анкеты подтверждают, в целом, эту мысль[42].
Приведенные данные показывают (даже с учетом возможной неполноты и ошибок), что максимум различных разгромных проявлений падает на уезды, где накануне была наибольшая активность в борьбе с пьянством. Это уезды Аткарский, Вольский и Камышинский. Совпадения в «разгромном» и «трезвенническом» списках по ним таковы: Вязовка, Воскресенское, Старая Жуковка, Синодское (Вольский уезд); Владыкина, М. Дмитриевка, Шереметьевка, Киселевка (Аткарский уезд); Голый Карамыш (Камышинский уезд). Кроме того, именно в этих городах были масштабные погромные проявления в первые дни мобилизации. Видимо, наложение этих факторов пробудило особо сильную «возвратную» волну пьяного разгула[43].
Во всех почти уездах практиковалось в ходе мобилизации уничтожение вина, превращаясь нередко в непростые операции с детективным оттенком.
Как уже говорилось, после двойного погрома в Ртищево водка была частью уничтожена, а частью увезена подальше от станции. Расхищение и покушение в сердобской Сосновке, аткарской Бахметьевке, Киселевке и Баланде произошло во время уничтожения вина. Наиболее простой и эффективный способ профилактики применили в Саратовском уезде. Исправник докладывал: «... Во время мобилизации запасных я приказал по телефону приставам, чтобы они в ночное время аккуратно сняли вывески у казенных винных лавок, и к дверям снаружи прибили 2-3 доски, что также предотвратило от погрома этих лавок, так как приходившим к этим лавкам было объявлено, что содержимое в винной лавке ночью вывезено в Саратов». Вольский исправник к 24 июля уничтожил вино в Барановке, Вязовке, Куриловке (в двух первых пунктах к тому времени уже состоялись беспорядки) и опечатал в Воскресенском, Синодском, Максимовке. Другие лавки также предполагалось опечатать и окарауливать населением. В Аткарске вино уничтожили к утру 21-го.
Интересно, что уже в августе-сентябре, занимаясь вывозом спиртного из сельских лавок на склады, в самой обыденной обстановке, управляющий акцизными сборами сталкивался с недостатком законтрактованных возчиков и высокими ценами частных лиц[44].
Заметим, что циркуляр о запрете продажи питей в районе призывных участков, местах сбора новобранцев и т. д. вышел только 11 августа[45].
Царицынские, Камышинские, Петровские, Балашовские городские и земские власти в августе-сентябре сами ходатайствовали о прекращении продажи питей[46].
Следует отметить, что местные власти сразу после мобилизации подчеркивали связь между трезвостью и сокращением преступности и хулиганства: «С прекращением торговли спиртными напитками, всякого рода преступления значительно уменьшились, а случаи хулиганства совершенно прекратились.» (Вольский уезд, вторая половина августа); «Преступность, благодаря прекращению торговли вином, заметно сократилась» (Сердобский уезд, к 25 августа); «наблюдается полный порядок, и его, можно сказать, даже больше, чем в обычное время, хулиганство совершенно исчезло, преступления упали до минимума», работоспособность фабричных поднялась настолько, что владельцы фабрик повысили вознаграждение без просьб со стороны рабочих (Балашовский уезд)[47].
 Таким образом, с началом войны в деревне воцарилась введенная сверху, но довольно  широко поддержанная трезвость[48]. Общественное принятие «трезвости» можно трактовать как осознание масштаба совершающихся событий и ожидания каких-то фундаментальных перемен в их результате. Соответственно революция, начиная  с Февраля, проходила под знаком освобождения и снятия всяких запретов. Красный мемуарист писал о Сластухе Аткарского уезда: довольные февральским переворотом «всячески старались это выявить или через напивание пьяными и устроение скандалов с недовольными переворотом, или же насмешками над богачами и пауками деревни». В Петровске в ноябре-декабре 1917 г. революционный гарнизон был невменяем после разгрома винного склада, происходили пьяные бои между солдатами и съехавшимися мужиками. Только третий советский отряд смог заняться восстановлением порядка, - два первых не выдержали соблазна.[49][ Cкачайте файл, чтобы посмотреть картинку ]Сходные явления  в революционном Петрограде и при возвращении солдат с фронта хорошо известны, а Ленин даже пытался трактовать массовое пьянство в столице как результат контрреволюционного заговора. Подобные свидетельства обвально многочисленны. Годы военного коммунизма и начала нэпа прошли под знаком тотального пьянства и самогоноварения: «архивный вал информации на сей счет столь непривычно велик, что торопиться с выводом строгих закономерностей как-то не хочется. Ясно только, что в новой России проблема производства и потребления спиртного приобрела новое, довольно иррациональное содержание.»[50] Другие авторы обращают внимание на то, что указ не соблюдался, мобилизация в 1914 г. отозвалась десятками погромов и сотнями убитых, более того, в меньших масштабах эта ситуация воспроизводилась и при следующих призывах в 1915 – 1916 гг (Болхов, Михайлов, Гомель)[51] Но жесткая связь указа 1914 г. и революции нам представляется неоправданной натяжкой. «Известно, как печально сказалось на судьбе династии опрометчивое решение Николая II ввести в 1914 году сухой закон. Переизбыток народных эмоций не растворился в вине, а воплотился в революцию. Погромы винных складов солдатами начались сразу после Февраля»[52] При таком взгляде упускается важнейший момент – широкого понимания трезвости как очищения, а пьянства, соответственно, как «срыва с тормозов».
Можно предположить, что сюжет с отношением к вину является наиболее зримым выражением куда более широкого способа народного восприятия общественных процессов и себя самого. Исследователи замечали, что, например, широкая популярность имени Стеньки Разина в народном сознании соседствовала с убеждением в том, что Стенька вернется, когда на Руси грехи умножатся[53]. То есть в народном сознании при завидной известности он был весьма своеобразным «героем». Можно полагать, что широкий отклик на трезвость имел в подоплеке жертвенность, открытость общим, общегосударственным, усилиям. Соответственно, разочарование в этих усилиях, «уход» власти, нарастание ощущения общего неблагополучия, отсутствие внятно изложенных перспектив с тяжелой войной оживили стереотипы негативной, погромно-разбойничьей активности (казак – холоп), что, может быть, ранее всего выразилось в повальном, гомерическом пьянстве с наступлением «воли». Характерно, что Советская власть не стеснялась «пьяного бюджета», а в коллективизацию водка стала одним из рычагов хлебосдачи[54].
 Масштаб и характер волнений во время мобилизации помогут оценить данные об общеуголовных преступлениях и происшествиях за рассматриваемый период. Приводим имеющиеся данные по 8 уездам, за исключением Аткарского и Балашовского[55].
В Вольском уезде за первую половину июля зафиксировано 17 пожаров и 9 краж, за вторую - 10 пожаров (из них 3 поджога, в том числе в Вязовке 18 и 26 июля, а также там же пожар от неизвестной причины 28-го), 1кража, 1 несчастный смертный случай, 1 скоропостижная смерть.
В Камышинском уезде за первую половину июля - 4 пожара, 2 несчастных смертных случая, 1 утонувший, 1 убийство, 1 самоубийство, 1 покушение на ограбление, 1 кража; за вторую половину - 6 пожаров, 1 несчастный смертный случай, 2 скоропостижно умерших, 3 кражи.
 В Кузнецком уезде за первую половину - 15 пожаров, в том числе 2 поджога, 2 несчастных смертных случая, 1 самоубийство, 1 убийство, 1 случай скотоложества, 1 грабеж; за вторую половину - 5 пожаров, в том числе 1 поджог, 1 покушение на отравление, 1 несчастный смертный случай, 1 самоубийство, 2 скоропостижные смерти, 1 кража.
В Петровском уезде: за первую половину июля - 8 пожаров, 3 несчастных смертных случая, 4 скоропостижные смерти, 1 нанесение поранений, 1 убийство, 1 поджог, 5 краж; за вторую половину - 9 пожаров, 5 несчастных смертных случаев, 1 изнасилование, 1 поджог, 1 детоубийство.
В Саратовском уезде за первую половину - 5 пожаров, 1 несчастный смертный случай, найдено 2 тела, 1 убийство по неосторожности, 3 кражи, 1 мошенничество, 1 нанесение ран по неосторожности, 1 ранение бешеной собакой; за вторую половину - 6 пожаров, 1 самоубийство, 1 убийство, 3 кражи, 3 скоропостижные смерти, 1 нанесение ран.
В Сердобском уезде за первую половину - 15 пожаров, 4 кражи, 2 несчастных случая, 1 грабеж, 1 кровосмешение; за вторую - 4 пожара (в том числе 2 в Пригородной слободе), 2 скоропостижные смерти, 1 утонувшая, 2 несчастных смертных случая.
В Хвалынском уезде за первую половину - 5 пожаров, 1 несчастный смертный случай, 3 скоропостижные смерти, 4 поджога, 6 краж, 1 увечье в драке; за вторую половину - 2 пожара, 5 несчастных смертных случаев, 2 кражи, 1 покушение на изнасилование.
В Царицынском уезде за первую половину - 12 пожаров, 1 несчастный смертный случай, осадка обрыва с повреждением построек, 3 скоропостижные смерти, найдено 2 тела, 1 убийство, 1 покушение на самоубийство, 4 кражи; за вторую половину - 1 пожар, 2 скоропостижные смерти, 1 кража. 
То есть всплеска общеуголовной преступности, на фоне сопровождавших мобилизацию «беспорядков», не произошло. Напомним, что уже в августе уровень преступности стал заметно ниже.
Кажется целесообразным обратить внимание на такой - не самый выразительный на первый взгляд - сюжет, как факты вымогания призываемыми денег. Это происходило в городских и сельских лавках, отрубных хуторах. Представляется, что данный сюжет ярко иллюстрирует возможность как конструктивных, так и разрушительных форм одного и того же действия. Так, обычай собирать на дорогу можно полагать вполне привычным для деревни. Но в условиях стесненных обстоятельств, многодневного ожидания или пьяного разгула это могло превращаться в очевидные «беспорядки», очевидно, с оттенком социального протеста.
Необходимо сказать также, что 20 июля было воскресенье и большой праздник – Ильин день. В одном случае мы имеем прямое свидетельство о том, что праздник на фоне старой вражды и мобилизации сдетонировал погром отрубщиков. Возможно, подобное «перенацеливание» первоначальных побуждений имело место и в других случаях.
Оскорбление Государя являлось преступным деянием и возбуждало расследование. За время мобилизации было зафиксировано несколько таких случаев. Среди них - и остросоциальные, и близкие к курьезам.
Накануне войны в Кузнецке пьяный крестьянин рассуждал, что был бы хороший Государь, не растил бы в России пьянство[56].
В Лысых Горах около начала августа старик-пастух сочинил что-то о том, что это императрица идет войной на императора, ибо он поклялся всю землю отдать крестьянам, и клятвы не выполнил[57].
23 июля, при объявлении набора ратников, крестьянин Г. Н. Глухов в Плетьме Баклушинской волости Вольского уезда сказал: «Вы мошенники с Государем, отнимаете у нас последних детей, я своего сына не пущу.» При этом громко кричал собравшимся, чтобы они не отдавали своих детей[58].
В августе в Гостевке Воскресенской волости Вольского уезда, в споре один крестьянин заявил, что пять лет служил Государю, имеет 3 аттестата и услышал в ответ: «Ты служил, долгошеему дураку, как он мошенник, так и вас научил мошенничать.»[59]
23 августа, при сборе пожертвований на Красный Крест крестьянин Старого Мостяка Хвалынского уезда Г.  Насыров заявил: «Государь затеял такую суматоху в народе и начал грабить народ». Характерный момент: свидетели потребовали у писаря доложить о происшествии исправнику, но Насыров их уговорил, и заявление скрыли. Тогда писарь написал от себя[60].
Крестьянин деревни Бурцевки Альшанской волости Сердобского уезда, запасной нижний чин, по болезни освобожденный от призыва П. А. Талагаев, по объявлении мобилизации подъехал к дому односельца и сказал: «Мать его и Государя, на войну гонит, а за что идти, земли не дает, мы ему настреляем.» Он был арестован[61].
Случай, имевший место в Большом Карае Балашовского уезда 22 июля, приведен нами ранее.
Таким образом, политическое недовольство в этих сюжетах можно обнаружить, но его значимость сводится на нет единичностью таких проявлений[62]. К тому же свидетельства об оскорблениях не всегда надежны (таким образом просто могли сводиться счеты), и даже не всегда выражают явно социальное напряжение.
Вопрос о соотношении зачинщиков, участников и зрителей в беспорядках представляется весьма сложным. Нередко сопрягается незначительное число реальных участников и большое число наблюдателей или «групп поддержки». Так в Вертуновке выявлены 4 зачинщика, при толпе в 2000 человек. Во многих случаях речь идет о «толпе» без указания численности. В Багае 58-летний крестьянин - отец призываемого - возглавил толпу в 20 запасных, которые с «ура!» овладели лавкой. В Верхней Чернавке (винный погром) зафиксировано 5 зачинщиков при участвовавшей в растаскивании толпе. В Солодче непосредственно громили около 10 человек, а участвовали около 50. Подобных ситуаций много. Следует учитывать и то, что понятия «зачинщик» и «подсудимый» часто не совпадали: под суд удавалось отдать только изобличенных показаниями, а при отчужденности сельских властей это приводило к наказанию и далеко не всех, и не самых, возможно, активных. Почти во всех делах по винным разгромам - значительная доля оправданных. Среди выявленных зачинщиков можно обнаружить судимых крестьян (Широкий Буерак, Воронцовка), нередко инициаторами разгромов выступали неместные крестьяне (Блошинка, Кошели, Подкуйково и др.) Под следствием крестьяне почти поголовно отказывались признавать свою вину и обращались с просьбами вызвать свидетелей - своих односельцев, которые могли бы удостоверить их неучастие в беспорядках. Нередко суду приходилось разделять предмет суждения, так как часть обвиняемых оказывалась недоступной из-за призыва - их даже не удавалось допрашивать. К тому же Высочайшим Указом 13 сентября 1914г. было повелено дела на лиц, призванных по мобилизации, приостанавливать впредь до истечения 3 месяцев со дня приведения армии на мирное положение. Это обстоятельство не могло не снижать воспитательного воздействия суда, хотя и было продиктовано также значимыми соображениями.
По 23 сюжетам «беспорядков» нами установлен возраст обвиняемых или задержанных. В нападении кошаровцев на отрубщиков главными подозреваемыми были 6 молодых людей 22, 21, 2 по 20, 19 и 17 лет, 45-летний староста руководил нападением, в числе особо злобствующих на отрубщиков назывался еще один 45-летний крестьянин. Среди 23 задержанных за беспорядки в Багае и Чернавке 22 были 21-летними призывниками, а зачинщику Данилину было 58. В Бахметьевке арестованным зачинщикам и подстрекателям было по 22-23 года. В Вертуновке зачинщикам было 28 и 42 г. Возраст обвиняемых по максимовскому делу - 27, 53, 30, 21, 27, 32, 41, 25. Воскресенцам - 26, 25, 57, 50, 59, 21, 21, 18, 20, 43, 25, 15, 41. Среди пострадавших от стрельбы в Вольске  - 27, 46, 60, 18, 30 и 26-летние крестьяне. Жуковские арестованные: 4 по 26, 25, 21, 20. Вязовские: 2 по14, 5 по 21, 2 по 17, 2 по 18, 1по 20, 1 по 22, 2 по 24, 1 по 25, 1 по 27, 2 по 28, 1 по 36, 2 по 35, 1 по 37, 1 по 31, 1 по 32, 1 по 33, 1 по 39, 1 по 43, 1 по 42. Возраст тетеревятских арестованных: 36, 49, 42, 24, 46, 32, 42, 27, 29, 34, 46, 30, 31, 33, 34, 28, 29, 18. Старожуковским: 4 по 26, 22, 25, 19. Камышинские обвиняемые: 19, 35, 52, 24, 34 (двое последних женщины), 28, 56 (последние двое мещане). В Блошинке: зачинщику 24 года, 2 по 18, 3 по 19, 2 по 21. Киселевцам: 53, 37, 29, 39, 25, 36, 33, 27. В Озерках: 45, 27, 24, 17, 28, 24, 38, 17, 20, 19, 21, 36, 32, 30, 35, 31, 30 (последние двое женщины). Переездинцы: 50, 67, 18, 38, 40, 47, 54, 20, 29, 20, 45; оправданные женщины: 17, 57, 26, 29. Солодча: 2 по 16, 47, 18, 52, 44, 38,  21, 31, 28, 3 по 27, 40, 58, 26, 25. Владыкинцы: 19, 60, 36, 38, 46, 47, 38, 60 (женщина), 59, 45, 30, 42. Как видно, в каждом конкретном случае разброс возрастов достаточно велик. В целом же картина складывается следующая. До 20 лет - 28 человек, в том числе 1 женщина; 20 - 21 (призывной возраст) - 44 человека; 22 - 30 - 49 человек, в том числе 3 женщины; 31 - 40 - 38 человек, в том числе 1 женщина; 41 - 50 - 27 человек; 51 - 60 - 12 человек, в том числе 2 женщины; свыше 60 - 1 человек.
Таким образом, хотя преобладают молодые люди, более почтенные возрасты также представлены весьма широко, в 6 сюжетах задействованы женщины, что нельзя считать случайным. Безусловно утверждать, что «активисты» представлены прежде всего призывавшимися, также невозможно. При оценке возрастных показателей следует учитывать следующее. Так называемый средний возраст включает в себя крестьян, прошедших через 1905-1907гг., весьма бурные в губернии, в том числе активистов крестьянского движения. Это специально отмечалось в жандармском донесении (1915г.): «В настоящее время сельское население по своему направлению можно подразделить на три части: первая – старики, люди спокойные, в большинстве религиозные, по своим убеждениям – монархисты, вторые – люди среднего возраста, участники аграрного движения 1905 – 1906гг., хорошо еще помнящие противоправительственную пропаганду, которая в то время широко велась повсеместно, многие из них за участие в «Крестьянских Братствах» и «Союзах» отбыли тюремное заключение, откуда, под влиянием сидевших с ними одновременно интеллигентных партийных работников, вышли вполне распропагандированными и убежденными революционерами, таким образом эта часть крестьянства почти сплошь если не революционна, то во всяком случае безусловно оппозиционна, и, наконец, третья часть населения – молодежь, в большинстве просто развращенные, хулиганствующие люди, не признающие никаких авторитетов»[63]. Можно констатировать, что среди активно выступавших в погромных проявлениях действительно было немало лиц «среднего» возраста. Но весьма внушительно и число призывных. В этой связи значимо наблюдение В. Н. Кузнецова: средний возраст бежавших крестьян (самарская вотчина В. Г. Орлова, первая четверть 19 в.) составил 21 год, при огромном разбросе от 5 (!) до 44 лет в каждом отдельном случае. Таков же и средний возраст поволжских революционеров начала ХХ в. По интерпретации автора, в этом возрасте нарастает неудовлетворенность своим положением, что сочетается с определенным жизненным опытом и высокой уверенностью в своих силах. То есть причины побегов (и шире – всяких рисковых активных действий) лежали не вне человека, а внутри него[64]. Призывной возраст в 1914г. также составлял 21 год, и мы можем полагать, что это действительно возраст повышенного риска резких, силовых, бунтарских реакций на то, что представляется несправедливым, препятствует осуществления желаемого и т. п.
Статистически высчитывается и подтверждается официальными свидетельствами прямая зависимость между беспорядками в городах и уездах. То есть то, что произошло («получилось») в городе, крестьяне рассматривали как своего рода тест, допуск. Принципиально значим тот факт, что многие из выявленных беспорядков имели анклавный, кустовой характер. Например, в Царицынском уезде все они были взаимосвязаны и пространственно соседствовали. Официальная уступчивость в Каменном Броде Ольховской волости 19-го (пристав разрешил купить водки под давлением призываемых) привела к разгрому в Александровке следовавшими через нее запасными Ольховской волости в ночь на 20-е, в самой Ольховке 25 и 26 июля были серьезные покушения на разгром, 26-го же разграбили лавку в Солодче Александровской волости. Лысогорская волость (Аткарский уезд) также дала целый набор происшествий: торговавшая после запрета лавка в Бахметьевке вызвала бесчинства на ст. Лысые Горы и покушение на разгром в самой Бахметьевке при уничтожении вина, кроме того, кураж и вымогательство на хуторе Нибур. Последнее происшествие, очевидно, породило волну слухов о погромах землевладельцев. Крестьяне Широкого Уступа были замечены в зачинщиках в разгромах лавок в Аткарске; 26 июля в М. Дмитриевке Широкоуступской волости разгромлена казенка, на следующий день то же произошло и  волостном селе, причем зачинщиком оказался малодмитриевец, не успевший поживиться у себя дома. Можно отметить двойные разгромы в Ключах, на станции Ртищево, в Подкуйково. Торговля в соседних лавках спровоцировала разгром в Кожевиной, через несколько дней ратники забрали водку в соседней Аллеповке. Так же связаны разгромы в Вертуновке и Сосновке, причем инициирующим событием стал разгром трактира на ст.  Салтыковка проходящим эшелоном. В свою очередь, винный погром спровоцировал в Вертуновке покушение разгромить лавки торговцев.
И высокая зависимость деревни от развития событий в городе, и значительная роль удачного примера, и кустовой характер крестьянской самоорганизации могут быть названы характерными для крестьян в период массовых революционных действий и гражданской войны.
Очевиден факт, что опасения землевладельцев во время мобилизации не соответствовали масштабу антипомещичьих выступлений. Однако это не означает, что положение было безоблачным. Довольно дружный и массовый, насколько можно понять, своз хлеба с арендованных полей или покушения на таковой имели место в ряде уездов. Это легко понять, ибо роль аренды при прогрессирующем малоземелье постоянно возрастала, рыночные  же колебания арендных цен могли создавать для крестьян тупиковые ситуации[65]. Тем более что новый крупный землевладелец и арендодатель – Крестьянский поземельный банк – как правило, весьма жестко требовал платежи. Не приходится удивляться, что многие крестьяне постарались явочным порядком обеспечить за собой урожай перед уходом в армию. Также неудивительно, что немногочисленные происшествия с землевладельцами пали на северные уезды, традиционно бывшие центрами крупного помещичьего землевладения. Вместе с тем очевидно и резко антипомещичьих выступлений с явным социальным содержанием практически не было. Ситуация вокруг землеустройства оказалась заметно напряженнее. Это, в свою очередь, отражает общую тенденцию перераспределения социальной напряженности на отношения в самой крестьянской среде[66].
Конфликты в выделенцами всегда отличались ожесточением. Вот несколько примеров угроз отрубщикам из дел 1913 года: «Бога вашего убили (Столыпина - А.П.), также побьем и вас всех на хуторах»; «мы вас всех выделенцев передушим»; «житья вам выделенцам не дадим»; угрозы сделать «то же, что и Столыпину»; «придем, запрем тебя и сожгем»[67].
Вынужденное мирное сожительство с выделенцами при скрытом ожесточении было частично разрушено в дни мобилизации стремлением общинников остановить ненавистные процессы: затормозить землеустройство, разорить отруба, то есть окончательно решить скрытую тяжбу перед уходом в армию[68]. Серьезное напряжение между выделенцами и отрубщиками летом 1914г. и накануне существовало в значительно большем количестве сел, чем то, которое попало в наши перечни. Например, летом 1913г. угрозы выделенцам отмечались в Малиновке Сердобского уезда. В апреле 1914г. в этой волости утверждение землеустроительного проекта повлекло за собой прекращение сева, что также вызвало «недоразумение» между общинниками и отрубщиками[69]. В Салтыковке Байковской волости Сердобского уезда в начале лета 1913г. по крайней мере двое крестьян открыто угрожали отрубщикам[70]. Летом 1914 г. Салтыковка попала в «разгромный» список, привлекла внимание властей и вся Байковская волость. В марте 1914 г. произошли поджоги отрубщиков в Сокуре (Саратовский уезд) на почве земельной вражды[71]. В конце сентября 1914 г. в Новом Мачиме (Наскафтымовская волость) Кузнецкого уезда трое крестьян подстрекали к воспрепятствованию  в проведении землеустроительных работ. Эти трое замечались в соответствующей агитации с весны того же года[72]. В этих событиях выделяется Вольский уезд, в котором землеустройство началось незадолго до войны и подвигалось туго[73], хотя и успело принести реальные плоды. Можно полагать, что здесь обостреннее виделось противостояние. Очень выразительно соседствование в наиболее массовом Вязовском разгроме открытой атаки на отруба с объявлением мобилизации с поджогами в эти же дни - до и после «сражения». Конфликт в Медяниково продолжался и весной-летом 1915 г.[74] Важно, что наиболее открытый и жесткий всплеск был спровоцирован именно объявлением мобилизации – внешним событием. Однако погромный стереотип сработал открыто лишь в нескольких местах и далеко не вызвал поголовного избиения отрубщиков. Это позволяет предположить, что новый земельный порядок уже в значительной степени прижился в деревне. В то же время можно высказать предположение, что подъем и консолидация в городах блокировали проявления социальной напряженности в уездах. Напротив, беспорядки в городе провоцировали ее «озвучивание». Так, в Сердобском уезде можно было предполагать более жесткое противостояние отрубщиков и общинников, чем это случилось на самом деле. Видимо, беспорядки, несправедливость и попустительство властей, пример буйных соседей и другие подобные факторы актуализировали наиболее «горячие» из всех болевых точек. С другой стороны, при жестоких и глумливых нападениях на отрубщиков незаметно хоть какое-то их сопротивление. Это позволяет думать, что даже в случаях локальной «пробы сил» общинники (пусть даже «буйные хулиганы») всегда чувствовали себя увереннее и могли рассчитывать на поддержку односельчан. Нам кажется, что это наблюдение можно соотнести с наблюдением С.С. Маслова, касающимся крестьянского антибольшевистского повстанчества: «партизанские» отряды состояли из деревенских низов, в том числе, низов моральных; эта вольница представляла обширный материал, и если находился волевой вожак - возникал и отряд[75]. То есть деревня склонна защищать свои интересы не только без белых перчаток, но и прямо руками нелучших своих сочленов. В этом коренится фундаментальная слабость крестьянской борьбы: самая малопривлекательная власть, противостоя такой борьбе, получает кредит поддержки как государствообразующая сила.
Сельские администрация и полиция в беспорядках показали себя с неожиданной стороны. Нападением кошаровцев на отрубные участки руководил сельский староста, а его 18-летний сын был в числе активных погромщиков. Бесчинства на ст. Лысые Горы также возглавлял сельский староста. Инициатором расхищения вина в казенке в Озерках выступил волостной писарь. Узнав об уничтожении вина, он известил крестьян, «при этом ... объяснял крестьянам что-то из закона и уверял их, что за это им ничего не будет.» Кстати, незадолго до войны молодых буянов в Рыбушке также возглавлял 20-летний сельский писарь[76]. В сердобской Салтыковке крестьяне «отличаются своим бурным поведением», и после отказа урядника открыть лавку, призываемые вытребовали у сельского старосты 7р. на водку, а сиделец (сам призванный) отпустил 1/2 ведра водки. Весьма выразительно и бездействие сельских властей при погроме в Солодче. В Старом Чирчиме одного буяна хватило, чтобы старшина, три (!) старосты и десятские эскортировали его бесчинства. В Лесном Карамыше сама мысль об арестах повергла в панику и земского начальника, и сельские власти - боялись разгоряченной толпы. В Старой Жуковке караульщик отрубных участков решился только «наблюдать за толпой.» В Подкуйково, Тетеревятке, Владыкиной, Переезде нами зафиксировано выразительное бессилие сельских властей. В некоторых местах погромщики даже хвастались перед старостами и полицейскими урядниками своим поведением. Так или иначе, во всех случаях сельских беспорядков невозможно найти жесткого и решительного их пресечения со стороны сельских властей. Напротив, налицо если не откровенное потворство, то, по крайней мере, желание не заметить или формально «отправить» соответствующие обязанности.
Зафиксированное положение вещей станет в условиях гражданской войны общей практикой. Паралич сельских властей в прифронтовой полосе был явлением обычным. Обратимся к саратовскому материалу. Осенью 1919 г. в хлебной аткарской Елани крестьяне саботировали хлебосдачу. Привлеченные к сборам волсоветчики, исполкомовцы и сотенные к порученному делу отнеслись индифферентно и оказались бессильны[77]. В Хвалынском уезде в это же время в селах назначались квартальные (1 на двадцать дворов) в видах борьбы с дезертирством. Однако они «боятся своих односельчан дезертиров и очень часто не отвечают намеченной цели»[78]. В воспоминаниях красного активиста говорится, что как члены сельсоветов, так и «двадцатники» благополучно «спаивались» дезертирами и борьбы не вели[79]. В январе 1920г. в частном письме сообщалось: «Стоит отряд солдат, взамен десятников, и гоняет подводы.»[80] То есть силами самих десятников наряды выполнять не получалось, несвойственные функции исполняли красноармейцы. В сводки ВЧК за ноябрь 1919г. попало положение в Казанской губернии: «В районах восстания милиция состоит из местных крестьян, почему находится в полном бездействии. Среди служащих милиции замечается пьянство и взяточничество»[81]. При таком положении вещей роль сельских администраторов стали выполнять классовые – ячейки, комбеды, отряды самообороны – или внешние по отношению к деревне силы, что усугубляло раскол и повышало уровень жестокости во внутридеревенских взаимоотношениях.
 
2.3. Из крестьян в солдаты: сравнительный очерк
2.3.1.1904-1905гг.: мобилизация, демобилизация, революция
Русско-Японская война не вызвала всеобщей мобилизации, проводились частные мобилизации в ряде округов, включая Казанский. Кроме того, были, естественно, военные перевозки, в том числе провоз призванных. По соображениям А. С. Лукомского, мобилизации в период Русско-Японской войны были крайне непродуманными. Ради усиления двухбатальонных полков Сибирских стрелковых дивизий каждой пехотной дивизии, дислоцированной в Европейской части страны, предписывалось сформировать батальон по штатам военного времени; кроме того, на Дальний Восток посылались две сборные пехотные и одна кавалерийская бригады.
Вместо сосредоточения достаточных сил вне зоны непосредственных боевых действий, командование бросало на фронт прибывающие из Европейской части войска пачками, а Военное министерство и Главный штаб стали «совершенно сумбурно» производить частные мобилизации и мобилизовать постепенно войска. «В результате на Дальний Восток посылались войска не сплоченные, не сбитые, которые в значительной степени дезорганизовывались и разбалтывались в период длительного передвижения по железным дорогам. На месте же эти несплоченные части пачками бросались вперед.
Следствием непродуманных мобилизаций было полное разрушение всех мобилизационных соображений в Европейской России, а если к этому добавить, что армии Дальнего Востока жили главным образом за счет неприкосновенных запасов мирного времени.., легко понять, какой хаос получился в Европейской России.» Когда, после Мукдена, в Манчжурии сосредоточилось достаточное количество войск, корпуса в Европе и на Кавказе «были совершенно обобраны, неприкосновенные запасы армии иссякли. Даже в корпусах, которых не коснулась мобилизация, (А. С. Лукомский говорит об 11-м и 12-м армейских Киевского ВО) «все было дезорганизовано, все части и окружные интендантские и артиллерийские склады были буквально обобраны.» Общая дезорганизация армия была столь сильной, что имела внешнеполитические следствия: с Германией пришлось заключить очевидно не выгодный торговый договор[82]. Подобные оценки были единодушны. Сухомлинов в докладной записке Императору сообщал: «Мобилизация показала, какое растлевающее влияние имеют дальние перевозки запасных недостаточно прочно организованными командами, с начальствующими лицами из запаса же.» Опыт войны показал, что «пополнение, прибывающее в части издалека экстерриториальным порядком, в дороге разлагается и распыляется.»[83]
Был и еще один важный аспект: в начале войны, при укомплектовании запасными, части пополнили главным образом старшими сроками, 39-43-летними солдатами. Это произошло потому, что воинские начальники имели распоряжение отправлять по назначению первых явившихся. Таковыми чаще оказывались старшие возраста, а «гулявшая» молодежь являлась через несколько дней, когда необходимые наряды уже оказывались закрыты. 40000 «охотников», то есть солдат-добровольцев из всех полков русской армии, прибыли в действующие части только в мае 1905 г., когда активные операции кончились. Использовать этот потенциал в последующих, обещавших успех, операциях не решились[84].
Рассмотрим течение проводимых в ходе войны частных мобилизаций на территории Саратовской губернии.
Возможность разнообразных беспорядков, в принципе, предусматривалась. В местностях, находящихся на положении усиленной или чрезвычайной охраны, всегда должны были быть в готовности команды для содействия гражданским властям. Тем более что условия войны формировали почву для особых слухов и толкований. Так, в апреле 1904 г. в Царицыне состоялась драка флотских и местных хулиганов. Газетное сообщение об этом вызвало паломничество любопытных. 3 ноября 1904 г., в преддверии очередной мобилизации, губернатор предписывал Балашовскому, Петровскому, Царицынскому исправникам и Царицынскому полицеймейстеру ввиду возможности попыток неблагонадежных лиц воспользоваться мобилизацией, чтобы, воздействуя на запасных, вызвать беспорядки, приложить все усилия, дабы посторонние элементы не могли проникнуть в среду призываемых. «С другой стороны, надлежит принять меры, чтобы запасные воинские чины не могли в обращении с ними администрацией и в их содержании найти повода к каким-либо нарушениям порядка».
В ноябре 1904г. департамент полиции МВД издал циркуляр, согласно которому (по желанию императора), при предстоящей в ноябре 7-й частной мобилизации, лица Свиты должны были командироваться за 10 дней до первого дня мобилизации и не на 1 сборный пункт, как до того, а на определенный район, охватывающий несколько сборных пунктов. Это позволяло свитским проверять и ход подготовки к приему, и меры по улучшению условий следования команд в поездах. Эти командированные лица должны были оставаться на местах и несколько дней по окончании мобилизации. Для оперативности их сношений с Петербургом им предоставлялся шифр департамента полиции и шифр для сношений губернаторов с начальниками полиции.
Ряд частных мобилизаций по Саратовской губернии пали на Балашовский уезд. Балашовский исправник 8 июня 1904 г. сообщал об отправке вечером 7-го последней большой партии запасных и лошадей в Саратов. За время пребывания в Балашове запасные вели себя спокойно; пьяных почти не было благодаря закрытию винных лавок. Во время посадок на вокзале каждую партию провожал хор военной музыки, играющий в местном общественном собрании. На проводы являлась масса посторонних и родственников, но порядок ни разу не был нарушен. «Настроение призванных было бодрое и веселое.» Первая партия в 730 человек, отправленная в Тамбов утром 5 июня, произвела беспорядки в буфете на ст. Романовка; был разбит ящик с пивом и несколько бутылок унесено в вагоны. Эта партия «почему-то» следовала без офицера. На ст. Сампур эта же партия разбила станционный буфет и избила начальника станции, так что в Тамбове для встречи высылались две роты с оружием.
Еще до мобилизации по Балашову начали циркулировать слухи о желании запасных разгромить дома некоторых богатых купцов, чьи дети перед объявлением мобилизации уехали из Балашова, дабы ее избежать. Действительно, запасные Безбородов (брат городского головы), Алифанов и Глазов 15 мая заявили в полицейском управлении о выезде: первый – в Ялту, остальные – в Пятигорск. Полицейское управление послало отрезки воинскому начальнику, не считая возможным их задерживать, и сняло с учета по уезду. Надобности в отъезде никто из них не имел. При объявлении мобилизации вышеупомянутые угрозы приобрели «более острый характер»; в результате к исправнику явился Алифанов-отец и сообщил о посылке сыну телеграммы о возвращении. Исправник одобрил такой поступок, затем телеграммы послали и старшие Безбородов с Глазовым. Такое развитие событий успокоило остальных призываемых, и угрозы не были приведены в исполнение.
5 июня исправник получил от воинского начальника письмо некоего «Химикуса» (служил в банке в Балашове, на момент написания проживал в Тамбове) на имя командующего войсками КазВО. В нем он доводил до сведения командующего о неблаговидном поступке богатых запасных. Командование местной бригады потребовало объяснений от воинского начальника. Исправник еще раз объяснял: уехавшие исполнили все формальности, вызваны назад; Безбородов и купеческий сын из Турков Макаров 6-го утром прибыли. По городу ходили слухи, что кто-то из Управления воинского начальника или из полиции за взятку подсказал выехавшим этот способ уклонения.
Очередная частная мобилизация декабря 1904 г. в Балашовском уезде вызвала неординарную реакцию городских властей. Городской голова Безбородов, получив сведения о предстоящей мобилизации, собирался предложить председателю земской управы возбудить на экстренном собрании ходатайство об изменении плана мобилизации и освобождении от нее Балашовского уезда, так как призыв тяжко отзовется на экономическом положении и неминуемо вызовет беспорядки. В губернии были уезды, где еще не проводилось мобилизаций, а Балашов к этому моменту ожидала пятая. Безбородов хотел провести в Думе это же ходатайство еще 22 ноября 1904 г., но исправник убедил его в полной бесполезности подобных усилий (24-го ноября Безбородов и предводитель дворянства Унковский отправили соответствующую телеграмму губернатору). Горожане возмущались уклонением в третий раз брата Безбородова Антона, который снова выехал.
Сведений о готовящихся беспорядках исправник не имел, но допускал их возможность по следующим причинам: 1)пятый за восемь месяцев призыв; 2)семьи призванных не всегда и не везде обеспечиваются, много жалоб; 3)Безбородов и другие купеческие отпрыски уклоняются от призыва; 4)беспорядки в других городах могут найти отклик.
Исправник полагал, что при возникновении беспорядков на полицию рассчитывать нельзя, воинские же части отсутствовали. Исправник надеялся, как и в прошлые разы, силой убеждения  и устранением поводов к беспорядкам (размещение, продовольствие) поддержать порядок. Но так как предводитель и городской голова доложили о вероятности беспорядков, исправник не решился взять на себя ответственность и ходатайствовал о присылке 2 рот.
Губернатор ответил, что войска вряд ли удастся командировать и рекомендовал ко дню сосредоточения запасных стянуть в город уездную стражу. Людей не хватало и у военных: 5 декабря начальник Саратовского гарнизона уведомлял губернатора, что, ввиду большого расхода офицеров и солдат для сопровождения запасных и новобранцев, можно выделить только три роты в качестве дежурной части для содействия гражданским властям.
Однако все опасения оказались неосновательными. 14 декабря Балашовские исправник и городской голова сообщали о благополучном окончании мобилизации, вечером должны были отправиться последние призванные, и просили отозвать присланные роты.
19 декабря на ст. Байка 180 следовавших через станцию нижних чинов разгромили буфет. В конторе с бранью требовали указать начальника станции. Под их напором дежурный по станции и служащие ушли из конторы. Нижние чины пытались сломать телеграфный аппарат. Однако явился сопровождающий унтер-офицер и «уговорил» солдат покинуть контору. Они вышли, но расколотили окна и фонари.
Вообще, очередной призыв в Балашовском уезде 8 – 14 декабря был отмечен следующими происшествиями: 9-го два пьяных запасных оскорбили пристава, который их одергивал; 11-го трое призываемых разбили казенку в Самойловке; 13-го в Балашове в чайной забуянил пьяный запасной. В целом настроение, несмотря на то, что никому из многосемейных не дали льгот, не оставляло желать ничего лучшего. К исправнику и полиции относились с полным доверием и послушанием. Винные лавки и трактиры, кроме ближайших к сборному пункту, были все время открыты; пьяных было много, но нарушения – только вышеописанные. Присланные две роты не выходили из своих помещений. Наряд стражи из уезда был в 10 человек – из ближайших селений.
 Частные мобилизации происходили и в Сердобском уезде. Сердобский исправник рапортовал 18 августа: призванные 6 августа запасные пехоты, за неимением казарм, проживают в городе по частным квартирам небольшими группами. Незанятые и безнадзорные, они в первое время большими партиями шатались по улицам и базарной площади, притом в пьяном виде, нарушая общественную тишину криком, бранью, пением песен, иногда нецензурных, игрой на гармонике; позволяли себе останавливать прохожих требованиями дать на водку, некоторые с этой целью ходили даже по домам. Были зарегистрированы случаи нерасплаты за купленный хлеб и другие продукты. При помощи командированной в город уездной стражи (15 человек) удалось, до известной степени, добиться прекращения нарушений порядка и тишины. Случаи же самовольства призванных и требования от приказчиков винных лавок отпуска им водки в неуказанное время, а равно и требования от обывателей на водку регистрировались ежедневно, и вообще хулиганство еще не прекратилось. Население, в особенности торговцы, начали высказывать недовольство по поводу причиняемых беспокойств. В то же время ослушаний призванными полиции почти не было. 17 августа воинский начальник сообщил исправнику, что разрешил призванным петь песни и играть около своих квартир и при прогулках в строю до 21 часа. Исправник не согласился, указав, что воинский начальник не уполномочен отдавать таких распоряжений. Возникла ведомственная распря, причем сам исправник опасался, что «несогласия в распоряжениях моих и воинского начальника могут вызвать нежелательные последствия.» К тому же отправка запасных предполагалась не ранее 1 сентября. Препирательства между военными и гражданскими властями по этому поводу продолжались и осенью.
13 сентября Сердобский исправник докладывал о событиях более бурных. 9-го в 19-00 начальник ст. Ртищево получил телеграмму о буйном поведении едущих нижних чинов, – они грабили, разбивали на станциях буфеты, а в селах лавки и казенки. В Ртищево этот поезд должен был прибыть в 19-30. Пристав сообщил неприятную новость торговцам, и они закрылись. Как только поезд подошел, запасные отправились в город и на базар. Был разбит и разграблен ларь и два полка, растащен бунт арбузов. Многие спрашивали, где казенка, но ввиду короткой стоянки (45 минут) и отдаленности лавки до нее не добрались. Ртищевскую полицию оскорбляли, гнались за стражниками, угрожая убить. При этом лишь немногие из запасных были пьяны, все похождения совершались при полном спокойствии и разных остротах; говорили, в частности, - мы – что, вот за нами едут! Всего пострадало 4 торговца на 25, 280, 150 и 155р. соответственно.
Эти запасные следовали из Екатеринославской губернии, состояли в основном из мастеровых заводов и шахт; исправник отмечал среди них большой процент евреев. Начальник эшелона даже не выходил в Ртищево, сказав, что поделать ничего не может. На дневке в Пензе эти чины произвели бунт: был избит полицеймейстер и другие чины полиции. 11-го исправник прибыл в Ртищево. В этот день ожидались еще два эшелона с мастеровыми Екатеринославской губернии на 1200 и 750 человек. Все они должны были обедать на Ртищевском продпункте. Жители, железнодорожные служащие и торговцы пребывали «в паническом страхе». Железнодорожные жандармы распорядились закрыть винную лавку. Исправник предпринял следующие меры: полицейской страже приказал не показываться, а являться только по свистку, винную лавку предложил открыть. Торговцы сами все закрыли, остались только съестные лавки. Около 14-00 подошел эшелон, и запасные отправились за покупками. Пристав сам проводил желающих до винной лавки, где все дожидались очереди. При покупке съестного и в целом поведение было безукоризненным. Около 17-00 эшелон ушел и через считанные минуты прибыл второй. В нем были пьяные, но при покупках расплачивались и вели себя прилично. Рядом стоял пассажирский поезд; некоторые из призванных просили пассажиров дать на водку, нецензурно выражались, около 10 человек разновременно подходили к буфетчику с традиционной просьбой дать водки. Около 70 запасных самовольно сели  в пассажирский поезд и с ним двинулись в Пензу. Поезда с такими же Екатеринославскими мастеровыми ожидались еще 15, 19 и 23 сентября.
«Я пришел к глубокому убеждению, что охранение порядка в поселке во время прихода воинских поездов усиленною полицейскою стражею не только не принесет желаемой пользы, но наоборот, может вызвать даже беспорядок, так как призванные мастеровые настроены против стражи злобно, для поддержания же там порядка в указанное время необходима военная команда», - резюмировал исправник.
13 сентября урядник 29 участка узнал, что на ст. Колышлей следующие по железной дороге запасные собираются разгромить закрытую казенку. Урядник въехал в толпу и уговаривал разойтись. У него требовали открыть лавку, а после отказа пытались стащить с лошади, кидали камни. Урядник выстрелил вверх и выехал из толпы, за ним гнались. У шести местных торговцев растащили хлеб, яблоки и т. п. Поезд стоял 35 минут; запасные принадлежали к мастеровым рижских фабрик – в основном поляки, евреи и малороссы. Именно поляки и евреи, главным образом, были замечены в буйстве. Сердобский исправник предложил приставам доносить о подобных происшествиях немедленно, в тот же день, с нарочным. Громкие происшествия вызвали и реакцию губернатора. 17 сентября Саратовский губернатор П. А. Столыпин направил телеграмму начальнику Главного Штаба: «9 сентября при остановке Ртищеве поезда с воинскими чинами последние произвели буйство разграбили товар торговцев Ртищевском поселке. 19 и 29 сентября через Ртищево проследуют новые воинские поезда. Полиция не в состоянии охранить мирных жителей порядок. Прошу распоряжений. Шифр сношений Начальников военных округов.»
При следующей мобилизации, 5 ноября в 13-00 на ст. Колышлей нижние чины 124-го запасного батальона требовали открыть винную лавку и начали ее разбирать. Начальник эшелона приказал отпереть, в его присутствии водку разбирали за деньги, однако и денег недосчитались, и 2 литра варенья пропало.
6 ноября на ст. Ртищево около 21-00, во время стоянки воинского поезда, чинами Киевского округа было разгромлено несколько ларей, унесено съестное на 160р. «Ни драки, ни особого шума не было.»
На ст. Репьевка воинский поезд разбивал стекла сигнальных фонарей, было покушение разбить буфет.
6 ноября энергичный губернатор направляет в Самару телеграмму, уже с конкретными предложениями: «Самара. Полковнику Яниковскому. Нахожу настоятельно необходимым выставлять военные охраны станциях следования запасных, отправление последних меньшими эшелонами. Таком случае излишне переносить винные лавки отсутствие коих вызывает корчемство, лавки имеют долгосрочные контракты, временные перевод новые помещения отдаленных местностей трудно осуществим. Губернатор Столыпин.»
Общая сводка происшествий за ноябрьскую мобилизацию дана в отношении губернатора в МВД 15 ноября. 8 ноября на разъезде №42 и ст. Канаевка похищено 7 ламп, табурет, масло из буфета. На ст. Ключики запасные бросили шпалы под поезд, и один вагон сошел с рельсов. На ст. Прасковьино расхищено пиво, на ст. Новоспасское -–около сотни досок и 3 лампы. На ст. Коптевка запасные прогнали стрелочника и сторожа, разрезали мешок и украли 4 головы сахара. На ст. Сызрань было вскрыто 4 вагона. На разъезде №49 разъединены стяжные приборы, 10 ноября на ст. Канадей похищена корзина.
В Царицыне подводили итоги декабрьского 1904 г. призыва. Мобилизация в городе прошла в порядке и спокойно, последняя партия отбыла из Царицына 17 декабря. Отмечались единичные случаи назойливости по выпрашиванию денег у обывателей и в магазинах, да и то в большинстве «пролетариат» под видом запасных. Обыватели радушно приняли запасных на постой, многие кормили за свой счет. Два-три домохозяина противились, их заставили выполнить квартирную повинность «при содействии полиции». Работали два питательных пункта, походные кухни не потребовались. Мелкие недочеты были, но недоразумений не вызывали. Городская управа даже с излишком отпустила чай и сахар. «Общее впечатление от мобилизации можно выразить таким образом, что будто бы был непрерывный недельный праздник, в который разгул бывает в большем против обычного времени размере.»[85]
Русско-Японская война и вообще бытие русской армии в эти годы оказались неразрывно связаны с попытками революционных выступлений. В 1905 – 1906гг. в Саратовской губернии аграрное движение было весьма мощным, в разы сильнее общероссийских показателей. Подавляющее большинство выступлений пало, вполне естественно, на крупнопомещичий район – Балашовский, Сердобский, Аткарский, Петровский и Саратовский уезды; в остальных уездах, населенных колонистами и бывшими государственными крестьянами, движение было несравнимо слабее. И именно на эти пять уездов пришлось более 90% призванных в Русско-Японскую войну[86]. То есть никакой заботы о сохранении социальной прочности на местах проявлено не было. Неудачная же война и из рук вон плохо проведенная демобилизация могли только усилить размах беспорядков при возвращении запасных по домам, к прежним проблемам и в выступавшую сплоченным фронтом общину.
Балашовский предводитель дворянства А. Сумароков, рассуждая о причинах беспорядков при мобилизации 1914 г., вспоминал 1904-1905  гг. Тогда, по его словам, пьяные запасные выбегали из вагонов, поджигали гумна, били окна, громили буфеты, врывались в женские бани, насиловали мывшихся и требовали суда над собой. Их с трудом усаживали обратно и отправляли дальше. Разумеется, они оставались безнаказанными. Далее Сумароков переходил к беспорядкам революционных лет. «Все аграрные дела, слушавшиеся в Балашове с 1906 по 1910 в особом присутствии Окружного суда, я знаю, выезжал на такие дела в Аткарск и Саратов. Эти суды рождали в сознании населения только уверенность в полной безнаказанности: следователи «виртуозно» «отшивали» дела на дополнительное дознание, возбуждались пререкания, или дела просто комкали. Обвинительного приговора удостаивалась половина обвиняемых, несмотря на поличное и даже иногда сознание. Суд изменял квалификацию преступления, и сами осужденные заявляли, что наказаны они «для прилики». По оценке автора, «на скамью подсудимых садилась едва десятая часть грабителей.»[87] Как мы видели, судебная практика по беспорядкам 1914 года была очень похожей.
 Анализируя факты и мотивы участия военнослужащих в разнообразных беспорядках 1905-1907 гг., современный автор приходит к выводу, что множество военных бунтов нельзя относить к революционным выступлениям по их мотивам, хотя статистика внушительна: сотни открытых (хотя в большинстве невооруженных) выступлений. Застрельщиками военных бунтов выступили матросы, на флоте произошел ряд серьезных восстаний. Традиционным объяснением этому служил факт наличия среди матросов большого процента рабочих. Однако были и иные значимые факторы. На Дальний Восток убыло много лучших офицеров, в оставшихся флотских экипажах двумя-тремя ротами командовал один офицер, часто «чужак» из сухопутных войск или механик. Команды собирались только на сезон плавания, в зимний период обучение по специальностям происходило раздельно, так что даже боцманы не знали подчиненных. Солдаты получали крайне маленькое жалованье и содержались весьма по-спартански; им приходилось тратиться самим даже на предметы обмундирования. При этом солдатам приходилось, например, выслушивать издевки арестованных матросов, которые под замком получали лучшее содержание, чем окарауливавшие их солдаты.  В таких условиях, когда в стране разгоралась революция, и власти, в том числе военные, нередко проявляли растерянность, произошли сотни бунтов с той или иной окраской. Как правило, выставлялись требования улучшить солдатский быт, питание, увеличить жалованье. Последовавшие улучшения не были радикальными и вводились медленно, однако волна бунтов довольно быстро спала – к осени 1906г. Это можно связать с демобилизацией, ибо именно запасные нижние чины выступали нарушителями дисциплины и инициаторами разного рода выступлений. Демобилизация, таким образом, выступала предпосылкой для успокоения армии. Подтверждением описанной интерпретации служит то, что бунтующие солдаты часто дистанцировались от крестьянских и рабочих выступлений; только что бунтовавший полк мог через считанные дни по собственной инициативе наброситься на подошедшую к казармам рабочую демонстрацию (2-й Ростовский гренадерский)[88].
 Нельзя не согласиться с А. С. Лукомским: «Революция 1905г. дала страшный показательный урок русскому правительству и командному персоналу русской армии. Казалось, что он должен был бы запомниться, но, к несчастью для России, все его забыли очень и очень скоро»[89].
По поводу усмирения различных беспорядков среди гражданских чинов, да и офицеров не существовало единомыслия. Многие считали, что в толпу преступно стрелять, и задача войск – «напугать», используя холостые залпы. Известный военный деятель и новатор М. И. Драгомиров остро выступал против этого. Он считал, что войска необходимо привлекать только в самых крайних случаях, но если такое привлечение состоялось, вся власть переходит к военному начальнику, и никакой стрельбы поверх голов быть не может. Должно быть предупреждение и, если оно не подействовало, залп на поражение. «Всякие же «холостые» залпы, стрельба поверх голов и излишние разговоры – будут всегда вести к «братанию войск с толпой», развалу дисциплины в войсках, недоверью толпы, что в нее посмеют стрелять и, как следствие всего этого, излишние жертвы и возможное торжество революционного движения»[90]. Действительно, участие в подавлении беспорядков стало значительной проблемой для армии. Войска часто вызывались по незначительным поводам, гражданские (полицейские) чины принимались командовать армейскими подразделениями[91]. Причем все эти проблемы показало уже 9 января, первый же день революции. Одной из причин стрельбы и немалых потерь манифестантов можно считать неразграниченность полномочий военных и гражданских властей. Этот же злополучный день обнаружил и тот факт, что действующие правила о порядке вызова войск для содействия гражданским властям неполны и нуждаются в дополнении. Новый приказ был утвержден 7 февраля 1906 г. Согласно ему, оружие применялось после троекратного предупреждения сигналом на трубе или барабане против толпы, препятствующей движению войск, против толпы, оскорбляющей войска словами, и без предупреждения – против толпы, нападающей на войска[92]. Как видим, содержание нового приказа более клонилось к пониманию ситуации генералом Драгомировым, но новое установление очевидно запоздало к основным столкновениям первой революции.
Канун 9 января показал и еще одно традиционно больное место администрации – реальный контакт с людьми и распространение информации. Официально развешанные объявления с запрещением собираться толпами никого не впечатлили, их просто не заметили[93]; очевидно, в тех обстоятельствах требовались другие, более яркие, шаги, но их никто не изобрел и не предпринял. Мы уже отмечали точно такую же ситуацию в преддверии кровопролития в Царицыне.
Вообще, в событиях 9 января интересна и далеко не прояснена окончательно политическая сторона. Возможный двойной заговор с использованием провокации (со стороны революционеров-нелегалов и придворной группировки) являет собой «печальный детектив», который во многом повторится в 1916 – 1917 гг.[94] Нас в данном случае интересует само противостояние масс людей: манифестантов и войск, выведенных на улицы.
П. Алмазов удивлялся халатности полиции: на окраинах стояли воинские кордоны, в то же время движение по Невскому и улицам, ведущим к дворцу, оставалось совершенно свободным. «Благодаря этому произошло то, что напиравшую со всех сторон толпу пришлось разгонять с Дворцовой площади залпами.»  В результате были десятки убитых, между тем на площади было много просто любопытных, пришедших посмотреть «крестный ход». «Люди, находившиеся в ближайших к войскам рядах, держали себя вполне спокойно, и многие из них были искренно удивлены, когда подошедшие к толпе офицеры, уговаривая народ «расходиться», прибавляли: «Будут стрелять.» «За что же стрелять? – отвечали им и думали, что это «просто так», несерьезно.» То есть опять-таки реально донести информацию, жизненно важную, до собравшихся не удавалось. После залпов на окраинах было тихо, а на Невском и вообще в центре города до позднего вечера продолжались буйства, разбивали фонари, зажгли киоски[95]. Действительно, на Дворцовой площади первой стреляла рота преображенцев, оттиснутая толпой к самому дворцу. Толпа напирала, солдат оскорбляли, свободного пространства не оставалось. В ответ прозвучали залпы[96]. Эта ситуация в подробностях напоминает Царицынские события 1914 г.
Таким образом, бюрократический подход как к мобилизации, так и к подавлению беспорядков спровоцировал бунты в первом случае и вызвал лишние жертвы во втором.
Даже при частных мобилизациях массивы собранных и отправляемых запасных были трудноконтролируемы. Этнические чужаки и некрестьяне вели себя разнузданнее местных крестьян. Последние были в целом бодро настроены, и их проступки свелись к, в общем-то, незначительным происшествиям.
2.3.2. Петроград, 1917г.: гарнизон в перевороте
 В. П. Булдаков полагает, что «в любом случае дезертирство и в 1917 г. не приобрело ни осознанного антивоенного или пацифистского характера, ни явственного отпечатка трусости. Люди стремились к «воле» – пусть ценой неизбежного наказания.» И это при том, что автор склонен верить явно недостоверным данным об 1 – 2 миллионах дезертиров к началу 1917 г.[97] «Чрезвычайно плохо, однако, обстояло дело с пополнением: запасные батальоны были непомерно раздуты (до нескольких тыс. человек), для обучения не хватало офицеров, не говоря уже о духовных пастырях Войне, целей которой солдатам никто вразумительно объяснить не мог, не видно было конца. Это усиливало напряженность в армейской среде, чреватое бунтом. При определенных условиях он мог приобрести гигантские масштабы и невиданную разрушительную силу»[98]. Каковы же эти условия?
Г. Катков, автор классического труда о Февральской революции, так характеризовал столичный гарнизон начала 1917г. «Солдат служил в среднем от шести до восьми недель. Постоянным пунктом раздражения был вопрос об отпусках. Безделье и скука переполненных казарм заставляли солдат проситься в город, тогда как офицеры были главным образом озабочены тем, чтобы держать их в казармах, так как за ними было трудно уследить в мутной воде петроградской жизни. Численность некоторых рот достигала полутора тысяч человек; там были молодые рекруты – совсем мальчики, еще не принесшие присягу знамени и государю, были и побывавшие на фронте солдаты, которые провели много времени в госпиталях вследствие ранений или по болезни; этим все приелось, а отсутствие дисциплины в госпиталях развратило. Среди них было много петроградских интеллигентов, которые в качестве солдат работали на артиллерийских заводах, и через них в солдатскую среду проникала какая-то часть подпольной пропаганды»[99].
Генерал Ю. Данилов так охарактеризовал запасные части столичного гарнизона: переполненные сверх меры призванными, проводившими время по большей части в праздности. На этом фоне – обещания агитаторов в случае победы не выводить их на фронт[100]. 
В Кобылин пишет, что в 1916г. в запасных батальонах сосредоточились, главным образом, солдаты старых сроков службы, семейные, потерявшие понятие о воинской дисциплине. При этом малочисленное офицерство этих частей – нередко радикально и даже революционно настроенные люди, также призванные из запаса. Как раз они и увлекли в критический момент солдат на сторону революции[101].
Запасные батальоны Гвардии, роль которых в февральских событиях оказалась столь значительна, были созданы в самом начале войны. Сначала их было 13, затем 17 (свой батальон у полка) примерно по 1000 человек. Они были объединены в Бригаду, подчиненную командованию Петроградского ВО. Накануне революции в запасных батальонах часть солдат была представлена новобранцами, часть – вернувшимися после госпиталей, с невысоким боевым духом. Большинство офицеров – прапорщики запаса, выпускники школ прапорщиков и ускоренных курсов училищ. Только командиры батальонов, рот и команд были фронтовыми офицерами из находившихся в столице по ранению, но они часто менялись. Снабжались батальоны относительно скудно, дисциплина слабела, несмотря на муштру и наказания[102].
Полковник Ф. Кирхгоф накануне революции так оценил виденный им запасный батальон Лейб-Гвардии Измайловского полка: громадной численности, состоящий в основном из ратников, скученно расположенный (двухярусные нары). Ротами командовали только что выпущенные прапорщики. Солдаты были распущены и не желали на фронт. Офицеры «признавали себя бессильными достичь положительного результата в деле воспитания и обучения солдат»[103].
Петроградские офицеры в большинстве плохо знали своих солдат, их формальный авторитет не поддерживался личными усилиями и личным контактом[104].
Принципиально значим тот факт, что положение в столичном гарнизоне кануна революции не отличалось радикально от положения в начале войны. Невеселыми были впечатления от запасных гвардейских частей молодого выпускника Александровского юнкерского училища, прибывшего в конце 1914г. для прохождения службы во 2-й гвардейский стрелковый запасный батальон. Старых офицеров полка (лейб-гвардии 2-го стрелкового Царскосельского) в батальоне не было. « Народу в казармах тьма, спали на нарах в четыре яруса; в двух ротах, расположенных в крепости (Петропавловской – А. П.), было более 5000 стрелков, что крайне затрудняло ведение занятий из-за слишком малой площади крепости на такое количество людей. Резкий контраст представляли из себя немногочисленные старые стрелки, поступавшие в баталион по выздоровлении от ран, в сравнении с теми, которых мне приходилось обучать. Первые – молодые, рослые, хорошо подтянутые и дисциплинированные, вторые – какие-то 40-45-летние малорослые мужички, обросшие реденькими бородками и в большинстве случаев даже неграмотные. Все это были ратники 2-го разряда, присланные гуртом от Новгородского уездного воинского начальника»[105].
Интересно, что уже в 1915 г. писались рапорты о необходимости вывести часть батальонов из города ввиду угрозы бунта, а накануне революции Император прямо повелел сделать это[106].
Колоссальный гарнизон был, разумеется, в основном крестьянского происхождения, даже с учетом наличия призванных столичных рабочих и интеллигентов.
Рядом с таким «проблемным» скопищем вооруженных людей накануне Февраля «политическая элита демонстрировала готовность к каким-либо «катаклизмам», сопутствующим тяжелому экономическому, хозяйственному кризису и военным неудачам. Истоки же революции и реальную степень ее «созревания» политики представляли недостаточно адекватно Особо показательна недооценка угрозы, исходящей со стороны расположенных в столице «запасных» воинских частей, которые в силу ряда социально-психологических обстоятельств, вызванных в первую очередь бытовыми проблемами, оказались наиболее «подготовлены» к революционному взрыву». Цитируемый нами автор считает даже возможным говорить о том, что перерастание городских беспорядков в вооруженное выступление с солдатским участием стало «глубоким психологическим потрясением, «шоком» для всего политического спектра, что имело долгодействующие последствия[107]. Действительно, такое положение было характерно не только для либеральной и оппозиционной общественности: кружок правых А.А. Римского-Корсакова в ноябре 1916г. обсуждал планы довооружения запасных гвардейских батальонов для борьбы с возможными революционными выступлениями[108](!).
Между Петроградскими городскими властями, которых поддерживали Союз городов и Прогрессивный блок, и правительством шла распря по поводу контроля над продовольственным снабжением. Протопопов хотел взять на себя и эту ответственность, не имея на то ресурсов, «что вызвало новые нападки на него в печати и в Петроградской городской думе и создало общую атмосферу продовольственного кризиса. Кроме того, слухи о введении хлебных норм больно ударили по народному воображению» Вот два фактора, помимо распри, которые могли реально обусловить недостаток хлеба в булочных и волнения в хлебных очередях. Во-первых, говорили, что некоторые булочники часть муки отправляют в провинцию для продажи на черном рынке. Слух о злоупотреблениях заставил генерала Хабалова ввести строгий надзор за булочными. Во-вторых, нельзя пренебрегать возможностью сознательного саботажа со стороны пекарей. Петроградские пекари были объединены в сильную большевистскую фракцию. Во время рабочих волнений зимы 1915-1916 гг. пекари играли значительную роль в стачечном движении, имели опыт затяжек в выпечке хлеба[109].
Для борьбы с массовыми беспорядками полиции в Петрограде было явно мало, она не успевала за моментально собиравшимися и рассеивавшимися толпами.
Приказов стрелять войска не имели, предполагалось, что толпы будут разгонять казаки своими нагайками. Слабым местом «предположения» было отсутствие нагаек у строевых казачьих полков; пришлось отдавать приказ о денежной выдаче казакам для сооружения нагайки!
Выведенные на улицы солдаты имели возможность  беседовать с вполне мирной толпой. Жалобы на нехватки нельзя признать очень обоснованными, однако толпа скандировала: «Хлеба!», и первые три дня именно этот лозунг был на знаменах. Важно, что это требование очень действовало на войска, в отличие от «Долой войну, долой самодержавие!»; войска отказывались стрелять в толпу, которая «только хлеба просит.» У воинских частей не только не было четких приказов на применение оружия, но и просто было крайне мало боеприпасов, и их обеспечением на случай уличных боев никто не озаботился.
Обе стороны не стремились применять оружие, однако и стрельба была, и жертвы росли день ото дня. Это отчасти объяснялось взаимной подозрительностью и ее же питало.
Знаменитый инцидент с участием казаков, приведший к убийству полицейского пристава Крылова, интересен тем, что казаки были сектантами, и пользовались консультациями Бонч-Бруевича на случай необходимости участвовать в подавлениях.
Три дня неопределенного стояния воинских частей на улицах, разговоров с толпой при неуверенности командиров привели к тому, что применение оружия по этой же толпе 26-го произвело на солдат самое тягостное впечатление. В этот же день состоялось, видимо, спонтанное, выступление одной павловской роты в защиту демонстрантов. Инцидент удалось быстро локализовать, подавленные солдаты выдали зачинщиков, однако уроком для офицеров гарнизона этот случай опять-таки не послужил. В первые три дня применение частей было необдуманным: они часами простаивали в назначенных пунктах, не имея четких указаний на случай беспорядков. Это угнетающе действовало на солдат.
Предпосылками ночной солдатской беседы, предварявшей бунт Волынцев 27-го, как раз и послужили активное участие в подавлении 26-го числа, непопулярный командир, уход офицеров из казарм (даже после столь тяжелого дня!).
Несмотря на многочисленные в февральские дни убийства офицеров, их редко убивали «свои» солдаты, при этом именно убийство офицера оказывалось наиболее сильным революционизирующим фактором.
Правительство ровно ничего не сделало для поднятия духа верных частей. Так, 27 февраля в распоряжении генерала Занкевича на Дворцовой площади был большой отряд солдат, который «с одушевлением» встретил его речь о необходимости защиты царя и отечества. Однако проходили часы, приказов не поступало, войска не кормили, и в сумерках подразделения отправились по казармам на ужин.
Энергичные распоряжения популярного офицера вполне принимались солдатами, что продемонстрировал известный пример Самокатного батальона.
Интересно, что «переход войск на сторону народа» не прибавлял организованных сил самозванным мятежным штабам: покидавшие казармы солдаты предпочитали затеряться в толпе.
Такой «ползучий» мятеж застал совершенно врасплох как гражданские, так и военные власти. В растерянности было и офицерство.
Когда импровизированный отряд А. П. Кутепова столкнулся с волынцами – чинами ранее всех взбунтовавшегося полка – то от них послышались просьбы построить и отвести их в казармы и опасения расстрела за мятеж. Сам отряд Кутепова не мог связаться ни с одним центром власти, солдаты жаловались на голод.
Большая часть офицерства готова была дистанцироваться от заведомо проигрышного дела, каким давно уже выглядела защита монархии, большинство брошенных в казармах солдат были «нейтральны» (казармы покинула, то есть «перешла на сторону народа», относительно небольшая часть гарнизона[110]. Эта картина - практически калька с предреволюционного состояния французской армии в конце XVIII века. Там брожение коснулось прежде всего не солдат, а офицеров. А затем их пример неповиновения «встретился» с недовольством солдат (хотя оно имело другие причины)[111].
Афиши об объявлении осадного положения, на которое решился наконец в ночь на 28-е февраля генерал Хабалов, оказалось невозможным распространить, - под рукой не было клея! Последние подразделения, остававшиеся в реальном распоряжении Хабалова, были выставлены из Зимнего дворца Великим Князем Михаилом. В военно-полицейском отношении даже утром 28-го не все еще было потеряно, а генералу Хабалову, решившему прекратить всякие действия, даже некому было сдаться, солдаты его отряда просто разошлись по казармам[112].
Похожие компоненты наличествовали в 1917г. и в провинции. Это огромные, превышающие число жителей, гарнизоны, стоящие в глубоком тылу без видимой цели при острейшей нехватке рабочих рук и близости посевной[113].
Таким образом, практически в любой ситуации выбора солдат или оказывался предоставлен себе, или провоцировался на выпадение из формальных рамок, что весьма не точно ассоциировать с революционностью. Описанное положение очень близко к положению переполненных призывными и солдатами городов летом 1914, с массой нехваток и несуразностей. Однако в 1917г. добавились новые факторы: долгая война, предощущение «событий», на глазах возникший выбор. Соответственно и социальная «цена» тех же трудностей неимоверно выросла.
2.3.3. Крестьянство в мобилизациях Гражданской войны
В Гражданскую войну мобилизации стали неотъемлемой чертой строительства регулярных вооруженных сил с довольно раннего этапа. Успех или неуспех всех этих мобилизаций детерминировался далеко не только осознанным политическим выбором призываемых.
Временное Сибирское Правительство к 20 сентября 1918г. призвало 166 тысяч человек. По расчетам А. Краковецкого применительно к Сибири и Дальнему Востоку (сентябрь 1918г.), призывы следовало проводить постепенно, сопровождая их широкой национальной пропагандой, прежде всего в сельских районах (защита Сибири от немцев), и налаживая снабжение населения предметами первой необходимости. Естественно, как сил для особо широкой пропаганды, так и «предметов первой необходимости» взять было негде. Но главное - на местах был разрушен мобилизационный аппарат, отсутствовали списки подлежащих призыву, отсутствовал аппарат власти в волостях, не было уездных воинских начальников, не хватало офицеров и унтер-офицеров, «нет обмундирования, снаряжения, нет помещения», население просто мало знало о целях проводимого призыва. Тем не менее, мобилизация прошла успешно, крестьянство массово отозвалось; кадровые полки были переполнены, во многих местах оказались «излишки» за выполнением необходимых нарядов. Так, едва ли не в катастрофических условиях, мобилизация дала обширный и в целом надежный контингент, составивший, вместе с добровольческим ядром, костяк сибирских формирований. То есть фактически отозвались те, кто был готов отозваться, ибо для желавших уклониться были довольно широкие возможности. Мобилизация, по-сути, инициировала и закрепила реализацию высокого добровольческого потенциала[114].
В этот же период – в конце августа 1918 г. - состоялась беседа Г. М. Семенова с генералом А. Пепеляевым по поводу интеграции семеновских формирований в Правительственные силы Сибирского Правительства. «Обсуждая сообща вопросы формирования национальной армии, я особенно просил генерала Пепеляева указать правительству на нежелательность какой-либо мобилизации, особенно на Дальнем Востоке. Я указывал правительству на опасность этого шага при отсутствии точного плана мобилизации, неорганизованности призывных пунктов, где должны были собираться мобилизованные, также при полной недостаче вооружения, обмундирования и снаряжения к сожалению, мобилизация, без всякой предварительной подготовки к ней, была все же объявлена и результаты получились в достаточной степени печальные. Собранные люди, разбитые на полки, не получая ни обмундирования, ни достаточного продовольствия, частью разошлись по домам, частью пополнили собою ряды разогнанных и притаившихся до времени большевиков. Мобилизация проведенная неумело и несвоевременно, была большой ошибкой со стороны правительства, восстановив против него наиболее молодой и энергичный слой населения»[115]. То есть при менее высокой готовности населения, в то же время и в тех же обстоятельствах, мобилизация на дальнем Востоке сыграла роль, противоположную своему назначению.
Дальнейшие мобилизации усиливали армию количественно, но, при смене массовых настроений, давали качественно менее надежный состав. Молодые крестьянские контингенты, часто плохо снабженные, обучаемые (и в военном, и в психологическом отношении) без учета опыта гражданской войны, отправлялись на фронт, подолгу задерживаясь на станциях, где возможности красной агентуры были весьма велики. В красной оперсводке за 27 апреля 1919 г., например, сообщалось, что, по сведениям жителей, 20-21 апреля в Бугуруслан прибыло 1800 человек пополнения для 7-й Уральской дивизии белых: «все одеты очень плохо и частью разбежались»[116].  Понятно, что необъясненные цели войны при явных нехватках или несправедливом отношении начальствующих лиц легко рождали симпатии к противнику. Переход маршевых пополнений к красным стал распространенным явлением в армиях белого восточного фронта. В то же время, внимательное и осмысленное отношение командования могло сделать тот же контингент надежным и боеспособным.
Интересный и масштабный феномен - массовые «самомобилизации» на белой стороне. Они касались крестьян освобожденных белыми районов или крестьян-повстанцев, и фактически являлись формой добровольчества. Важно отметить, что самомобилизация - форма коллективного добровольчества, общинного деяния, когда та или иная территориальная единица (в той или иной степени) снаряжала своих добровольцев, оформляя это общим решением. Яркие примеры частей, рожденных таким способом, дал Восточный фронт белой борьбы, бедный городами, офицерами и вообще интеллигентными силами. Например, Михайловская волость дала один из лучших в Российской Армии, хотя и с партизанским налетом, Михайловский стрелковый полк 4-й Уфимской стрелковой дивизии. 30-й Аскинский стрелковый полк был снаряжен Аскинской волостью, которая даже отлила две пушки для своего полка. Еще одно формирование из самомобилизовавшихся и повстанцев - Красноуфимская бригада местного уроженца поручика Рычагова, где на офицерских должностях были по преимуществу унтер-офицеры из местных крестьян[117]. Даже став регулярным соединением, чины бригады не оставили партизанских приемов комплектования: ген. Ханжин был вынужден жаловаться на Рычагова за переманивание чинов Западной Армии[118]. Нередко при остро антибольшевистском настроении крестьяне просили провести мобилизацию или, например, прислать вооруженный отряд, то есть, попросту, разыграть насилие. Практически речь шла о «подстрахованном» (на случай возвращения красных) добровольчестве.
Вариант строительства регулярной вооруженной силы в 1918г. продемонстрировала и «Украинская Держава» П. Скоропадского. После того, как германцы перестали препятствовать созданию регулярной армии, встал вопрос о ее комплектовании. Были заложены кадры восьми армейских корпусов. «Дело все же шло. Мы решили, что к весне у нас должна была бы быть армия уже вполне подготовленная, и она была бы.» Остро встал офицерский и, особенно, унтер-офицерский вопрос. «Те (унтер-офицеры – А. П.), которые вербовались, были совсем неподходящими для настоящей армии: они являлись почти что большевистским элементом. Все-таки некоторых из них временно набирали, рассчитывая за зиму воспитать уже своих во вновь сформированных школах.» . Казарм не было, так как «старые хорошие были заняты немцами и австрийцами, а те, что остались, были непригодными» Несмотря на трудности, кадровый костяк армии формировался, новобранцы должны были прибыть в ноябре. Привилегированная «Сердюцкая» дивизия уже была сформирована и имела рядовой состав сплошь из новобранцев. «Мы становились уже на собственные ноги, и стояли бы крепко, дотяни мы только до весны, когда бы у нас была готова армия», - полагал сам П. Скоропадский[119]. Действительно, новонабранная, но с хорошим офицерским кадром «Сердюцкая» дивизия имела успехи в недолгое командование хорошего начальника (генерала от кавалерии графа Келлера)[120]. Но в целом вместо мобилизации состоялся другой вариант массового сдвига малороссийской деревни: 12 ноября прозвучал Универсал, и 14 ноября началось антигетманское восстание. Возможно, мобилизация в регулярную армию могла (наверняка с большими издержками) сбить волну разрозненных бунтов и послужить организующим деревню началом даже при совершенном нежелании гетмана заниматься радикальным и быстрым решением аграрного вопроса. Однако Центральная Рада опередила гетмана и смогла поднять многотысячные повстанческие отряды. Показательно, что, победив, она осталась без армии. Общий призыв в выигрышный момент и вербовка в отряды отозвались распылением скороспелой армии сразу после падения противника – гетмана.
Интересны особенности великоросского и малоросского крестьянина в вооруженной борьбе. Во время развала армии в 1917 г. «украинизация» могла выступать средством стабилизации положения войсковой части, так как малороссы оказывались более рассудительными и менее склонными бросаться в анархию[121]. В ходе вооруженной борьбы малороссы поставили значительные контингенты в РККА, ВСЮР и Русскую Армию, формирования Махно и десятков других, мелких и крупных, атаманов. Такого разлива «атаманщины» в великорусских губерниях не наблюдалось. Можно предположить, что распад Армии и всех вообще государствообразующих структур оживил военно-исторические роли, характерные для разных частей империи, в частности, «казачью» для Малороссии и «солдатскую» для Великороссии. При этом до некой критической точки именно малороссы были спокойнее.
На Белом Юге мобилизации регулярно проводились, начиная со 2-го августа 1918 г. При этом Северный Кавказ и Приазовье откликнулись в 1918 г. сравнительно дружно, мобилизация же в Крыму провалилась. Основной причиной являлась неразбериха, задержки в проведении мобилизации, вызванные несогласиями руководства Добровольческой армии и Крымского правительства.
В 1919 г. масштаб производимых мобилизаций возрос, появилась (9 июня 1919 г.) «Временная инструкция» по их производству.
В конце апреля 1919 г. на Дону объявленная мобилизация стала стержнем всех настроений. Приказ о мобилизации ни слова не говорил об обеспечении семей, и это вызвало «большое недовольство среди городского неказачьего бедного населения», тем более что казачьи семьи пользовались таким обеспечением, а в городах и так было зримо много уклоняющихся от службы.
В мае 1919 г. в Таганрогском округе, при удачном проведении мобилизации, высказывалось всеобщее желание: «середины и укрывательства не должно быть», жаловались на поблажки «маменькиным сынкам». В Ростовском районе мобилизация также проходила успешно, явившихся было много, однако «технические недочеты мобилизации приносят много вреда. Народ толпится без дела и часто проходит неделя и призываемый уходит ни с чем.» Это вызывало жалобы и ропот, к тому же на глазах были освобождения богатых вне очереди.
В Каяловском районе враждебность к мобилизации находилась в весьма выразительном соседстве с боязнью казачьей (донской) власти и ярко выраженным стремлением к власти твердой.
В Черноморской губернии зеленое движение было вызвано недовольством продвопросом и мобилизациями, - опять-таки очень «говорящее» соседство.
В прифронтовых уездах Воронежской губернии близость фронта и слабость властей блокировали проведение мобилизации.
В Старобельском уезде в сентябре мобилизация провалилась из-за работы большевистских агентов.
В январе 1920 г. в губернском Ставрополе мобилизация проходила спокойно, но «вследствие нерациональной постановки дела мобилизованных держат у здания Воинского Присутствия по несколько суток, что вызывает среди них ропот.» В губернии облавы сократили дезертирство: В Александровском уезде начался массовый возврат дезертиров и отправка их в части. Публичная казнь восьмерых произвела впечатление, причем крутая мера крестьянами одобрена[122].
Весьма характерен сюжет, связанный с судьбой гвардии в составе ВСЮР. Гвардейские части, возродившись в 1918 г., постепенно разворачивались, и гвардейская пехота осенью 1919 г. составила Сводно-Гвардейскую дивизию, правда, весьма немногочисленную. Летом того же года, для пополнения гвардейских частей, была сформирована гвардейская запасная бригада, достигшая численности 8000 человек. Она комплектовалась мобилизованными Лубенского, Хорольского и Пирятинского уездов Полтавской губернии. Эта губерния была одним из традиционных районов укомплектования гвардии, к тому же Хорольский и Пирятинский уезды сильно пострадали от большевиков. Таким образом, была сформирована очень выигрышная ситуация для укрепления возрожденных частей: существовал офицерский кадр, немногочисленные, находящиеся в боях строевые части и обширный резерв для укомплектования, причем из «своих» районов. Однако бригада, «за отсутствием обмундирования и снаряжения не могла выполнять свои задачи». Итог: Сводно-Гвардейская дивизия, едва развернувшись, стала таять в тяжелых боях, а запасная бригада, необученная и неснаряженная, просто разбежалась в ноябре – декабре с наступлением холодов и усугублением положения на фронте[123].
Эта эпопея развернулась без видимого участия противодействующей воли противника. Между тем на Юге красные, с помощью Зафронтбюро, целенаправленно занимались срывом мобилизаций в белые армии. Хотя нередко хватало и неполитических факторов. В советской литературе не раз упоминается следующий сюжет: в Алешках (центр Верхнеднепровского уезда Екатеринославской губернии) осенью 1919 г. 13000 мобилизованных крестьян этого уезда подняли восстание. Под возгласы: «Да здравствует Советская власть!», «Долой золотопогонников!» они разгромили учреждения и разошлись по домам. Этот сюжет, без точных временных координат и с приписыванием Алешек то Херсонской, то Таврической губерниям, переходит из книги в книгу. При этом характерно, что никаких намеков на организующее начало, например, подпольных партячеек, в информации не содержится. Напротив, специальную листовку по этому поводу, то есть уже постфактум, выпустил подпольный Одесский большевистский комитет[124]. Это дает право говорить о массовом стихийном возмущении. Более внятно о его предпосылках повествует князь В.А. Оболенский. Он пишет, что мобилизации во ВСЮР происходили в атмосфере хаоса и тылового разложения. Население систематически уклонялось от белых мобилизаций так же, как и от красных. «Да и сама техника мобилизации была поставлена так, что вызывала ропот, а порой и дезертирство. В то время всякая одежда считалась драгоценностью, и люди являлись на мобилизацию в отрепьях, в расчете получить казенную одежду и обувь. А между тем, не хватало ни одежды, ни обуви, ни продовольствия. А так как часто и оружия было недостаточно, то случалось, что призывных держали без дела, разутых и раздетых, а иногда – голодных и в неотопленных помещениях В городе Алешках, например, на этой почве произошел бунт мобилизованных, которые разбежались по деревням. Их потом ловили как дезертиров и подвергали наказаниям»[125] Ситуация вполне понятная, если учесть, что в октябре даже на Юге стоит не курортная погода, а гарнизон Алешек составляла лишь комендантская команда в 78 штыков[126].
Во многих случаях крестьяне добровольно или в режиме «самомобилизации» пополняли даже казачьи части, в общем-то склонные блюсти сословную чистоту. Так, донским иногородним законодательно был открыт путь в казачье сословие, но даже и без учета этого донские части в мае-июне 1919г., вступив в охваченные восстаниями районы Тамбовской, Воронежской и Саратовской губернии, массово пополнились местным элементом[127]. Пополнение через мобилизацию недавних красных бойцов тоже было явлением нередким. Например, осенью 1919 г. на Юге 13-й Белозерский полк в чрезвычайно слабом, практически кадровом составе, произвел частичную мобилизацию в только что занятом районе Курской губернии. Большинство мобилизованных были недавними красными солдатами, разошедшимися по домам при отступлении. Первоначально двухтысячная толпа была враждебна, но после расстрела нескольких большевистских агитаторов положение выправилось на глазах, учение прошло с подъемом, бежавших не было. Полк блестяще проявил себя при трудном штурме Чернигова[128].
Советская власть начала формирование армии с системы военного управления  и мобилизационного аппарата. Но к лету 1919 г. призывные контингенты «кончились», и было решено отказаться от новых мобилизаций и сделать упор на изъятие уклонившихся и дезертировавших. За 1919 год сформировалась структура соответствующих органов - Центральная Комиссия по борьбе с дезертирством (ЦКД), губернские и уездные комиссии, с осени 1919 г. - Полевые и Окружные комиссии.
Таким образом, возникла задача поставить в строй тех, кто формально уже был «мобилизован». Среди действий, дававших результат, исследователи отмечали следующие: объявление недели добровольной явки, суды-митинги после облав (с обвинителем, защитником и т.п.), агитационное закрепление явки в запасных частях. Иногда дезертиры и даже не начавшие еще враждебных действий повстанцы просили разрешения устроить домашние дела и затем являлись, бывали отлучки за теплой одеждой. В условиях Гражданской войны  первостепенное значение приобретала проблема обеспечения семей военнослужащих, ибо они зачастую оказывались под ударом противной стороны или просто беспомощными в условиях распада общегосударственной жизни. Красные имели местный аппарат (исполкомы, ячейки, комбеды, партбюро в организациях), который мог, с громадными издержками, обеспечивать выполнение данной функции или хотя бы активизировать ее выполнение в критический момент. От решения этого вопроса напрямую зависела обширная проблема дезертирства. Счет дезертирам из РККА шел на миллионы.
Карательный  и агитационный моменты умели сочетать далеко не все комиссии. В Приволжско-Уральском военном округе пытались «переловить» дезертиров, охватив наибольший район, но это не принесло успеха. Описанные приемы работы определяли и характер массовой явки: добровольно-вынужденный, инициированный властями, строящими «золотые мосты». Например, перед зимними холодами в 1919 г., на фоне заката успехов А. И. Деникина, многие дезертиры из Красной армии готовы вернуться, и вовремя данная амнистия ВЦИК для вернувшихся до 25 ноября оказалась результативной, по 30000-40000 дезертиров являлось еженедельно. Понимать же добровольную явку как самостоятельный приход уклоняющихся в военкоматы некорректно. В качестве карательной меры при борьбе с дезертирством употреблялись «контрибуции», и вообще комдезы часто на практике расширяли свои функции[129].
 РККА аккумулировала многие сотни тысяч, в конечном счете миллионы крестьян. Однако массовый красноармеец был очень средним солдатом; генерал К. К. Мамонтов, Н. Махно многократно и легко распускали десятки тысяч красноармейцев и мобилизованных.
Рассмотрим несколько взаимосвязанных вопросов комплектования Красной Армии на саратовском материале. В июле 1918 г. в Камышинском уезде была объявлена мобилизация 5 возрастов. Явились призываемые из 9 волостей, но объявили, что через комиссию не пойдут, а требуют сразу выдавать оружие и обмундирование. Считалось, что это была идея враждебного Красной гвардии Союза фронтовиков, с тем, чтобы получить оружие и разогнать Совет. Из 300 красногвардейцев в городе оставалось около сотни. 13-го июля мобилизованные до 16-00 шатались по городу, а затем толпа фронтовиков стала осаждать военный комиссариат. Однако взвод красногвардейцев стрельбой в воздух разогнал толпу. Было приказано допускать к военкому только делегации от волостей. Вскоре эти делегации и пошли с изъявлением покорности. Критический момент миновал, с 14-го началось освидетельствование, 18-го мобилизация благополучно завершилась. В августе сформированный 6-й Камышинский полк выступил на фронт[130]. Осенью 1918 г. в Вольском запасном батальоне произошел бунт: на самочинном собрании красноармейцы говорили о плохих пище и обмундировании, приближении зимы, еженедельных отправках на фронт. Комиссар части действовал очень быстро и жестко - объявил собрание закрытым, всех присутствующих - арестованными, заняв выходы надежными бойцами. Фильтрация 300-350 арестованных выявила много «чуждого элемента». После этой вспышки в церкви был устроен красноармейский театр, закрыто епархиальное училище, а в апреле 1919 г. батальон был благополучно развернут в 295 стрелковый полк и отправлен на Южный фронт[131]. В январе 1919 г. Сердобский исполком сообщал в Саратов, что расквартирование войск достигло критической отметки, все школы и другие помещения заняты[132]. В крайне опасные для большевистской власти в Саратове дни начала июля 1919 г. в Саратове скопилось около 35000 красноармейцев, совершенно необмундированных, без обуви, так что их даже невозможно было вывести на обучение. Из всей этой массы лишь 1000 человек, по чекистским данным, были надежны и хорошо вооружены[133]. Положение оставалось сходным и тогда, когда фронт далеко откатился от Саратова.  В сентябре 1920 г. в Военном городке 40000 красноармейцев жили в ужасающих условиях, часть их была раздета; гарнизон выражал недовольство недостатком обмундирования, медперсонала, медикаментов[134]. Подобные картины являлись вполне типичными для многих красных гарнизонов, запасных, да и строевых частей.
При достаточно отзывчивом отношении крестьян к требованиям властей и в том числе мобилизациям, нередки откровенные пожелания скорейшего конца войны и настойчивые вопросы о ее целях. Так, о крестьянах в белой Оренбургской Армии ее начальник штаба генерал Акулинин писал в 1919 г.: «Вот уже год как мне докладывают народную молву: «Мы не знаем за что воюем. А для чего нас мобилизуют? Вот убейте нас, а воевать мы не пойдем, потому что эта война бесцельная. А почему не замирятся с большевиками?»[135]Мобилизуемые Лебедянского уезда Тамбовской губернии летом 1918 г. требовали объяснить, против кого они должны воевать и доказывали, что достаточно были на фронте, и дальнейшая война излишня[136]. Подобные вопросы слышали агитаторы КомУча летом 1918 г.: если борются две партии, зачем в войну втягивают крестьян? На этом фоне показательно высказывание одного крестьянина на митинге, устроенном политотдельцами КомУча 17 августа 1918 г. в селе под Бузулуком: «Если бы Россия была бы как была до войны, то я с радостью готов дать свою голову на отсечение и идти куда угодно воевать.» Общее настроение крестьян оценивалось так: войну с большевиками считают неизбежным злом, а против немцев готовы идти поголовно до 45 лет[137].
Интересный самостоятельный сюжет – устойчивое пристрастие, которое демонстрировали крестьяне ко всякого рода удостоверениям и свидетельствам о том, что они призваны принудительно[138]. Очевидно, подобная «страховка» была достаточно широко распространена и ценилась крестьянами. Выраженное советским военным руководством желание иметь оздоровленную Красную армию с кандидатами от волостей по рекрутскому набору с возложением на волость ответственности за их благонадежность натолкнулось на сопротивление крестьян. Деревня готова была поставить на службу очередные года призывных, но воспротивилась избирательной мобилизации.[139] Важным в этих сюжетах представляется тот факт, что сельское общество явно выступает субъектом отношений, единым целым. Мобилизация рассматривается обществом в целом, попытки избирательных мобилизаций проваливаются. Немногочисленная же революционно-активная часть деревни уже в 1918 г. покинула общества.
В то же время и красные, и белые отчетливо понимали опасность оперирования соединениями из местных уроженцев, стараясь отрывать мобилизованных от их территорий и использовать на отдаленных театрах. Например, малороссов красные отправляли на восточный театр или для охранной службы во внутренние губернии, последний натиск на Русскую Армию в 1920 г. осуществлялся дивизиями, укомплектованными северянами и представителями восточных губерний и т. п.[140] Когда это не удавалось, вполне крепкие части могли быстро растаять из-за нежелания крестьян уходить от родных мест с неясными перспективами, или ставить под удар семью и хозяйство. Надо заметить, что у красного командования были более широкие возможности для перетасовывания контингентов.
Мобилизации в национальных районах дают, можно сказать, концентрированный вариант нашей темы. Трагическим и выразительным сюжетом стала мобилизация летом 1916 г. в Русском Туркестане (Казахстан и Средняя Азия) коренного населения на тыловые работы. Это событие стало предвестием гражданской войны в регионе.  Несмотря на ярлыки «антирусского» или «национально-освободительного» восстания, налицо был «стихийный бунт, бездумно спровоцированный петроградской бюрократией. В начале июля 1916 г., в разгар полевых работ, во время мусульманского поста, в обход действующего законодательства был обнародован указ о мобилизации инородческого населения (не призывавшегося никогда ранее на военную службу) в возрасте от 19 до 43 лет на так называемые тыловые работы, что было понято туземцами как рытье окопов для русских солдат под прицелом неприятеля. Это означало, что семьи «тыловиков» будут обречены на голод уже в текущем году.» Дальнейшее развитие событий: мздоимство – конфликты с чиновниками – избиение европейцев – военно-подавительные акции властей[141].
Протопопов обращает особое внимание именно на социокультурные факторы этой мобилизации. Она была предпринята во время откочевок и сбора хлопка; призвали сразу все возрасты – 400000 человек. Даже подчинившись безоговорочно, призванные были обречены на многодневный голод на сборных пунктах, ибо пропускная способность железных дорог составляла 4000 в день, что означало более чем трехмесячную очередь. Сборные же пункты были не оборудованы, запасы не делались. Такой разворот событий сам по себе провоцировал жестокость и восставших, и усмирителей[142].
Сходный механизм сработал и в 1919 г. на Кавказе. Согласно приказу Правителя Дагестана генерала Халилова от 4 августа 1919 г., население обязывалось предоставить во ВСЮР контингент в 8000 человек с обеспечением их за счет аулов. Этот приказ сдетонировал восстание в Даргинском округе, причем первыми восстали наиболее ревностно мусульманские и традиционалистские общества. «В мобилизации и солдатчине горец видел символ своего слияния с ненавистными гяурами, первый шаг к обрусению. Это означало для него потерю веры, кормежку свининой и проч.» Это восстание создало в тылу белых ряд местных фронтов, державшихся до самого крушения власти ВСЮР[143]. Уместно вспомнить, что за считанные годы до описываемого события иной способ организации вооруженных сил из горцев дал яркий успех (Туземная, или «Дикая» дивизия). Да и в ходе самого восстания 1919 – 1920 гг. повстанцы-мусульмане оказались в тесном союзе не просто с «гяурами», а с воинствующе-безбожными большевиками, и никаких трений это не вызвало, - действовала логика жестокой борьбы и, соответственно, поиска союзников.
В 1920 г. настала очередь советизации Бухары. Военная служба не была в Бухаре почетна, эмирское войско традиционно комплектовалось по найму и имело слабую выучку. «Попытка пополнить армию путем обязательного призыва дала плачевные результаты. Набор в армию был произведен без всякого учета семейного положения населения, путем принудительной разверстки по сельским общинам. Последние во многих случаях либо избавлялись этим путем от нежелательного для них элемента, либо допускали ряд злоупотреблений, назначая в армию членов малоимущих семейств, без учета их семейного и материального положения. Набор в армию, произведенный на таких началах, явился еще одной лишней причиной общего недовольства населения эмирским правительством»[144]. Так естественная попытка усилить армию перед вторжением противника, проведенная без учета местных особенностей, реально привела к дезорганизации и сыграла на руку врагу.
Приведенный обзор демонстрирует, что мобилизация и комплектование войск с помощью правильных призывов в Гражданскую войну было для всех сторон сопряжено с еще большими, по сравнению с 1914 г., организационными издержками, что легко объяснимо разрухой и ситуацией войны. Но роль этих издержек очень возросла. Неспособность мобилизующей власти обеспечить порядок, содержание, справедливость при распределении тягот, внятно объяснить свои цели выглядело в глазах крестьянина признаками «ненастоящей», нетвердой власти. Мобилизуемые крестьяне в массовом порядке страховались, пусть такая страховка и выглядела наивной, от подозрения в собственной инициативе в тех случаях, когда власть не внушала доверия. В то же время даже в условиях очевидного раскола и войны консолидировавшаяся община готова была воспринимать государство как целое. Это отразилось в частых вопросах мобилизуемых о целях войны. В случае же самостоятельных низовых мобилизаций ни о каких страховках речи не шло, напротив, при минимуме средств в короткие сроки могли состояться боеспособные части. Удачные мобилизации тоже в немалой степени подпитывались, как было сказано, высокой готовностью крестьян отозваться.
Описанное положение существовало и на красной, и на белой стороне, но красные нашли более эффективную технику не последовательных, а «перманентных» мобилизаций, с умелым сочетанием агитационных и организационно-карательных усилий. Наследники же русской военной традиции – белые – выразительно воспроизвели те слабые звенья системы востребования крестьянского ресурса властью, которые уже продемонстрировала всеобщая мобилизация 1914 г. Прежде всего это: невозможность обеспечить ресурсно и организационно прокламируемые и реально проводимые важные мероприятия; отсутствие должной информации и тем более адекватной крестьянскому восприятию пропаганды.
 
 
4. Социокультурные уроки мобилизации – вместо заключения
Мобилизация продемонстрировала крестьянина в переходных, маргинальных состояниях: в больших скоплениях, в городах, при поступлении на военную службу, то есть смене статуса. Как уже говорилось, мобилизации и демобилизации в 1904 – 1921 гг. образуют выразительный ряд. В 1904-1905 гг. неразумно проводимые мобилизации стали фактором дезорганизации армии, причем не только действующей, а всей. Выпущенный из рук процесс демобилизации в 1905г. мощно усилил потенциал революции, в частности, аграрных волнений. Мобилизация 1914 г., проходившая при общем подъеме, вызвала, тем не менее, гигантское перенапряжение инфраструктуры и значительное количество частных беспорядков. В 1917 г. стихийная (а затем и плановая) демобилизация стала сильным фактором революционного процесса. В 1918-1920гг. успех или неуспех мобилизаций в значительной степени определял победителя в междоусобной войне. Белые хуже справились с решением этой задачи и проиграли. Наконец, в конце 1920 – 1921 гг. уже красная демобилизация очень усилила мощный вал крестьянского повстанчества.
Таким образом, мобилизация и демобилизация войск оказываются неким препятствием, на котором многократно спотыкаются государственные структуры, управляющие в России. При этом извлечение даже очевидных уроков оказывается затруднено. Высказанное наблюдение позволяет задаться вопросом, почему же так происходит?
Перед революцией не раз отмечалась некоторая «параллельность» существования власти и народа, общества и народа в России. Интеллигентные наблюдатели могли поражаться народной инфантильности в сущностных, казалось бы, вопросах[145]. В то же время многократно удостоверена и инфантильность «общества», не понимавшего опасности игры с огнем радикализма и революционности. Мобилизация как раз и столкнула крестьянина с горожанином, с начальником, с представителем общества, дала общее дело. Мобилизация может быть проинтерпретирована как момент встречи: власти и народа, города и деревни на коротком хронологически-пространственном участке. Такая ситуация является провокационной, так как подобное одномоментное сближение актуализирует весь конфликтный потенциал, в том числе и неполитического характера, имеющийся под спудом и не реализующийся в обычных, неэкстремальных, условиях взаимодействия различных структур, культурно-бытовых навыков, хозяйственных укладов и т. п.
Стержнем событий мобилизационных недель была инверсивная смена настроений самих призываемых и связанных с ними более широких кругов крестьян. Сдвинутая с места крестьянская масса получила и осознала большую цель и очень серьезно отнеслась к событию. Проблемой для властных институтов было ввести крестьянское море в процедурные берега, что само по себе оказалось весьма непростым делом. Если это не получалось, особенно из-за нерасторопности должностных лиц, следовал срыв в «чистую» деструкцию. Параллельно давали о себе знать социальные язвы, счеты, фобии, недовольства. Такое развитие событий соотносится с известной интерпретацией русской истории А. С. Ахиезера, в которой инверсивная смена приоритетов, маятниковое движение массовых представлений считаются стержнем российского исторического процесса[146].
Однако на протяжении веков и вплоть до революции основой русской жизни оставались монархия и многомиллионное крестьянство – «правильные», комплиментарные друг другу институты. На наш взгляд, удачной интерпретацией их взаимоотношений является теория функционального внутриэтнического конфликта, предложенная С. В. Лурье. Ее суть в следующем. Динамика развития русской общины значительно отличалась от динамики развития общин большинства других народов. «Мирской дух» и народный этатизм русских можно считать внешними проявлениями этнических констант. Отсюда – «образ покровителя», «крестьянского царя» как проекция самого себя, эстериоризация и внешняя персонификация собственного образа. Апелляция к нему возможна в любой момент, и народу в любой момент известна «царская воля». Царь – «свой в стане чужих», преградчиков исполнения царской воли. В русской истории состояние смуты было периодически повторяющимся явлением, функциональным кризисом, вызванным, в частности, несовпадением народных и официальных государственных установок. Эти временные нарушения порождались характером конфликтности русского этноса. Это по преимуществу внутренняя конфликтность. Конфликты как бы проигрываются внутри самих себя. Устойчивость внутренних альтернатив задает этому процессу определенный алгоритм, направляет его в определенное русло и делает возможным функциональное отреагирование конфликтности. Таким образом, внутриэтнический конфликт с заданным алгоритмом протекания заложен в саму структуру «центральной зоны» культуры русских, задан этническими константами культуры русских, и является структурообразующим (а не ситуативным) для каждого случая их этнической самоорганизации. Царь в русском этническом процессе выполнял и роль коммуникатора. Хотя в народной государственности и государственности официальной этот образ имел отчасти разное содержание, он тем не менее давал определенные возможности прямой связи между официальным государством и народом. Таким образом, процесс функционирования русского государства можно рассматривать как процесс самоструктурирования этноса, когда различные внутриэтнические группы, имеющие разные ценностные системы, совместно работали на создание единого государственного целого. Вся история России - конфронтация народа и государства, и при этом русские - создатели мощнейшего государства. Русские, присоединяя к своей империи очередной кусок территории, заново разыгрывали на нем свою мистерию (бегство народа от государства - возвращение беглых под государственную юрисдикцию - государственная колонизация новоприобретенных земель). Частное проявление описанного механизма - сценарный характер крестьянского бунта, который  выступает как определенный и понятный участникам ритуал[147].
Таким образом, народный политический инфантилизм соседствовал с самостоятельной народной логикой функционирования царства, интерпретацией власти, подчиненной определенной системе ценностных координат.
Описанная возможность фундаментального несовпадения народного (крестьянского) и государственного (официального) прочтения одних и тех же событий имела, в частности, своим следствием то, что жестокости, связанные с подавлением крестьянских волнений, отнюдь не редко вызывались невозможностью иных действий, кроме насильственных. Вот сюжеты картофельного бунта в Вятской губернии в 1842 году. Внедрение картофеля преследовало цель помочь крестьянам застраховаться на случай неурожая, но было прочтено крестьянами как очередная непонятная и ненужная начальственная затея, связанная с расходами и потерей времени. Сборища крестьян из многих сотен человек, весьма агрессивно настроенных, не слушали увещаний, требовали выдать исправника и т. п. Не подействовали и слова губернатора, так же как и угрозы стрелять. Толпа начала вооружаться кольями; тогда губернатор решился открыть огонь, понимая, что рукопашный бой обойдется дороже. После залпа (толпа не разбежалась!) солдаты бросились и перевязали бунтовщиков. В другой волости полуторатысячную толпу не было шансов одолеть в рукопашной; после залпа солдаты бросились с трех сторон, повалили и перевязали крестьян. В результате – несколько десятков убитых и раненых. Интересно, что, во-первых, изначальная задача присланной воинской команды – всего только «квартирная экзекуция», во-вторых, в соседней Пермской губернии волнения начались раньше и были обширнее, с оскорблениями священников, расправами над начальствующими лицами и т. п.  Воинская команда там тоже призывалась, но кровопролития удалось вообще избежать[148]. Знаменитое Бездненское выступление 1861 г., в официальном изложении, имело черты вызывающего и провокационного действа. Даже после прибытия войск толпа росла, Антон Петров обещал освободить 34 губернии, увещания и объяснения, что придется стрелять, не действовали. В село стягивались уже и иногубернские крестьяне; при этом прибытие войск не было внезапным или скрытным. Более того, во время прохода войск многотысячная толпа кричала: «Самого царя давай нам; стреляйте, но стрелять вы будете не в нас, а в Александра Николаевича.» Недейственность увещаний и демонстрации при использовании войск для решения полицейских задач автоматически означало большие жертвы. Так оказываются в соседстве едва ли не свойский уговор и жестокая расправа. Командующий воинским отрядом генерал граф Апраксин заявил: «Жаль мне вас, ребята, но я должен и буду стрелять» Итог: 51 убитый и 77 раненых, - жертвы, сопоставимые с потерями в боевом столкновении на полях сражений того же 19 века. Характерна и резолюция императора на рапорте: «Не могу не одобрить действий гр. Апраксина; как оно ни грустно, но нечего было делать другого»[149]. Таким образом, вооруженная сила может или действовать психологически, или стрелять, промежуточных вариантов практически не оказывается, поэтому число жертв всякого рода усмирений и накал и направленность самих волнений часто не взаимообусловлены. Такая ситуация – своего рода плата за самостоятельную крестьянскую государственную логику.
В то же время практически все сюжеты, затронутые нами при рассмотрении мобилизации, имеют аналоги в волнениях низов в других странах. Так, оспаривается расхожее мнение о том, что мятежная или революционная толпа состоит прежде всего из отбросов общества. «Складывается впечатление, что народный бунт и преступление – скорее случайные и временные попутчики, чем близкие знакомые».
Проблема соотношения активистов и пассивных наблюдателей в бунтующей толпе существует и в европейской истории. В протестных народных движениях часто не отыскивалось явно выраженных вожаков.
Как правило, для восставших низов были характерны твердые целеустановки, целенаправленность даже стихийных действий.
Многочисленные примеры показывают, что толпа менее кровожадна, чем ее подавители; потери толпы в столкновениях с силами власти практически всегда выше[150].
Серьезные социальные конфликты всегда выдвигают на первый план силовой фактор. В истории Англии есть примеры привлечения очень мощных военных сил для подавления или предотвращения волнений. В период значительной социальной напряженности во Франции уже в начале ХХ века премьер-министр Клемансо видел себя на своем посту «первым полицейским агентом Франции», и не стеснялся применять силу и широко использовать войска.
Многократно бунты имели возможность разрастись благодаря отсутствию на месте необходимых полицейских или военных сил. В Англии авторитетные местные власти нередко в зародыше прекращали беспорядки. Нерешительность, высокомерие, трусость, тайное потворство местных властей в бунтах были явлением также нередким и, естественно, способствовавшим росту конфронтации[151].
Все эти наблюдения верны и применительно к рассмотренным нами саратовским ситуациям.
Более того, можно увидеть очень близкие аналогии. Ключевой эпизод событий в Вольске очень напоминает случай, приводимый С. Сигеле. В 1750 г. во Франции полиция жестоко подавляла один из привычных бунтов нищих. Нескольких детей без особых причин вырвали из рук матерей. Такой поворот событий собрал толпу, начались пересуды о вымогательствах полиции, а затем и страшные догадки о королевских планах избиения младенцев, омолаживающих ваннах из человеческой крови и т. п. С полицией начали драться, вскоре разгоряченная толпа окружила дом префекта, он сам бежал, стало ясно, что толпа готовится броситься на штурм. В этот момент один смелый офицер распахнул ворота. При виде этого народ остановился и открытого дома не коснулся; толпа отхлынула и некоторое время спустя бежала[152]. В Вольске в критический момент штурма полицейского управления, хотя и в не столь «чистом» виде, ситуация повторилась. Решительность начальствующих лиц практически мгновенно переломила ситуацию, агрессивная толпа стала разваливаться и бежала, после чего порядок был водворен достаточно быстро и надежно.
Следует отметить, что и при мобилизациях 1914 г. в разных странах трудности были во многом схожими. Мэр Лиона Эррио отмечает толпы на улицах при полном спокойствии в городе, однако пишет и о лихорадке подозрительности, процветании клеветы и ложных слухов. Это неудивительно для нервозных первых дней мобилизации. 1-го августа (н. ст.) во второй половине дня в Лионе был получен приказ о мобилизации, и уже 2-го началась организация столовых общественного питания, было разрешено отсрочить минимум на 30 дней призыв солдат территориальной армии и резервистов, имевших профессии пекарей и помощников пекарей, для префектов подготовили циркуляр, предписывавший учредить кантональные комиссии для помощи семьям призванных под знамена. Городская комиссия по снабжению старалась решить двуединую задачу: не допустить спекуляции и в то же время не позволить товарам «убегать» слишком низкими твердыми ценами. Мэр лично провожал отбывающих на вокзалах, они поручали его попечению свои семейства. Еще в мирное время долго и тщательно готовили военные перевозки[153]. Опять-таки складывается весьма сходная картина.
В ходе мобилизации в России можно обнаружить два начала в имевших место происшествиях: «чистые» беспорядки, в основном связанные с «пьяными» разгромами;
попытки свести счеты, реально изменить поземельные или иные отношения, более или менее выраженный социальный протест.
Изложенный материал позволяет предположить, что социокультурные факторы способны управлять социальной напряженностью в условиях отсутствия глубокого политического раскола. В тех уездах, где состоялись масштабные городские беспорядки, ожили и социальные язвы. Это показал наиболее очевидно Вольский уезд. Там же, где в городе был подъем, там «не сработала» и реально существовавшая социальная напряженность.
Эти два начала постоянно соседствовали и в революции: «чистая» деструкция в виде волн жестокости, гомерического пьянства, варварства в природопользовании и межличностных отношениях и аграрная революция. Они действовали вкупе и подвергались взаимному влиянию.
Большинство проявлений «буйства» и «необузданности» были продиктованы, по существу, стремлением отстоять привычный стереотип – отметить большое событие с водкой, «как положено». При этом хулиганские, погромные проявления были далеко не всегда. Поэтому мы не склонны соглашаться с мнением, что надо «счищать водочные этикетки» и видеть за ними во всех случаях проявления социальной борьбы[154].
Пробуждение активности крестьянства (в рамках общей радикализации на фоне нерешенных социально-экономических и политических проблем) в начале века демонстрирует интересный феномен, который можно условно обозначить как «амбивалентность»[155], что находило проявления во множестве конкретных парадоксальных сюжетов. Так, руководствуясь единым желанием получить землю, крестьяне в разных губерниях голосовали, при выборах в Думу, за разные партии. Некоторые губернии послали в Думу правых депутатов (Волынь, Центр), некоторые – левых (Поволжье)[156]. Получивший славу бунтарского в революцию 1905-07 гг. полк под командованием полковника Нечволодова в короткий срок стал образцовым, после создания в нем религиозного братства[157]. Очень выразительные примеры давало осуществление аграрной реформы. Так, в Саратовской губернии самая бунтарская в 1905г. волость перешла на поголовное разверстание, причем заводилами беспорядков 1905г. и инициаторами разверстания выступили одни и те же лица[158]. Разумеется, и в целом «Столыпинская» реформа была прокламируемой альтернативой революции, о чем открыто писали и ее сторонники, и противники, и отзыв на революцию и реформу не только был значителен, но, как показывает наш пример, иногда буквально, в лицах, совпадал. Подобные сюжеты предлагала и Первая мировая война. Полковник Смердов, командир полка во второочередной, создаваемой сугубо бюрократически, дивизии (55-я пехотная), своей властью дал полку название, подчеркивавшее преемственность с суворовскими победами, стал формировать подразделения, не разлучая односельчан; в результате в слабой, «мертворожденной», дивизии появился «живой», устойчивый и боеспособный, полк[159]. Причиной подобных метаморфоз, на наш взгляд, следует считать стремительный рост страны, зримо обозначившийся к началу века, рост, обострявший тот груз противоречий и нерешенных проблем, который несла на себе страна в условиях модернизационных задач. В таких обстоятельствах неустойчивого равновесия возможен и массовый (что, естественно, не означает «повсеместный» или «стопроцентный») отклик на инициативы власти, и массовый сдвиг в деструктивное поведение. И тот, и другой пути реализации растущего потенциала социальной активности предполагали значительный уровень спонтанной, самодеятельной активности. В такие периоды особенно велика роль власти, ее способности предлагать, объяснять и проводить понятные и актуальные решения, востребовать низовую энергию. И в этих условиях императорская власть фактически переставала быть осязаемой для простого народа. Власть систематически потакала оппозиционерам и прямым своим врагам, дезорганизовала верноподданных[160]. Из этого положения вытекала и слабость организационного ресурса власти. Описанное неустойчивое равновесие было поколеблено в 1914-1917 гг., разрушено в 1917 г. Крушение государственности открыло поле для самодеятельной активности. Крестьянские низы откололись от управляющих верхов. Мобилизация на этом фоне выступала как последнее крупное столкновение власти и народа в устойчивой системе на базе единой цели и общих ценностей (по крайней мере в тот момент). Она наглядно продемонстрировала, что крестьянский массив, сдвинутый с места, «не вмещается» в масштаб власти, масштаб городской инфраструктуры, масштаб «регулярности» и, если шире, упорядоченности. Слабые звенья этой системы, продемонстрированные таким напряжением, каким явилась мобилизация, привели годы спустя к ее разрушению и открыли полосу свободы, заполняемую различными вариантами самоорганизации. При этом большой перевес получал тот, кто мог освоить дезориентированный крестьянский ресурс, кто мог «войти в толпу», разделить толпу, быть ей адекватным. Кто имел действенных агентов «внутри» крестьянской массы (общины).
Таким образом, можно полагать, что упомянутая крестьянская «амбивалентность» имела два корня: этнический стереотип и ситуацию исторического выбора, обусловленную конкретно-историческими обстоятельствами. Актуальными в сложившихся условиях оказались и революционно-деструктивный путь, и творчески-созидательный. Мобилизация показала соотношение этих потенциальных возможностей и, надо сказать, не в пользу первого варианта. «Чистые» беспорядки все же превалировали над явно социально окрашенными.
По мнению А. С. Панарина, социальным архетипом любой революции является уход, дезертирство[161]. В таком случае, мобилизация выступает, в прямом и переносном смысле, как момент сосредоточения, совокупного усилия, синергии власти и народа.
Действительно, всеобщая мобилизация в момент войны способна очень воодушевить и страну, и сражающихся. Так произошло в революционной Франции, когда именно всеобщая мобилизация позволила переломить нестойкое настроение вздорных и впечатлительных волонтерских батальонов и создать массовую и воодушевленную армию; параллельно прошла мощная мобилизация промышленности[162]. Именно на это психологически и было настроено, в массе, русское крестьянство в 1914 году. На общее дело, которое делают все, и делают честно, деля справедливо тяготы. В условиях гражданской войны описанный настрой создавал парадоксальные случаи ситуативной, но искренней поддержки «то тех, то других» или же во многих случаях решительно определял судьбу сотен тысяч людей. Массовые осенние восстания 1918 г. в Центральной России, вызванные мобилизацией в условиях нарастающего недовольства властью, были подавлены, и деревня все-таки дала 600000 новобранцев, которые, вместе с активным ядром, составили 800-тысячную армию к концу 1918 г. Удача мобилизации «привязывала» население к мобилизовавшей власти, давая дополнительные рычаги и стимулы воздействия на нее на легитимном поле (например, отстаивание права на пайки). В то же время массовые и более организованные действия собранных для мобилизации людей против мобилизующей власти давали мощные, устойчивые местные традиции вооруженной борьбы. Так произошло при Ижевском восстании, восстании в Шенкурске летом 1918 г. и в других местах. В годы междоусобицы отказ от мобилизации, предписанной властью, во многих случаях означал более или менее добровольную самомобилизацию для борьбы с этой властью. То есть неадекватно востребованный ресурс превращался в контрресурс. Массовое же повстанчество затем неизбежно встраивалось в «регулярное» военное противостояние.
Уже в эмиграции, полемизируя с теми, кто был склонен вовсе отрицать патриотизм в народе, Н.Н. Головин писал, что патриотизм на Западе более социально зрел. Политическое же миросозерцание русского солдата-крестьянина выражалось в почитании некоего «политического обряда», выражавшегося в формуле «За Веру, Царя и Отечество». «Внутреннее строение, то есть строение психологическое, русского патриотизма было другое, нежели любого из западноевропейских народов. Русский патриотизм был значительно более примитивен, он был – если можно так выразиться – лишь сырой материал, из которого в условиях культурной жизни и вырастают те более сложные виды «патриотизмов, которые можно было наблюдать во Франции, в Великобритании и в Америке»[163]. В свете этого авторитетного, хотя, на наш взгляд, небесспорного, замечания мысль о строительстве армии с акцентом на всестороннюю связь частей с районами их комплектования, с «малой родиной», представляется весьма продуктивной для крестьянской страны. Такую идею пробовал осуществить генерал М. К. Дитерихс. 14 октября 1917 г., в условиях прогрессирующего развала армии, он, тогда генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего, пытался реализовать план создания к весне (1918 года) «совершенно новой, здоровой, территориальной армии» численностью до 400000 штыков. Центральная идея заключалась в создании 50 баз формирования и создании на их основе 176 крепких батальонов, которые путем влития новобранцев непосредственно из мест формирования должны были дать вдвое большее количество солдат и стать костяком возрождаемой армии. «Мысль моя – тесно связать эти новые формирования с землей, для чего, пропорционально населенности и богатству губерний, батальоны будут наполняться преимущественно контингентом определенной каждому губернии. Надо, чтобы губернии выбрали бы от себя надежных представителей земства для образования комитетов по вербовке, снабжению, заботе формируемых своих частей, а главное, для ограждения здоровой пропагандой от политического влияния другой стороны – большевистской», - разъяснял свои соображения генерал[164]. Таким образом, предлагалась своего рода амальгама, известная по удачному опыту французской революционной армии, но с важной поправкой – опорой на связь с районами комплектования. Крестьянская же среда должна быть признана очень способной к самоорганизации, как среда, общинно устроенная. Разработанный осенью 1917 г. рецепт уже запоздал для применения в масштабах всей страны, но не следует считать этот план отчаянной импровизацией. Еще в 1875 г. вышла книга, автор которой утверждал, что в России, из-за огромности расстояний, вообще не мыслима классическая мобилизация на европейский образец. Он предлагал милиционную систему службы и территориальную – комплектования. При этом автоматически решалась непростая задача сколачивания частей, так как роты составляли бы военнообязанные одного села и одной волости[165]. Именно этот принцип спонтанно сложится в самостоятельных крестьянских повстанческих формированиях в 1918-1920 гг.
«Застывание» империи, в том числе в кадровых вопросах, угнетение спонтанного начала, питающего целое, именно в низах, создавало проблемы, которые не получалось решить традиционными средствами[166]. В условиях наличия многомиллионного и неполноправного крестьянства или каждый исправник должен был уметь быть Суворовым в критических обстоятельствах, или же на смену приходили обезличенные, но сплоченные кадры активистов, организаторов, пропагандистов, что и случилось в результате большевистской победы и отчасти было фактором этой победы.
Можно констатировать следующее сочетание различных факторов, явно проявившихся в мобилизацию и сделавших ее ход исключительным по сравнению с волнениями низов в Европе или мобилизациями в других странах. Во-первых, в значительной степени бюрократическое управление сочеталось в России с крайней бедностью бюрократических сил. Во-вторых, была налицо значительная сплоченность сельской общины в том, что она считала нормой; это выразилось в бессилии сельских властей перед лицом очевидных беспорядков и нарушений. Община выступила субъектом поведения, внутриобщинное управление с помощью внешних по отношению к общине сил оказалось затруднено. То есть облеченные властью члены общины в некоторых ситуациях не выступали агентами более высоких ступеней власти. В-третьих, на уровне ментальной характеристики у русского народа существовала «своя» государственная логика, базировавшаяся на комплексе представлений о настоящем православном царстве и, соответственно, о должном поведении власть предержащих. В-четвертых, принципиально конфликтный механизм взаимодействия народа и власти в России определял жесткий, провоцирующий характер «испытания» власти на прочность, своего рода завышенные требования к ней. Наложение этих факторов в мобилизацию создало громадное одномоментное напряжение, преодоленное с немалыми усилиями. Кроме того, одномоментное «нашествие» огромных масс в города может в известной степени служить прообразом состоявшегося в России крайне жестокого варианта раскрестьянивания и, соответственно, урбанизации: безместный, бесхозный мужик в городе ведет себя неадекватно, выпадает из привычной среды, легко поддается на разрушительную деятельность и  «стадное» поведение.
Соответственно, проблему, проявленную мобилизацией, можно усмотреть в органичном соединении целенаправленных централизованных усилий государства и низовой, прежде всего крестьянской, самоорганизации, корректирующей и дополняющей их. Если организационные усилия «сверху» неадекватны (то есть крестьянин видит леность, равнодушие, нерачительность, нецелесообразность, с его, крестьянской, точки зрения), то и сама крестьянская самоорганизация имеет большие шансы пойти по негативному пути. Если же крестьянин видит «сверху» распорядительность и самоотвержение, то даже весьма болезненные накладки преодолеваются с помощью самих крестьян и не приводят к катастрофе.
В дальнейших событиях распада государства и погружения в смуту эти факторы стали своего рода точками приложения различных силовых, агитационных, управленческих усилий со стороны противоборствующих сил. Бюрократически выстраиваемое «регулярство» оказывалось чуждо крестьянину, соревнование же по поводу механизмов объединения низовой активности с решением общегосударственных задач выиграли большевики, использовав механизмы, неизвестные и недоступные обществу и властным институтам «старого порядка».
Мобилизация продемонстрировала и те основания, на которые опиралась крестьянская самоорганизация, как конструктивная, так и деструктивная. К ним можно отнести: большое значение примера города (город выступал и как источник тех или иных новаций, и как источник информации); анклавно-кустовой характер самоорганизации при большой роли удачного примера, почина, например, соседей; ревнивое наблюдение при отклике на государственные распоряжения за равенством и справедливостью. Нарушение этого принципа могло вызвать беспорядки, уклонение и другие способы выражения недовольства.
Таким образом, общая мобилизация, в конкретно-исторических условиях России, выступила своего рода индикатором как настроений крестьянской массы и ее восприятия «большого» мира и государственных задач, так и управленческого потенциала власти и основных точек социальной и иной напряженности. Эта мобилизация служит наиболее масштабным и «чистым» показателем, ибо проходила не на фоне разрухи, внутренней войны или политической нестабильности. Напротив, мы констатировали единство целей крестьянства и власть предержащих. Поэтому масштабное неполитическое событие во многом продемонстрировало будущие линии социального напряжения и то, что способно это напряжение актуализировать. В этом и состоит, на наш взгляд, значение такого, казалось бы, сугубо военного мероприятия, каким является мобилизация, и смысл ее всестороннего анализа.
 
 
 
 
Примечания
 
 


[1]Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. – М.: РОССПЭН, 1997. С.27-29
[2] Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. – Париж.: т-во объединенных издателей, 1939. Т.1. С.174-175
[3] Керсновский А. А. Указ. соч. Т.4. С.186, 203, 205
[4] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.426. лл.61об.,62,66об.,67,72,75,75об.,80,80об.,94об.,99об.,104об.,109
[5] Менделеев Д. И. К познанию России. – СПб., 1907. С.66-68
[6] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9262. лл.1,36,36об.,38,47об.
[7]ГАСО. Ф.417. оп.1. д.486. лл.26,27,31,61,69,96об.,97; д.550. лл.59об.,105об.,117,179об.,180; д.654. л.56
[8] ГАСО. Ф.417. оп.1. д.656. л.24
[9] См., например, главу «на пути к полицейскому государству» в кн. Р. Пайпса «Россия при старом режиме». – М.: Независимая Газета, 1993. С.367-415
[10] ГАСО. Ф.2. оп.1. д.11236. лл.1,2,17,22,23,38; д.11237. лл.2,3,4,6,8,10,12,13,16,20,21
[11]Циркуляр министра внутренних дел от 23 июля 1914г. Сведения о дислокации полицейской стражи губернии за 1914-1916гг. см.: ГАСО. Ф.2. оп.1. д.14234. лл.3.10,13,14-15, 18-18об. и след.
[12] См.: Байрау Д. Янус в лаптях: крестьяне в русской революции 1905-1917гг.//Вопросы истории. – 1992. №1. С.19-31
[13] ГАСО. Ф.2. оп.1. д.14234. л.64
[14] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9418. лл.54,55; д.9365, лл.34,34об.
[15] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9388. лл.1,3; д.9398. л.48; Ф.60. оп.1. д.336. л.152; Ф.1. оп.1. д.9399. л.11
[16]А. Д. Кузнецов, А. Н. Несмиянов. Проекты реформирования полиции Российской Империи в предреволюционный период.//История государства и права. 2000. №3. С.17-18
[17] Только к вечеру 18 июля из Петербурга и Казани пришли разъяснения, что классные чины и нижние чины полиции, подлежащие мобилизации, освобождаются от призыва до окончания мобилизации. ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9491а. лл.220,223. В ходе войны положение если и изменилось, то в худшую сторону: в мае 1916г. в Кузнецком уезде имелось 17 вакансий стражников, а желающих поступить почти не находилось, даже среди раненых нижних чинов - мало жалование, наметилась тенденция к уходу из полиции. В начале ноября по всем уездам был существенный некомплект - до 20 человек, а в целом по губернии недоставало 76 единиц городской полиции и 145 - стражи. ГАСО. Ф.2. оп.1. д.14234. лл.81,115
[18] См.: Айрапетов О. Р.  Поездка Николая Второго в Галицию весной 1915г. и политическая борьба в русских военных верхах.//Вестник МГУ. Серия 8. История. 2000. №1. С.115-116
[19] Трубецкой С. Е. Минувшее. – М.: ДЭМ, 1991. С.148
[20] Менделеев Д. И. Указ. соч. С.67
[21] Сиккандер Н. «В полицию идут люди, любящие Родину».//Милиция. 2000. №12. С.56-57
[22] Цит. по: Морозова Е. Н. Проекты полицейской реформы в правительственных комиссиях конца 1850-х – начала 1860-х гг./Военно-исторические исследования в Поволжье. Сборник научных трудов.Вып.4. – Саратов.: Научная книга, 2000. С.89
[23] Франция накануне Мировой войны. (Отрывки из дневника политического эмигранта). Ч.1. Агония Второго Интернационала. – М.,1918. С.91-93
[24] См.: Фош Ф. Воспоминания. (Война 1914-1918гг.) Пер. с франц. – М.: Воениздат, 1939. С.26-27; Лиддель-Гарт. Правда о войне 1914-1918гг. – М.: Воениздат, 1935. С.36-37
[25] Лиддель-Гарт. Указ. соч. С.34
[26] ГАСО. Ф.23. оп.1. д.7691. лл.1-1об.
[27] ГАСО. Ф.53. 1914. оп.8. д.10. лл.1-6
[28] ГАСО. Ф.1. оп. 1. д.9262. лл.53,53об.
[29] ГАСО. Ф.60. оп.1. д.300. лл.33,33об.
[30] ГАСО. Ф.55. 1914. оп.1. д.454. л.215
[31] ГАСО. Ф.55. 1914. оп.1. д.463. лл.60,60об.,61; д.454. л.231
[32] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9461. лл.38,38об.,39,39об.
[33] ГАСО. Ф.55. 1914. оп.1. д.454. лл.141,142
[34] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9381 (ведомости о происшествиях); Ф.8. оп.1. д.1111. лл.2,2об.,3,55.56,71об.,72об.,78; Ф.53. 1914. оп.1. д.47. лл. не нумерованы
[35] См., например: Соловьев Э. Ю. Время и дело Мартина Лютера./Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас. Очерки по истории философии и культуры. – М.: Политиздат, 1991. С.65
[36] Энциклопедический Словарь Русского Библиографического Института Гранат. 7-е изд. Т.41. Ч.2. Ст.462
[37] Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч.5. – М.: «Мысль», 1989. С.436
[38] Ольденбург С. С.  Царствование императора николая Второго. Т.2. – М.: «Феникс», 1992 (репринт мюнхенского издания 1939-1949гг.). С.136
[39]Савич Н. В. Воспоминания. – СПб.: Логос. Дюссельдорф.: Голубой всадник, 1993. С.138
[40] Ольденбург С. С. Указ. соч. Т.2. С.213
[41] Подсчитано по: ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9288
[42] Материалы по уездам губернии, исключая Саратовский, Хвалынский и Царицынский, содержатся: ГАСО. Ф.421. оп.1. дд.3798, 3799, 3800, 3801, 3802
[43] Отчасти курьезную ситуацию описывал Вольский полицеймейстер в рапорте от 8 июля. Он сообщал, что в деревнях в последнее время составляются приговоры о закрытии казенок и пивных и их закрытие. Поэтому в Вольске заметно увеличилось пьянство приезжающих крестьян. Полиция составляла на них протоколы и передавала в суд, однако лишь малая часть дел проходила с обвинением, так как Устав о наказаниях (ст.42-я) предполагал появление в пьяном виде «до потери сознания» или в «безобразно пьяном» виде, причем и взыскание не превышало суточного ареста. Реально, резюмировал полицеймейстер, от таких дел страдали свидетели, у которых вызов в суд отнимал рабочий день. ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9459. лл.45-45об.
[44] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9387. лл.12,14
[45] ГАСО. Ф.61. оп.1. д.1667. л.157
[46] ГАСО. Ф.25. оп.1. д.4076. лл.81,95-95об.,172
[47] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9374. л.31; д.9375. л.115; Ф.25. оп.1. д.4076. лл.123,123об.
[48] В целом сходную картину, в том числе отзыва на запрет питий, рисуют приходские летописи ст. Урюпинской соседнего с Саратовской губернией округа Донской Области. См.: Смутное время 1913-1920гг. глазами священника. Церковно-приходская летопись Христо-Рождественской церкви и прихода Урюпинского ярмарочного поселения, составленная священником Петром Протопоповым. Публ., предисловие и примечания С. П. Синельникова.//Волга. 2000. №413. С.110-111,114-116
[49] ЦДНИСО. Ф.199. оп.3. д.149. л.1; д.105. лл.5,6; д.352. л.4
[50] Павлюченков С. Ильич в запое. О производстве и потреблении самогона в послереволюционные годы.//Родина. 1997. №11. С.27
[51] Канищев В., Протасов Л. Допьем романовские остатки! Пьяные погромы в 1917 году.//Родина. 1997. №8. С.62
[52] Павлюченков С. Указ. соч. С.23
[53] См.: Лурье С. В. Метаморфозы традиционного сознания. (Опыт разработки теоретических основ этнопсихологии и их применения к анализу исторического и этнографического материала). – СПб.: тип. им. Котлякова, 1994. С.183-184
[54] См.: Базаров А. А. Кулак и агрогулаг. Ч.1. – Челябинск.: Южно-Уральское кн. изд-во, 1991. С.116-119
[55] Подсчитано по ведомостям о происшествиях: ГАСО. Ф.1. оп.1. дд.9329; 9331; 9332; 9333; 9334; 93354; 9336; 9337
[56] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9332 (ведомости о происшествиях)
[57]ГАСО. Ф.54. 1914. оп.1. д.370. лл.26-28
[58] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9419. л.182; д.9459. л.70
[59] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9459. л.73
[60] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9422. л.114
[61] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9421. л.158
[62] В делах Саратовской судебной палаты (ГАСО. Ф.7. Подсчитано по описи.) за весь 1914г. (дела рассматривались месяцами) отложилось 6 дел об оскорблении Величества; в делах Саратовского Окружного суда – 15 (в том числе некрестьяне и несаратовские крестьяне) (ГАСО. Ф.8. Подсчитано по описи.)
[63]Ф.53. 1915. оп.8. д.21. лл.10об.-11
[64] Кузнецов В. Н. Побег крепостных от помещика как социально-психологический феномен.//Вопросы истории. 2001. №2. С.148-152
[65] См. суждения Б. Н. Миронова в его кн.: Социальная история России периода империи (18-начало 20в.). Т.1. С.412
[66]В 1907-1909гг. из всех сожженных строений в сельской местности помещичьих усадеб было 70,9%, домов в деревнях – 29,1%. В 1910-1913гг. эти величины изменились на 32,5% и 67,5% соответственно. См.: Универсальное и специфическое в российской истории. «Круглый стол» ученых.//Общественные науки и современность. 1999. №3. С.89
[67]ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9168. лл.8,9; д.9169. л.13
[68] Этот стереотип действия уместно сопоставить с похожим стремлением крестьян в 1917г. сделать мир необратимым, независимо от властей, потому что мир – условие грядущего земельного передела. Общий беспорядок и слабость властей становились для крестьян союзниками, залогом необратимости перехода земли в их руки и справедливого передела. См.: Кирюшин Б. Т. Пути российской революционности. (Очерк истории революционных движений и общественной мысли в России). – Франкфурт-на-Майне.: Посев, 1959. С.150 Так же и в нашем случае изменение обстановки (война, неясные перспективы) побудило в ряде случаев стремление сломать то, что почиталось несправедливым и «застолбить» «правильное» положение вещей, то есть общинное землевладение без отрубов и выделенцев.
[69] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9167. лл.23,24; д.9375. л.14
[70] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9167. лл.6,7,8,10,11
[71] ГАСО. Ф.54. оп.1. д.370. лл.101-102; тот же сюжет на материалах ЦГИА см.: Крестьянское движение в России. Июнь 1907 – июнь 1914. Сб. документов. – М.-Л.: «Наука», 1966. С.618
[72] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9447. лл.138об.,146
[73] ГАСО. Ф.400. оп.1. д.1510. лл.121-123
[74] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.10003. лл.7,8,9
[75] См.: Маслов С. С. Россия после четырех лет революции. – Париж.: Кн. Изд-во Русская Печать, 1922. Кн.2. С.138
[76] ГАСО. Ф.54. оп.1. д.370. л.114
[77] ГАСО. Ф.521. оп.1. д.360. лл.113,113об.
[78] ГАСО. Ф.521. оп.1. д.402. лл.269об.
[79] ЦДНИСО. Ф.199. оп.3. д.247. л.15
[80] ГАРФ. Ф.130. оп.3. д.446. л.71об.
[81] Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ - НКВД. 1918-1939. Документы и материалы в 4 томах. Под ред. А. Береловича, В. Данилова. Т.1. – М.: РОССПЭН, 1998. С.217
[82] Лукомский А. С. Указ. соч.// Вопросы истории. 2001. №6. С.59-61,65
[83] Алкснис Я. Я. Указ. соч. С.60,61
[84] Керсновский А. А. Указ. соч. Т.3. 1881-1915гг. С.60,61,81
[85]ГАСО. Ф.1. оп.1. д.6617. лл. 1,16,16об.,17,24,24об.,31,31об.,36,36об.,37,37об.,38,38об.,47,48,48об.,49,49об.,51,53,53об.,69,70,72,72об.,75,86,86об.,87,87об.,89,89об.,92,92об.,94,94об.,95,96,96об.,102,107,110,114,114об.,116,124,124об.,127,127об.
[86] Гохлернер В. М. Из истории крестьянского движения в Саратовской губернии в годы первой русской революции (1905-1907гг.)//Ученые записки саратовского государственного университета. 1956. Т.55. С.226-227
[87] ГАСО. Ф.1. оп.1. д.9458. лл.67боб.,68,68об.,68а
[88] См.: Куксин А. Армия и революция в 1905-1907гг. За? Нет, против!//Моряки в гражданской войне. Сборник. Флотомастер, Белая гвардия. Совместный выпуск. – М., 2000. С.71-74
[89] Лукомский А. С. Указ. соч.//Вопросы истории. 2001. №6. С.77
[90] Лукомский А. С. Указ. соч.//Вопросы истории. 2001. №6. С.67
[91] Куксин А. Указ. соч. С.74
[92] (Автор не указан). Роковой день России (9 января 1905г.)//Вече. №1. 1981. С.185-186
[93] Роковой день С.170
[94] См. соображения В. Кобылина в его книге: Анатомия измены. Император Николай Второй и генерал-адъютант М. В. Алексеев. Под ред. Л. Е. Болотина. Истоки антимонархического заговора. – СПб., 1998. С.403-405
[95] Алмазов П. Наша революция (1902 – 1907). Исторический очерк. – Киев, 1908. С.297-300
[96] Роковой день России (9 января 1905г.).//Вече. №1 1981. С.178
[97] Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. – М.: РОССПЭН, 1997. С.30. Ср.: Головин Н. Н. Указ. соч. Т.1. С. 206-208
[98] Булдаков В. П. Указ. соч. С.30-31
[99] Катков Г. М. Февральская революция. Пер. с англ. – Париж.: ИМКА-Пресс, 1984. С.272
[100]Данилов Ю. Н. Великий Князь Николай Николаевич. – Париж.: Imprimerie de Navarre, 1930. С.301
[101] Кобылин В. Анатомия измены. Император Николай Второй и Генерал-адъютант М. В. Алексеев. Под ред. Л. Е. Болотина. Истоки антимонархического заговора. – СПб., 1998. С.181
[102] А. В. Тихомиров, Е. И. Чапкевич. Русская гвардия в первой мировой войне.//Вопросы истории. 2000. №9. С.48
[103] Ф. Кирхгоф. В Ставке Верховного Главнокомандующего.//Вече. 1986. №21. С.99-100
[104]Катков Г. М. Указ. соч. С.274
[105] Де-Липпе-Липский Н. И. Война и революция. Воспоминания полковника Лейб-Гвардии 2-го стрелкового Царскосельского полка.//Памятные дни. Из воспоминаний Гвардейских стрелков. – Таллин, 1939. С.52-53
[106] А. В. Тихомиров, Е. И. Чапкевич. Указ. соч. С.48
[107] Архипов И. Л. Столичная политическая элита в Февральской революции: опыт реконструкции политико-психологического облика.//Новый Часовой. Русский военно-исторический журнал. 2000. №10. С.73
[108] А. В. Тихомиров, Е. И. Чапкевич. Указ. Соч. С.48
[109] Катков Г. М. Указ. соч. С.255-256; см. также о ситуации с продовольствием: Климаков Ю. Февральская грязь.//Молодая гвардия. 1997. №10. С.137-140
[110]См.: Катков Г. М. Указ. соч. С.266-281
[111] Рюде Д. народные низы в истории. 1730-1848. Пер. с англ. – М.: «Прогресс», 1984. С.253-254
[112]Катков Г. М. Указ. соч. С. 281-283
[113] Саратовский материал см., например: Рейли Д. Дж. Политические судьбы российской губернии. 1917 в Саратове. Пер. с англ. – Саратов.: «Слово», 1995. С.77, 261-262
[114] См.: Спирин Л. М. Классы и партии в гражданской войне в России (1917 – 1920гг.). – М.: «Мысль», 1968. С.289-290; Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. – М., 1966. С.136-140,371
[115] Атаман Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. – М.: АСТ, Гея Итэрум, 1999. С.172
[116] ГАСО. Ф.521. оп.1. д.443. л.4
[117] См.: Филимонов Б. Б. Белая армия адмирала Колчака. – М.: Рейтар, 1997. С.31,37,59, 93
[118] Волков Е. Судьба колчаковского генерала. Страницы жизни М. В. Ханжина. – Екатеринбург.: «Уральский рабочий», 1999. С.121
[119] См.: Скоропадский П. П. «Украина будет!..» Из воспоминаний. Публ. А. Варлыго./Минувшее. Исторический альманах. Вып.17. – СПб.: ATHENEUM – ФЕНИКС, 1994. С.30,31,87
[120] См.: Кручинин А. С. Христианский рыцарь.//Военная Быль. 1993. №3 (132). С.24
[121] Будберг А. Дневник.//АРР. – М.: ТЕРРА. Т.11-12. - Политиздат, 1991 (репринт 1923г.) С.259
[122] Цветков В. Ж. Белые армии Юга России. 1917 – 1920гг. (Комплектование, социальный состав Добровольческой армии, Вооруженных Сил Юга России, Русской армии). Кн.1. – М.: Посев, 2000. С.14,16,141,142,146,147,155-157,161
[123] В. Ж. Цветков. Белые армии Юга России. 1917-1920гг. (Комплектование, социальный состав Добровольческой армии, Вооруженных Сил Юга России, Русской Армии). Кн. 1. – М.: «Посев», 2000. С.24,27; Волков С. В. Белое движение в России: организационная структура. (Материалы для справочника) – М., 2000. С.156, 296
[124] См.: История Гражданской войны в СССР. Т.4.Решающие победы Красной Армии над объединенными силами Антанты и внутренней контрреволюции (март 1919г. – февраль 1920г.). – М.: Госполитиздат, 1959. С.312; Супруненко Н. И. Очерки истории Гражданской войны и иностранной военной интервенции на Украине. – М.: «Наука», 1966. С.298; Павлов Я. С. Народная война в тылу интервентов и белогвардейцев. (Руководство РКП(б) подпольной и партизанской борьбой в годы вооруженной иностранной интервенции и гражданской войны). – Минск.: «Беларусь», 1983. С.222
[125] См.: Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. – Париж: YMCA-Press, ВМБ, 1988. С.672-673
[126] Боевой состав Вооруженных Сил Юга России на 5 октября 1919 года. Публ. Р. Гагкуева.//Белая Гвардия. Альманах. №2. – М.: Посев, 1998. С.92
[127] Государственный Архив Саратовской Области (ГАСО). Ф.Р-15. оп.1. д.49. л.4; Посадский А. В. К истории частей из добровольцев в Вооруженных Силах Юга России в 1919г./Военно-исторические исследования в Поволжье. Сб. научных трудов. Вып.4. – Саратов.: Научная книга, 2000. С.162,165
[128] Штейфон Б. А. Кризис добровольчества./Белое дело. Добровольцы и партизаны. – М.: Голос-«Сполохи», 1996. С.323-327, 340-343
[129] В изложении мы опираемся на издания: Мовчин Н. Комплектование Красной Армии (Исторический очерк). – М., 1926.; Оликов С. Дезертирство в Красной Армии и борьба с ним. – М., 1926.
[130] ЦДНИСО. Ф.199. оп.3. д.407. лл.7,8
[131] ЦДНИСО. Ф.199. оп.3. д.502. лл.82-87
[132] ГАСО. Ф.521. оп.1. д.442. л.25
[133] Посадский А. В. Саратовское крестьянство в условиях гражданской войны.//Клио. Журнал для ученых. 1997. №3. С.173
[134]Там же.
[135]Спирин Л. м. Классы и партии в Гражданской войне в России (1917-1920гг.). – М.: «Мысль», 1968. С.375
[136]Фатуева Н. В. Противостояние: кризис власти – трагедия народа. (Из истории крестьянских волнений и восстаний в Тамбовской губернии в 1918-1921годах). – Рязань.: Русь, 1996. С.71
[137]ГАРФ. ф.669. оп.1. д.3. л.18; Ф.671. оп.1. д.33. л.63
[138] Саратовский материал см. в нашей статье: Саратовское крестьянство в условиях гражданской войны.//Клио. Журнал для ученых. 1997. №3. С.172; см. также: Шкуро А. Г. Записки белого партизана.//Трагедия казачества. – М., 1994. С.93; Санников А. С. Одесские записи.//Вопросы истории. 2001. №6. С.91
[139] Саратовский материал см.: Посадский А. В. Саратовское крестьянство в условиях гражданской войны.//Клио. Журнал для ученых. 1997. №3. С.172
[140] См., например: Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний в России 1918-1921гг. – Иерусалим.: Лексикон, 1987. С.209; Цветков В. Ж. Белые армии Юга России. 1917-1920гг. (Комплектование, социальный состав Добровольческой армии, Вооруженных Сил Юга России, Русской армии). Кн.1. – М.: Посев, 2000. С.38
[141]См.: Булдаков В. П. Указ. соч. С.34
[142] См.: Предсмертная записка А. Д. Протопопова./Искендеров А. А. Российская монархия, реформы и революция.//Вопросы истории. 1999. №9. С.100-101. Характерно, что известный антирусской позицией туркестанский деятель М. Чокаев никак не комментирует описанные трудности, переводя обсуждение в сугубо политическую плоскость: «Физическое истребление и вместе с этим подчеркнутое моральное унижение! Это было своего рода апофеозом жестокой политики жестокого государства.» См.: Чокаев М. Революция в Туркестане. Февральская эпоха. Вступ. Ст. С. М. Исхакова.//Вопросы истории. 2001. №2. С.10. Следует учитывать, что, например, казахская организованная интеллигенция – партия «Алаш» – не выступила в поддержку бунта, напротив, старалась предложить легитимные меры для упорядочения положения кочевников, в том числе в отношении военной службы, и высказалась за подчинение указу 25 июня 1916г. См.: Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия. История движения Алаш. – М.: ИЦ Россия молодая, 1994. С.23.
[143] Цветков В. Ж. «Добровольческая армия не пропустит в горы ни одного фунта хлеба»//Военно-исторический журнал. 1999. №4. С.54-55
[144] Гражданская война 1918-1921. Т.3. Оперативно-стратегический очерк боевых действий Красной Армии. – М.-Л.: Госиздат, отдел Военной литературы, 1930. С.546-547
[145] С. С. Гусев с тревогой писал в 1911г. о том, что крестьяне ждут войны и «никаких признаков патриотизма, ни малейших Старики-крестьяне, молодые парни, мужики, только что вышедшие из военной службы в запас, все одного мнения: ежели война будет, то, может быть, что-нибудь хорошее и будет, а ежели с китайцем придется драться, - шабаш рассейскому государству. При том, повторяю, - ни тени сожаления. Так могут рассуждать или окончательные пессимисты, или же люди, уверенные в себе: они-то не пропадут ни в каких обстоятельствах, ибо они свое возьмут и при китайцах.»//Исторический Вестник. Октябрь. 1911. С.193-194)
[146] См.: Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. – М.: изд-во ФО СССР, 1990.
[147] См.: Лурье С. В. Метаморфозы традиционного сознания. Опыт разработки теоретических основ этнопсихологии и их применения к анализу исторического и этнографического материала. – СПб., 1994. С.124-145; 169-193
[148]См.: Андриевский А. Картофельный бунт в Вятской губернии в 1842г.//Отечество. Краеведческий альманах. Вып.19 – М.: Профиздат, 2000. (Републикация из: Исторический вестник. 1881. №5-8). С.170-173
[149] См.: Крестьянское движение в России в 1857-мае 1861гг. Сб. документов. – М, 1963. С.350-355
[150] А. Б. Беркевич приводит следующие данные по 27 губерниям и областям за 19 июля – 1 августа, оговаривая неполноту сведений: убито должностных лиц – 12, ранено и избито 94; прочих, в т. ч. запасных – убито 247, ранено и избито 258. Беркевич А. Б. Указ. соч. С.41
[151] См.: Рюде Д. Народные низы в истории. 1730-1848. Пер. с англ. – М.: «Прогресс», 1984. С.206-209, 219-221, 237-239,240, 242-244, 249-252
[152]См.: Сигеле С. Преступная толпа. Опыт коллективной психологии./Преступная толпа. – М.: КСП+,1998. С.78
[153]См.: Эррио Э. Из прошлого. Между двумя войнами. 1914-1936. – М.: изд-во иностранной литературы, 1958. С.35-37, 39,41; Фишер. Как велась война. Воспоминания и размышления о снабжении французских армий при содействии железных дорог в 1914-1918гг. – Л., 1928. С.11
[154]Мнение А. Б. Беркевича: Указ. соч. С.7
[155] Об амбивалентности крестьянской общины, в близком контексте, пишет А. А. Куренышев. См.: Куренышев А. А. Крестьянство и его организации в первой трети века. – М.: ГИМ, 2000. С.203
[156] См.: Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской империи. 1906 – 1917. Историко-правовой очерк. – М.: «Книга и бизнес», 1998. С.287-288
[157]Егоров Н. Церковь и Белая армия.//Военная Быль. 1996. №8. С.46
[158]См.: Еропкин А. В. П. А. Столыпин и указ 9 ноября./Правда Столыпина. Альманах. Вып.1. – Саратов.: «Соотечественник», 1999. С.89
[159]См.: Керсновский А. А. Указ. соч. Т.4. С.199
[160]См., например: Острецов В. М. Масонство, культура и русская история (историко-критические очерки). Изд. 2-е, испр. и доп. – М., 1999. С.407, 443-444
[161] См.: Панарин А. С. Православная цивилизация в глобальном мире. Глава вторая. Дарение и бытие.//Москва. 2001. №5. С.167
[162]См.: Дживилегов А. К. Армия Великой французской революции и ее вожди. Исторический очерк. – М.-Пг.: «Книга», 1923. С.78-91
[163] Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. – Париж.: изд-во объединенных издателей, 1939. Т.2. С.124-125
[164] «Оттянуть гражданскую войну не удастся». К истории формирования Добровольческой армии. Публ. Л. Павликовой.//Источник. 1999. №3. С.10
[165] Алкснис Я. Я. Указ. соч. С.49-51
[166] А. Ф. Смирнов, описывая начало деятельности Первой Думы, делает вывод: «русская бюрократия проявила отсутствие понимания не только психологии представительных собраний вообще, но даже духа своего собственного народа.» Смирнов А. Ф. Указ. соч. С.205
 
 
Список архивных фондов Государственного архива Саратовской области (ГАСО)
 
Ф.1.Канцелярия Саратовского губернатора
Ф.2.Саратовское губернское правление
Ф.7.Саратовская судебная палата
Ф.8.Саратовский окружной суд
Ф.23.Саратовское губернское присутствие
Ф.25.Саратовское губернское по земским и городским делам присутствие
Ф.28.Саратовская казенная палата
Ф.53.Саратовское губернское жандармское управление
Ф.54.Помощник начальника СГЖУ в Аткарском и Саратовском уездах
Ф.55.Помощник начальника СГЖУ в Вольском, Хвалынском и Кузнецком уездах
Ф.60.Саратовский полицеймейстер
Ф.61.Саратовское уездное полицейское управление
Ф.63.Саратовский уездный исправник
Ф.82.Саратовское губернское по воинской повинности присутствие
Ф.400.Саратовская губернская землеустроительная комиссия
Ф.417.Управление Саратовского уездного воинского начальника
Ф.421.Саратовский губернский статистический комитет
Ф.521.Исполнительный комитет Саратовского губернского совета депутатов
Ф.1260.Саратовская губернская продовольственная управа


Приложенные файлы

  • doc 5432832
    Размер файла: 1 017 kB Загрузок: 1

Добавить комментарий