Марчук Н.Н. История Латинской Америки с древне..


http://www.indiansworld.org/
 
Оглавление
TOC \o "1-3" \h \z \u Введение PAGEREF _Toc409214820 \h 1Основные историософские концепции новой истории Латинской Америки PAGEREF _Toc409214821 \h 1ДРЕВНЕЙШИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ АМЕРИКИ PAGEREF _Toc409214822 \h 15Древнейшие государства Центральных Анд PAGEREF _Toc409214823 \h 15Чавин PAGEREF _Toc409214824 \h 15Паракас PAGEREF _Toc409214825 \h 16Наска PAGEREF _Toc409214826 \h 16Мочика PAGEREF _Toc409214827 \h 17Тиауанако PAGEREF _Toc409214828 \h 18Древнейшие государства Месоамерики PAGEREF _Toc409214829 \h 19Ольмеки PAGEREF _Toc409214830 \h 20Майя PAGEREF _Toc409214831 \h 21Теотиуакан PAGEREF _Toc409214832 \h 22Цивилизация тольтеков PAGEREF _Toc409214833 \h 23Тотонакская цивилизация PAGEREF _Toc409214834 \h 23Сапотекская цивилизация PAGEREF _Toc409214835 \h 24ДРЕВНИЕ ГОСУДАРСТВА НА АМЕРИКАНСКОМ КОНТИНЕНТЕ PAGEREF _Toc409214836 \h 24Тауантинсуйу - Империя инков PAGEREF _Toc409214837 \h 24Царство Чимор PAGEREF _Toc409214838 \h 28Древние государственные образования майя PAGEREF _Toc409214839 \h 30Царство ацтеков PAGEREF _Toc409214840 \h 31Новые районы формирования государственности PAGEREF _Toc409214841 \h 34Тема 2. PAGEREF _Toc409214842 \h 36Тема 3. PAGEREF _Toc409214843 \h 46Тема 4. PAGEREF _Toc409214844 \h 49Тема 5. PAGEREF _Toc409214845 \h 60Тема 6. PAGEREF _Toc409214846 \h 62Тема 7. PAGEREF _Toc409214847 \h 63ЧАСТЬ II. БОРЬБА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ В КОНЦЕ ХVIII - НАЧАЛЕ XIX ВВ. PAGEREF _Toc409214848 \h 74Тема 1. Кризис колониальной системы в Латинской Америке PAGEREF _Toc409214849 \h 74Тема 2. PAGEREF _Toc409214850 \h 77Тема 3. PAGEREF _Toc409214851 \h 86Тема 4. PAGEREF _Toc409214852 \h 93Креольская революция на Ла-Плате PAGEREF _Toc409214853 \h 96Креольские революции в Венесуэле и Новой Гранаде PAGEREF _Toc409214854 \h 102Бразильская революция 1822 г. PAGEREF _Toc409214855 \h 112Тема 5. PAGEREF _Toc409214856 \h 118Подтема 5.1. Освободительная борьба индейских масс в войне за независимость PAGEREF _Toc409214857 \h 119Подтема 5.2. Освободительное движение негров-рабов в войне за независимость PAGEREF _Toc409214858 \h 126Гаитянская революция 1789 1806 гг. PAGEREF _Toc409214859 \h 127Подтема 5.3. Освободительное движение свободного мелкопарцелльного крестьянства и городских низов: фермерский капитализм или крестьянский социализм? PAGEREF _Toc409214860 \h 139Мексика: народное освободительное движение PAGEREF _Toc409214861 \h 141под руководством М. Идальго и Х. Морелоса (1810-1815). PAGEREF _Toc409214862 \h 141Движение Х.Т. Бовеса в Венесуэле: реакция или революция? PAGEREF _Toc409214863 \h 148Парагвайская революция 1810-1840 гг. PAGEREF _Toc409214864 \h 150Тема 6. Содержание, характер и движущие силы войны за независимость PAGEREF _Toc409214865 \h 156ЧАСТЬ III PAGEREF _Toc409214866 \h 174СТРАНЫ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ ОТ ЗАВОЕВАНИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ ДО НАЧАЛА ХХ ВЕКА PAGEREF _Toc409214867 \h 174Тема 1. Великая смута в освободившихся государствах Латинской Америки PAGEREF _Toc409214868 \h 174ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА КУБИНСКОГО НАРОДА В XIX В. И ПЕРВЫЕ ГОДЫ РЕСПУБЛИКИ PAGEREF _Toc409214869 \h 180Тема 3. PAGEREF _Toc409214870 \h 1951. Либеральные революции и уничтожение индейской общины PAGEREF _Toc409214871 \h 202Новая Гранада PAGEREF _Toc409214872 \h 202Мексика PAGEREF _Toc409214873 \h 210Сальвадор PAGEREF _Toc409214874 \h 212Венесуэла PAGEREF _Toc409214875 \h 2142. Либеральные революции и подчинение индейских общин PAGEREF _Toc409214876 \h 217Гватемала PAGEREF _Toc409214877 \h 217Перу PAGEREF _Toc409214878 \h 220Эквадор PAGEREF _Toc409214879 \h 223Боливия PAGEREF _Toc409214880 \h 2263. Буржуазные преобразования и переселенческий капитализм PAGEREF _Toc409214881 \h 228Аргентина PAGEREF _Toc409214882 \h 229Уругвай PAGEREF _Toc409214883 \h 232Бразилия PAGEREF _Toc409214884 \h 237Тема 4. PAGEREF _Toc409214885 \h 243Тема 5. PAGEREF _Toc409214886 \h 246Тема 6. PAGEREF _Toc409214887 \h 251Литература PAGEREF _Toc409214888 \h 255
ВведениеОсновные историософские концепции новой истории Латинской АмерикиВажнейшим поворотным пунктом в новой истории стран Латинской Америки явились освободительные революции во французском Сан-Доминго (1789-1806), испанских колониях Нового Света (1810-1826) и португальской Бразилии (1822), обозначаемые собирательным названием Война за независимость Латинской Америки. Благодаря старшему поколению историков хорошо известно, что эти революции увенчались свержением колониального гнета и образованием самостоятельных государств. Чуть меньше, но все же говорилось, что они сопровождались буржуазными преобразованиями. Однако почти ничего не писалось о том, что это были преобразования именно либерального толка и что их последствия оказались отнюдь не только позитивными.
Между тем любопытно, что на рубеже XVIII-XIX вв. латиноамериканцы тоже ради ускорения прогресса вознамерились скопировать опыт США как продолжения Западной Европы в Новом Свете. Причем для этого у них, в отличие от многонациональной, многоязыкой и многоконфессиональной России, имелось не меньше, чем у Соединенных Штатов, оснований не только общность территории, экономики и истории, но также общность языка, религии, нравов. В своем подражании латиноамериканцы принялись безоглядно разрушать вековые устои собственной жизни (варварство) и насаждать железом и кровью общественные порядки передовых стран (цивилизацию).
Тем не менее результаты их войны за независимость не стали от этого похожими на итоги аналогичной войны в США. Вместо процветания в Латинской Америке на десятилетия воцарились разруха и нищета, из-за которых пришлось сначала распроститься с надеждами догнать объект подражания, а затем превратиться в его задний двор. Вместо правового государства под декорациями президентских республик началась чехарда дерущихся за власть региональных каудильо, а потом пышно расцвели самые разнузданные диктатуры. Вместо грезившихся Соединенных Штатов Латинской или хотя бы одной Испанской Америки развалились даже те крупные территориально-административные образования, которые достались от времен колонии: вице-королевство Рио-де-ла-Плата на Аргентину, Боливию, Уругвай и Парагвай; Перу на Северное и Южное; Новая Гранада на Венесуэлу, Колумбию и Эквадор; генерал-капитанство Гватемала на Гватемалу, Никарагуа, Гондурас, Коста-Рику и Сальвадор. Мало того, между теми, кто еще недавно осознавал себя не мексиканцами и не аргентинцами, а только американцами, распад вызвал братоубийственные войны, которые по цепной реакции перекинулись и на обособившиеся, самостийные осколки, на десятилетия столкнув в смертельной схватке уже аргентинцев с аргентинцами, мексиканцев с мексиканцами, бразильцев с бразильцами и т.д., и которые в целом стоили латиноамериканцам гораздо большей крови, нежели завоевание независимости. А при таком хаосе разве могли цивилизованные народы мириться с несправедливостью Всевышнего, одарившего богатейшими природными ресурсами не способных ими распорядиться варваров? Вот и устремились североамериканцы в одну половину Мексики (ту самую, где сегодня процветают Техас, Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада, Юта, да еще части Канзаса, Колорадо, Оклахомы и Вайоминга), французы в другую, англичане на Мальвины и т.д.
Иными словами, война за независимость Латинской Америки наглядно показала, что либеральные преобразования это процесс весьма длительный, крайне сложный, противоречивый и болезненный, что они способны вызывать последствия, значительно отличающиеся от первоначальных замыслов. Этим война за независимость заслужила к себе особое внимание в историографии новой истории стран Латинской Америки и теснейшим образом связала развитие исторической науки с поисками объяснений, почему, несмотря на все попытки подражания, в латиноамериканском регионе не получилось нового издания Соединенных Штатов или хотя бы Канады.
Своими корнями эта историография уходит еще в колониальную эпоху и на сегодняшний день насчитывает весьма почтенный возраст (не одно столетие), тысячи имен, десятки исторических школ, многие сотни точек зрения. Ее подробное освещение потребовало бы чтения специального историографического курса, что, естественно, не входит в круг задач данного курса.
Однако если предельно обобщить это великое разномыслие, то в концептуальном осмыслении эпох, отделяемых друг от друга войной за независимость (1789-1826), т.е. колониальной эпохи, самой войны за независимость и эпохи независимого развития, можно выделить две основные линии. Принадлежность к той или другой из них не обязательно осознается историческими школами и отдельными авторами. Обе линии могут самым причудливым образом объединять в своих рядах историков разных стран, с весьма различной методологией исследования, с очень разными, подчас противоположными, политическими взглядами и, наоборот, могут разъединять близких по методу или идейным воззрениям ученых. Так или иначе, но обе линии проявляют себя на самых разных этапах развития исторической науки, теснейшим образом связаны с проблемой цивилизационной значимости Латинской Америки и удивительно созвучны извечной русской полемике между западничеством и почвенничеством.
Истоком водораздела послужили труды испанских гуманистов, особенно Бартоломе де Лас Касаса, которые в знаменитой полемике XVI в. о Новом Свете ради защиты короной коренного населения Америки описали жестокости конкисты и обращения с индейцами. Несмотря на последующие изменения в индейской политике Испании, в век Просвещения, когда в западных странах в качестве универсальной ценности были подняты на щит права человека, описанная в их трудах испанская (а с нею и португальская) колонизация с ее навязыванием индейцам европейских ценностей стала удобной мишенью для критики Вольтером, Монтескье, Дидро и другими, главным образом французскими, просветителями. В итоге родилась так называемая Черная легенда о колонизации Ибероамерики. Легенда дала подходящее идеологическое оружие борцам за независимость. Она позволяла представить иберийский колониализм тиранией, попирающей права человека, обосновать неотъемлемое право народа на восстание, оправдать разрыв уз между колониями и метрополиями, отречение от колониального прошлого во имя утверждения на американской земле универсальных, то бишь западноевропейских, ценностей.
Первые историки независимой Латинской Америки, являвшиеся и активными участниками войны за независимость, такие как аргентинец Г. Фунес, венесуэлец М. Паласио Фахардо, колумбиец Х.М. Рестрепо и другие, не уделяли внимания концептуальным построениям, описывая в основном военные баталии, помещая в центр своих сочинений ту или иную героическую личность. Их обычно относят к традиционалистской школе, которую можно назвать нарративной или, как предпочитал называть ее наш великий латиноамериканист А.Ф. Шульговский, анекдотической историей, - от первоначального значения слова анекдот как занимательной истории. Несмотря на специфический жанр, метко названный аргентинским историком Энрике де Гандиа историей лошадей и сабель, в этой исторической литературе содержится резкая критика колониализма и оправдание войны за независимость во всех ее свершениях - как в низвержении власти метрополии и завоевании независимости, так и в отречении от иберийской традиции колониального прошлого во имя утверждения нового американизма, основанного на ценностях западноевропейского либерализма, как в США. Деструктивные же последствия войны и очевидные провалы в утверждении новых ценностей изображались следствием недостаточной просвещенности латиноамериканского общества, которая неминуемо исчезнет по мере ассимиляции им нового опыта через массовую европейскую иммиграцию и просвещение народа. В сущности, эти историки и заложили фундамент либерального направления историографии.
Так же, как в реальной истории выбор пути независимого развития осуществлялся в ожесточенных гражданских войнах либералов и консерваторов, в историографии тоже либеральному западничеству противостоялоконсервативное почвенничество. Ведь осуществление либеральной программы, помимо всего прочего, означало бы превращение стран Латинской Америки в сырьевые придатки западных держав и установление новой, хотя и добровольной формы зависимости, которая много позже будет названа неоколониализмом. Этого стремились не допустить консерваторы, выдающийся представитель которых, мексиканец Л. Аламан, проводя политику индустриализации Мексики, доказывал, что в противном случае Республика исчезнет из списка наций, и на ее месте образуются провинции, по названию независимые, но на деле рабыни иностранной торговли, что является худшей зависимостью из всех, какие можно вообразить.
Л. Аламан, венесуэло-чилиец А. Бельо и другие стали основателями историографического направления, которое выступило с критикой либеральной линии и потому как самими либералами, так и их последователями именовалось в литературе не иначе, как клерикально-консервативным или реакционно-консервативным, хотя в большей мере его суть могло бы отразить понятие почвенничество. Мыслители этой струи действительно реабилитировали колониальное прошлое и по этой причине в чем-то совпадали с теми иберийскими авторами, которые, восхваляя колониальные порядки, противопоставили Черной легенде так называемую Розовую легенду. Однако консервативные историки реабилитировали прошлое отнюдь не потому, что были противниками независимости. Мы считаем достижение нами независимости, писал Аламан, великим, необходимым и закономерным событием. Оно было повсеместно встречено с одобрением именно потому, что ориентировалось на благо общества, потому что узы, соединявшие наше прошлое с нашим настоящим и будущим, не были разорваны, но лишь развязаны. Но они совершенно справедливо считали, что отказ от материальной и духовной культуры колониального прошлого, стремление насадить в Латинской Америке чуждые ей устои США и Западной Европы вели вовсе не к свободе, а к хаосу, анархии и распаду общества, чреватым новым рабством.
Вкратце же отношение консервативных историков к проблемам войны за независимость сводится, во-первых, к отказу от Черной легенды и огульной критики колониального прошлого. Напротив, считали они, это прошлое сформировало цивилизационную самость народов Латинской Америки и, более того, основу для будущей свободы. И тот, кто окинет историю нашей борьбы с метрополией взглядом философа, писал Андрес Бельо, тотчас же согласится, что победу нам обеспечило не что иное, как наше иберийское начало. Во-вторых, иберийское начало, делавшее латиноамериканцев латиноамериканцами, подлежало отрицанию в смысле гегелевского снятия, ассимиляции из него всего лучшего* . Только на такой основе обеспечивалась преемственность между прошлым, настоящим и будущим как главное условие созидания свободы. Отсюда, в-третьих, война мыслилась конструктивной в той мере, в какой независимость утверждалась на основе национальных ценностей, и деструктивной когда слепо копировался чужой опыт.
Со второй половины XIX в. западническую линию общественно-политической и историографической мысли развивали либерал-позитивисты, выдающимися представителями которых стали аргентинцы Д.Ф. Сармьенто и Х.Б. Альберди, бразилец Ж.Ф. Роша Помбу, колумбиец Х.М. Сампер, венесуэлец Х. Хиль Фортуль и др. Некоторые из них продолжали жанр истории лошадей и сабель, но в целом именно либерал-позитивисты дали самую разработанную по тем временам концепцию латиноамериканской истории.
С их точки зрения, война за независимость, как и война в Северной Америке или французская революция 1789 г., преследовала благородную цель завоевания свободы как необходимого условия для укоренения в Ибероамерике цивилизации в западном варианте. Ее движущей силой они были склонны представлять, по аналогии с третьим сословием во Франции, народ, в который включали трудовой люд и его просвещенных вождей в борьбе за независимость и цивилизацию. Однако, в отличие от войны за независимость в Северной Америке, революции в Латинской Америке не сумели создать условия для наступления цивилизации. И объяснялось это тем, что, изгнав колонизаторов, революции натолкнулись на непреодолимую преграду из порядков, которые складывались в течение 300 лет колониализма и оценивались либерал-позитивистами как варварство. Отсюда вытекает одна из несущих конструкций либерал-позитивистских построений тезис опринципиальном отличии иберо-католической колонизации Нового Света на юге от англо-пуританской на севере.
Северные просторы Америки, доказывали либерал-позитивисты, покорялись цивилизованной Англией, поощрявшей заселение Нового Света европейцами. Въезжавшие сюда предприимчивые и трудолюбивые колонисты не смешивались с индейцами и не навязывали им своего господства, а очищали от них почву для ввозимой цивилизации. Этому во многом способствовала и глубоко индивидуалистская протестантская религия* , требовавшая не порабощать аборигенов, а подавать им пример или же истреблять, если они оставались глухи к призыву пуритан. В итоге, развивая торговлю и предпринимательство, эти пионеры создавали общество еще более свободное и цивилизованное, чем в метрополии, и колониальное наследство, доставшееся Соединенным Штатам, уже изначально являлось цивилизованным.
В Ибероамерике все было иначе. Покорившие ее варварские (феодально-абсолютистские) державы не поощряли в колониях ни мореплавание, ни торговлю, ни заселение европейскими колонистами и потому не содействовали появлению там предприимчивости и трудолюбия. А еще, по словам Д.Ф. Сармьенто, возникновению столь печального явления во многом способствовало смешение в ходе колонизации с индейцами. Американские расы живут в праздности и даже в случае принуждения обнаруживают неспособность к тяжелому и постоянному физическому труду. Это породило идею ввоза негров в Америку, что привело к столь роковым последствиям. Однако и испанская раса, оказавшись в американских просторах наедине со своими инстинктами, не показала себя более трудолюбивой.
Таким образом, варварство самих колонизаторов, разбавленное варварством индейцев, а потом и завезенных из Африки негров, оставило независимым государствам в наследство некую неполноценность, воздвигшую непреодолимые преграды водворению в Ибероамерике трудолюбия, предпринимательского духа и прочих элементов цивилизации. Такое колониальное наследие подлежало не ассимиляции, а тотальному уничтожению. Не осуществив этого, освободительная война ограничилась лишь политической независимостью, первым шагом. И, следовательно, главная задача в новой серии либеральных революций состояла в том, чтобы довершить начатое и искоренить варварство, заменив его цивилизацией. Латиноамериканцам надлежало перестать быть латиноамериканцами. Станем Соединенными Штатами! восклицал Д.Ф. Сармьенто. Остается превратиться в янки по другую сторону Северной Америки, полагал мексиканец Хусто Сьерра. В практическом плане преодоление ущербности латиноамериканского субстрата мыслилось либо посредством этнической чистки, смены населения (например, путем истребления индейцев и массового переселения европейских колонистов, как в Аргентине, Уругвае, Чили, Бразилии), либо за счет длительного и болезненного воспитания диктаторскими режимами (типа порфириато 1876-1911 гг. в Мексике). В результате либеральных революций второй половины XIX в. в основном сбылись идеалы цивилизации, либералы надолго установили господство во всех сферах жизни общества и заложили в историческую память целых поколений латиноамериканцев собственную интерпретацию истории Латинской Америки.
Но с конца XIX, особенно в первые десятилетия XX в., когда со всей остротой проявились пагубные последствия цивилизации в либеральном исполнении, Латинская Америка оказалась на пороге третьей по счету серии революций, а общество жадно искало выход из создавшегося духовно-культурного кризиса, либерально-позитивистскую нордоманию начало захлестывать половодье потоков общественной мысли почвеннической линии, общим знаменателем которых стала реабилитация латиноамериканской цивилизационной самобытности.
Один из них был представлен выдающимся поколением мыслителей национально-демократической ориентации, примыкавших к литературно-философскому течению модернизма. Кубинец Х. Марти, аргентинец М. Угарте, уругваец Х.Э. Родо, перуанец М. Гонсалес Прада, мексиканец Х. Васконселос и др. в значительной мере помогли латиноамериканцам преодолеть созданный либералами комплекс ущербности (чувство стыда за свое варварство и раболепие перед западной цивилизацией), вернув народам Латинской Америки веру в ценность и историческое предназначение своей самобытности. Этим же они подвергли сомнению либеральную философско-историческую традицию, в чем-то повторив и, стало быть, оправдав основательно забытые идеи консервативных мыслителей.
В собственно исторической науке пересмотром либеральной концепции истории занялись различные течения почвенничества, обозначаемые собирательным названием исторический ревизионизм. Это направление отличалось весьма пестрым составом. В нем имелось и правонационалистическое течение, представленное аргентинцами Э. Паласио, Х.М. Роса, бразильцами С. Буарки ди Оланда, чилийцем А. Эдвардсом Вивесом, мексиканцем К. Перейрой и т.д. Развивая тезис консерваторов об иберийском начале, эти исследователи прославляли цивилизаторскую миссию Испании и Португалии в Америке, противополагая Черной легенде Розовую, подчеркивали ведущую роль креольской аристократии в формировании латиноамериканских наций, завоевании независимости и в защите совместно с консервативными диктаторами и католической церковью национальной самобытности Латинской Америки от натиска внешних и внутренних цивилизаторов, понимая под последними радикальных либералов.
Ярым антикоммунизмом эти авторы, наверное, заслужили резкое неприятие со стороны очень разных ученых и левых, и центристских ориентаций. Но вряд ли можно считать оправданным придание негативного оттенка самому понятию исторический ревизионизм и уподобление этим авторам все более многочисленных исследователей, критиковавших либеральную трактовку в целом или в частных аспектах. Именно с таким знаком в ревизионистах оказались просто патриоты, например, аргентинец А. Гарсиа Мельид или бразилец Ж. Оливейра Лима, за то лишь, что видели истоки независимости не в классовых противоречиях и борьбе и не в деятельности разрушителей либералов, а в креольской верхушке общества, унаследовавшей дух народной свободы от Испании (или Португалии) эпохи реконкисты через посредство муниципалитетов (т.е. соглашались с упоминавшимся тезисом Андреса Бельо) и выступавшей защитницей национальных ценностей. В ревизионисты были зачислены и те, кто, не проявив партийно-политических пристрастий, подверг критике либеральную концепцию истории прежде всего как историю лошадей и сабель или осмелился, подобно аргентинцу С. Багу́, высказать мысль о буржуазной природе конкисты и иберийской колонизации.
Хотя развитие историографии латиноамериканской истории в конце XIX и первой половине XX в. проходило под знаком активной ревизии либерально-позитивистских построений, тем не менее примерно до 60-х годов либеральная традиция продолжала оставаться наиболее распространенной. Отчасти, это объяснялось тем, что либерализм XX в. значительно отличался от либерализма XIX в., а либеральные историки стали уделять больше внимания социально-экономическим проблемам колониальной эпохи и войны за независимость, как, например, аргентинец Р. Левене, бразилец Ж.О. Родригес, американец А.Б. Томас, англичанин Дж. Линч и др. Но помимо этого, преобладание традиционной трактовки обусловлено и тем, что ее ключевые постулаты были заимствованы целым рядом сил, находившихся в политическом раскладе по левую сторону от либерализма.
Солидное подкрепление традиции составили труды социалистов, прежде всего в переселенческих странах Аргентине и Уругвае, где они сами испытали сильнейшее влияние позитивизма, опирались на иммигрантов, развивались чуть ли не как составная часть европейской социал-демократии и с конца XIX оказались, по сути дела, левым флангом того же либерализма. Поэтому вовсе не случайно руководители Социалистической партии Аргентины, Х.Б. Хусто и Х. Инхеньерос, восхищались либеральными деятелями войны за независимость и послевоенной истории, переоценивали их поддержку народными массами и не видели разрушительной стороны проводимых теми преобразований. И так же отнюдь не случайно именно эти социалистические вожди исключили из партии в 1913 г. упомянутого выше видного представителя латиноамериканского модернизма Мануэля Угарте за националистический уклон.
Коммунистическое движение в Латинской Америке возникало не на пустом месте, поскольку до создания компартий их основатели прошли большую школу и накопили богатый опыт в рядах тех же социалистических партий, синдикалистских или анархо-синдикалистских организаций. Выделившись в самостоятельную политическую силу, коммунисты выработали свою оценку настоящего и будущего Латинской Америки. Но относительно ее прошлого в марксистскую концепцию перекочевали, а подчас были доведены до еще большей крайности, чем у либералов, все главные постулаты традиционной классики: противопоставление иберийской колонизации, приведшей к утверждению в Новом Свете колониального феодализма (варварства), колонизации англосаксонской, имевшей результатом складывание колониального капитализма (цивилизации); характеристика войны за независимость Латинской Америки как буржуазной по своим задачам революции, которая, однако, принесла лишь политическую независимость, оставив в неприкосновенности феодальные отношения времен колонии, из чего, далее, выводилось крайне замедленное развитие, все большее отставание и наконец закабаление латиноамериканских стран ведущими империалистическими державами.
В 20-е годы основоположник перуанского апризма, политического движения социал-реформистской и одновременно национальной ориентации, В.Р. Айя де ла Торре, отражая специфику андских стран, приобрел большую известность защитой самобытности Индо-Америки, увязыванием будущего континента с индейской революцией, а также конструктивным антиимпериализмом. Этим его взгляды существенно отличались от воззрений и либералов, и социал-демократов, и коммунистов. Однако в оценке прошлого и современного ему состояния континента Айя де ла Торре не только исходил из господства феодализма, но даже выдвинул тезис о том, что в Латинской Америке империализм, т.е. ввоз с конца XIX в. иностранного монополистического капитала, являлся не высшим и последним, а наоборот, первым и низшим этапом капитализма, выполнявшим на континенте ту же роль, что и европейский капитализм в период крушения феодализма и становления нового способа производства.
На рубеже 40-50-х гг. наиболее значительное подкрепление либеральная традиция получила от крупного реформистского направления десаррольизма (от испанского desarrollo развитие). Оно сложилось вокруг Экономической комиссии ООН для Латинской Америки (ЭКЛА), а наиболее выдающимся его представителем стал аргентинец Р. Пребиш. Он и его единомышленники занимались, правда, не историей, а современностью континента. Они внесли большой вклад в изучение причин отсталости Латинской Америки от передовых держав и механизмов ее ограбления последними, вскрыли роль либералов XIX в. в превращении стран континента в отсталую и эксплуатируемую периферию мирового капитализма и наметили путь преодоления негативных тенденций за счет модернизации и развития латиноамериканских стран на основе рецептов, напоминающих конструктивный антиимпериализм Айя де ла Торре. Однако, несмотря на критическое отношение к либерализму XIX в., в главном десаррольистском тезисе о дуализме латиноамериканского общества, о сосуществовании в нем традиционного и современного секторов легко узнать либерально-позитивистскую антиномию варварства и цивилизации. Да и рецепт преодоления отсталости за счет скорейшего превращения общества в современное, прежде всего с помощью иностранного капитала, являет собой то же западничество и по сути идентичен борьбе либералов XIX в. за цивилизацию.
Таким образом, несмотря на различия в интерпретации настоящего и будущего континента и серьезные попытки ревизии его прошлого, главные причинно-следственные связи классической либеральной концепции латиноамериканской истории продолжали свою жизнь в трактовках многих школ как преемников, так и идейных противников либерализма.
Но на рубеже 60-70-х годов зарубежная историческая наука о Латинской Америке испытала потрясение в результате выхода на арену еще одной ревизионистской школы, которая основательно подорвала фундамент либеральной традиции. Основоположником ее или, по крайней мере, возмутителем спокойствия стал американский экономист и социолог Андре Гундер Франк, начинавший свою научную карьеру как десаррольист, исследуя проблематику зависимости и отсталости периферии мирового капитализма и ограбления ее центрами. Однако, если логика десаррольистов выводила зависимое и эксплуатируемое положение Латинской Америки из ее отсталости по отношению к центрам, отсталость из дуализма общества, а дуализм из истории континента в либеральном изложении, то А.Г. Франк сформулировал новую теорию зависимости (а от испанского dependencia зависимость его сторонников назвали депендентистами), которая переворачивала прежнюю логическую цепь: не отсталость порождает зависимость, а наоборот, зависимость порождает и постоянно развивает недоразвитость. Суть в том, доказывал Франк, что дуализма в Латинской Америке нет и не было, что с момента конкисты она была включена в мировую систему капитализма, чьим важнейшим отношением является отчуждение прибавочного продукта (экономического излишка) слабых стран (сателлитов) и его присвоение сильными (мировой метрополией). Прибавочный продукт Латинской Америки всегда отчуждался мировой метрополией: до войны за независимость Испанией и Португалией, после нее Англией и другими передовыми державами. Как бы TOC \o "1-3" \h \z \u сателлиты ни стремились сократить разрыв в развитии, догнать передовые державы и стать частью мировой метрополии, этому препятствует господствующее в мировой капиталистической системе отношение отчуждения-присвоения, и утечка экономического излишка с периферии в центр всегда ведет к развитию и дальнейшему отрыву мировой метрополии и к развитию недоразвитости в странах-сателлитах.
Впрочем, пример США или Японии подсказывает Франку, что в функционировании указанных им законов мирового капитализма бывают и сбои, что иногда у сателлитов появляется исторический шанс для прорыва в состав мировой метрополии. Появляется он тогда, когда из-за мировых войн, кризисов и других потрясений связи между сателлитами и мировой метрополией ослабевают, действие отношения отчуждения-присвоения нарушается и сателлит получает возможность обратить свой прибавочный продукт на нужды собственного развития. Подобный исторический шанс появился и у Ибероамерики с окончанием войны за независимость, когда она порвала отношения со старыми метрополиями и еще не установила связей с новыми. Этот шанс и пытались использовать латиноамериканские консерваторы, когда, отстранив от власти либералов, с помощью протекционистской политики начали создавать местную промышленную базу. Но с победой либералов и их проекта цивилизации связи с мировой метрополией упрочились, а ограбление континента через действие отчуждения-присвоения многократно усилилось. Так Латинская Америка утратила свой исторический шанс и обрекла себя на недоразвитость.
Коль скоро состоялась ревизия прошлого и настоящего Латинской Америки, менялось представление и о ее будущем. Десаррольисты видели выход из зависимости в скорейшем преодолении отсталости за счет модернизации латиноамериканского капитализма, превращения общества в современное. Депендентистская же логика привела А.Г. Франка к прямо противоположному выводу: народы Латинской Америки не преодолеют отсталости и будут обречены на расширенное воспроизводство недоразвитости до тех пор, пока они не вырвутся из сферы действия закона отчуждения-присвоения, пока не покончат с капитализмом, как это уже сделала Куба. (Этот тезис о необходимости разрыва с Западом созвучен извечной идее латиноамериканского почвенничества).
В концепции имелось немало уязвимых точек, однако несомненной заслугой Франка было то, что его работы никого не оставили равнодушным и послужили стимулом к переосмыслению или перепроверке тех проблем латиноамериканской истории, которые прежде казались давно решенными. У Франка (несмотря на то, что сам он сегодня разделяет совсем иные взгляды) появилось множество последователей, которые с каждой новой работой углубляли разработку его идей, преодолевая и очевидные слабости в его первоначальной концепции. К изучению поднятых дискуссиями проблем подключились ученые США, Англии, Франции, Италии, Швеции и других стран, которые, обладая прекрасной профессиональной подготовкой, внесли свой вклад и в разработку проблем латиноамериканской истории. Оппоненты А.Г. Франка тоже были вынуждены развивать свои постулаты и изыскивать новые аргументы. А в итоге необычайно повысился интерес к латиноамериканской истории в целом, резко возросло число исторических исследований, широкое распространение получила так называемая региональная история, в которой объектом изучения становится отдельный регион, город и даже предприятие или поместье, значительное место заняли конкретные исследования народных движений в прошлом, обогатился круг источников, словом, наступил расцвет исторической науки. И ныне непросто отыскать либеральные схемы в их изначальном виде.
В советско-российской историографии первым крупным исследователем колониальной истории и войны за независимость Латинской Америки стал В.М. Мирошевский, главный труд которого увидел свет только в 1946 г., уже после смерти ученого. Он выявил противоречие между ростом товарности экономики испанских колоний с конца XVIII в. и сдерживавшим его колониальным режимом, которое лежало в основе подъема освободительного движения. Вместе с тем он тоже противопоставлял англосаксонской испанскую колонизацию, в результате которой в Америке утвердился поздний феодализм монополия земельной собственности, феодальный и отчасти рабовладельческий способ производства. Зачатки капиталистического уклада в недрах колониального общества были, по его мнению, ничтожны. Это, в свою очередь, обусловило отсутствие общности экономической жизни, единого рынка, незавершенность процесса национальной консолидации, разобщенность освободительных потоков. Как результат, войну за независимость Мирошевский посчитал движением креольских сепаратистов, чей успех был немыслим без благоприятных внешних факторов ослабления метрополии, поддержки Англии и т.п.
Новый этап в ее изучении был открыт совместной статьей М.С. Альперовича, В.И. Ермолаева, И.Р. Лаврецкого* и С.И. Семенова. Эти ученые также исходили из противоречия между товарностью экономики и колониальным режимом, но сделали решительный поворот к оценке войны за независимость как буржуазной революции. Она, доказывали авторы, не только уничтожила колониализм, но также освободила индейцев от подушной подати и трудовой повинности, почти везде ликвидировала рабство негров, покончила с инквизицией, урезала права церкви, установила республиканский строй, отменила дворянские титулы. Таким образом, заключали авторы, в результате войны за независимость частично были осуществлены задачи буржуазной революции.
Для того времени это был целый переворот в нашей науке, ибо Латинская Америка, оказавшаяся в состоянии порождать собственные революции, впервые представала не объектом, а субъектом истории, притом еще до того, как в том успел убедиться и весь мир на примере кубинской революции 1959 г. Потому новая концепция по праву на десятилетия завоевала умы историков, разрабатывавших ее применительно как к отдельным странам, так и к Испанской Америке в целом. Огромна заслуга названных ученых и в том, что их идеи воспитали поколения учеников (в их числе и автор данного курса), усвоившие мысль о буржуазности войны за независимость как само собою разумеющуюся истину.
Вместе с тем концепция формулировалась, когда ревизия либеральной традиции еще только намечалась, когда было трудно понять смысл полемики и сущность исторического ревизионизма и уж вовсе невозможно предвидеть его расцвет и результаты затеянной дискуссии. Поэтому в первых ревизионистских тезисах основоположники новой трактовки войны, как и в целом марксистская историография, усмотрели происки консервативно-клерикальных историков. Более того, издание позже в Москве знаменитой книги Эдуардо Галеано Вскрытые вены Латинской Америки осуществлялось, как явствует из презентационной статьи, без осознания неразрывной связи автора и всех его постулатов с историческим ревизионизмом. А раз так, то через посредничество латиноамериканских марксистов концепция латиноамериканской истории, включая войну за независимость, не могла не впитать краеугольные тезисы либеральной схемы: деление колонизации Америки на буржуазную и феодальную; сохранение в нетронутом виде социально-экономической структуры времен колонии; оценку консервативных режимов послевоенных времен как правления помещиков, верхушки церкви и реакционной военщины, цеплявшихся за старые привилегии и колониальные структуры
Разумеется, проблема не в заимствовании и не в том, что навеянные латиноамериканскими коммунистами тезисы оказались на поверку идеями либералов XIX в. каждая точка зрения содержит рациональное зерно или хотя бы крупицу. Сложность в том, что при современном состоянии историографии, достигнутом на почве вековой ревизии именно либеральной схемы, усвоение традиционных постулатов означало усвоение и очевидных сегодня для очень многих историков уязвимых точек той схемы.
Взять хотя бы тезис о принципиальной разнице между англосаксонской (а также голландской и французской) и иберийской колонизациями Нового Света. Допустим, что для Латинской Америки он помогает обосновать буржуазный характер войны за независимость, позволяя представить дело так, будто нарождавшемуся там капитализму, наряду с колониальным режимом, мешал феодализм латифундизм, принудительный труд индейцев, рабство негров. Но тогда, во-первых, на какой основе оценивать такие же войны в буржуазных колониях? Во-вторых, как быть с изобилием в буржуазных колониях крупных латифундий в виде плантаций и принудительного труда каторжников и законтрактованных, не говоря уже об изрядном их превосходстве над феодальными в масштабах распространения рабства и жестокости обращения с неграми?
С другой стороны, отождествление латифундий Ибероамерики с феодальными поместьями вынуждает и хозяев поместий назвать феодалами. Однако Боливар, Итурбиде, Сан-Мартин, Ривадавия, Пуэйрредон, ОХиггинс и вообще подавляющее большинство деятелей войны за независимость это именно латифундисты (и зачастую рабовладельцы тоже), а главным итогом самой войны в аграрной сфере явилось громадное увеличение латифундизма. Вот и образуется логический нонсенс, преодолеть который можно, либо отказав войне за независимость в буржуазном характере, либо сняв с латифундизма и латифундистов феодальные ярлыки.
Видимо, именно болевые точки в трактовке М.С. Альперовича и его коллег подтолкнули отечественных ученых к поиску альтернативных решений по трем разным направлениям. Первое из них разработала группа специалистов Института Латинской Америки во главе с В.В. Вольским. Отреагировав на появление работ А.Г. Франка и иных депендентистов, она в 70-х гг. выдвинула концепцию зависимого капитализма, скрестив в ней идею Франка о порождении отсталости зависимостью с десаррольистским тезисом о дуализме латиноамериканского общества на современном этапе и его проекцией на историю континента. Этим гибридным характером наши депендентисты отличаются как от собственно депендентистов, так и от десаррольистов.
В основание концепции заложена посылка о двух важнейших врожденных чертах латиноамериканского капитализма: 1) сосуществовании капитализма с докапиталистическими структурами и формами собственности на землю, сохранении латифундий; 2) экономической зависимости латиноамериканских стран от империализма. Их происхождение объясняется запоздалым генезисом капитализма на континенте только с конца XIX в., когда передовые державы вступили уже в стадию империализма и ввозом своего капитала деформировали, а то и вовсе им заменили местное первоначальное накопление. В этом пункте легко узнать мысль Айя де ла Торре об империализме как о первом и низшем этапе капитализма в Латинской Америке. Разница лишь в том, что у того империализм, разрушая местный феодализм, содействовал развитию капитализма, между тем как у наших депендентистов он делал местное первоначальное накопление ущербным, консервируя феодализм, порождая дуализм, усугубляя отсталость. Запоздалость генезиса латиноамериканского капитализма объясняется феодальным наследством колониальной эпохи, феодальное наследие коренным отличием иберийской колонизации от той, какую осуществляли в Америке Англия и Франция (а также Голландия).
Иными словами, упомянутый нонсенс авторы зависимого капитализма устранили за счет лишения войны за независимость оснований считаться буржуазной революцией. Ибо какое вообще отношение она могла иметь к капитализму и буржуазии, которые будут зачаты едва ли не через столетие и извне? Да и Латинскую Америку такой подход лишает внутренней силы и вновь превращает в объект чужой истории.
Второе направление наметили историки Санкт-Петербургского университета во главе с Б.Н. Комиссаровым. Новое в нем это попытка отойти от излишне жесткого деления колонизации Америки на буржуазную и феодальную, признав, что и передовые колонизаторы принесли туда европейско-североамериканский феодализм (майораты, сеньориальную систему, маноры, копигольды, фригольды) и плантации, основанные на крупной феодальной собственности на землю, обрабатывавшиеся трудом рабов.
Освоение Испанской Америки, по мнению этих авторов, было связано с началом эры капитализма и знаменовало закат феодализма, но синтез индейских и испанских порядков имел результатом колониальный феодализм. Конечно, за 300 лет здесь тоже начали складываться благоприятные условия для развития капиталистических отношений в горной промышленности, возникать мануфактуры европейского типа. Но в целом экономика изображается преимущественно натуральной, с господством крупного землевладения как фундамента феодальной системы и торгового капитала, которые являлись существенным тормозом на пути развития капиталистических отношений. И к войне латиноамериканское общество подошло в той же фазе, с какой 300 лет тому начинало свой путь, позднего феодализма, когда активно идет накопление капитала, но капитала торгового, когда растет число людей, вовлекающихся в предпринимательскую деятельность, но структурный состав элиты не меняется, когда производитель постепенно лишается средств производства, но это ведет его не к наемному труду, а к долговому рабству. Не удивительно, что при таком подходе война за независимость не только лишается буржуазности, но и вместе со всей последующей историей континента предстает творением потусторонних сил: Экономическим условием победы колоний в войне за независимость был не столько рост отечественного капитализма, сколько ослабление самой метрополии, место которой спешили занять теперь другие державы. Они перехватили знамя свободы из рук Латинской Америки. Внутренняя экономическая слабость привела к возникновению новой колониальной зависимости рыночного типа... Под влиянием стран с высоким уровнем развития капитализма в Испанской Америке усилилась тенденция к вторичной консервации феодальных отношений.
Третье направление складывалось вокруг таких ученых, как Б.И. Коваль, С.И. Семенов и А.Ф. Шульговский, в жарких дискуссиях 70-80-х гг. с зависимым капитализмом по вопросам латиноамериканской современности. Эти ученые предложили концепцию среднеразвитого капитализма, чье достоинство состояло в переносе акцентов на внутреннюю динамику латиноамериканских процессов, позволявшую одним странам совершать экономическое чудо, другим внезапные и для Москвы, и для Вашингтона революции, третьим дергать за усы самого британского льва на Мальвинах и т.д. Словом, эта концепция возвращала континенту роль субъекта истории.
Некоторые ее сторонники обратились с критикой к трактовке прошлого поборниками зависимого капитализма, справедливо полагая, что в этой части несостоятельность их концепции наиболее очевидна. Это вывело их на исходные постулаты либералов XIX в. и слабые места в аргументах подлинных депендентистов, а в целом на необходимость новых подходов к Латинской Америке XVI-XIX вв. В этом смысле ценный вклад внесли короткие, но емкие доклады А.И. Строганова и Э.Э. Литавриной. В первом докладе показано, как всего за 4 столетия Ла-Плата проделала путь от первобытнообщинной к капиталистической стадии. Иное дело, что при этом сохранялись многоукладность, преобладание консервативных вариантов буржуазного прогресса, болезненные социальные последствия, как повсюду во втором эшелоне капитализма. Э.Э. Литаврина провела весьма обоснованное различие между крупным и феодальным землевладением, показав, как в Новой Гранаде XVI-XVIII вв. феодальный уклад утратил свое значение, феодальные формы собственности... превратились в буржуазную частную собственность, что именно на этой юридической основе происходило складывание системы асьенд крупных латифундий и что пеонаж и подобные ему формы эксплуатации, несмотря на внешнее сходство с феодальными, покоились не на внеэкономическом принуждении, а на экономической зависимости крестьян. Н.Г. Ильина, отметив рост латифундизма в войне за независимость Колумбии, связала его не с консервацией феодализма, а с прусским путем капитализма. Так же К.В. Комаров в аграрном вопросе в войне за независимость Аргентины усмотрел борьбу прусского и американского путей.
Эта линия отечественной историографии продолжена и автором данного курса.
ЧАСТЬ I. КОЛОНИАЛЬНЫЙ ПЕРИОД
Тема 1. Индейские народы доколумбовой Америки.
Актуальные проблемы древнейшей истории Латинской Америки в зарубежной и отечественной историографии. Цивилизационный и формационный подходы.
Кочевые племена охотников, рыболовов и собирателей.
Оседлые племена примитивных земледельцев.
Древнейшие и древние цивилизации индейских народов: общее и особенное.
Как говорилось выше, принципиальную несхожесть англо-пуританской (буржуазной) и иберо-католической (феодальной) колонизаций Нового Света многие историки объясняли исконно либеральным тезисом о различиях между колонизаторами, в том числе между суровостью протестантов и любовью католиков к туземным народам. Такой подход для непосвященного взгляда кажется вполне рациональным. Но если вдуматься, он может внушать лишь один вывод что все зависит от того, кем колонизуется страна, и что народам Ибероамерики, в отличие от Америки Северной, просто не повезло с колонизаторами.
Чтобы удостовериться в убогости такого умозаключения, достаточно соприкоснуть его с реальной, а не виртуальной исторической действительностью. Но прежде, чем проделать это, давайте решим один из важнейших вопросов методологии познания каким образом надо подходить к этой исторической действительности?
Когда задаешь студентам вопрос Кому из историков лучше удается познать действительность тем, кто копает ее глубоко, но узко, или же тем, кто изучает ее широко, но поверхностно?, то, как правило, слышишь в ответ: Глубоко, хотя и узко. А между тем еще 5 тыс. лет до н.э. древние индийцы поведали всем последующим поколениям людей великую мудрость в форме философской басни, которая повествует о том, как к группе слепых мудрецов подвели слона и попросили на ощупь определить, что это такое. Далее один мудрец потрогал ногу слона и заявил: Это дерево. Другой ощупал хвост слона и сказал: Это змея Басня учит, что нельзя познать целое по отдельной его части. Даже если ощупать каждый квадратный миллиметр, рассмотреть в микроскоп каждую клетку, невозможно определить предмет исследования, не зная, что перед нами хвост слона.
А теперь вспомните, много ли тем при изучении истории в школе Вы прошли по Латинской Америке?
Я подскажу Вам, что в идеальном случае (т.е. если учитель укладывался в программу) с Латинской Америкой Вы должны были встретиться дважды: в теме Великие географические открытия - с культурами майя, ацтеков и инков, а с Симоном Боливаром в теме Война за независимость Испанской Америки.
А много ли Вы узнали в школе об истории Азии и Африки? Но ведь в Азии, Африке и Латинской Америке проживает 80% всего человечества. Зато Вы не хуже французов знаете, что такое жакерия и кто такие Жанна Д’Арк, Робеспьер или Наполеон. Думаю, что не хуже англичан, американцев или немцев Вы также знаете многие сюжеты их истории. Вот и получается, что вместо всемирной истории мы на самом деле познаём в лучшем случае историю золотого миллиарда, 20% человечества, т.е. именно как в древнеиндийской басне вместо слона трогаем его ногу, получаем дерево и остаемся очень довольными добытыми знаниями.
И только специфика Российского университета дружбы народов наличие большого числа студентов из Азии, Африки и Латинской Америки привела в начале 70-х годов к тому, что здесь историкам примерно в равном количестве часов стали преподать историю как ведущих держав мира, так и мировой периферии. В итоге, даже если я специализировался, скажем, на Латинской Америке, у меня вольно или невольно возникали сопоставления с Азией или Африкой, и это часто уберегало от скоропалительных выводов.
Возвращаясь к убогости умозаключения, в соответствии с которым результаты колонизации зависят от колонизаторов, поведаю Вам, что многолетний опыт работы с латиноамериканскими студентами в РУДН позволил мне провести весьма любопытное наблюдение: попадая к нам после своей средней школы, где именно так учат истории Ибероамерики, эти студенты убеждены, что, будь их страны колонизованы не "отсталыми" испанцами или португальцами, а "передовыми" англичанами, голландцами или французами, то сегодня они находились бы на уровне развития никак не ниже США или Канады. И это несмотря на то, что по соседству с их странами находятся более отсталые, но именно бывшие колонии Англии Гайана, Ямайка и др., Франции Гаити, Голландии Суринам. Впрочем, еще одно достоинство РУДН всегда состояло в том, что, дабы рассеять иллюзии, мне даже не приходилось вступать с латиноамериканцами в прямую полемику. Мне просто было достаточно дать высказаться индийским, африканским и другим студентам, которые знакомы с благами англо-пуританской или иной передовой колонизации не понаслышке.
А теперь соприкоснём указанное умозаключение с реальной исторической действительностью. В самом деле, если католицизм и впрямь предписывал любить аборигенов и смешиваться с ними, то как же тогда объяснить, что, за исключением сравнительно ограниченных регионов (Мексики, Гватемалы, Перу, Боливии, Эквадора и части Колумбии), во всей остальной Ибероамерике именно католиками были безжалостно уничтожены миллионы индейцев, а их территории заселены европейцами, а также африканцами?
С другой стороны, если именно протестантская этика диктовала передовым колонизаторам уничтожение североамериканских туземцев и заселение их территорий иммигрантами из Европы, то почему этого (а в итоге и рождения США или Канады) не случилось ни в Британской Индии, ни в Нидерландской Индонезии, ни во многих других регионах мира, где веками хозяйничали колонизаторы-протестанты?
Почему же в одних случаях колонизаторы (как протестанты, так и католики) истребляли туземцев и заселяли их территории европейцами, а в других сохраняли и использовали туземное население? И не подскажут ли Вам что-нибудь сами названия народов доколумбовой Америки?
Таким образом, хотя осваивалась Америка разными европейскими державами и в разные исторические эпохи, социально-экономический строй в колониях определялся не различиями между колонизаторами, а прежде всего природно-климатическими и демографическими особенностями колонизуемых территорий.
На американской земле нет и, судя по данным археологии, не было человекообразных обезьян, и появление человека здесь, видимо, связано с миграционными процессами, причем наиболее вероятный их путь: Чукотка Берингов пролив (возможно, Берингов перешеек) Аляска. Становление и прогресс человеческого общества на Американском континенте в общих чертах шли теми же путями, что и в Старом Свете, представляя собой одно из проявлений всеобщих законов исторического развития в специфических конкретно-исторических формах.
По данным последних исследований, время обитания человека в Америке не превышает 40-50 тыс. лет. Переселившись на новый материк, палеоиндейские племена должны были вступить в противоборство с непокоренной и во многом враждебной природой, потратить на эту борьбу многие тысячелетия, прежде чем перейти к качественно более высокому этапу общественного развития. Однако ко времени открытия Америки Колумбом индейские народы уверенно ступили на путь развития классовых обществ и государств.
Вторая особенность исторического бытия человека в Америке до открытия ее Колумбом состоит в том, что из-за отсутствия крупных тягловых животных здесь была одомашнена только лама, которая могла использоваться как вьючное животное, да и то в ограниченных масштабах. Вследствие этого древнее население Америки оказалось лишенным одной из существенных частей производительных сил, каким является тягловый скот, и Американский континент почти не знал (за исключением части Центральноандской области) такого мощного фактора общественного прогресса, как первое великое общественное разделение труда отделение скотоводства от земледелия.
В итоге в социально-демографическом отношении Новый Свет представлял собой сравнительно небольшие острова индейских цивилизаций и культур, окруженные океаном аборигенных народов, находящихся на низкой стадии развития той или иной ступени первобытнообщинного строя. Отсюда и одинаковое отношение как передовых, так и отсталых колонизаторов к подавляющему большинству индейских народов.
Так, на расположенных в тропиках и субтропиках островах Карибского бассейна, побережье Венесуэлы, Новой Гранады (современная Колумбия), Бразилии и в Гвиане до появления европейцев проживали индейские племена охотников, собирателей и примитивных земледельцев, мало или вовсе не пригодные для эксплуатации. И независимо от того, достались ли эти земли иберийским колонизаторам или же англичанам, французам, голландцам, здесь повсеместно коренное население исчезло. Основой же экономики стало плантационное хозяйство, доставлявшее Европе тростниковый сахар, хлопок, какао, кофе и другие тропические культуры, а для работы на плантациях из Африки завозились чернокожие рабы.
Безжалостно истреблялись кочевые племена индейцев также в умеренных и близких к ним климатических зонах, как-то: на Ла-Плате, в Чили, юго-западных районах Бразилии, на севере Мексики. И хотя хозяйничали на этих территориях иберийцы, здесь складывались крупные центры скотоводства и хлебопашества, которые и по этническому составу населения мало чем отличались от английских, французских и голландских переселенческих колоний в Северной Америке, Южной Африке, Австралии или Новой Зеландии.
Иное дело доставшиеся Испании центральные и южные районы Мексики и Новой Гранады, Гватемала, Кито (современный Эквадор), Перу (ныне Перу и Боливия). Их сказочные богатства составляли не только месторождения золота, серебра, изумрудов, но и коренное население, создавшее высокоразвитые индейские цивилизации майя, ацтеков, инков, чибча (или муисков).
В самом деле, лишь в Месоамерике и Андской области постепенное развитие производительных сил привело к качественному изменению существа эксплуатации древним человеком сил природы, к так называемой неолитической революции, в результате которой главную роль начинает играть не присваивающее, а производящее хозяйство, что, как и в Старом Свете, было связано прежде всего со становлением земледелия. Новейшие данные показывают, что истоки неолитической революции как в Месоамерике, так и в Андской области относятся самое позднее к VII тысячелетию до н. э. Окончательно же земледелие становится основой экономики в середине III тысячелетия до н. э. в районе Аякучо (Перу), на рубеже IIIII тысячелетий до н. э. в Центральной Мексике (Теуакан), во второй половине II тысячелетия до н. э. на северо-востоке Мексики (ныне штат Тамаулипас), в конце II начале I тысячелетия до н. э. на перуанском побережье.
Когда древнейшее население континента стало переходить к земледелию, почти единственным злаком, который был одомашнен, оказался маис. Но зато маис был наилучшим из культурных злаков. Главным его достоинством является высокая урожайность; возможность же сравнительно легко хранить маис длительное время дала человеку значительную независимость от капризов природы, освободила часть его сил и времени (ранее затрачиваемых почти исключительно на поиски и добывание пищи) для других целей: развития ремесла, торговли, духовной деятельности, о чем свидетельствует богатый археологический материал. Расширение производства маиса и других культур неизбежно должно было вести к появлению значительного по объему прибавочного продукта, в условиях чего становится вероятным зарождение имущественного, а затем и социального неравенства между людьми, появление классов и государства.
Логично всю историю цивилизаций и государств в Западном полушарии до 1492 г. делить на два больших этапа древнейший и древний. Это вызвано как различной степенью интенсивности процессов классообразования и зрелости государственного устройства, так и тем, что между указанными этапами лежит период (примерно VIII-XII вв. н. э. ), в течение которого происходит падение всех первых государственных образований (древнейших); после же этого периода-рубежа начали формироваться (в редких случаях возрождаться) государства и цивилизации, которые хотя и были современниками европейского Возрождения, по характеру общественных отношений принадлежат к древним.
ДРЕВНЕЙШИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ АМЕРИКИДревнейшие государства Центральных АндЧавинРаньше других, примерно во второй половине II тысячелетия до н. э. складывается цивилизация Чавин, наиболее полно воплотившая в себе черты формативного периода. Ее ареал северо-западная часть современного Перу. Она уходит корнями в глубину тысячелетий. Так, Дж. Берд обнаружил изображения кондоров и двухголовых змей, сходные с чавинскими, в искусстве культуры Уака-Приета (вторая половина III начало II тысячелетия до н. э.). История существования этой цивилизации охватывает огромный отрезок времени; ее упадок начинается лишь в IV в. до н. э. Влияние Чавина простирается на обширные территории северной и центральной части перуанской сьерры и косты. Центральный памятник Чавина, носящий название Чавин-де-Уантар, находится в перуанской провинции Уари (департамент Анкаш). Пока еще нет точной датировки памятника, к тому же отдельные его части, видимо, относятся к различным периодам. Не исключено, что первоначально Чавин-де-Уантар представлял из себя скромное городище, но в период расцвета он, скорее всего, являлся крупным религиозным центром, на что указывают изображения священных животных (кошачьих, кондоров, змей) и наличие специальных мест культового назначения. В качестве основного строительного материала чавинцы использовали камень, в обработке которого (в том числе и художественной) они достигли большого мастерства. Вместе с тем именно в чавинском обществе впервые в Андской области довольно широкое применение в ремесленном производстве стали находить металлы сначала золото, позднее серебро и медь. Бурный рост ремесла предопределил и установление широких торговых связей с очень отдаленными районами. Экономическое могущество Чавина, несомненно, еще больше укрепляло власть жрецов, стоявших во главе государства. Однако чавинская теократия в условиях территориальной и экономической экспансии с одной стороны, усиления эксплуатации трудящихся масс, следовательно, и роста их недовольства с другой, неизбежно должна была прибегать к решительной централизации власти, вследствие чего верховный правитель, жрец, мог все больше приобретать черты восточного деспота, а само чавинское общество раннерабовладельческой деспотии, при которой сельская община превращалась в коллектив тружеников, подвергающийся эксплуатации со стороны деспотического государства.
Власть над огромной территорией, экономическое могущество, высокий престиж Чавина как культового центра, наконец, все большее сосредоточение юридической, законодательной и судебной власти в руках верховного правителя благоприятствовали зарождению и укреплению концепции мирового центра, каковым стал считаться Чавин.
Просуществовав свыше полутысячелетия, пережив расцвет и упадок, чавинское общество окончательно распадается, и цивилизация Чавин угасает. Однако задолго до этого чавинская культура вступила в активный процесс взаимодействия с культурами народов, находящихся за ее пределами. Это был один из факторов, который не только поддерживал силы чавинского общества и предопределил его столь длительное существование, но и обеспечил активный переход элементов высокой чавинской цивилизации к другим этносам: здесь эти элементы сыграли своего рода роль катализатора общественного развития. Разумеется, влияние цивилизации Чавин оказалось эффективным лишь в тех районах, где производительные силы достигли относительно высокого уровня. Там оно будет затем ощущаться в течение столетий. Чавин оказал столь глубокое воздействие на развитие человеческого фактора в Центральных Андах, что перуанские ученые склонны видеть в Чавине корень культуры Анд и праматерь перуанской цивилизации.
Период после угасания цивилизации Чавин, охватывающий в среднем три-четыре века, перуанские историки именуют эпохой региональной эмансипации, хотя речь идет не столько об освобождении местных культур от чавинского влияния, сколько о плодотворном взаимодействии между чавинскими и местными элементами. Указанное взаимодействие и подготовило качественно новый этап в древнейшей истории Андской области, именуемый эпохой регионального расцвета, а также классическим этапом (этапом классических локальных культур).
ПаракасНачиная с первых веков н. э. в Центральных Андах возникают новые цивилизации: Паракас, Наска, Мочика (позднее ее прямой наследник Чиму), Тиауанако. Главные очаги цивилизации, известной сегодня под названием Паракас, располагались к югу от современной перуанской столицы. На ранних ступенях развития Паракаса особенно ощутимо сказывалось культурное влияние Чавина, но и позже сохраняются мотивы кошачьих (ягуара) и кондора в паракасском изобразительном искусстве. В отличие от Чавина данная цивилизация никогда не занимала большой территории.
Культура Паракаса достигла больших высот, особое восхищение вызывают паракасские ткани. Ни в одной части земного шара на столь ранней стадии общественного развития искусство ткачества не достигало такого совершенства. Ткани Паракаса привлекают внимание не только качеством, разнообразием и мастерской выработкой, но и обилием сюжетов и узоров. В них можно найти изображения рыб, змей, людей, обезьян, божеств, сложные геометрические орнаменты, а также таинственные сцены с участием большого числа существ, трудно идентифицируемых с реальными представителями животного мира. Видимо, эти изображения запечатлели переход от тотемических верований к очеловеченным культам, начавшийся еще в недрах родового общества. Отсюда такие сочетания, как рыба с лицом человека. По всей видимости, среди паракассцев начинала складываться концепция главного бога. Что же касается содержания сцен, то высказываются предположения, что они представляли собой разновидность пиктографического письма.
Другим достижением паракасской цивилизации был высокий уровень хирургии, широко применявшей средства антисептики и анестезии.
Совершенно очевидно, что достижения паракасских ремесленников и ученых, высокий уровень их специализации оказались возможны лишь на основе значительного развития земледелия. И действительно, в могильниках Паракаса были обнаружены остатки маиса, фасоли, арахиса. К этим плодам добавлялись обильные дары прибрежных вод Тихого океана.
Таким образом, как и в чавинском обществе, здесь сложились условия для появления прибавочного продукта, а затем и социальной дифференциации. В паракасских могильниках покоятся останки людей, разнящихся между собой в имущественном и социальном положении, хотя масштабы этих различий не были значительны.
Хронологические рамки Паракаса пока не установлены. Одни исследователи определяют срок этой цивилизации в 600-700 лет, другие увеличивают его чуть ли не вдвое.
НаскаПервая половина I тысячелетия н. э. является периодом становления цивилизации Наска, генетически восходящей к паракасской и вначале выступавшей лишь как одно из ее ответвлений, окончательно отпочковываясь от нее на стыке III и IV в. н. э. Сохранив в преобразованном виде многое из паракасского наследия, Наска дала в то же время замечательные образцы оригинального проявления культуры полихромную керамику, необычайно разнообразную по стилю и содержанию; некоторые мотивы росписей (кошачьи хищники, двухголовые змеи) восходят к культуре Паракас.
Одной из загадок цивилизации Наска являются многочисленные полосы и фигуры, прочерченные на пустынных плато юга перуанского побережья. Содержание этой наземной росписи также многообразно: геометрические линии и орнаменты, изображения паука, рыбы, птицы. Отдельные линии достигают колоссальных размеров до 8 км! Некоторые изображения обнаружены лишь с самолета, их функциональное назначение неясно. Высказано много догадок и гипотез, но до сих пор не выяснено, были ли они наземным календарем, носили ли ритуальный или военно-ритуальный характер, а может быть, являются следами космических пришельцев?
На рубеже I и II тысячелетий н. э. насканская цивилизация исчезает.
МочикаХронологически цивилизация Наска почти полностью совпадает по времени становления и упадка с самой северной перуанской цивилизацией Мочика (или Мучик), центром которой была долина Чикама. В конечном счете Мочика также восходит к Чавину, но между Мочика и Чавином лежит несколько веков, в течение которых на севере территории, ныне занимаемой Перу, существовали культуры Салинар и Куписнике. Через них-то (особенно последнюю) Мочика генетически и связана с Чавином. Хозяйственной основой общества было орошаемое земледелие, причем в некоторых долинах крупные ирригационные системы возникли еще в домочиканскую эпоху. Масштабы этих систем были весьма значительны. Так, магистральные каналы в долине Виру составляли не менее 10 км в длину, несколько метров в ширину и глубину. Поля, разбитые на прямоугольные участки размером в 20 кв. м, получали воду из распределителя. Длина же канала в долине Чикама 113 км. Широко использовались удобрения (гуано с близлежащих островов). Мочикские земледельцы (помимо окультуренных ранее тыквы, кукурузы, перца, фасоли и др.) ввели в оборот новые овощи и фрукты: камоте, юку, чиримойю, гуанабано и др. Из животных разводились используемые в пищу ламы и морские свинки. Важное место в экономике мочиканцев принадлежало рыболовству, охоте (к примеру, на морских львов), сбору птичьих яиц.
Довольно далеко в мочиканском обществе зашел процесс отделения ремесла от земледелия. О развитии текстильного производства свидетельствует, в частности, изображение на одном мочиканском сосуде целой ткацкой мастерской. Чаще всего изготовлялись ткани из хлопка, реже из шерсти, иногда шерсть добавлялась в хлопчатобумажные ткани.
Одно из первых мест (если не первое) занимали мочика в сфере металлургии и металлообработки (золото, серебро, медь и сплавы этих металлов). Значительные успехи были достигнуты также в градостроительзнаковой системы. Однако пока нет основания считать это письменностью, хотя уровень общественных отношений уже предопределял необходимость возникновения линейного средства фиксации человеческой речи. Наиболее выразительное проявление культуры мочика это многообразная по форме, мастерски выполненная керамика в виде скульптурных портретов, целых человеческих фигур-сосудов, покрытых рисунками, порой настолько сложными и своеобразными, что вполне оправданны попытки некоторых ученых видеть в них одну из форм пиктографии. Этот богатейший изобразительный материал, а также некоторые иные данные позволяют судить о мочиканском обществе как о раннем государственном образовании, идущем по пути становления деспотии с высоким уровнем централизации и высокой степенью развития военного дела.
Советский исследователь Ю. Е. Березкин, основываясь на иконографическом материале, выдвинул гипотезу о наличии в мочиканском обществе пяти социальных групп, что дает основание предполагать существование сословно-кастового строя явления, присущего многим рабовладельческим деспотиям. Цивилизация Мочика исчезает примерно в VIII в. н. э., т. е. в то самое время, когда так называемая экспансия Тиауанако (точнее, его варианта Уари) достигает северных районов Перу. Однако Мочика не исчезает бесследно. Несколько забегая вперед, можно отметить, что после сравнительно недолгого периода существования на месте бывшего мочиканского ареала новой культуры Томвала здесь возникла богатая цивилизация Чиму, во многом унаследовавшая элементы мочиканской культуры, в том числе и политической.
ТиауанакоЦивилизация Тиауанако вместе с родственной культурой Уари распространилась на огромной территории. Хотя ее памятники уже в эпоху инков стали предметом восхищения, изучения и даже попыток реставрации, вопрос о ее истоках долгое время оставался невыясненным и до сих пор гипотетичен. Лишь в 1931 г. американский ученый У. К. Беннет обнаружил в южной части бассейна озера Титикака на полуострове Тарако остатки культуры Чирипа, предшествующей Тиауанако или современной ее ранним этапам. Позже следы этой культуры были обнаружены и в других местах. Датировка этих находок, определенная радиоуглеродным методом, середина-вторая половина I тысячелетия до н. э. Однако некоторые исследователи определяют возраст одного из памятников культуры предшественницы Тиауанако 129-130 лет до н. э.
Если в отношении этнической принадлежности творцов культур Чавин, Паракас, Наска трудно строить даже догадки, то этнолингвистический облик создателей Тиауанако выглядит значительно более определенным: многие исследователи полагают, что это были далекие предки современных индейцев аймара. Согласно другой точке зрения, протоаймара обитали в периферийных районах Боливийского плоскогорья, а создатели тиауанакской цивилизации были родственны населению юга горного Перу. Хотя расстояние между центрами цивилизации Чавин и Тиауанако весьма значительно (более 1000 км по прямой), в памятниках тиауанакской культуры обнаруживаются элементы, сходные с чавинскими: двухголовая змея, кондор, кошачьи. Особенно бросается в глаза сходство между изображениями чавинского божества на стеле Раймонди и центрального персонажа барельефа на так называемых Воротах солнца. Как указывает выдающийся перуанский ученый Л. Э. Валькарсель, остается открытым вопрос о хронологической принадлежности обеих фигур.
Наиболее ярким памятником этой "цивилизации является городище Тиауанако в Боливии, к югу от озера Титикака место предполагаемого центра тиауанакской культуры. Здесь находятся руины величественных мегалитических сооружений, пирамид и храмов, а также гигантские каменные изваяния. Основной строительный материал, андезит, доставлялся сюда на плотах по озеру Титикака. Типичным проявлением этой культуры стала также керамика своеобразной формы и росписи.
Расцвет культуры приходится на вторую половину I тысячелетия н. э., когда влияние цивилизации собственно Тиауанако и родственной ей Уари распространяется на огромную территорию от северо-запада Аргентины, Кочабамбы и Оруро (по современной топонимике) до северных районов Перу, охватывая при этом и перуанское побережье.
Среди широкого круга проблем, связанных с Тиауанако, все большую остроту приобретает вопрос об общественном строе. Советский ученый В. А. Башилов считает общество Тиауанако раннеклассовым, сложившимся как таковое в начальный период своей истории. Большинство же зарубежных ученых, главным образом североамериканских, либо вообще не касаются этой проблемы, либо отрицают наличие государства, наделяя основной очаг этой культуры лишь функциями религиозного центра.
Точка зрения многих боливийских исследователей
Помимо указанных выше цивилизаций (Чавин, Паракас, Наска, Мочика и Тиауанако), в области Центральных Анд имелись районы, население которых подходило к порогу родового общества, за которым следовала цивилизация. К ним могут быть отнесены создатели культуры Гальинасо, которые в середине I тысячелетия н. э. попали под власть соседнего государства Мочика.
В середине I тысячелетия н. э. в районе Центрального побережья складывается культура Лима, наследница более древней культуры Серро де Тринидад. Появление на этой территории храмов и пирамид, формирование центров городского типа (Пачакамак, Кахамаркилья) указывают на вероятность процессов образования классов и государств. Сходные процессы наблюдались также у носителей культуры Пукара (северо-западное побережье озера Титикака; начало I тысячелетия н. э. ).
Гибель Тиауанако завершила эпоху древнейших цивилизаций в Центральных Андах. Все цивилизации и культуры развивались здесь во взаимодействии друг с другом, что дает латиноамериканским исследователям право говорить о древнейшей территории Центральных Анд как о единой культурно-исторической области.
Падению древнейших цивилизаций в данной области несомненно сопутствовали, а в некоторых случаях и содействовали какие-то миграционные процессы, поскольку наряду с зонами высоких культур и цивилизаций существовала варварская периферия: бассейн Амазонки, обширные районы сельвы. Их натиск на очаги высоких культур и цивилизаций был исторически неизбежен. Поэтому ситуация, возникшая после падения Тиауанако, включала в себя и такие факторы, как выход на историческую арену новых этнолингвистических групп.
Район, где некогда процветали цивилизации Наска и Паракас, оказался в руках новых пришельцев; местное население не было готово для организации им должного отпора. Оно было либо уничтожено, либо ассимилировано. Новые культуры Чинча и Ика, существовавшие в этом районе вплоть до XVI в., возможно, были генетически связаны с культурой Лима.
Общество Мочика оказалось более стойким. Не случайно в мочикском изобразительном искусстве большое место занимала военная тематика. После тяжелых поражений, возможно даже полного распада мочикского государства, этнос, населявший его, все же сумел найти в себе силы, чтобы противостоять пришельцам (подвергшимся, вероятно, относительно быстрой ассимиляции) и в новых исторических условиях возродить свою собственную государственность и культуру. Это государство стало называться Чимор (археологическая культура Чиму). После падения Тиауанако оно распространилось на внушительную территорию от района современного эквадорско-перуанского тихоокеанского пограничья до Лимы.
На обломках исконных земель Тиауанако возникла конфедерация индейцев колья (аймара), господствовавших над Боливийским плоскогорьем и некоторыми высокогорными долинами. Конфедерация индейцев чанка, которые в описываемую эпоху только что вышли на историческую арену, занимала сравнительно небольшой район в горном Перу. В то же время в долине Куско и на некоторых близлежащих землях сложились предпосылки для усиления племен кечуа, которым в последующий исторический период довелось сыграть решающую роль в становлении государства инков.
Древнейшие государства МесоамерикиМесоамерика вторая обширная культурно-историческая область Западного полушария, которая, как и Центральные Анды, по темпам развития производительных сил, а вместе с тем и общественного развития в целом значительно опережала другие районы континента. Среди множества факторов, предопределивших этот феномен, важнейшим тоже является переход к земледелию (в том числе орошаемому) на базе окультуривания ценнейшего злакового растения маиса, а также фасоли, тыквы и др.
ОльмекиКак и в Центральных Андах, в Месоамерике насчитывается несколько древнейших цивилизаций, причем роль праматери мексиканской культуры справедливо отводится ольмекской цивилизации, самой древней в регионе. Ученые по-разному оценивают время возникновения ольмекской культуры. Ю. В. Кнорозов относит его к середине I тысячелетия до н. э. Французские ученые К. Ф. Боде и П. Беклен отодвигают эту дату в более древнюю эпоху почти на полтысячелетия. В начале 70-х годов в результате крупномасштабных археологических изысканий видного исследователя культуры ольмеков М. Д. Ко среди большинства ученых, занимающихся древней историей Америки, возобладала тенденция датировать эпоху ольмекской цивилизации 1200-400 гг. до н. э.
Голова "африканца", высеченная из камня, была обнаружена в 1858 г. около деревушки Трес-Сапотес местными крестьянами. Они прозвали скульптуру "головой дьявола" и рассказывали о будто бы зарытых под ней сокровищах. Тогда Х.М. Мельгару находка послужила основанием для выдвижения абсолютно беспочвенной гипотезы. Ссылаясь на "явно эфиопский" облик обнаруженной скульптуры, он утверждал, что негры не раз бывали в этих краях. Это заявление вполне соответствовало существовавшей тогда в науке теории, согласно которой любое достижение американских индейцев объяснялось культурными влияниями из Старого Света.
Судя по археологическим памятникам, основным (хотя и не единственным) ареалом расселения ольмеков было побережье Мексиканского залива. В развалинах древних поселений (например, в Трес-Сапотес) обнаружен материал, свидетельствующий о наличии у ольмеков цифровой системы, календаря и иероглифической письменности. Трудно судить не только об этнолингвистической принадлежности ольмеков, но и об их расовосемантических чертах. Гигантские базальтовые головы изображают круглоголовых людей с несколько приплюснутым носом, опущенными углами рта, толстыми губами. С другой стороны, на одной ольмекской каменной стеле изображены длинноносые бородатые фигуры. Однако пока что указанный материал не позволяет прийти к каким-либо выводам об этнолингвистическом составе ольмекского общества.
Можно только высказать предположение, что ольмекский племенной союз (в форме союза городов), перерастая в государство, подчинил себе различные этнические группы.
Интересно отметить определенное сходство между цивилизацией ольмеков и Чавином, притом не только в сфере материальной культуры (маис), но и духовной: стелы с изображением кошачьих (у ольмеков ягуары). Вряд ли здесь имело место взаимодействие между культурами (хотя и оно не исключается, особенно в опосредованной форме); скорее всего, перед нами типичный пример конвергенции.
Расцвет ольмекской цивилизации приходится на XIIX вв. до н. э.
Разрушили ли ее новые этносы, принесенные на землю ольмеков миграционными потоками с севера, или племена, давно испытывавшие ольмекский гнет и в конце концов восставшие против своих жестоких господ, сказать трудно. Скорее всего, слились воедино и натиск варваров, и восстания покоренного населения. Конфликт носил ожесточенный характер. На это указывают следы намеренных разрушений ольмекских памятников. Некоторые из них были разрушены еще в эпоху расцвета ольмекской культуры, что заставляет думать о большой роли внутренних противоречий в ольмекском обществе.
Ольмекское наследие оказало глубокое воздействие на другие, несколько позднее возникшие древнейшие мексиканские цивилизации, особенно на культуру майя.
МайяНекоторые исследователи склонны считать, что цивилизация майя могла возникнуть непосредственно на основе ольмекской культуры и что ольмеки и майя до их переселения в более южные районы один и тот же народ. Можно предположить также, что частичная миграция ольмеков на Юкатан началась задолго до фатальных для ольмекской цивилизации событий, и поэтому после поражения, пользуясь уже проторенными путями, ольмеки смогли отступить на юг в относительном порядке, что и позволило им в значительной степени сохранить многие элементы своей культуры (или знание о них) и возродить их в новом регионе обитания.
Древнейшую историю майя (если опустить легендарную эпоху, которая, по хронологии самих майя, начиналась в 5041-736 г. до н.э.) можно подразделить на следующие эпохи: ольмекскую (IV в. до н. э. - I в. н.э.) и классическую (до IIX в. н. э.). Большим подспорьем в установлении хронологии майя являются стелы с высеченными на них датами, хотя, по мнению американского ученого С. Морли, некоторые из этих дат не соответствуют времени изготовления и установки стел. Однако таких случаев всего только три.
Уже в первые века нашей эры появились первые города майя: Тикаль, Вашактун, Волантун и др. Примерно к V в. относится возникновение городов Пьедрас-Неграс, Паленке, Копан, Яшчилан.
В отношении общественно-экономической функции и роли майяских городов нет единой точки зрения. Однако если часть (и даже, вероятно, весьма значительная) их населения продолжала заниматься сельским хозяйством, то это все же не дает основания не признавать их в качестве центров ремесла и обмена. Совершенно очевидно, что постройка и поддержание дворцов, храмов и обсерваторий, стадионов, изготовление стел, оружия все это обусловило появление и несравнимо большего числа людей, оторванных от сельского хозяйства, и их более высокой и качественно иной специализации (например, каменотесов-профессионалов по обработке больших глыб камня), чем в догородской период.
Также совершенно ясно, что наличие многочисленной челяди, чиновников, жрецов, ремесленников-профессионалов создавало условия и для появления новых групп ремесленников и возникновения обмена хотя бы в пределах города и прилегающей к нему округи. Торговля у майя была развита столь широко, что испанский хронист Диего де Ланда даже счел ее занятием, к которому они наиболее склонны.
Одновременно древнейшие города майя, возможно, представляли собой своеобразные небольшие рабовладельческие деспотии восточного типа, религиозные и политические центры, объединявшие значительное число сельскохозяйственных общин. Основной хозяйственной деятельностью населения было подсечно-огневое земледелие. Вместе с тем проводилась мелиорация заболоченных местностей. Из домашних животных майя, как и другие народы древнейшей Месоамерики, знали индеек и особую породу собак, которых употребляли в пищу; побочными занятиями являлись охота, рыболовство, пчеловодство.
Одним из самых важных достижений майя в сфере духовной культуры была иероглифическая письменность. Иероглификой покрывали каменные стелы, устанавливавшиеся через определенные промежутки времени, иероглификой были написаны многочисленные книги (манускрипты, сложенные гармошкой и закрепленные с помощью дощечек и ремешков). Решающий вклад в дело расшифровки иероглифической письменности майя внес советский ученый Ю. В. Кнорозов.
Древнейшие города майя прекратили существование в IXX вв. Население полностью или почти полностью покинуло их. Видимо, за этим кроется целый комплекс причин. В самом деле, подсечно-огневое земледелие майя не могло обеспечить постоянно увеличивавшееся население городов, среди которых к тому же стали расти общественные группы, не связанные непосредственно с земледельческим трудом: жречество, военачальники, административный аппарат, ремесленники. В условиях относительного уменьшения производства важнейших продуктов на душу населения господствующие группы майя присваивали все большую и большую часть прибавочного продукта. Можно предположить, что при этом эксплуатация земледельческих общин достигла таких размеров, что непосредственный производитель и члены его семьи не получали даже необходимого продукта. Такая рабовладельческая по своей сути эксплуатация неизбежно должна была вызвать растущее недовольство низов, способное вылиться в широкое народное движение.
Своеобразной формой социального протеста мог быть исход производительного населения из древнейших городов после того, как была сокрушена мощь государственного аппарата. Археологические данные подкрепляют предположение о возможности таких массовых движений. В одном из городов (Пьедрас-Неграс) обнаружена платформа для заседания высших жрецов. Ее разрушения свидетельствуют об умышленном характере последних. В том же городе найдено настенное изображение жреческого собрания во главе с верховным жрецом. Все 15 фигур жрецов оказались обезглавленными, что вряд ли можно объяснить естественными причинами. Аналогичны и разрушения некоторых скульптур памятников и в другом древнейшем городе Тикале. Факт вторжения с севера тольтеков и других этносов не противоречит изложенной выше концепции, а скорее дополняет ее. Не исключено, что именно дополнительные лишения, связанные с попытками отражения нашествия тольтеков, или само их приближение, а может быть, и их призывы служили непосредственным толчком, поднявшим массы на восстание. Возможно, что тольтеки стремились перетянуть на свою сторону определенную часть местного населения. Так, на одном из дисков, найденных в так называемом колодце жертв в Чичен-Ице, изображено жертвоприношение, организованное тольтеками, в котором участвуют также и майя.
ТеотиуаканНазвание этой цивилизации происходит от наименования ее центра города Теотиуакана, к которому и было долгое время приковано внимание ее исследователей. Позднее было доказано, что граница ее распространения намного шире территории города и его окрестностей. Проявления теотиуаканской культуры были обнаружены на всей территории долины Мехико, а также в прилегающих к ней частях штатов Идальго, Пуэбла, Морелос и Тласкала.
Создатели теотиуаканской цивилизации относились к языковой группе науа, в которую входило население и последующих обществ, процветавших в долине Мехико, а именно тольтеки и ацтеки.
Хронологические рамки цивилизации неясны и определяются многими исследователями по-разному. Зачатки ее формирования советский археолог В. И. Гуляев относит к рубежу III и IV вв. до н. э., основываясь не на конкретном археологическом материале, а на аналогии с другими древнейшими памятниками Центральной Америки; собственно же начало цивилизации он относит к периоду между началом нашей эры и ее 200-250 гг.
В годы расцвета Теотиуакан по площади превосходил, например, Рим времен империи, хотя и уступал ему по количеству жителей. В настоящее время от города остались лишь пирамиды, имевшие культово-религиозное назначение. Они поражают современного наблюдателя и размерами и точностью расчетов, и размахом замыслов, и тщательностью исполнения. Декоративный мотив, господствующий в Теотиуакане, пернатый змей, символ Кецалькоатля, бога и культурного героя. Интересно отметить, что теотиуаканские пирамиды (за редким исключением) как бы надстроены над остатками небольших более древних сооружений.
Экономической основой существования теотиуаканского общества являлось орошаемое земледелие. Орошение осуществлялось, скорее всего, в виде строительства чинамп, т. е. насыпных островков (реже полуостровков), среди озер и болот. Чинампы могли также создаваться в результате дренажных работ.
Высокая производительность труда на чинампах открывала возможность относительно быстрого накопления прибавочного продукта, а следовательно, и формирования классовых отношений.
Имеющийся на сегодняшний день материал не позволяет сделать четких выводов об общественном строе теотиуаканского государства. Большинство мексиканских ученых склонно считать его теократией. Некоторые полагают, что Теотиуакан был строго централизованной могучей империей, однако процесс централизации шел крайне медленно, поскольку основной вид орошения (чинампы) не знал единой системы каналов.
В VII-VIII вв. н. э. (по некоторым данным, в IV в. ), в период своего процветания, теотиуаканская цивилизация была разрушена варварами, вторгшимися с севера. Не исключено, что нашествие извне было поддержано восставшими городскими и сельскими низами.
В IX в. в Теотиуакане вновь восстанавливается общественная жизнь, государственная организация, но творцами всего этого были уже не сами теотиуаканцы, а новые группы племен науа тольтеки, мигрировавшие в долину Мехико с севера.
Цивилизация тольтековПосле упадка Теотиуакана в Месоамерике наступил многовековой период, когда существенные изменения претерпела ее цивилизация прежние города без фортификационных сооружений, управляемые мудрыми жрецами, уступают место военным городам и самым воинственным религиям. Один из таких городов Тула возникает к 950 г. н.э. и становится столицей тольтеков.
Борьба Топильцина Кецалькоатля и его сторонников за эти идеалы стала одним из основных факторов возникновения специфической концепт выраженной термином тольтекайотль, олицетворяющей собой высокий культурный и морально-этический уровень. Это был своеобразный этносоциально-психологический стереотип, широко распространившийся среди как самих тольтеков, так и некоторых соседних этносов. Народы, пришедшие на смену тольтекам в Мексиканскую долину, долго еще считали культуру тольтеков своеобразным эталоном, к которому следует стремиться, и сохраняли принципы тольтекайотля. Велики были успехи тольтеков и в сфере материальной культуры. Значительных масштабов достигло земледелие (с использованием орошения), выводились новые сорта культурных растений. На высокий уровень поднялись некоторые отрасли ремесла, в частности ткачество. Жилые комплексы (до 50 соединенных между собой комнаты указывают на то, что основной ячейкой тольтекского общества оставалась община. С другой стороны, имеется достаточно веский археологический и графический (пиктографический) материал, убедительно свидетельствующий о наличии у тольтеков классов и государства.
В X в. крупные отряды тольтеков появляются на юге Мексики, в стране майя. Были ли это государственные вооруженные силы или отряды, посланные на юг каким-либо местным тольтекским правителем, сказать трудно. Некоторые авторы полагают, что сам Топильцин Кецалькоатль, изгнанный из Тулы, возглавил переселение верных ему тольтеков, переделав свое имя на Кукулькан, что на языке майя также означает пернатый змей". Скорее всего, тольтеки, двинувшиеся к югу, были группами мигрировавшей: населения. Причина миграции окончательно не выяснена, но несомненно, что одной из них было движение с севера новых волн науатльских племен. Другие миграционные волны тольтеков были направлены на юго-восток современной Мексики.
Тотонакская цивилизацияОдной из наименее исследованных древнейших цивилизаций Месоамерики является тотонакская, основные центра которой находились на побережье Мексиканского залива и которая занимала довольно значительную территорию от р. Тухпан на севере до р. Папалоапанна на юге. Тотонаки испытывали постоянное давление со стороны других древнейших народов Месоамерики, и прежде всего жителей Теотиуакана. Проникновение последних на территорию тотонаков, видимо, встречало сильное сопротивление о чем свидетельствует ряд укреплений, построенных теотиуаканцами.
Важнейший памятник цивилизации тотонаков пирамида в Тахине, который был, возможно, столицей тотонакского государства. Время его расцвета приходилось примерно на 600-900 гг. Не исключено, что некоторые из археологических памятников, рассматриваемых как теотиуаканские, на самом деле являются тотонакскими. И в то же время с цивилизацией тотонаков связано много оригинальных, типичных именно для этой культуры находок: смеющиеся головки из глины, высокохудожественные каменные скульптурные изображения. Да и сама пирамида в Тахине имеет характерные черты (например, ниши), которых нет у пирамид Теотиуакана.
Об общественном строе тотонаков можно только догадываться. Вероятно (как у майя и тольтеков), в тотонакском обществе уже имел место процесс классообразования, причем основной социальной ячейкой была сельская община, подвергавшаяся растущей эксплуатации со стороны теократического государства.
Причины, сходные с теми, которые обусловили падение древнейших городов майя, видимо, предопределили и угасание цивилизации их северных соседей тотонаков в тот же самый исторический отрезок времени.
Сапотекская цивилизацияНа территории, занимаемой ныне мексиканским штатом Оахака, неподалеку от Теуантепекского перешейка, отделяющего полуостров Юкатан от остальной Мексики, находился центр еще одной древнейшей месоамериканской цивилизации сапотекской, ведущей свое начало примерно со II в. н. э.
Археологический материал, относящийся к этому времени и обнаруженный в крупнейшем сапотекском поселении, ныне именуемом Монте-Альбан, показывает, что последний являлся центром развитой культуры, испытывавшей, однако, значительное влияние двух соседних цивилизаций тольтекской и майя. Вместе с тем у сапотеков имелось много оригинальных элементов культуры. В целом же степень взаимодействия сапотекской и других мексиканских цивилизаций все еще изучена недостаточно. Сапотекская цивилизация и ее центр Монте-Альбан погибли в IX в. Причина гибели нашествие с севера новых племен миштеков.
Древнейшие государства Центральных Анд и Месоамерики знаменовали собой лишь начальный период становления государства и цивилизации в Западном полушарии. Это были всего лишь островки классового общества в море, в стихии первобытнообщинных отношений. Стихия часто захлестывала и поглощала эти островки даже тогда, когда они занимали значительные территории, поскольку уровень их возвышения над стихией был еще невысок; природные катаклизмы, внешнее нашествие, внутренние неурядицы могли оказаться достаточно действенными факторами для ликвидации или сильного сокращения размеров еще неустойчивою прибавочного продукта, а тем самым и для подрыва всей социально-классовой структуры в целом. Но и в такой исторически преходящей ситуации взаимодействующие между собой древнейшие цивилизации Центральных Анд, равно как и Месоамерики, дали миру образцы духовной и материальной культуры весьма высокой общественной значимости. Историческое значение древнейших американских цивилизаций состоит главным образом в том, что они подготовили почву для такого уровня производительных сил и производственных отношений, при котором процесс становления классового общества на Американском континенте на протяжении последующего, т. е. древнего, этапа приобрел необратимый характер.
ДРЕВНИЕ ГОСУДАРСТВА НА АМЕРИКАНСКОМ КОНТИНЕНТЕТауантинсуйу - Империя инковИнкская культура и сам инкский этнос, становление которых относится к XIIXIII вв., это результат сложнейшего процесса взаимодействия культур различных этносов на протяжении периода, охватывающего свыше полутора тысячелетий.
Цивилизация инков поистине панперуанская и даже общецентральноандская, и не только потому, что она охватила огромную территорию* Центральных Анд (все горные районы Перу, Боливии, Эквадора, а также части Чили, Аргентины и Колумбии), но и главным образом потому, что по мере своего распространения она органически включала в себя все большее количество элементов предшествующих цивилизаций и культур, создавала условия для совершенствования, развития и широчайшего распространения многих из них, содействуя, таким образом, существенному повышению их общественной значимости.
Основой хозяйственной деятельности этого государства было земледелие. Главными сельскохозяйственными культурами были кукуруза и картофель. Наряду с ними выращивались киноа (разновидность проса), тыквы, бобы, хлопок, бананы, ананасы и многие другие культуры. Недостаток удобных плодородных земель дополнялся строительством террас по склонам гор и сложных оросительных систем. В некоторых районах страны, в частности в Кольясуйю (ныне горная часть Боливии), значительных размеров достигло скотоводство разведение лам и альпаки в качестве вьючных животных, а также для получения мяса и шерсти. Впрочем, содержание этих животных в меньших масштабах практиковалось почти повсеместно.
В Тауантинсуйу уже имело место отделение ремесла от земледелия и скотоводства. Более того, инки практиковали переселение в столицу, Куско, искусных ремесленников из самых различных областей своего огромного государства. Особенно высокого уровня достигли керамика, ткачество, обработка, металлов, красильное производство. Индейские ткачи умели выделывать различные сорта тканей от толстых и ворсистых, типа бархата, до легких, полупрозрачных, типа газовых.
Древнекечуанские металлурги выплавляли и обрабатывали золото, серебро, медь, олово, свинец, а также некоторые сплавы, в том числе бронзу; железо они знали лишь в виде гематита. Больших успехов достигла строительная техника. Для мореплавания использовались специальные, оборудованные парусами, большие плоты грузоподъемностью до нескольких тонн. Гончарное ремесло и керамика, унаследовавшие традиции древнейших цивилизаций, отличались большим богатством форм.
Высокий уровень хозяйственной деятельности в Тауантинсуйу определял довольно значительные размеры прибавочного продукта, что обеспечило расцвет высокой цивилизации. Мощеные дороги, протянувшиеся на тысячи километров, величественные храмы, украшенные золотом, серебром и драгоценными камнями, высокий уровень искусства мумифицирования, развитая медицина, узелковое письмо кипу, обеспечивающее широкий поток информации, хорошо налаженная система почтовой службы и оповещения с помощью скороходов часки, прекрасно поставленная статистика, четкая система воспитания и образования, скрупулезно разработанная жанрово-тематическая система поэзии и драматургии эти и многие другие проявления материальной и духовной культуры древних кечуа свидетельствуют о том, что рабовладельческий строй инков еще далеко не исчерпал своих возможностей, а потому оставался пока прогрессивным и перспективным.
Однако рост прибавочного продукта предопределял не только расцвет культуры, но и глубину имущественного и общественного расслоения. К моменту появления на территории Тауантинсуйу европейцев оно существовало не только между отдельными индивидуумами, но и между целыми общественными группами, которые резко различались между собой в правовом и политическом отношении. Иными словами, речь идет о наличии в империи инков различных классов. Следует оговориться, что определение классовой структуры инкского общества осложняется тем, что, во-первых, государство Тауантинсуйу сложилось в результате покорения инками многочисленных племен и ряда государственных образований Центральных Анд, причем собственно инки составили верхушку господствующего класса, и, во-вторых, тем, что в обществе инков существовали многочисленные сословно-кастовые градации; каждый класс включал в себя представителей различных сословно-кастовых групп, а люди одной и той же группы могли принадлежать к разным классам.
Основной ячейкой Тауантисуйу была община. Общины различались между собой, среди них имелись и родовые, и сельские. Однако инкское законодательство, главным образом в целях фиска, нивелировало разницу между ними, и все они рассматривались как территориально-административные единицы.
Инкское завоевание принесло с собой тяжелый гнет и эксплуатацию общин. Земля, обрабатываемая общинами, делилась на три поля: урожай с поля инки шел в государственные закрома и находился непосредственно в распоряжении раннерабовладельческого государства, урожай с поля солнца был собственностью многочисленного жречества; оставшаяся часть урожая с трудом покрывала потребности рядовых общинников, и, как можно судить по некоторым данным, ее размеры в ряде случаев не достигали нормы необходимого продукта. Практически общины превращались в порабощенные коллективы. Перуанский исследователь Густаво Валькарсель называет общинников полурабами, но наряду с ними в инкском государстве имелись и самые настоящие рабы янакуны (или янаконы). Существовала особая категория рабынь аклакуна (избранниц). Хотя некоторые аклакуна относились к знати и предназначались исключительно для роли жриц Солнца, а также наложниц Верховного Инки и сановников, подавляющая часть избранниц была обречена на изнурительный труд от восхода до заката в качестве прядильщиц, ткачих, ковровщиц, прачек, уборщиц и т. п.
Неоднородной по своему составу была и другая довольно многочисленная группа населения, называемаямитмакуна, что в переводе на русский язык означает переселенцы. Часть митмакуна были людьми из племен и местностей, пользовавшихся особым доверием инкской знати. Их переселяли во вновь завоеванные районы, наделяли землей и превращали таким образом в опору инкского господства. Такие митмакуна пользовались рядом привилегий по сравнению с основной массой общинников. Но были митмакуна и другой категории люди из племен и местностей, недавно покоренных инками. Опасаясь выступлений против своей власти, инки разбивали покоренные племена на части и одну из частей переселяли в другую местность, отстоящую от родины порой на тысячи километров. Иногда такому насильственному переселению подвергались целые племена. Эта категория митмакуна не только не пользовалась никакими преимуществами, но даже имела меньше прав, чем рядовые общинники. Они жили под особо строгим надзором среди чужого, а часто и враждебного населения. На них особенно часто падали тяготы поборов и принудительного труда на строительстве храмов и дорог. Их часто дарили в качестве янакунов, впрочем, подобная судьба нередко постигала и рядовых общинников. Положение ремесленников в основном было таким же, как и общинников.
Среди господствующего класса также различалось несколько категорий. Низшим звеном правящей верхушки были кураки, т. е. местные вожди, признававшие власть инков-завоевателей. С одной стороны, опираясь на кураков, инки укрепляли свое господство, с другой подчиняясь инкам, кураки могли рассчитывать на поддержку мощного инкского государственного аппарата в случае конфликта с основной массой общинников.
Инки, занимавшие более высокое общественное положение, нежели кураки, делились на две категории. Более низкая из них включала в себя так называемых инков по привилегии, т. е. тех, кто в награду за свою верность собственно инкам получали право на особый прокол ушной раковины, а также право называться инками.
Вторая категория инки по крови, по происхождению, считающие себя прямыми потомками легендарного первого инки Манко Капака и других инкских верховных правителей. Они занимали самые высокие должности в государстве: сановники, высшие военачальники, наместники областей и крупных районов, государственные инспекторы тукуйрикуки, амауты мудрецы, руководители жречества и т. п.
На вершине социальной лестницы Тауантинсуйу стоял верховный правитель Сапа Инка Единственный Инка, обладавший всеми чертами деспота, сын солнца, земной бог, концентрировавший в своих руках неограниченную законодательную и исполнительную власть, бесконтрольный вершитель судеб миллионов своих подданных.
Официальная инкская историческая традиция насчитывала 12 Единственных Инков, взошедших на царство до вторжения в страну испанцев.
Особое внимание привлекает правление Куси Юпанки, более известного под именем Инка Пачакутек (усеченное от Пачакутичек тот, кто перевертывает мироздание, т. е. реформатор, преобразователь). Юношей он был удален из столицы, поскольку его отец Инка Виракоча предназначал трон для другого своего сына. Однако к 1438 г. соперничество между племенем инков и чайками, также претендовавшими на гегемонию в районе Центральных Анд, достигло наивысшей точки. Наступление чанков на этот раз было столь мощным, что Инка Виракоча, наследный принц, двор и столичный гарнизон бежали из Куско. Как гласит традиция, юный Куси Юпанки покинул место ссылки и, взяв оружие, в одиночку решил выступить против враждебных полчищ, рассчитывая не победить, а умереть, чтобы своей кровью хоть частично искупить позор, павший на инков. Слухи о благородном и смелом решении юноши заставили многих инков одуматься. В сражение Куси Юпанки вступил уже во главе отряда воинов. И хотя силы были неравны, инки дрались с огромным мужеством, так что в течение нескольких часов чанки не могли преодолеть их сопротивление. На помощь инкам устремились отряды из различных кечуанских племен и общин. Они шли непрерывным потоком, и чанки то тут, то там обнаруживали свежие силы противника и ощущали силу их ударов. Это подорвало моральный дух чанков и предопределило их полное поражение. Так в 1438 г. история рассудила спор между чанками и инками, окончательно закрепив за последними роль гегемона в социально-экономических, политических и культурно-идеологических процессах, протекавших в области Центральных Анд.
Одновременно был решен спор Куси Юпанки и его брата из-за инкского престола. Дальнейшая деятельность этого видного представителя инкской аристократии принесла ему имя и славу Пачакутека. Дело, конечно, не только в его личных качествах; годы его правления совпали с тем периодом, когда достигнутый уровень производительных сил объективно требовал новых, более эффективных форм обеспечения политического господства верхушки общества над массой трудового населения, а также более быстрого приращения территории и новых масс населения (в целях их эксплуатации) методом завоеваний.
Видимо, Пачакутек глубоко осознал эти исторические тенденции. Годы пребывания на троне (1438-1471) он посвятил укреплению молодого рабовладельческого государства, а тем самым ликвидации прежних демократических общественных устоев либо их подчинению крепнущим рабовладельческим отношениям. Размах его планов по преобразованию общества масштабы и решительность, с которыми они претворялись в жизнь, поистине поражают воображение. Так, был переустроен Куско, быстро и беспорядочно разросшийся город, который после разгрома чанков и присоединения новых территорий ни видом своих зданий, ни расположением улиц не отвечал званию столицы великой державы. Пачакутек собрал группу талантливы: архитекторов и художников и с их помощью разработал детальный план нового города. Затем по его приказу в точно назначенный день все население города переселилось в соседние деревни и города. Старый город был полностью сметен с лица земли. Через несколько лет на этом месте был воздвигнут новый город, столица мира, украшенная храмами, площадями и дворцами, с прямыми улицами, с четырьмя главными воротами, дававшими начало дорогам на четыре стороны света. Жители возвратились в город.
Пачакутек окончательно утвердил административное деление страны расчленив ее на четыре части света, а их, в свою очередь, на более мелкие единицы на основе децимальной системы, вплоть до полудесятка. В результате сложилась всепроникающая и всеохватывающая система централизации и контроля, о сложности которой свидетельствует тот факт, что на каждые 10 тыс. семей приходилось 3333 должностных лица. Именно при нем начинают укрепляться монотеистические представления, что также отражает процесс становления деспотической власти. Ряд мероприятий Пачакутека был направлен на консолидацию разнородного в этническом и лингвистическом отношении населения. Хотя и внешним, но весьма важным показателем глубины и степени преобразования общества, проведенного Пачакутеком, явился тот факт, что он дал даже новое название стране, которая стала называться Тауантинсуйу Четыре соединенных между собой страны света, в чем нетрудно увидеть идею универсальности, всемирности, свойственную в той или иной степени всем деспотиям.
Без большого риска ошибиться можно утверждать, что именно в годы правления Пачакутека и его сына (Инки Тупака Юпанки), правившего с 1471 по 1493 г., общинно-племенной союз кечуа, созданный и руководимый инками, превратился в типичное рабовладельческое государство, близкое по своим основным чертам к древнейшим государствам Ближнего и Среднего Востока.
Из внешнеполитических актов этого периода, помимо разгрома чанков, следует отметить покорение инками государства Чимор.
Консолидация классовых отношений, растущая рабовладельческая эксплуатация общин и других слоев трудового населения, все большая концентрация власти процессы, присущие любой рабовладельческой деспотии обратной стороной имели зарождение борьбы против эксплуатации и гнета нередко выливавшейся в массовые вооруженные выступления. Одно из таких выступлений восстание племени анти против господства инков длившееся примерно десятилетие, нашло отражение в народной кечуанской драме Апу Ольянтай.
Наряду с подобными движениями, носившими характер выступлений покоренных общинников и знати против инков-завоевателей, сохранились глухие упоминания о стихийных вспышках народного гнева, имевших чисто классовый характер. Так, в одной из хроник встречается упоминание о том что общинники, занятые на строительстве крепости, взбунтовались и убили руководителя работ капитана и принца Инку Уркона.
Характеризуя государство инков как классовое эксплуататорское, как рабовладельческую деспотию, в которой имелись различные категории порабощенного населения, нельзя утверждать, что рабовладельческий уклад здесь победил окончательно. Сущность общества, возникшего в первой половине нашего тысячелетия в Центральных Андах, характеризуется тем что наряду с рабовладельческим сосуществовал и продолжал сохранять сильные позиции первобытнообщинный уклад, хотя он и занимал уж подчиненное положение по отношению к первому.
Характер общественных отношений оказывал большое влияние на этнические судьбы населения Тауантинсуйу. На огромной территории при профилирующей роли цивилизации кечуа-земледельцев здесь шел процесс синтез различных культур и складывания многочисленной древней кечуанской народности. Этот процесс имел прогрессивный характер, поскольку он бы, сопряжен с распространением более высокого уровня производительных си, и производственных отношений.
Тауантинсуйу высшая точка классовых отношений и развития цивилизации доколумбовой Америки.
Царство ЧиморПосле падения гегемонии Тиауанако-Уари на северо-западе Перу, примерно на территории, занимаемой в древнейший период государством Мочика, возникло новое государственное образование царство Чимор (археологическая культура Чиму). С цивилизацией Мочика его связывала не только территория. Не случайно мочиканскую цивилизацию нередко называют Прото-чиму. Во многих отношениях чиморское общество не только стихийно возрождало и продолжало традиции и черты дотиуанакской культуры (и, возможно, общественно-политического устройства), но и сознательно копировало их. Традиции, зафиксированные в хрониках, увязывают возникновение нового государственного образования с появлением легендарного мореплавателя по имени Ньаймлап (вариант Такайнамо), якобы обосновавшегося в речной долине Чимор (район города Трухильо), а по другим версиям в долине Ламбаеке.
Потомки Ньаймлапа, укрепившись в долине Чимор, начали затем покорять соседние речные долины, создав крупное государственное объединение, границы которого простирались от южной части нынешнего Эквадора почти до местоположения современной перуанской столицы. Используя косвенные источники, перуанские ученые относят момент возникновения этого государства примерно к рубежу XII-XIV вв. Его столицей был город Чан-Чан.
Хозяйственной основой царства Чимор было поливное земледелие. Воду брали из рек, текущих с гор к океану. Набор культур был весьма широк: маис, картофель, фасоль, тыквы, перец, кинуа и др. Разводили ламу, особенно в предгорьях и горной местности, в ограниченных размерах входившей в состав царства Чимор.
Широкое развитие получили ремесла: гончарное, обработка металлов, текстильное, а также строительная техника. Если в производстве керамических изделий чиморцы, достигнув значительных высот, все же не смогли превзойти мочика своих предков и предшественников, то в области обработки металлов они оказались непревзойденными мастерами. Чиморским мастерам были известны методы плавки, холодной ковки, чеканки золота, серебра, меди. Кроме того, они изготовляли различные сплавы (в частности, бронзу), хорошо владели способами золочения и серебрения. Недаром позже мастеров по обработке металлов с территории Чимора инки в массовом масштабе переселяли в свою столицу Куско.
Специфическим видом ремесла, также достигшего высокого уровня, стало здесь изготовление одежды и украшений из перьев.
Среди исследователей нет единого мнения о характере религиозных верований чиморцев. Преобладает точка зрения, что при их несомненном политеизме главенствующее место все же занимал культ луны. Меньшее значение имели широко распространенные культы моря и птиц (в основном морских). Вероятно, наблюдалось и обожествление личности верховного правителя; металлические изображения его предка Ньаймлапа имеют черты божества.
О политическом строе и социальном устройстве царства Чимор мало данных. Поскольку страна представляла собой отдельные речные долины оазисы, изолированные друг от друга значительными пространствами пустынной земли, задача их сплочения в единую государственную территорию требовала эффективных мер централизации. Одной из таких мер стало строительство дорог, что позволяло быстро перебрасывать войска в целях подавления любого недовольства, а также содействовать развитию контактов между отдельными долинами.
Между тем экспансия инков привела к тому, что примерно к середине XV в. со стороны суши территория царства Чимор оказалась практически окружена владениями сынов солнца. Схватка между двумя деспотиями стала неизбежной. Где-то между 1460 и 1480 г. после долгого и упорного сопротивления правители Чимора были вынуждены признать власть Верховного Инки. Последний чиморский царь Минчанка-ман был уведен инками в Куско, где и умер. Инки назначили нового правителя, и какое-то время сохранялась определенная автономия Чимора в составе инкской империи.
Древние государственные образования майяИсторическое развитие в области Центральных Анд и Месоамерики шло не вполне синхронно, вторая несколько отстала от первой. Если к моменту появления испанцев вся Центральноандская область была включена в сферу исторических судеб одной цивилизации (инкской) и одного государства (Тауантинсуйу), то Месоамерика оказалась разделенной на две зоны (Центральная Мексика и Юкатан). В каждой из них государственно-объединительные процессы к моменту появления испанцев были далеки от завершения, притом на Юкатане (и прилегающих районах), т. е. среди майя, не выявилась тенденция, которую можно было бы считать окончательно возобладавшей, а потому перспективной.
Как говорилось выше, одним из факторов, составивших в совокупности с другими причину падения древнейших государств-городов майя, было нашествие тольтеков. Однако пришельцы, видимо, не представляли собой однородную в этническом отношении массу, а часть из них, несомненно, относилась к языковой группе майя-киче. Роднило майя с тольтеками и то культурное наследие, которое было получено от ольмеков и которое в специфической форме жило в каждой из этих групп. Все это способствовало довольно быстрому слиянию пришельцев с местным населением и возникновению нового государственного образования.
В течение двух веков гегемония в этом объединении принадлежала городу Чичен-Ица, который в конце XII в. подвергся разгрому. Однако победитель, правитель города Майяпана, не сумел объединить под своей властью другие города. Вплоть до конца XIII в. Юкатан был объят раздорами и междоусобными войнами, пока пришедшая к власти в Майяпане династия Кокомов не сумела наконец установить гегемонию на большей части территории майя. Однако в 1441 г. в результате восстания подчиненных городов и гражданской войны Майяпан был разрушен, а государство майя распалось на несколько отдельных городов-государств, между которыми продолжались войны и раздоры, сильно облегчившие впоследствии завоевание страны майя испанцами.
Общественно-экономическое устройство майя известно довольно хорошо. Иногда майя образно называют греками Америки, имея в виду относительно высокий уровень их искусства и науки, а также потому, что существование на Юкатане нескольких городов-государств наводило на мысль о древнегреческих полисах. Однако это сходство чисто внешнее. Общественное устройство майя заставляет вспомнить ранний Шумео, номовский додинастический Египет и т. д. Каждый город-государство майя представлял собой маленькую рабовладельческую деспотию. Во главе стоял правитель, царь, носивший титул Халач Виник, что означает Великий человек. Эта должность была наследственной и, согласно традиции, переходила от отца к старшему сыну. Халач Виник сосредоточивал в своих руках неограниченную власть: законодательную, исполнительную (включая военную), судебную, религиозную. Его опорой был довольно сложный многочисленный чиновничий аппарат. Непосредственными представителями Халач Виника в селениях были наместники, именовавшиесябатабами. Батабам подчинялись ах-кулели, исполнители их указаний. Наконец, низшими должностными лицами, исполнявшими полицейские функции, были тупили. При дворе же непосредственными помощниками Халач Виника являлся верховный жрец государства, а также кальвак, ведавший вопросами поступления в казну дани.
Как и в древнейших государствах майя, в период, предшествующий испанскому завоеванию, в хозяйственной деятельности продолжало доминировать подсечно-огневое земледелие, хотя уже использовались гидравлические системы, строились террасы. Определенное значение сохраняли охота, рыболовство и пчеловодство.
Основной социальной ячейкой общества оставалась территориальная община. Обрабатываемая земля распределялась на участки семейного пользования, однако при их обработке сохранялся принцип общинной взаимопомощи, весьма сходный с широко известной кечуанской минкой. Однако наряду с землей общего пользования некоторые участки (прежде всего занятые под культуры, не связанные с подсечно-огневым земледелием) стали превращаться в личную собственность.
Несомненно, что община майя сильно отличалась от общины доклассового общества. Во-первых, к приходу испанцев уже далеко зашел процесс имущественной и социальной дифференциации (выделение жрецов, наследственных военных командиров и т. д.), во-вторых, в целом община майя была предметом эксплуатации со стороны рабовладельческого государства.
Помимо выплаты регулярных налогов правителям, поборов на содержание войска, даров жрецам и т. п., широко практиковался неоплаченный труд общинников на строительстве и ремонте храмов, дорог, а также на полях, принадлежащих знатным лицам. Того, кто пытался избежать выполнения повинностей, ожидало суровое наказание. Так, за неуплату налогов общинников часто приносили в жертву. Развитие рабовладельческих отношений шло как по линии порабощения общины, так и по линии увеличения количества рабов в руках частных лиц. Источники рабства были те же, что и в Старом Свете: войны, торговля, долговая кабала и осуждение за провинности. Рабов использовали в самых различных областях хозяйственной деятельности и для личных услуг, но особенно широко в торговой сфере, в качестве носильщиков, гребцов и своего рода бурлаков.
Длительные периоды политической раздробленности страны майя не позволили четко проявиться тенденции к монотеизму. Тем не менее бог неба Ицамна рассматривался жителями всех городов-государств как верховное божество. Наряду с этим в каждом городе из сложного пантеона многочисленных богов выделялся какой-либо один в качестве главного.
Развитие производительных сил и связанное с этим накопление положительных знаний несомненно создавали возможность появления некоторых материалистических концепций; сквозь плотную завесу религиозно-идеалистических воззрений уже пробивалось рационалистическое и стихийно-материалистическое объяснение многих явлений. Однако в целом мировоззренческая система майя покоилась на религиозных понятиях и представлениях.
Одно из важнейших проявлений духовной культуры майя, процветавшее еще в доклассическую эпоху, иероглифическое письмо, широко использовалось вплоть до прихода испанцев. Значительны были познания майя в области географии, математики и особенно астрономии. Очевидны были также успехи майя в сфере исторической науки.
Строились специальные обсерватории; астрономы-жрецы могли заранее предсказывать солнечные и лунные затмения, а также вычислять период обращения ряда планет. Солнечный календарь майя был точнее современного европейского календаря.
Царство ацтековАцтекская государственность выделяется на фоне других древнеамериканских развитых обществ не только тем, что возникла относительно поздно, но прежде всего тем, что она знаменовала собой качественно новый этап в истории доколумбовой Месоамерики, содержанием которого был широкий и четко выраженный процесс, направленный к созданию в этом регионе сильной обширной централизованной рабовладельческой деспотии.
Переселение ацтеков в долину Мехико из далекой мифической страны науа. После долгих лет голода, военных поражений, унижений, скитаний, длившихся, по некоторым данным, с 1168 г., ацтеки наконец закрепились на островах озера Тескоко и основали здесь в 1325 г. поселение Теночтитлан, быстро выросшее в крупный город. В то время в долине Мехико гегемония прочно принадлежала другим науатльским этническим группам. Наиболее могущественными из них были тепанеки, облагавшие данью другие племена, в том числе и ацтеков. Притеснения, чинимые тепанеками, привели к объединению против них трех городов (Теночтитлана, Тескоко и Тлакопана). Во главе объединения встали ацтеки, предводительствуемые верховным вождем Ицкоатлем. Война носила крайне жестокий характер, длилась с 1427 по 1433 г. и закончилась полным разгромом тепанеков. Она как бы завершила эпоху первобытнообщинного строя у ацтеков и знаменовала переход от последнего этапа этого строя военной демократии к раннеклассовому рабовладельческому обществу. О том, что ацтеки вступили в качественно новый этап исторического развития, свидетельствует и тот факт, что Ицкоатль приказал уничтожить древние ацтекские хроники. По-видимому, в них содержались свидетельства не только слабости и унижений ацтеков в прошлом, но и демократических порядков; и то и другое правящая верхушка, естественно, старалась вытравить из памяти простого люда.
Ацтекское общество, которое застали испанцы, носило переходный характер. Незавершенность процесса классообразования и создания государства проявлялась в самых различных сферах общественной жизни. Так, формально ацтекское общество все еще представляло собой племенной союз в форме объединения трех городов, который сложился во время войны против тепанеков. На деле же руководящая роль Теночтитлана перерастала в гегемонию, а гегемония в диктатуру. Это особенно ярко проявилось в 1516 г., незадолго до появления испанцев; в том году царь ацтеков Моктесума игнорировал результаты выборов правителя города Тескоко и назначил на эту должность своего ставленника.
Формально правитель ацтеков являлся всего лишь выборным верховным племенным вождем. На деле же он сконцентрировал в своих руках законодательную, исполнительную и судебную власть, подчинив органы местного управления, опираясь на все более разветвленный чиновнический аппарат. Все более сужался круг лиц, принимавших участие в выборе верховного вождя. Даже древнейшие ацтекские хроники (так называемые кодексы) не зафиксировали такого момента, когда бы он выбирался всеми воинами племени. Он избирался членами Совета ораторов (т. е. вождями основных родовых объединений), состоявшего всего из 20 человек. Впоследствии же в избрании участвовало лишь 4 человека. Постепенно Совет ораторов утрачивал свою власть, он уже не принимал самостоятельных решений, а с другой стороны, решения верховного вождя не утверждались, как это было раньше, советом. Власть верховного вождя становилась наследственной, и он превращался постепенно в неограниченного правителя типа восточного деспота. К его традиционному наименованию прибавлялся величательный титул, который условно может быть передан словами Великий властелин. Он считался повелителем всех народов Земли. Малейшее неповиновение его воле или хотя бы словесные возражения наказывались смертью.
О переходном характере ацтекского общества свидетельствовали также формы и степень развития рабовладения. Несмотря на значительное количество рабов, институт рабства не выкристаллизовался полностью. Дети рабов считались свободными, убийство раба было наказуемо. Источниками рабства были работорговля, преступления и долговая кабала (включая самопродажу в рабство). Военнопленные формально не могли становиться рабами; их надлежало приносить в жертву богам. Однако к моменту появления испанцев участилась практика использования труда пленных в храмовом хозяйстве, а также случаи покупки обладавших определенными способностями пленных для использования в личном хозяйстве.
Кальпулли (Большой дом) родовая организация ацтеков также претерпевала изменения, указывающие на переходное состояние общества. Это уже не столько родовая община, сколько территориально-административная единица, наличие которой свидетельствует о близком завершении процесса перехода от родового строя к государству. Среди членов кальпулли уже выделились простолюдины и благородные, причем с наследственными правами и обязанностями. Наряду с общинной собственностью на землю довольно быстрыми темпами развивалось и частное землевладение.
Незавершенность процесса образования основных классов рабовладельческого общества проявлялась также в том, что большое общественное значение приобрело разделение общества на сословно-кастовые группы, которых насчитывалось более десятка. Принадлежность к той или иной группе определялась как происхождением, так и занимаемой должностью и профессией.
Переходный характер ацтекского общества сказался и на степени процесса отделения ремесла от земледелия. В связи с этим прежде всего интересно отметить, что если предшествовавшие ацтекам племена (например, чичимеки), переселявшиеся в Мексиканскую долину, являлись собирателями-охотниками, то ацтеки уже в эпоху странствования (1168-1325) были земледельческим народом. Они оседали временно в каком-либо месте на период от года до 28 лет, сеяли кукурузу и, лишь создав определенный запас продуктов, двигались дальше. Неудивительно, что, обосновавшись на островах озера Тескоко, ацтеки добились значительных успехов в земледелии. Будучи крайне стеснены территориально, они прибегли к старинному известному еще в Теотиуакане способу расширения земельной площади строительству чинамп. Строя чинампы в болотистой местности, ацтеки тем самым проводили дренажные работы, превращая заболоченные районы в многочисленные острова, разделенные каналами. Животноводство у них практически отсутствовало, если не считать выращивания собак (на пищу). Правда, они разводили также гусей, уток, индюков, перепелок; сохранялась и практика рыболовства и охоты, но в общем хозяйственное значение этих видов деятельности было невелико. Несмотря на высокую продуктивность земледелия (кукуруза, кабачки, тыква, помидоры, зеленый и красный перец, масленичные растения и т. д.), ремесло не отделилось от него полностью, хотя к приходу испанцев у ацтеков уже имелись многие ремесленные специальности гончары, ткачи, оружейники, каменщики, металлурги, ювелиры, мастера по изготовлению одежды и украшений из птичьих перьев, плотники и т. д. Даже самые искусные ремесленники обязаны были обрабатывать закрепленные за ними участки. Если кто-либо из ремесленников не в состоянии был делать это своими силами или силами своей семьи, он нанимал кого-либо из членов своей же общины.
С 60-х годов все большее внимание исследователей привлекает духовная культура ацтеков, у которых наряду с преобладанием, как и у других древних народов, религиозно-идеалистических воззрений, довольно сильно были и тенденции стихийного материализма и рационалистического подхода ко многим явлениям. Так, некоторые мифы (о борьбе богов Кецалькоатля и Тескатлипоки, о рождении и гибели Солнц, т. е. миров) олицетворяют в аллегорической форме борьбу четырех стихий: воды, земли, воздуха и огня тех самых, которые были хорошо известны на Древнем Востоке и оказали значительное влияние на выработку материалистических философских воззрений у древних греков.
Выдающимся представителем ацтекской культуры был правитель города Тескоко, полководец и мыслитель, инженер и государственный деятель, танцор и поэт Несауалькойотль (1402-1472).
Интересно отметить, что переходный характер ацтекского общества проявился даже в письменности, представлявшей собой сочетание пиктографии с иероглификой.
Постоянный процесс укрепления ацтекской государственности в форме рабовладельческой деспотии вел к усилению ее завоевательной функции. По существу, военно-территориальная экспансия ацтеков после войны с тепанеками продолжалась непрерывно, в результате чего владения ацтекского царства охватили огромный район Центральной Мексики и простирались от Мексиканского залива на востоке до Тихоокеанского побережья на западе. Под властью ацтеков оказались многие народы (уастеки, миштеки, чиапанеки, михе, цельтал и др.). Побежденные обязаны были регулярно выплачивать дань продуктами, изделиями ремесла, а иногда и людьми для жертвоприношений.
Ацтекские купцы-разведчики, предвестники военной экспансии Теночтитлана, появились на границах страны майя и даже в некоторых майяских городах.
Некоторые крупные народы, такие, как тлашкаланцы, пурепеча (или тараски), обитавшие в непосредственной близости от ацтекской державы, сумели отстоять свою независимость, а затем (под предводительством испанцев) нанесли этой державе смертельный удар.
Новые районы формирования государственностиСуществование на протяжении длительного периода очагов цивилизации в Центральных Андах и в Месоамерике, непрерывный процесс непосредственного и опосредованного влияния культуры этих двух районов на другие группы древнеамериканского населения содействовали убыстрению темпов роста производительных сил последнего, а тем самым превращению всей западной (горной) части региона от Мексики на севере до Чили на юге (за исключением крайней оконечности) в почти сплошную зону процессов классообразования и возникновения государственности так называемую зону древних цивилизаций. В непосредственной близости от ацтекского царства сложился сильный племенной союз тарасков (пурепеча), укрепление государственности в котором шло по пути упрочения черт деспотии восточного типа, а также союз племен и общин тлашкаланцев, в общественной жизни которых большой удельный вес принадлежал торговым слоям населения, что и способствовало становлению тлашкаланской государственности в форме, известной в Европе как демократическая (Афины). Молодое царство Киту, на территории современного Эквадора, просуществовало сравнительно недолго: оно было завоевано инками и стало северной оконечностью Тауантинсуйу. На юге (современная территория Чили) в процессе отражения инкской экспансии сложился союз арауканских (мапуче) племен. Почти без изменения своих первоначальных форм, при полном равноправии входящих в союз племен, при очень медленном возрастании роли родоплеменной аристократии, при соблюдении многих первобытно-демократических норм и полном сохранении военно-демократического устройства государственность мапуче существовала затем в течение четырех веков, вплоть до 80-х годов XIX столетия.
Однако наибольшей интенсивности процесс становления новых государственных образований достиг у чибча-муисков в центральной части Боготинского плоскогорья. Уже в V в. этот район занимали чибча-муиски, переселившиеся сюда из Центральной Америки. О темпах и уровне развития производительных сил у этого этноса может свидетельствовать тот факт, что начиная с IX в. довольно широко стала развиваться металлургия, а именно выплавка металлических изделий методом потерянной восковой модели. В XIIXIII вв., согласно хроникам, активно шло формирование политических объединений чибча-муисков. По мнению советского исследователя С. А. Созиной, данные объединения представляли собой варварские государства, а возглавлявшие их лица до конца еще не сложившийся тип деспотического правителя. Правда, следует иметь в виду и то, что царства чибча-муисков, будучи очагами цивилизации, сами находились под давлением со стороны варварской периферии аравакских и особенно карибских племен. Их почти непрерывные (примерно с конца XV в.) нашествия ослабляли силы муисков и, очевидно, привели к сокращению территории созданных последними государственных образований, но в то же время эта внешняя опасность была мощным импульсом ускоренного становления и упрочения государства у чибча-муисков. К моменту появления здесь европейцев два царства (среди пяти), а именно Дхунзахуа (Тунха) и Факата (Богота), явно выделялись своей мощью и соперничали между собой, открыто претендуя на подчинение себе остальных объединений и друг друга. В 1490 г. это соперничество вылилось в ожесточенную войну, о масштабах которой позволяют судить, в частности, такие данные: в решающей битве возле деревни Чоконта с обеих сторон приняли участие более 100 тыс. воинов (50 тыс. армия Дхунзахуа, 60 тыс. Факаты). Армиями командовали непосредственно верховные правители царств. Оба они пали на поле брани. И хотя верх взяли воины Факаты, смерть верховного правителя практически свела на нет их победу. Новое сильное обострение противоречий между двумя царствами произошло где-то во второмначале третьего десятилетия XVI в. Оно также вылилось в военное столкновение. На этот раз победили воины Дхунзахуа. Эта победа также не привела к поглощению одного царства другим. Тем не менее объединительные тенденции непрерывно усиливались, что диктовалось как внутренними факторами, так и внешней опасностью со стороны карибских и других племен. Дело шло к созданию единого и сильного муискского государства. Испанское вторжение прервало этот процесс.
Социальное устройство муисков отражало начальную стадию процесса классообразования. Родовая общинаута в одних местностях исчезла полностью, в других продолжала существовать в виде пережитков (иногда группа родственных семей) в составе сельской общины (сыбын), составлявшей основную ячейку общества. Многообразные повинности общины в пользу государства уже позволяют рассматривать ее как эксплуатируемый коллектив. Трудно сказать, как далеко зашла эта эксплуатация, покрывались ли указанные повинности лишь за счет прибавочного продукта или же господствующие группы населения уже экспроприировали и часть (хотя бы совсем небольшую) необходимого продукта, что означало бы начало рабовладельческой эксплуатации. Во всяком случае, растущие масштабы внеэкономического принуждения в отношении общинников склоняют чашу весов в пользу последнего предположения. Многочисленные данные свидетельствуют также о расслоении самой общины.
Собственно рабы (главным образом из числа пленных) также имелись среди чибча-муисков, однако какой-либо заметной роли в производстве они не играли.
Больших масштабов среди чибча-муисков достигло ремесленное производство, особенно ювелирное. Широко были развиты также гончарное дело, ткачество, оружейное дело, добыча соли (путем выпаривания), каменного угля, изумрудов. Однако говорить об отделении ремесла от земледелия можно лишь с большой осторожностью: освобождение ремесленников от сельскохозяйственного труда, а тем самым и консолидация ремесленников в особый социальный слой, видимо, были далеки от завершения. Столь же трудно сказать что-либо определенное о купцах, хотя и внутренний и особенно внешний обмен достигли большого развития.
Чибча-муиски единственный народ Древней Америки, у которого появились небольшие золотые диски, выполнявшие (по мнению ряда исследователей) функции денег. Однако бытует мнение, что речь в данном случае не идет о монетах в полном смысле слова, а золотые кружки представляли собой украшение, т. е. были не формой всеобщего эквивалента, но конкретной формой товара, непосредственно обменивавшегося на другой товар.
Значительную и влиятельную прослойку населения составляло жречество. Храмы, по свидетельству конкистадора-очевидца, имелись в каждом селении. Существовала сложная и строгая система подготовки жрецов. Срок обучения длился несколько лет, в некоторых случаях до 12. Жрецы составляли вполне сложившуюся касту общества, постепенно входившую в формировавшийся господствующий класс. В этот класс вливалась также традиционная родоплеменная аристократия, новая знать, занимавшая
руководящие посты в различных звеньях стремительно растущего государственного аппарата, военные командиры, отдельные разбогатевшие земледельцы, ремесленники, торговцы и ростовщики.
Во главе государства стоял правитель, все более терявший черты верховного вождя племенного союза, все более обретавший черты неограниченного повелителя, концентрирующего в своих руках законодательную, исполнительную и судебную власть.
Нарождавшиеся вместе с государством нормы права, запечатленные в кодексе, приписываемом Немекене, правителю Факаты, четко фиксировали сложившееся в обществе неравенство, ограничивали права рядовых тружеников и откровенно ограждали интересы привилегированной части населения.
Социальные сдвиги в обществе чибча-муисков нашли свое отражение в его духовной жизни, в частности в сфере религиозной мифологии. Так, бог Чибчакум (опора людей чибча) превратился в бога покровителя простого народа, а бог и культурный герой Бочика стал рассматриваться как покровитель знати.
В целях возвеличивания царской власти в противовес наиболее древним мифам, согласно которым человеческий род порожден богиней Бачуэ, этот акт творения стал приписываться древним правителям Ираки и Рамирики, имевшим якобы те же титулы, которые впоследствии носили правители крупнейших царств, существовавших в XV-XVI вв.
Трудно сказать что-либо определенное о наличии или отсутствии у муисков письменности, хотя в условиях исторической ситуации, переживаемой этим этносом в XVI в., несомненно, уже стояла задача создания средств точной фиксации человеческой речи в линейной форме. Петроглифы, обнаруженные на территории, ранее входившей в состав царств чибча-муисков, представляют собой одну из разновидностей пиктографии. Одновременно высокая степень стилизации многих знаков, а также многочисленные случаи расположения некоторых из них в линию, возможно, являются отражением процесса зарождения иероглифики.
Как уже указывалось, история народов Америки в доколумбовый период развивалась по тому же руслу, по тем же всеобщим законам общественного развития, что и история всех других народов Земли. Однако, будучи конкретным проявлением единства и многообразия исторического процесса, она породила не только общие, но и специфические черты в сфере материальной и духовной культуры, которые смогли во многом обогатить общемировую культуру. Среди них можно упомянуть высокопродуктивные культурные растения (маис, картофель, томаты, подсолнух, какао и т. д. ), достижения инкских металлургов и архитекторов, высокоэффективные лекарственные средства (хинин и бальзам), изумительные образцы искусства (ювелирные изделия многих народов, живопись Бонампака майя), поэзию инков и ацтеков и многое другое.
Разрушение индейских цивилизаций и культур в ходе конкисты и колониальной эпохи существенно ограничило возможность вклада древнеамериканских народов в мировую цивилизацию. Но и то немногое, что избежало уничтожения и разрушения, все же позволяет оценивать общественную значимость этого вклада крайне высоко. Достаточно сказать, что продовольственные ресурсы мира в результате распространения культурных растений, выведенных древними индейцами, возросли в два раза. Нельзя обойти молчанием и тот факт, что особенности общественного устройства и культуры инков дали пищу для монументального (созданного Инкой Гарсиласо де ла Вегой) труда, имевшего характер утопического сочинения и повлиявшего на возникновение в Европе великого течения утопического социализма предшественника и одного из источников научного коммунизма.
Все это показывает, что история древнеамериканских народов отнюдь не была какой-то тупиковой ветвью исторического процесса. Многомиллионным массам коренного населения Древней Америки, как и другим народам Земли, без каких-либо ограничений принадлежит роль творцов мировой истории.
Тема 2.Сущность эпохи первоначального накопления капитала. Место и роль иберийских стран в торговле между Западом и Востоком. Причины заморской экспансии Испании и Португалии. Открытие Америки Христофором Колумбом.
Колониальные захваты Испании и Португалии в Америке. Тордесильясский договор 1494 г. Сарагосский договор 1529 г.
Колониальная экспансия Англии, Франции и Голландии в Карибский бассейн.
 
Давайте-ка припомним, с какими процессами была связана европейская экспансия в Америку, Африку и Азию или, иными словами, чем были вызваны Великие географические открытия, осуществленные европейцами в конце XV столетия?
Конечно, еще со школьной скамьи Вы помните появление нового типа парусных морских судов (каравеллы), которые могли плавать на дальние расстояния и даже против ветра, внедрение на них магнитного компаса, Астролябии, достижений космографов и т.д.
Вы, наверное, вспомните также о том, что распад Монгольской империи Чингиз-хана закрыл для европейцев Великий шёлковый путь в Китай и другие страны Востока, что, взяв столицу Византии Константинополь в 1453 г., турки заперли для европейцев другой традиционный путь к золоту, шелкам, пряностям и прочим богатствам Китая и Индии через Ближний Восток.
Ну а из университетского курса по средним векам Вам хорошо известно, что к середине XV столетия торговля с Востоком была частью процесса первоначального накопления капитала, т.е. процесса зарождения в недрах еще преимущественно феодальной Европы ростков капитализма.
И все было бы замечательно, если бы и в изучении Западной Европы не преобладала та же фрагментарность, что и при изучении всемирной истории (т.е. как в вышеприведенной древнеиндийской философской басне о слоне и слепых мудрецах). Скажите, много ли Вам известно об Испании и Португалии, помимо того, что испанцы во главе с герцогом Альбой душили Нидерландскую буржуазную революцию и что они вместе с португальцами составляли один из оплотов Ватикана и феодально-католической реакции в Европе? Думаю, что немного. И потому, что в центре внимания опять-таки находятся Англия, Франция, Германия, Нидерланды
Поскольку сегодняшние ученые тоже когда-то были студентами, то не стоит удивляться тому, что фрагментарность исторического знания приводит подавляющее большинство не только латиноамериканцев, но и ученых-латиноамериканистов, включая советско-российских исследователей Латинской Америки, к убеждению, что Испания и Португалия как будущие метрополии латиноамериканских колоний оставались феодальными государствами и с самого начала эпохи первоначального накопления значительно уступали Англии, Франции и Голландии, где и зарождались первые ростки капитализма. В итоге образуется очередной нонсенс в освещении реальной истории.
В самом деле, ведь если новые торговые пути к золоту, тканям, пряностям и прочим богатствам Востока нужны именно нарождающемуся капитализму, а зарождается он в Англии, Франции и Голландии, то по логике вещей именно эти страны и должны бы отправиться на их поиски. Однако вместо этого мы видим, как в западном направлении в Индию плывет и попутно натыкается на Америку экспедиция из феодальной и отсталой Испании, а вокруг Африки ищут и находят-таки путь в Индию такие же недоразвитые португальцы.
Надеюсь, что уже в данном стоп-кадре мировой истории Вы уловили принципиальную несовместимость между общей трактовкой эпохи первоначального накопления и местом в этом процессе, которое ученые отводят Испании и Португалии. И чтобы преодолеть это логическое противоречие, следует либо отказать Великим географическим открытиям конца XV столетия в какой бы то ни было связи с зарождением капитализма, либо признать, что капитализм зарождался совсем не там, где принято думать.
А дальше больше. В 1494 г. при посредничестве Ватикана именно недоразвитые Испания и Португалия заключают между собой Тордесильясский договор, разделив мир по Атлантике. Более того, захватив оговоренные территории, они через три десятилетия встречаются в Тихом океане и в 1529 г. в Сарагосе другим договором проводят еще одну демаркационную линию между своими владениями. Вот и выходит, что на заре капиталистической эры феодальные и недоразвитые иберийцы возымели неслыханную наглость не только заключили договоры, но и реально поделили между собою мир и как минимум еще столетие даже близко не подпускали к столь лакомому пирогу самых-самых передовых англичан, французов и голландцев.
Если такой расклад в истории возможен в принципе, то у пигмеев Западной Африки или папуасов Новой Гвинеи есть неплохие шансы на мировое господство.
Если Вы не согласны с моей постановкой проблемы, попробуйте как-то примирить эти взаимоисключаемые трактовки
Чтобы обосновать именно феодальный характер иберийской колонизации, даже в советское время, несмотря на неприкосновенность цитат из классиков марксизма, их брали в союзники весьма оригинальным способом. Например, Энгельс десятилетиями цитируется вот в таком препарированном виде: Золото искали португальцы на африканском берегу, в Индии, на всем Дальнем Востоке; золото было тем магическим слово которое гнало испанцев через Атлантический океан в Америку, золото вот чего первым делом требовал белый, как только он ступал на вновь открытый берег. Но давайте посмотрим, что опускается из этой цитаты. До того места, где кавычки открываются учеными, мы читаем: До какой степени в конце XV века день уже подточили и разъели изнутри феодальную систему, ясно видно по той жажде золота, которая в эту эпоху овладела Западной Европой. А после места, где цитату обрывают, Энгельс вовсе откровенен: Но эта тяга к далеким путешествиям и приключениям в поисках золота, хотя и осуществлялась сначала феодальных и полуфеодальных формах, была, однако, уже по самой своей природе несовместима с феодализмом; основой последнего было земледелие, и завоевательные походы его по существу имели целью приобретение земель (подчеркнуто мною. Н.М.). Маркс также категоричен: Различные моменты первоначального накопления распределяются,исторически более или менее последовательно, между различными странами, а именно: между Испанией, Португалией, Голландией, Францией и Англией (курсив мой. Н.М.). Иными словами, историческая последовательность, отмеченная Марксом, латиноамериканистами была переделана с точностью до наоборот.
Как видим, классики марксизма не имели никакого отношения к одной из важнейших посылок либерально-марксистско-десаррольистской трактовки открытия и колонизации Америки. Впрочем, в еще большей мере этой трактовке противоречат реальные исторические факты, которые опять же мало или вовсе не известны читателям.
Все мы, конечно же, знаем в общих чертах, что итальянское Возрождение подготовлялось крестовыми походами, которые обеспечивались транспортом и финансами за счет итальянских городов, в первую очередь Венеции и Генуи, получавших торговые привилегии на захваченных крестоносцами территориях. К концу XIII в. итальянские купцы имели торговые фактории в Египте, установили прочные торговые связи с Востоком через Левант и побережье Черного моря, что дало возможность накопить крупные денежные капиталы. Мы знаем и то, что Иберийский (Пиренейский) п-ов еще в VIII в. оказался под господством арабов и что к XIII столетию в ходе отвоевания его территории у арабов, так называемой реконкисты, сложилось несколько крупных христианских королевств Португалия, Кастилия, Арагон, Наварра.
Но нам почти ничего не известно о том, что роднила эти молодые государства не только общность религии и борьбы с арабами, но также и мощные торговые интересы, скрытые под оболочкой доктрин о защите христианства и очищения земли от неверных. А между тем в королевстве Кастильском к тому времени в крупные торгово-промышленные центры выросли такие города, как Толедо, Сеговия, Медина дель Кампо, а во внешней торговле первенствовали Бургос на севере и Севилья на юге, которые вели торговлю и с Северной Европой, в особенности с Фландрией, и с итальянскими городами, и восточными странами. Приморские города Каталонии, с 1137 г входившие в состав Арагонского королевства, оживленно торговали через порт Барселону с Византией, Генуей, Францией, Египтом. Каталонские купцы имели своих торговых консулов во многих заграничных юродах и раньше итальянцев проникли на рынки Фландрии, где уже в 1389 г. открыли торговую биржу в Брюгге. Торговали они и с немецкими городами, в частности Нюрнбергом. В XIII в. в Барселоне были разработаны морские законы, положившие начало международному морскому праву.
Финансируя реконкисту, содействуя укреплению монархий и политической централизации молодых христианских государств, иберийские города, и в первую очередь их купечество, приобрели со временем громадный политический вес, отмеченный и Карлом Марксом, когда он пишет, что положение Испании как полуострова и постоянные сношения с Провансом и Италией способствовали образованию первоклассных торговых приморских городов на побережье. Уже в XIV столетии представители городов составляли самую могущественную часть кортесов, в состав которых входили также представители духовенства и дворянства.. Видимо, именно из-за преобладания своем составе представителей городов кастильские кортесы оказывали куда большее влияние на политику своего государства, чем сословно-представительные учреждения других западноевропейских стран. В частности, они выполняли финансовые функции, активно участвовали в законодательной деятельности, вмешивались в вопросы престолонаследия, устанавливали бюджет королевского двора и обеспечивали своим членам парламентскую неприкосновенность.
А вот интересные факты и из области внешней политики. В 1291 г., организуя военные экспедиции в Северную Африку, кастильский и арагонский монархи заключили договор, согласно которому право на завоевание Триполи и Туниса отдавалось Арагону, а Алжира и Марокко Кастилии. На первый взгляд, в этом договоре нет ничего необычного и феодализм знал свои завоевательные походы. Но все дело в том, что договор о разделе сфер завоевания заключается в тот момент, когда на юге Пиренейского полуострова сохраняется и продержится еще 200 лет Гранадский эмират, не только оскверняя христианскую землю, но и держа под угрозой коммуникации на испанской территории. Кому же и зачем нужна была такая поспешность? Разгадка здесь в том, что Африка издавна приковывала взоры каталонских, андалузских, португальских, как и обосновавшихся в иберийских портах итальянских купцов, добивавшихся скорейшего создания на побережье Туниса, Алжира и Марокко торговых и военных баз. А влекло их сюда в первую очередь золото, которое начинало пользоваться все возрастающим спросом в Европе и которое, как догадывались христиане, в Северную Африку доставлялось караванами откуда-то из-за Сахары.
Арагонская монархия действовала сообразно интересам главным образом каталонских купеческих домов, которых привлекало не хозяйственное освоение Северной Африки, а лишь учреждение в ее портах торговых факторий (этим, кстати, они надеялись ослабить своих итальянских конкурентов) и ликвидации угрозы со стороны мусульманских корсаров торговым путям в западной части Средиземного моря. Поэтому корона не торопилась с захватом оговоренных территорий, благосклонно наблюдала за тем, как ее подданные в нарушение договора с Кастилией плавали к берегам Марокко и даже Сенегала, но зато всемерно укрепляла экономическое, политическое и военное присутствие Арагона в Средиземноморье. Так, породнившись с династией Гогенштауфенов, арагонский король Педро III (1276-1285) предъявил претензии на Сицилию и Неаполь, которые, правда, из-за французского противодействия и вмешательства папы римского пока не стали составной частью Арагона. Педро IV (1336-1387) отвоевал у мавров и включил в свое королевство Мальорку, Минорку и Ивису из группы Балеарских островов. К концу XIV в. Арагон подчинил себе Сардинию и Сицилию, а в 1442 г. окончательно завладел Неаполитанским королевством. Ему принадлежал также французский город Русильон.
Кастильское королевство, напротив, продолжало посылать военные экспедиции через Гибралтар, которые в большинстве своем не принесли ему территориальных приобретений на африканском побережье из-за ожесточенного сопротивления арабов. Тем не менее при Генрихе III (1390-1406) одна из таких экспедиций вылилась в затяжной рейд по Марокко, завершившийся захватом и разграблением Тетуана, важного опорного пункта корсаров. Добиться большего в Марокко, помимо всего прочего, Кастилии помешала начавшаяся португальская экспансия вдоль побережья Африки. Но еще до объединения с Арагоном она в 1420-1450 гг. создала себе отличный плацдарм для последующей экспансии, завладев Канарскими островами у северо-западного побережья Африки. Ее андалузские купцы тем временем, невзирая на объявленную португальским королем монополию, продолжали вести свои дела вдоль африканского побережья, включая и работорговлю. На северном направлении к середине XV в. кастильский торговый и военный флот контролировал европейское побережье Атлантического океана, устанавливал торговый контроль над французскими портами.
Начало внешней экспансии Португалии состоялось позже и было связано с коронацией Жоана I (1385-1433), вместе с которым на троне утвердилась новая династия Алвисов. Это событие вполне можно было бы назвать своего рода Славной Революцией по-португальски. Жоан I значительно урезал привилегии феодальных сеньоров и заключил союз с торговцами Лиссабона, в частности посредством утверждения купеческой хартии, предоставлявшей португальским торговцам защиту от иностранной конкуренции. Этот союз придал громадный импульс захватнической политике Португалии. В 1415 г. взятием Сеуты открывается завоевание Марокко, растянувшееся на несколько десятилетий и завершившееся созданием сети укрепленных крепостей на марокканском побережье. Опираясь на эти базы, одна за другой отправлялись экспедиции на юг вдоль африканского побережья. Таким путем Португалия завладела Мадейрой, где 1452 г. были разбиты первые плантации тростника и начато строительство сахарной мельницы, Азорскими островами, Островами Зеленого Мыса и др. К 40-м годам XV в. португальцы добрались до мавританского и гвинейского побережья, где обнаружили богатства, давшие впоследствии этим территориям названия Невольничий Берег, Золотой Берег, Берег Слоновой Кости и т. д. Первая документально зафиксированная партия черных рабов была доставлена в Португалию уже в 1441 г., а к началу 50-х гг. ежегодно их ввозилось от 700 до 800. В 1442 г. в страну поступил первый золотой груз из Гвинеи, которая в последующие десятилетия была превращена португальцами в главного поставщика золота для Европы. Это имело огромное экономическое значение, поскольку тогда проблема обмена, в том числе с Востоком, была особенно острой, и гвинейское золото позволило итальянским банкирам, управлявшим средствами обмена, стабилизировать его на основе золотого стандарта. Из Гвинеи португальцы привозили также красный и черный перец, хлопок, слоновую кость, цибет для парфюмерной промышленности и многие экзотические предметы, например, попугаев. Кроме того, прибрежных водах португальцы вели лов рыбы и охоту на китов, чей жир тогда весьма ценился в Европе Португальцам принадлежит также первенство в создании на африканском побережье сети постоянных торговых факторий. Уже в 1445 г. первая из них была учреждена на острове Аргин, напротив побережья Сенегамбии. С их помощью португальские купцы выменивали у арабских купцов или африканских вождей драгоценности, пряности, рабов и другие ценные товары на пшеницу, ткани и дешевые мануфактурные поделки. Сеть, образуемая торговыми факториями, замыкалась на португальском городе Лагуше, где располагалось приемное и налоговое агентство, названное впоследствии Каза ди Гине.
Остановимся на минуту в той точке эволюции Европы, которая отмечена 1453 г. и важным для мира событием взятием турками Константинополя. Оглядевшись вокруг, мы сразу же убедимся, что либерально-марксистский тезис о значительном отставании Испании и Португалии в XV-XVII вв. от Англии, Голландии или Франции отнюдь не случайно, как было показано выше, находится в конфликте со здравым смыслом, ибо реальную историческую действительность он переворачивает с ног на голову. На самом же деле, не иберийские государства, а Англия с Францией, только что завершившие Столетнюю войну и вступающие теперь в длительный период внутренних распрей, в сделанном нами стоп-кадре остаются на задворках европейской истории. И, напротив, центр ее расположен в данный момент на Апеннинском да Пиренейском полуостровах, в Средиземноморье, где находятся важнейшие торговые артерии, кипит торговля с Востоком, зарождается капитализм и возрастает жажда золота, где, словом, расцветает Возрождение.
Внутри этой средиземноморской цивилизации градация тоже существует, так как по накопленному богатству страны Иберийского полуострова все еще уступали крупнейшим итальянским городам-республикам. В то же время они обладали и многими преимуществами. Так, к 1450 г. население испанской территории составляло уже 6 млн. человек и к 1482 г. возросло до 8,5 млн. (Кастилия 7,5 млн., Арагон 1 млн.). Наметился рост населения и в Португалии, где к последнему десятилетию XV в. проживало 1,2 млн. человек, в том числе 50 тыс. в Лиссабоне. Все три государства сложились в крупные централизованные монархии, за годы реконкисты и двухвековой торговой и военной экспансии они создали большие и хорошо оснащенные профессиональные армии, самый мощный и современный торговый и военно-морской флот, распространили свой контроль на Атлантическом побережье Западной Европы, установили господство в Средиземноморском бассейне и на африканском побережье вплоть до Гвинейского залива.
Турецкое нашествие на Европу, как видим, никак не могло послужить первопричиной испано-португальской внешней экспансии она началась почти за два столетия до натиска турок. Но взятие Константинополя придало ей все же новый импульс. Если и ранее иберийские и итальянские купцы были не только конкурентами, но и компаньонами, то с 1453 г. интеграционные процессы в Средиземноморье усиливаются. Правда, турки оставили в относительном покое венецианские торговые фактории в Египте. Зато из Леванта началось бегство капиталов флорентийских, пизанских и особенно генуэзских купцов, которые значительными потоками вливались в экономику иберийских стран и которым в этом интеграционном процессе помогала встречная экспансия Арагона на Апеннинский полуостров. Прилив этих капиталов в еще большей мере укреплял мощь молодых иберийских монархий и подталкивал их к организации все новых и новых экспедиций.
Португалия во второй половине XV в. быстро продвигалась вдоль Африканского побережья все дальше на юг. В этот период она интенсивно колонизовала острова в Атлантике, особенно Мадейру, где к 90-м годам XV в. производилось уже 1200 т сахара ежегодно. На северном побережье Гвинейского залива она создала в 1482 г. крайне важную торговую факторию Сан-Жоржи да Мина, которая позволила ее купцам перехватить контроль над торговлей золотом в Восточном Судане и над реками с золотоносными песками на Золотом Береге. В 1482-1483 гг. португальцы достигли устья реки Конго, а в 14871488 гг. экспедиция Бартоломео Диаша обогнула южную оконечность Африканского континента, наметила маршрут к берегам Индии, по которому в 1498 г. осуществил свое плавание Васко да Гама.
Кастилия на севере расширяла свое влияние вплоть до Северного моря и оспаривала мощь Ганзейского союза, а на юге поддерживала своих андалузских купцов, соперничавших с португальцами в африканской торговле. Арагон укреплял свое господство в Средиземноморье. Когда же в 1479 г. они объединились в единое королевство, Испания стала самым могущественным государством, способным к расширению своих территориальных владений как в Европе, так и во всем мире. В 1484-1492 гг. объединенные силы испанцев ликвидировали последний оплот арабов на Пиренейском полуострове Гранадский эмират, колонизовали Канарские острова, где, как и португальцы на Мадейре, разбили плантации сахарного тростника. С вступлением на испанский престол Карла I в составе Испании оказались владения его отца, эрцгерцога австрийского Филиппа Красивого, Франш-Конте и Нидерланды (1516), а после смерти его деда Максимилиана I Габсбурга в 1519 г. Карл был избран императором Священной Римской империи. Испания таким образом превратилась в составную часть громадной империи, владения которой только в Европе включали помимо самой Испании Южную Италию, Сицилию, Сардинию, Германию, Франш-Конте и Нидерланды. В качестве нового хозяина Священной Римской империи, утверждает американский исследователь Р. М. Глассман, Испания быстро расширяла свою экспансию на Европейском континенте и держала крупные армии в Италии, Нидерландах, Англии и даже одно время во Франции.
Таким образом, на рубеже XV-XVI вв., когда происходила колонизация Америки, Португалия и тем паче Испания далеко оторвались от западноевропейских держав как по уровню экономического развития, так и по военно-политическому могуществу. Поэтому-то именно им принадлежало первенство в географических открытиях и колониальных захватах и именно им было суждено удерживать монополию колониального грабежа Азии, Африки и Америки примерно до середины XVII в.
Почему же они утратили впоследствии эти позиции? Причин много, и одна из них как раз и заключается в том, что мировое господство во все времена обходится не дешево и рано или поздно подтачивает силы любой державы. Но не станем же мы всерьез утверждать, что и в XIX в. Англия была значительно отстающей, раз в середине XX столетия мировое господство перешло к ее бывшим североамериканским колониям, как было бы очевидной нелепостью доказывать недоразвитость США сегодня, если оправдаются американские прогнозы относительно мирового первенства Японии с Азиатско-Тихоокеанским регионом в XXI в.
Итак, когда в 1492 г. была открыта Америка, государства Иберийского (Пиренейского) полуострова, Испания и Португалия, являлись сильнейшими державами Западной Европы и вплоть до начала XVII в. удерживали первенство в географических открытиях и колониальных захватах в Америке, Африке и Азии. В соперничестве между этими двумя католическими монархиями сферы влияния в мире делились при посредничестве Ватикана и закреплялись серией договоров. Для судеб Нового Света решающее значение имел Тордесильясский договор 1494 г., установивший границу между будущими испанскими и португальскими владениями таким образом, что открытая позднее Бразилия досталась Португалии. Остальная часть Южной Америки, вся Центральная Америка и Карибский бассейн, значительная часть Северной Америки, включая территорию ряда южных штатов современных США, оказались под властью Испании.
Конечно, и до XVII в. Голландия, Франция и Англия не оставляли попыток испортить обедню иберийским колонизаторам. Но тогда им приходилось ограничиваться главным образом пиратством. История пиратских набегов в Карибском море берет свое начало с 1536 г., когда Гавана и Сантьяго-де-Куба были атакованы французскими корсарами. С тех пор пираты Англии, Франции и Голландии многократно захватывали испанские суда, транспортировавшие золото и серебро, устраивали погромы в слабо укрепленных портах, прибегали к грабежу и разбою. К тому же пираты первыми осваивали захваченные в Новом Свете территории, ставшие впоследствии колониями Англии, Франции и Голландии (Багамские острова, Барбадос, Мартиника, Гваделупа и др. ).
Пиратский промысел превратился в важную статью национального дохода осуществлявших его государств. Только за годы правления Елизаветы I (1558-1603) английские пираты принесли казне огромную по тем временам сумму 12 млн. ф. ст. (т.е. 60 млн. песо). Хотя общий объем доходов, полученных Испанией и Португалией из своих американских владений, на порядок превышал эти потери. Так, за период от начала конкисты до 1848 г. добыча одного только золота в Ибероамерике составила: в Бразилии 684 млн., Колумбии 681 млн., Боливии 183 млн., Чили 175 млн., Мексике 153 млн., Перу 106 млн. песо.
Помимо пиратства важнейшей составной частью соперничества крупнейших европейских держав в Новом Свете являлась контрабандная торговля. По подсчетам испанских инспекторов, осуществлявших надзор за торговлей в колониях, уже в первой четверти XVII в. на каждую тысячу тонн легального импорта в колонии приходилось в 7 раз больше нелегального.
Пиратство и контрабандная торговля лишь подрывали влияние и власть иберийских колонизаторов в их заморских владениях. Однако территориальные уступки в Вест-Индии им приходилось осуществлять в основном в результате крупных войн в самой Европе - Тридцатилетней войны (1618-1648), Десятилетней войны (1688-1697), Войны за испанское наследство (1701-1714), Семилетней войны (1756-1763) и прочие военных конфликтов, в которых принимали участие Англия, Франция, Голландия, Испания и другие государства.
Прямая экспансия Англии, Франции и Голландии в Ибероамерику относится к началу XVII в. Хотя самой могущественной морской державой в мире в тот период являлись Нидерланды (в 1660-е годы им принадлежало 14 тыс. из 20 тыс. судов, имевшихся в Европе), главным направлением голландской экспансии стали португальские колонии в Азии. Для экспансии же в Америку в 1621 г. была создана Голландская Вест-Индская компания. Компания располагала начальным фондом в 7 млн. 200 тыс. флоринов, 800 военными и торговыми судами и 67 тыс. моряков, но по своей мощи значительно уступала своей знаменитой сестре Ост-Индской компании. Тем не менее в течение 1631-1636 гг. Голландией были захвачены острова Аруба, Бонайре, Сан-Мартин, Саба, Сан-Эустакио и Кюрасао. С 1630 по 1648 г. она даже удерживала в своих руках весь Северо-Восток португальской Бразилии.
Творцом французской колониальной империи был Ришелье. В тот период, когда он только что пришел к власти (1624), Франция владела одним лишь Квебеком, а в год его смерти (1642) всей Канадой, Мартиникой, Гваделупой и другими антильскими островами.
В 1678 г. Нимвенгенским договором, заключенным между Францией и Швецией, с одной стороны, и коалицией в составе Голландии, Испании, Священной Римской империи, Дании и Бранденбурга с другой, были юридически узаконены и признаны французскими владениями 14 островов в Карибском море. В конце XVII в. наиболее значительными колониями Франции в Карибском бассейне и на севере Южной Америки являлись: Гвиана 91 тыс. кв. км, Сан-Доминго 27500 кв. км, Гваделупа и прилегающие к ней мелкие острова 1704 кв. км, Мартиника 1080 кв. км.
Острое военно-политическое соперничество европейских держав в XVII-XIX вв. неоднократно приводило к тому, что Гваделупа и Мартиника на некоторое время переходили в руки то Англии, то Голландии, то вновь Франции. Так, например, Англия владела Гваделупой в 1666, 1691, 1703, 1759, 1791 и 1810 гг. Окончательно Франция укрепила свои позиции в этих колониях только после Парижского мирного договора 1814 г. Признанными центрами французской колонизации стали Мартиника и Гваделупа, завоевание которых осуществилось соответственно в 1625 и 1635 гг.
В стремлении укрепить свои позиции в Карибском бассейне больше других преуспела Англия, воспользовавшись тем, что данный регион практически не был освоен испанцами, за исключением Кубы, Эспаньолы и Ямайки. До революции Англии удалось прочно обосноваться только на небольшом острове Барбадосе (431 кв. км). Его освоение началось в 1624-1625 гг., когда возвращавшийся из Пернамбуку на родину английский моряк Джон Пауэлл во время остановки на Барбадосе, обнаружив, что он необитаем, провозгласил остров владением своего короля. Вскоре на Барбадос устремился поток переселенцев из Англии. В 1628 г. их было 1400, в 1636 г. 6 тыс. и в 1643 г. 37 тыс. человек.
В 1655 г. все более обострявшиеся англо-испанские противоречия вылились в войну между двумя странами. В том же году английские вооруженные силы овладели Ямайкой, где в середине XVII в. проживало около 1500 креолов и небольшое число негров-рабов. В 1658 г. Испания попыталась возвратить себе силой эту колонию, но ее войска были разбиты. После вторжения англичан часть креольского населения покинула остров, а другая вместе со своими рабами ушла в горы, где в течение 5 лет партизанскую борьбу. Затем креолы сложили оружие, однако продолжали сражаться беглые рабы маруны (только в 1739 г., добившись признания Англией их автономии, беглые рабы прекратили вооруженные выступления). В 1670 г. на основании Мадридского договора Испания признала права Англии на владение Ямайкой. Вскоре новая метрополия превратила остров в бастион в Карибском бассейне, использовавшийся не только для дальнейшей экспансии в регионе, но и как центр контрабандной торговли и пристанище английских пиратов.
Хотя Багамские острова архипелаг из 14 больших и 3 тыс. незначительных необитаемых островов по Тордесильясскому договору находились под юрисдикцию Мадрида, в течение более столетия они так и не были колонизованы Испанией и постепенно превратились в пиратскую базу англичан. Однако освоение овтровов началось лишь после 1667 г., когда направлявшийся в Каролину английский моряк Вильгельм Сейл попал в шторм и оказался на острове Нуэва Провиденсиа. Его восторги по поводу Багамских островов породили среди богатых торговцев и представителей лондонской знати стремление завладеть этими далекими землями. С последней трети XVII в. и началось их длительное освоение. В 1783 г. Версальским договором были признаны права Англии на владение Багамскими островами.
В Центральной Америке англичанам удалось завладеть Белизом (известным с 1840 г. также под названием Британский Гондурас). Его превращение в английскую колонию носило несколько иной характер, хотя он тоже формально принадлежал испанской империи, и там отсутствовали вооруженные силы метрополии, и освоение его тоже начали английские пираты. Обширная территория Белиза (23 тыс. кв. км) в XVI-XVII вв. входила в состав вице-королевства Новая Мексика (северная часть между реками Рио-Ондо и Сибун) и генерал-капитанства Гватемала (южная часть между реками Сибун и Сарстун). Главным богатством здесь являлись ценные породы дерева.
Соперничество между Испанией и Англией из-за контроля над Белизом продолжалось до 1733 г., когда Мадрид, убедившись в тщетности своих усилий, официально разрешил английским колонистам обосноваться на этой территории и вести там заготовку древесины, что затем нашло отражение в Парижском договоре 1763 г.
В преамбуле Версальского договора 1783 г. (ст. 4) и в ряде других документов, подписанных впоследствии Англией и Испанией, подтверждалось право британских подданных селиться в районах, расположенных между реками Рио-Ондо и Сибун. Особо подчеркивалось, что им запрещено создавать какие-либо организации и учреждения, а тем более вооруженные отряды. Не разрешалось ввозить туда никакую технику, кроме приспособлений, необходимых для вырубки леса. Таким образом, Белиз де-юре оставался владением Испании, а де-факто Англия интерпретировала договоры с Мадридом с позиций самой могущественной державы XVIII в. и с конца столетия уже практически безраздельно владела не только предоставленной ей зоной, но и всей колонией.
Самый крупный из Малых Антильских островов Тринидад (4, 8 тыс. кв. км) до 1797 г. принадлежал Испании. Затем был захвачен Англией, что было узаконено в 1802 г. Амьенским договором.
История острова Тобаго (300 кв. км) своего рода летопись соперничества европейских держав в Карибском бассейне. В общей сложности он 31 раз переходил от одной метрополии к другой. С 1498 по 1608 г. Тобаго колония Испании, впоследствии им владели Англия, Голландия, Франция. С 1803 г. остров окончательно стал владением Великобритании.
Английская экспансия в Карибском бассейне в течение более чем двух столетий испытывала острое соперничество со стороны Франции и Голландии и в меньшей степени Дании, а также Священной римской империи германской нации. Так, например, англо-французские интересы столкнулись в борьбе за обладание Гренадой, небольшим островом (344 кв. км), до середины ХVII в. не имевшим постоянных поселений европейцев. Около 1650 г. здесь обосновалось несколько сот французских колонистов, а в 1674 г. Франция официально объявила Гренаду своей колонией.
Семилетняя война значительно подорвала колониальное могущество Франции. В этот период многие из ее колоний (Канада, долина Огайо, левобережная Миссисипи) были захвачены Англией. Среди них оказалась и Гренада (1762). Франция неоднократно пыталась восстановить над островом свой суверенитет, но безуспешно.
Передел американских колоний коснулся и континентальной части Южной Америки. Обширную территорию (общая площадь 1192 тыс. кв. км), занимающую ее северо-восточную часть получившую название Гвиана, в конце XVI начале XVII в. испанские колониальные чиновники именовали в своих отчетах диким берегом. В XVI-XVII вв. эта территория формально принадлежала главным образом Испании и Португалии.
Поскольку здесь не было изначально найдено никаких серьезных богатств, иберийцы слишком медленно осваивали эту огромную зону. Во второй половине XVI в. возникли лишь редкие и небольшие испанские поселения в нижнем течении р. Ориноко. На дислоцированные там многочисленные воинские части возлагалась задача препятствовать проникновению других европейских стран в этот регион. Побережье же Атлантического океана не было заселено, что оказалось роковой ошибкой.
Если для испанцев понятия Гвиана и дикий берег являлись как бы синонимами, то для англичан, голландцев и французов Гвиана ассоциировалась прежде всего с легендарной страной Эльдорадо. Бытовавшее в ту пору мнение, что золото образуется лишь в экваториальной зоне, укрепляло убежденность европейцев в несметных богатствах этого района.
В конце XVI начале XVII в. Англия, Франция и Голландия стали создавать на территории Гвианы свои опорные пункты. Началась многолетняя борьба между этими странами. Впервые Испания признала права другого государства на владение частью территории Гвианы в 1648 г., фактически уступив Голландии территории от Атлантического океана до реки Эсекибо. В течение более чем двух веков различные районы Гвианы переходили от одного государства к другому, пока наконец в 10-е годы XIX в. не разрешилось это острое соперничество. Парижским мирным договором 1814 г. были определены примерные границы владений Англии, Франции и Голландии, а также территории Гвианы, отошедшие к Бразилии и Венесуэле. При этом значительная площадь (160 тыс. кв. км) на западе от реки Эсекибо оказалась впоследствии спорной на нее претендовали Англия и Венесуэла.
Не отказывалась от возможности увести у Испании плохо или вовсе не освоенные американские владения и Россия
Благодаря рок-опере Юнона и Авось, много лет не сходящей со сцены театра Ленкома, студентам, думаю, известна в общих чертах романтическая история любви русского графа Николая Петровича Резанова и дочери коменданта испанской крепости в Сан-Франциско Марии де ла Консепсьон Аргуэльо, воспетая в романе Гертруды Атертон. Этот эпизод не вымысел писательницы, граф Резанов реальное лицо, возглавлявшее Русско-Американскую компанию на Аляске. Но имел он виды не только на 15-летнюю Кончиту Аргуэльо
Снабжение Аляски продовольствием из России всегда было делом дорогостоящим и ненадежным. Потому обширный район Калифорнийского побережья к северу от Сан-Франциско рассматривался Резановым как подходящее место для создания продовольственной базы Русско-Американской компании, удобного плацдарма для дальнейшего расширения русской Америки, а заодно и торговой фактории для товарообмена с Испанской Америкой.
С этой точки зрения, визит Юноны был весьма плодотворным. Резанов лично удостоверился в полной заброшенности территорий к северу от Сан-Франциско, в убогом состоянии как самой испанской крепости, так и ее гарнизона, в ее громадной удаленности и трудностях сообщения местных властей с центром испанской империи в городе Мехико. Все это убеждало его в том, что в Калифорнии можно и нужно основать русский аванпост, пока этого не сделали другие державы или пока сама Испания не пришла в себя от летаргического сна.
Граф Резанов трагически погиб в Сибири по пути в Санкт-Петербург, где собирался изложить свои планы. Кончита Аргуэльо терпеливо ждала его долгие годы, а, когда узнала о гибели возлюбленного, отвергла ухаживания других претендентов и постриглась в монахини. А вот ее отцу пришлось столкнуться с проблемами иного свойства: после ряда неудачных попыток в 18 км к северу от устья реки Славянка (сегодня Рио-Русо) и в 30 км к северу от бухты Бодега в начале 1812 г. русская экспедиция под командованием Ивана Александровича Кускова заложила крепость Россия (ныне - Форт-Росс). Основным занятием жителей поселения, число которых вскоре достигло 400, являлся промысел нутрий для заготовки меха. Несмотря на все демарши и угрозы испанских властей, реальных сил для изгнания русских у них не было. Колония пережила испанский режим и просуществовала на территории уже независимой Мексики вплоть до 1842 г.
Во многих мексиканских учебниках по истории заслуга в вытеснении с этой территории русских колонистов приписывается твердой позиции губернатора Хосе Мариано Вальехо, а в американских провозглашению Соединенными Штатами доктрины Монро (1823). Но современные мексиканские историки указывают на другую причину - крупные финансовые затруднения форта Россия вследствие почти полного истребления нутрий и падения спроса на меха. В итоге эти русские владения были проданы швейцарцу Суттеру за 30 тыс. долл.
Тема 3.Меркантилизм как учение и как экономическая система на службе у европейского торгового капитала. Торговые монополии, запреты, ограничения и регламентации в эксплуатации колониальных стран европейскими метрополиями. Системы флотилий в торговле Испании и Португалии с Новым Светом. Навигационный акт 1651 г. для английских владений. Королевские монополии в заморских владениях Франции. Торговая политика голландской Вест-Индской компании.
Роль налогового бремени в эксплуатации американских колоний. Сравнительная характеристика налоговых систем в испанских, португальских, британских, французских и голландских владениях.
 
Основу эксплуатации колоний составляла торговая монополия метрополии, которая, исключая иностранную конкуренцию в экспорте и импорте колоний, позволяла диктовать цены и эксплуатировать их за счет неэквивалентного обмена. Так, торговля Испании с ее колониальными владениями с 1503 г. полностью контролировалась Торговой палатой (Каса де контратасьон) и велась поначалу только через Севилью, а позже, с 1717 г., и через Кадис. В 1543 г., во время войны с Францией и в целях борьбы с пиратами, Испания ввела ограничения на мореплавание в Атлантике, предоставляя такое право лишь крупным судам, не менее 100 тонн водоизмещением, притом группами из 10 и более кораблей. В 1561 г. она ввела систему ежегодной отправки в Америку двух флотилий под охраной военных кораблей: одна отправлялась в январе в Панаму, другая в августе в Веракрус. При этом отправлявшиеся из Испании суда подвергались строгому досмотру в Севилье или Кадисе, по прибытии в Новый Свет снова осматривались уже чиновниками колониального аппарата, по разрешению которых товары поступали в продажу, но обязательно в строго обозначенные места, где проводились знаменитые ярмарки. Лишь с 1765 г. бурбоновскими реформами трансатлантическая торговля была в какой-то мере либерализована.
Португалия поначалу не особенно строго запрещала иностранцам торговать с Бразилией. И по сей день один из районов Рио-де-Жанейро называется Фламенго, напоминая о том, что некогда здесь находился голландский квартал. Однако с 1580 по 1640 г. Португалия находилась в унии с испанской короной, и Испания распространила на Бразилию те же порядки, которые существовали в ее собственных владениях. Так, в 1660 г. была введена такая же система флотилий, включавших и суда тех государств, которым официально разрешалось торговать с Бразилией. Ограничился доступ к колониальной торговле и для португальских купцов, поскольку с 1647 г. бразильская территория была поделена на сферы влияния отдельных торговых компаний, наделенных монопольными правами.
Торговая монополия дополнялась королевскими монополиями на производство и/или сбыт отдельных, как правило, особо доходных товаров. В частности, в Испанской Америке были введены монополии на ртуть (1559), соль (1609), перец (1634), игральные карты (1572), гербовую бумагу (1638), а со второй половины XVIII в. на водку и табак. Доходы от монополий, например, в Новой Гранаде составляли в 1791-1795 гг. на водку 1,14 млн. и на табак 1,77 млн. песо. В Перу существовала, кроме того, королевская монополия на добычу селитры для производства пороха.
Важным механизмом эксплуатации являлись запреты, ограничения, регламентации в торговле между колониями и в колониальном производстве. В качестве лучшего примера можно сослаться на положение дел в текстильной отрасли испанских колоний, где для учреждения мануфактуры требовалось особое позволение заморского монарха, деятельность мануфактур строго регламентировалась королевскими ордонансами и нередко ограничивалась территориально, о чем свидетельствует, в частности, королевский указ 1599 г. для Мексики, запретивший создавать мануфактуры где бы то ни было, кроме Мехико, Лос-Анхелеса, Антекеры-дель-Валье-де-Оахака и Вальядолида. Колониальная администрация ограничивала торговлю между колониями запретами или квотами.
Большую помеху развитию рыночного хозяйства в колониях составляло практически не упоминаемое в литературе вмешательство властей в ценообразование. Так, в Мексике (Новой Испании), колониальные власти, руководствуясь соображениями экономиста Томаса де Меркадо о праве общества устанавливать справедливые цены на продукцию частных производителей, назначали цены на продукты массового спроса маис, пшеницу, мясо, а с 1583 г. в Мехико по причине резкого вздорожания зерна из-за наличия множества перекупщиков и перепродавцов появился казенный оптовый элеватор, куда производители были обязаны свозить зерно по фиксированным ценам и откуда оно продавалось в розницу хлебопекарням столицы. В Испанской Америке подобные элеваторы (альондига) и порядки торговли хлебом, мясом и прочими товарами широкого потребления существовали в XVII-XVIII вв. повсюду.
Тяжелым прессом на торговле, производстве и населении в колониях лежала налоговая система. Внешняя торговля облагалась таможенными пошлинами альмохарифасго. Так, товары из Испании в Америку облагались 5% в Севилье и еще 10% в Америке (на вина пошлина в обоих случаях составляла 10%). С 1778 г., в период реформ по либерализации торговли, ввозные пошлины были снижены до 5% на товары иностранного производства и до 3% на испанские. Отдельной статьей облагался ввоз в колонии чернокожих невольников в размере 2 песо за каждую душу, вывоз колониальных товаров с 1562 г. 2,5% (с 1778 г. 3,5%), а торговля между колониями или между портами одной и той же колонии облагалась 2,5% вывозной пошлины и еще 5% ввозной. Помимо этого все товары облагались страховыми взносами авериа, за счет которых осуществлялось конвоирование флотилий военными кораблями.
Любые сделки купли-продажи в колониях облагались, кроме того, особым налогом алькабалой. С 1571 г. она составляла 2% стоимости товара, позже 4%, а в период бурбоновских реформ 6%. От ее уплаты освобождались церковь и монашеские ордена, индейцы, бедняки при покупке маиса, пшеницы и других зерновых, наследование собственности и т.п.
Многочисленными налогами облагались производство и сфера услуг. Треть доходов королевский терсиоуплачивали в казну пользователи индейской рабочей силы, получаемой по системе энкомьенды и миты (о которых будет сказано ниже). Пятой частью доходов королевским кинто делились с короной владельцы золотых и серебряных рудников, сборщики жемчуга, изумрудов, янтаря и других драгоценных камней, разработчики свинцовых, оловянных, медных и железорудных месторождений, а также получатели энкомьенд, если вверенные им на попечительство индейцы выплачивали оброк золотом или серебром. Много доходов получала метрополия за счет продажи должностей в колониальном аппарате и подушной индейской подати (о ней подробнее будет сказано ниже), прочих налогов.
Кроме того, тяжелым бременем лежали на сельском хозяйстве колоний церковные налоги, в особеннодесятина. Ее уплачивали все сельские производители: королевские поместья (1523), владельцы поместий из числа рыцарей военных орденов (1539), все земледельцы, в том числе индейцы (1533), все скотоводы (1552) и даже владельцы энкомьенд из той части получаемого оброка, которая выплачивалась индейцами натурой (1536).
Словом, старшее поколение ученых было абсолютно право в том, что не сама по себе политическая зависимость и не само по себе национальное (или расовое) угнетение индейцев, негров и прочих цветных в колониях послужили причиной войны за независимость, что гораздо более существенной причиной были присущие колониальному режиму материальные помехи росту товарного производства и капитализма торговые и королевские монополии, ограничения, регламентации, запреты, налоги и т.п. В этой части концепции М.С. Альперовича и его коллег состоит, на наш взгляд, ценное и перспективное решение проблем в изучении войны за независимость, придающее ей гораздо больше убедительности, чем в изложении сторонников зависимого капитализма.
Тем не менее эта позиция нуждается как минимум в трех существенных уточнениях. Во-первых, наличие указанных помех в колониальных владениях в Новом Свете не являлось отличительной чертой феодального абсолютизма Испании и Португалии, а было присуще абсолютно всем колониям, в том числе и тем, куда, по мысли старшего поколения ученых, передовые европейские державы несли буржуазные отношения. Если взятьторговую монополию, то это еще большой вопрос, где она была жестче в колониях иберийских феодалов или во владениях буржуазных Англии, Голландии или Франции.
Так, для английских колоний подлинным бичом стал Навигационный акт 1651 г., дополненный в 1660 г. Он регламентировал их внешнеторговые отношения, запрещая им, в частности, вывозить свои продукты куда бы то ни было, кроме Англии, и ввозить товары из каких бы то ни было стран, кроме метрополии, перевозить свои продукты в Англию на судах, не принадлежащих метрополии. Документ даже запрещал английским торговцам ввозить в американские владения товары любого происхождения, кроме английских, чего не было ни в Испании, ни в Португалии. Колониальный гнет возрастал и в Северной Америке, особенно в 1760-1770-е годы при короле Георге III, когда там были введены многие ограничения на торгово-промышленную деятельность, сходные с регламентацией экономики в феодально-абсолютистских обществах.
Когда Франция захватила в Карибском бассейне Мартинику и начала ее осваивать (1635), она не устанавливала торговую монополию несколько десятилетий. Но стоило французским купцам предложить колонистам Мартиники товары по вдвое завышенной цене, как вспыхнувшим конфликтом сразу же воспользовались голландские конкуренты. Они, разрешив этим колонистам беспошлинный ввоз продукции в свои порты и поставляя им товары дешевле, надолго захватили в свои руки торговлю с вест-индскими владениями Франции. Отвоевывать эти владения у голландских купцов пришлось Вест-Индской компании, образованной в 1664 г. при непосредственном содействии Кольбера и запретившей колонистам и иностранным торговцам вести товарообмен под страхом конфискации кораблей вместе с товарами. Когда же компания обанкротилась и с 1674 г. торговля с колониями в Карибском бассейне перешила под непосредственное управление королевского правительства, то из года в год торговая монополия Франции крепчала, преследование контрабанды ужесточалось, а колонисты оказывались все более беззащитными перед грабительскими условиями обмена, навязываемыми метрополией.
Такую же политику в своих карибских владениях проводила Голландия через собственную Вест-Индскую компанию. Правда, в 1675 г. Кюрасао был объявлен зоной свободной торговли, в том числе для иностранных купцов. Но это стало возможным только потому, что остров использовался в первую очередь как главный склад товаров из Голландии и африканских рабов, предназначенных для сбыта как в свои, так и в чужие колонии.
Торговая монополия в буржуазных колониях также дополнялась и укреплялась запретами, ограничениями, регламентациями и другими мерами, ложившимися тяжелым грузом на многие отрасли местного хозяйства. Так, Навигационный акт ввел запрет на переработку сырья в колониях, и в результате Англия, до 1650 г. зависевшая от ввоза сахара из Португалии или Голландии, сумела обеспечить свои потребности поставками сахара-сырца из собственных колоний Вест-Индии, создать на своей территории целую сахароперерабатывающую отрасль (первый сахарорафинадный завод был построен в Англии в 1644 г., а к 1753 г. их насчитывалось уже 120) и вдобавок до 20% ввозимого сахара, но теперь уже очищенного и более дорогого, реэкспортировать в свои же сахарные колонии.
Не менее откровенно грабила свои колонии и Франция, которая тоже указом 1684 г. запретила под страхом наказания штрафом в 3 тыс. ливров строить в колониях сахарорафинадные заводы, создала сахароперерабатывающую отрасль на собственной территории и к 1775 г. не только полностью обеспечила свои потребности в сахаре, но еще и реэкспортировала в колонии свыше 60% ввозимого оттуда сахара. Среди других мер стоит отметить введение Францией в обращение в 1670 г. американского ливра, на треть дешевле турского, или установление в карибских владениях закупочных цен на индиго в 8 раз ниже, чем на соседних английских островах и т.д.
Размеры эксплуатации колоний посредством неэквивалентного обмена, покоящегося на торговой монополии и многочисленных запретах, станут еще более очевидными, если принять во внимание, что колонии были вынуждены покупать у метрополий не только потребительские товары, но и те, что им были абсолютно необходимы для нормального воспроизводства отраслей, экспортировавших продукцию в метрополии. Одну из наиболее доходных для купцов метрополий статью колониального импорта составлял живой товар чернокожие невольники из Африки. В этом бизнесе первенство поначалу принадлежало португальцам, которые еще в середине XV в., т.е. задолго до открытия Америки и пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды, ежегодно ввозили в Европу от 700 до 800 рабов, затем расширили их ввоз в связи с развитием плантационного хозяйства на Мадейре, Азорских и других островах Атлантического океана, а с 1532 г. начали регулярно их поставлять и в Бразилию. Вслед за португальцами устремились в Африку и испанцы, однако в охоте за людьми преуспеть не сумели и были вынуждены выкладывать огромные суммы за ввозимых в свои колонии невольников сначала португальцам, а потом и буржуазным колонизаторам англичанам, французам и голландцам. А эти последние в еще большей мере, чем в чужие колонии, обогатились на ввозе рабов в свои собственные владения в Новом Свете: если на каждого белого колониста Кубы в 1823 г. приходилось 0,8 негра-раба, то, к примеру, на английской Ямайке в 1787 г. это соотношение 1:9, во французском Сан-Доминго 1:11, а в голландском Суринаме в 1817 г. и того больше 1:24.
Налоговый пресс в буржуазных колониях также вряд ли уступал в тяжести поборам в феодальных владениях. Так, на французской Мартинике вывоз продукции в метрополию облагался пошлиной в 2%, за свое же жилище каждый колонист платил налог, равный 5% годового дохода, за каждого из своих негров-рабов плантаторы уплачивали налог в размере 33 ливров в год. Как и в Ибероамерике, подушной податью в 25 ливров в год облагались на Мартинике свободные цветные, оптовики и розничные торговцы уплачивали в виде налога соответственно 500 и 250 ливров, а торговые посредники 1.650 ливров в год.
Иными словами, можно говорить о большей или меньшей роли того или иного компонента колониальной системы эксплуатации в той или иной колонии Нового Света, но это никак не дает основания для деления колониальных владений в Америке на феодальные и буржуазные. Потому как везде, независимо от принадлежности феодально-абсолютистским Испании и Португалии или же буржуазным Англии, Франции и Голландии, колониальный режим был принципиально идентичен и состоял из одних и тех же механизмов, а именно: торговой монополии, запретов, ограничений, регламентаций, налогов и т.д.
Эти механизмы составляли колониальную оболочку производственных отношений (базис) в колониях Нового Света и, в свою очередь, являлись неотъемлемой частью учения и практики меркантилизма доктрины и политики европейского торгового капитала. Базис охранялся соответствующей надстройкой (о чем ниже).
Тема 4.Дискуссии о характере способов производства в латиноамериканских колониях. Концепции "колониального феодализма" и "колониального капитализма".
Хозяйственная специализация латиноамериканских колоний. Важнейшие центры добычи драгоценных металлов и камней. Экспорт тропических культур и продуктов животноводства.
Трансатлантическая торговля как основа роста колониальных экономик. Зависимость процветания внутренней торговли и внутреннего рынка от состояния экспортных отраслей экономики.
Переселенческая природа колоний Нового Света. Особенности системы землевладения и землепользования в колониях. Проблема свободного наемного труда и распространение форм внеэкономического принуждения.
 
Как уже отчасти говорилось в историографическом разделе, по вопросу о природе установившихся в американских колониях Испании и Португалии общественных отношений ведутся интенсивные научные дискуссии, в ходе которых отчетливо определились два противостоящих лагеря сторонники концепций колониального феодализма и колониального капитализма.
Первые, подчеркивая феодальные устремления испанских и португальских колонизаторов, доказывают, что в Ибероамерике сложились монополия земельной собственности и прикрепление работников к поместьям и другим хозяйствам. Это, в свою очередь, обусловило отсутствие наемной рабочей силы. Поэтому итогом иберийской колонизации стало формирование феодального и отчасти рабовладельческого способа производства).
Вторые, признавая наличие в колониях докапиталистических форм эксплуатации рабочей силы, основанных на внеэкономическом принуждении, тем не менее считают их составной частью колониального капитализма.
Мне представляется, что вторая концепция ближе к истине, и я попытаюсь ее развить и дополнить.
Сначала об устремлениях иберийцев. Выше я уже приводил одну из характеристик Ф. Энгельсом конкисты Нового Света как буржуазного по своим мотивам предприятия. В ней, правда, говорится о феодальных и полуфеодальных формах ее осуществления. Но в другой своей работе, говоря о стремлении испанцев к золотым и серебряным рудникам Мексики и Потоси, сам же Энгельс определяет: То была для буржуазии пора странствующего рыцарства; она также переживала свою романтику и свои любовные мечтания, но набуржуазный манер и в конечном счете с буржуазными целями (курсив мой. Н.М.). Не менее исчерпывающий ответ на вопрос о характере колонизации Америки содержат рассуждения Маркса о положении в английских колониях, и в особенности в тех из них, где производились только продукты для торговли, как, например, табак, хлопок, сахар и т.п., а не обычные продукты питания, где колонисты с самого начала не пропитания искали, а основывали коммерческие предприятия. Колонисты, заключает Маркс, поступали здесь не как германцы, которые осели в Германии для того, чтобы устроить там свое местожительство, а как люди, которые руководствовались мотивами буржуазного производства и хотели производить товары, исходя из точек зрения, с самого начала определявшихся не продуктом, а продажей продукта.
Конечно, подавляющему большинству колонистов Ибероамерики и Америки Северной приходилось таки довольствоваться продуктом, а не его продажей. Но вряд ли можно на этом основании отказывать в наличии мотивов буржуазного производства тем горнорудным гигантам, плантациям тропических культур, скотоводческим эстансиям и земледельческим асьендам, мануфактурам, судостроительным верфям и т.п., которые с самого начала создавались именно ради массового производства товаров на мировой и/или внутренний рынок и потому являлись не чем иным, как коммерческими предприятиями.
В самом деле, торговля, в первую очередь трансатлантическая торговля с Европой, являлась той силой, которая придавала динамизм всей экономике колоний. Но вот чтобы производить необходимые Европе товары, Ибероамерика должна была обзавестись целыми отраслями экспортного производства. Откуда же взялось все это экспортное производство и какое значение оно имело для колониальной экономики в целом?
Наверное, нет в мире колониального в прошлом народа, который бы с благодарностью вспоминал колонизаторов, даже если сам он от них же и происходит. У латиноамериканцев воспоминания о колонизаторах тоже чаще всего связываются с украденными у них золотом, серебром, алмазами, с десятками миллионов загубленных жизней индейцев и негров, со многими другими преступлениями европейцев. Такая оценка колонизаторов, конечно же, обоснованна, хотя и одностороння. Но именно в таком виде она утвердилась в научной литературе, где по отношению к испанским и португальским владениям в Америке использовался тезис В.И. Ленина о том, будто в капиталистическое производство колонии начали втягиваться только с наступлением эпохи империализма, т.е. с конца XIX в., а до того вовлекались лишь в товарообмен.
Между тем еще крупный немецкий ученый Александр фон Гумбольдт, досконально изучавший Латинскую Америку во время путешествия 1799-1804 гг., провел любопытное наблюдение: Новая Испания... доставляет в королевское казначейство вдвое больше доходов, чем Британская Индия с ее впятеро большим населением в английское казначейство. Иными словами, каждый мексиканец давал в 10 раз больше прибавочного продукта, чем индиец. Если принять ленинский тезис, будто колонии втягивались тогда только в обмен товарами, то столь высокую продуктивность пришлось бы отнести на счет первобытнообщинного и азиатского способов производства у американских аборигенов. Но так ли это?
В Мексике середины XVIII в. среди 3 тыс. рудников действительно имелись и примитивные копи с индейским способом добычи. Но со времени внедрения в 1554 г. метода амальгамирования серебра ртутью свыше 90% серебра давали не они, а каких-нибудь полторы сотни крупных предприятий, из коих десять имели более чем по 1 млн. песо основного капитала и тысяче наемных рабочих. В них широко применялись порох для подземной проходки, огромные колеса для дробления руды и откачки воды из шахт. О производственных затратах на таких горнорудных гигантах дает представление рудник Кебрадильяс в Сакатекасе, где только для приведения в действие 14 рудодробительных колес приходилось содержать до 800 лошадей и мулов, которые за год съедали около 1 млн. кг кукурузного зерна.
В другом крупнейшем центре добычи серебра, верхнеперуанском Потоси, индейская техника добычи и плавки руды прослужила основой производства не более 15-20 первых лет эксплуатации месторождения, пока исчерпание богатых серебром пород не вызвало падения производства. В 1568 г. вице-король Перу Франсиско де Толедо получил от испанского короля Филиппа II и Совета по делам Индий задание увеличить добычу серебра. Для этого он предпринял масштабную реорганизацию всей отрасли: внедрил амальгамирование, начал разработку ртутных месторождений Уанкавелики в Нижнем Перу, расширил применение наемных работников и ввел принудительный труд индейцев. Кроме того, взамен примитивных механизмов для размельчения пород с 1572 г. началось строительство инхеньо, крупных металлургических предприятий. Каждый инхеньо обладал рудодробительными машинами с водяным двигателем, несколькими печами для обжига и хлорирования пород, огромным котлом для амальгамирования бедных руд и т.п. В 1574-1577 гг. была построена знаменитая пойма Потоси целая цепь инхеньо, каждый из которых, беря воду из реки Тарапайя через каскад искусственных водохранилищ для привода в движение собственных машин, передавал ее ниже расположенному инхеньо. В этой цепи были размещены 132 рудодробительные машины, а на строительстве всего комплекса под руководством ученых и архитекторов трудилось 66 мастеров-каменщиков, 200 приказчиков и десятников и 4 тыс. наемных поденщиков. Сооружение поймы Потоси обошлось в кругленькую сумму 4.062.229 песо. Под стать такой организации переработки руды была создана и новая система ее добычи, в которой львиная доля добытой руды приходилась на два-три десятка крупнейших рудников, вроде рудника Котамито, в котором только откачка подземных вод отнимала 1,5 млн. песо в год, но который с 1707 по 1714 г. дал серебра на сумму 60 млн. песо, не считая нелегальный вывоз. В целом же осуществленное вице-королем Толедо изменение способа производства в горнорудной промышленности Потоси можно считать своего рода промышленной революцией сверху, имевшей своим следствием едва ли не десятикратное увеличение производства. Если в 1571-1575 гг. среднегодовая добыча серебра здесь составляла 1,3 млн., то в 1580-1600 гг. 10,1 млн. песо.
Так что когда Фернан Бродель, рисуя оживление мировой экономики после спада середины XVII в. за счет возобновления потоков серебра из Мексики и Перу, утверждает, будто импульс исходил от туземных горняков, снова использовавших свои традиционные бразеро, то это утверждение следует воспринимать не более чем как дань традиционному заблуждению. Ни в Мексике, ни в Верхнем Перу добыча серебра уже давно не базировалась на автохтонном индейском способе производстве. Даже в Чили, где добыча серебра отнюдь не приобрела промышленного размаха, индейский способ уступил место европейскому. Аббат Х.И. Молина, много лет проживший в стране, писал, что благодаря простоте и дешевизне индейскую технику все еще использовали многие рудокопы. Однако же богатые и опытные владельцы рудников применяли совсем другой метод метод амальгамирования.
В начале колонизации испанцы пробовали использовать индейские методы и в золотодобыче. Так, в частности, поступал Колумб на Эспаньоле (Гаити), когда попросту обложил каждого индейца старше 14 лет золотой данью, добывать которую они должны были как умели. Но невзирая на изощренные жестокости, чинимые ради выколачивания дани, попытка обогатиться, сохраняя способ производства побежденных, окончилась полным фиаско. Подлинно же промышленные масштабы добычи в Новой Гранаде, откуда поступила половина испаноамериканского золота на сумму 681 млн. песо (в то время как у самих индейцев удалось отнять или выменять всего 8 млн.), достигались за счет создания крупных предприятий и вложения огромных средств в строительство машин, многокилометровых водных каналов или гигантских резервуаров для сбора дождевой воды, в приобретение тысяч негров-рабов и/или на оплату труда наемных старателей и многое другое. И успехи были тем большими, чем более современные формы организации принимала добывающая промышленность. Об этом свидетельствует реляция вице-короля Новой Гранады Антонио Кабальеро-и-Гонгоры от 1789 г., в которой, охарактеризовав в целом неплохое состояние отрасли, он, тем не менее, заключал: Но где происходит подлинное процветание рудников, так это в Попаяне, потому что именно здесь впервые в стране сформировалась акционерная компания для разработки богатств Альмагера. В 1796 г. другой вице-король, Хосе де Эспелета, сообщал уже об акционерных обществах и в добыче серебра.
Хотя драгоценные металлы составляли основу испаноамериканского экспорта, уже примерно через 60 лет после открытия континента в Европу начали вывозиться ценные сельскохозяйственные продукты красители кошениль и индиго (особенно из Мексики и Центральной Америки), табак и хлопок (из Новой Гранады), кофе и какао (Венесуэлы и Кито), сахар (особенно с Кубы), кожи (с Ла-Платы) и т.д., доля которых в отдельные годы достигала 30% всей стоимости колониального вывоза. В Бразилии главной статьей экспорта поначалу была ценная древесина пау бразил, затем сахар и только в XVIII в. на первое место вышли золото и алмазы.
Но и в экспортном земледелии крайне редко встречались формы производства, которые бы не были созданы с нуля или же в итоге кардинальной трансформации автохтонных способов производства. Взять хотя бы рабовладельческую плантацию в Бразилии второй половины XVI в. На первый взгляд, в нее и вкладывать-то ничего не надо. А между тем, помимо затрат на рабов, других обычных для земледелия расходов, плантатор строил еще сахароваренный завод, который при всей кажущейся примитивности в среднем обходился в то время в 15 тыс. фунтов стерлингов, что в современном масштабе цен эквивалентно 1 млн. долларов.
Перечень подобных примеров можно продолжать бесконечно. Однако все они свидетельствуют об одном: грабеж колоний иберийцы, как и другие колонизаторы Америки, осуществляли не за счет простого втягивания аборигенов в торговлю, а за счет создания целых отраслей и инфраструктуры экспортного хозяйства на уровне европейских достижений, которого местные народы не знали. Таким образом, доходы от колоний зависели от вложенных сюда капиталов.
А каково было значение экспортных хозяйств для экономики колоний, наглядно показывает крупнейшее в Южной Америке месторождение серебра Потоси. Открытое в 1545 г., оно уже через 25 лет насчитывало 120 тыс. жителей. Эту массу народа надо было одеть, обуть, накормить, напоить да еще предприятия обеспечить порохом, железом и ртутью, лошадьми и мулами, фуражом, дровами и многим другим. Цены же в городе, возвышавшемся более чем на 4 тыс. метров над уровнем моря, были не ниже, чем на Клондайке во времена золотой лихорадки. Вот и возникали не только в Перу, но и в Кито, Чили, на Ла-Плате и в других уголках континента скотоводческие и земледельческие поместья и фермы, мануфактуры и цехи, весь смысл появления которых состоял в производстве товаров для Потоси. Подсчитано, что в XVIII в. эти поставщики съедали до половины добытого здесь серебра. А ведь такие же экономические связи складывались вокруг серебряных рудников Мексики, золотых приисков Новой Гранады, Бразилии, Чили, бразильских алмазных копей. Плантации сахарного тростника, кошенили, индиго, какао и других экспортных продуктов тоже создавали сеть товарно-денежных отношений, раскинутую порой на многие тысячи километров. Так, для питания рабов плантаторы Кубы закупали солонину в Рио-де-ла-Плате, Мексике и Венесуэле, и в конце XVIII в. для этой торговли ежегодно перерабатывались десятки тысяч голов крупного рогатого скота.
Сами же поставщики, порождая спрос на хлопок, шерсть, кожи и прочее сырье, плели собственную паутину хозяйственных нитей. Прибавим к этому торговлю и необходимые ей средства транспорта и пути сообщения, города и мы получим лишь малое представление о той гигантской созидательной работе, которую за три столетия колониализма проделал на американской земле иберийский капитал, а заодно и о том, во что обошлось ему создание подлинно всемирного рынка.
Конечно, процветание колоний никак не входило в планы европейцев, понимавших, чем оно им грозит. Но жажда наживы не унималась и все сильнее толкала к развитию как раз тех отраслей, от которых зависел динамизм и колониального хозяйства в целом. Во второй половине XVIII в. Испания и Португалия, стремясь сократить собственное отставание за счет увеличения доходов от заокеанских владений хотя бы до уровня английских, французских и голландских колоний, провели реформы по либерализации торговли и предпринимательства и реорганизации административно-управленческого аппарата. В частности, была ликвидирована система торговых флотилий, на порядок расширен список испанских и испаноамериканских портов, которым разрешалась колониальная торговля, создана сеть консуладо (своего рода корпораций развития сельского хозяйства и торговли в колониях, имевших равное представительство от торговцев и землевладельцев) и экономических обществ друзей страны, введен институт интендантства и т.д. В итоге торговля колоний с метрополией резко возросла: если в 1779 г. в Кадис из Америки прибыло лишь 14 кораблей, то всего шесть лет спустя 132, в том числе 51 из Гаваны, 5 из Каракаса, 2 из Куманы, 13 из Гуайры, 3 из Буэнос-Айреса, 14 из Монтевидео, 5 из Картахены, 3 из Гондураса, 25 из Веракруса, 5 из Кампече, 1 из Пуэрто-Рико, 5 из Лимы. Иными словами, произошло почти десятикратное увеличение испаноамериканской внешней торговли и резкое расширение ее географии. Увеличились и доходы Испании от ее владений в Америке вместо 9 млн. песо в 1778 г. 143 млн. в 1784 г. Насколько же предпринимательский бум затронул остальные отрасли, показывает пример Рио-де-ла-Платы, где с 1776 по 1800 г. объем внутренней торговли, а значит, и внутреннего рынка вырос в 22 раза.
Переселенческая природа колоний Нового Света. Нуждаются в реабилитации от искажений в трудах многих историков проблемы поземельных и трудовых отношений в американских колониях. Ибо причинно-следственный ряд, выстроенный в данном вопросе традиционной историографией, возник не в результате специального исследования исторических реалий Нового Света, а вследствие механического перенесения на них мерок совсем другой реальности феодальной Европы. По этой причине данная трактовка также не выдерживает соприкосновения с истинным состоянием дел в тогдашней Америке.
В самом деле, о какой монополии земельной собственности можно говорить, скажем, в Бразилии, которая по территории равна почти всей Европе вплоть до Урала, но в которой к началу XVIII в. проживало всего лишь 300 тыс. человек?
Между тем еще во времена Адама Смита было хорошо известно, что реалии Европы и переселенческих (или новых) колоний Нового Света не только несхожи, но и прямо противоположны и что главное отличие последних состояло в наличии гигантских пространств свободных земель. Номинально эти земли находились под юрисдикцией заморских монархов и назывались королевскими (после независимости государственными), но фактически были заняты слаборазвитыми индейскими племенами, которые, однако, оказывали ожесточенное и порой весьма успешное сопротивление колонизации своих земель.
Небольшая часть королевских земель возделывалась за счет казны, другая отчуждалась в пользу городов и поселков, церкви и монашеских орденов, частных лиц и компаний, индейских селений. Поскольку речь идет о немыслимых по европейским меркам земельных массивах, частные лица одаривались угодьями по-королевски. Например, в Бразилии под земледелие жаловалось от 1 до 3, а под скотоводство до 200 квадратных лиг. И тем не менее свободных земель оставалось еще так много, что осваивать их пришлось не только в XVI-XVIII, но также в XIX и даже XX столетиях.
Правда, собственность на землю в течение всей колониальной эпохи сохраняла родимые пятна феодального права, так как легальным каналом ее получения оставалось королевское пожалование, оговаривавшееся рядом условий в одиннадцати из Законов Индий. Главные из них состояли в том, что жалуемый участок не мог вклиниваться в индейские земли, подлежал обязательному освоению, означавшему возведение жилища и хозяйственных построек, посадку деревьев по границам, обработку пашни и/или разведение скота. Его нельзя было забросить даже ради обустройства нового пожалования. Участок не подлежал продаже церковникам вообще, а остальным до истечения 4-летнего срока. Поначалу пожалование везде предоставлялось бесплатно, но его оформление обходилось в определенную сумму. В Бразилии эта сумма составляла 300-400 милрейсов, т.е. 400-500 долларов в ценах 1800 г. В Испанской Америке, сверх того, выплачивались пошлина на вступление во владение медья аната и несколько реалов ежегодного налога за ту часть владения, что выделялась под жилье. Однако все землевладельцы уплачивали церковную десятину, 2/9 которой переводилось затем в королевскую казну.
Таким путем возникали огромные латифундии, которые многими историками из-за крупных размеров отождествляются с феодальными поместьями Европы. Однако важно подчеркнуть, что земельный надел жаловался отнюдь не в виде условного держания феода, характерного для феодализма и предполагавшего обязанность вассала служить суверену. Даже по закону по прошествии четырех лет обладатель пожалования обретал полные права на участок и мог распоряжаться им как угодно, в том числе продавать, делить, передавать по наследству, сдавать в аренду и т.д. А на практике нарушение оговоренных условий, включая продажу раньше установленного срока, встречалось повсеместно и никогда не влекло за собой каких-либо серьезных последствий.
В испанских колониях, кроме того, с 1591 г. нелегальные пользователи землей могли узаконить владения за определенную плату в казну (эта процедура называлась составлением композиции), а с 1631 г. пожалование и плата в казну осуществлялись одновременно, что фактически напоминало уже куплю-продажу земли в частную собственность буржуазного типа. Существовали и более дешевые пути приобретения земли в частную собственность. Так, в Бразилии вплоть до середины XIX в. преобладало не пожалованное владение сесмария, а пожизненное владение посси, которое позволяло владельцам избегать крупных затрат на легализацию, установленных для сесмарий, но передачу которого по наследству чиновники за взятку оформляли из поколения в поколение, будто речь шла о пожаловании.
Таким образом, поземельные отношения в Латинской Америке, формально сохраняя родимые пятна феодального права, с самого начала колонизации наполнялись совсем иным содержанием сперва фактически, а затем и юридически. Королевское пожалование в форме не условного держания, но свободной наследственной частной собственности, оговоренное отнюдь не обременительными формальностями; фактическое отсутствие наказаний за их нарушение; введение в испанских колониях купли-продажи земли и отсутствие иных ограничений круга ее покупателей (а в Бразилии получателей сесмарий), кроме размера кошелька; обыденность ипотеки, долгов и секвестров; широкое распространение аренды королевских земель, легко на практике превращаемой в полулегальную, но наследственную частную собственность, все это может напоминать что угодно, только не "феодальные оковы" на теле "зарождающегося в муках" капитализма. Ведь так необходимая капитализму свобода частной собственности это прежде всего свобода доступа к ней и распоряжения ею. А в этом отношении, по-видимому, меньшей свободой, нежели сельский предприниматель Ибероамерики, обладал фермер страны "классического капитализма" Англии, вынужденный вести хозяйство на земле, как правило, арендованной у лендлорда.
А вот неотчуждаемыми и неделимыми, а потому и не частной собственностью буржуазного типа оставались обширные церковные и монастырские владения, майораты, а также земли индейских общин.
Наличие громадных массивов свободных земель и открытой границы колонизации наделяли все переселенческие колонии как преимуществами, так и серьезными изъянами по отношению к их европейским метрополиям.
Сначала о преимуществах. "Покупка земли повсюду в Европе, пишет Адам Смит, представляет собой самое невыгодное вложение капитала... Молодой человек, который вместо того, чтобы заняться торговлей или какой-нибудь свободной профессией, употребит свой капитал в две или три тысячи фунтов на покупку и обработку небольшого участка земли, может, конечно, рассчитывать на вполне счастливую и вполне независимую жизнь, но должен распрощаться навсегда с надеждой приобрести крупное состояние... В Северной Америке, напротив того, 50 или 60 ф. часто признаются достаточным капиталом для того, чтобы завести плантацию. Там приобретение и улучшение невозделанной земли представляет собой наиболее выгодное применение как самых небольших, так и самых крупных капиталов и наиболее прямой путь к богатству и известности, какие только можно приобрести в этой стране. Такую землю в Северной Америке можно получить почти задаром или по цене, которая значительно меньше ценности ее естественного продукта, вещь, невозможная в Европе или в любой другой стране, где вся земля давно перешла в частную собственность".
Хотя в данном отрывке Смит говорит о Северной Америке, все приведенные соотношения вполне относятся и к Ибероамерике, все страны которой тоже являются в той или иной мере переселенческими. Если, скажем, примерить указанный Смитом капитал в 23 тыс. фунтов стерлингов к расценкам композиций на земельные участки в центральной провинции Мексики, то окажется, что в самом густонаселенном ее районе, где по этой причине земля была гораздо дороже, чем в любом другом уголке страны, обладатель такого капитала мог бы приобрести до 150 230 тыс. га. И это тот, кому в Европе была бы уготовлена участь заурядного крестьянина!
Изобилие, девственное плодородие и дешевизна земли в переселенческих колониях придавали поземельным отношениям Ибероамерики гораздо больший простор для развития частной собственности и предпринимательства в сельском хозяйстве, нежели в Европе. Об этом писал и сам Адам Смит: Испанские колонии обладают правительством, во многих отношениях менее благорасположенным к земледелию, росту благосостояния и населения, чем правительство английских колоний. Но те, по-видимому, развиваются быстрее, чем любая страна в Европе. При плодородной почве и хорошем климате изобилие и дешевизна земли условия, общие всем новым колониям, являются, по-видимому, столь большим преимуществом, что это уравновешивает многие недостатки гражданского управления.
Крупные хозяйства частных лиц, за исключением отдаленных и изолированных районов, создавались с самого начала в основном для производства товаров на внешний и внутренний рынок. И чем больший спрос на продукты земледелия Нового Света предъявляла Европа, тем большая часть предпринимателей устремлялась в сельское хозяйство. Об этом свидетельствуют темпы составления композиций на земельные владения, например, в Венесуэле: в XVI в. 29.176 га, в XVII 912.450 га, а в XVIII столетии в одном только 1736 году 22.000 га, немногим меньше, чем за весь XVI век.
С другой стороны, наличие огромных массивов свободной земли оказывало крайне негативное воздействиена формирование рынка наемной рабочей силы. Когда историки доказывают, будто из-за феодальных устремлений иберийские колонизаторы не стремились эксплуатировать рабочую силу в Новом Свете по-европейски, т.е. в форме наемного труда, то этим они переворачивают исторические реалии континента с ног на голову.
Как раз наоборот, во многих регионах Ибероамерики колонизаторы никак не могли обойтись без найма рабочих рук. Так, в крупнейшем в Южной Америке центре добычи серебра в Потоси (на территории современной Боливии) немалое число шахтеров трудилось в качестве наемных чернорабочих пеонов, т.е. именно по-европейски. Но вот чтобы привлечь их сюда, приходилось платить явно не европейские заработки минимум 7, а то и 10 реалов в день (между тем как в Лондоне во второй половине XVIII в. чернорабочий получал чуть более 2, в Шотландии 1,31,7 реалов). В Новой Испании, к северу от Мехико, где располагались крупнейшие горнорудные предприятия страны, большинство шахтеров с конца XVI в. трудилось по найму. Но привлекал их сюда даже не высокий денежный заработок, а партидо расчет частью добытого серебра. В Сакатекасе доля рабочего составляла четверть, в Каторсе треть, а то и половину. И всякие попытки заменить партидо денежным заработком или хотя бы снизить долю шахтера наталкивались на забастовки трудящихся, как, например, в Реаль-дель-Монте в 1766 г. Партидо с середины XVI в. стал определяющей формой оплаты труда и в золотодобыче Чили. Здесь доля наемных поденщиков янаконов составляла четверть добытого золота. В XVIII в. скотоводы Ла-Платы жаловались на невозможность нанять пастухов для отгона стада на скотобойню в Буэнос-Айресе даже за 1012 реалов в день.
Мало того, что оплата наемного труда во много раз превосходила европейские стандарты, так еще и трудовая дисциплина у поденщиков Ибероамерики никак не укладывалась в представления европейцев. В богатейшей золотом Новой Гранаде, согласно донесению крупного чиновника испанскому монарху от 1729 г., в рудниках некому было трудиться, а скапливавшийся здесь простой люд почти весь состоит из бездельников, которые заняты грабежом и кражами. В Представлении владельцев рудников Копьяпо о горнорудных пеонах от 1780 г. содержится требование к генерал-капитану Чили принять жесткие меры в отношении шахтеров-поденщиков, которые с каждым днем все более наглеют и пренебрегают своими обязанностями; потому как общеизвестно: мало того, что крайняя малочисленность создает в них острейшую нужду, но еще и невозможно нанять их без выплаты зарплаты за два, четыре, а то и восемь месяцев вперед... а это означает утрату авансированных денег, не возвращаемых из-за частого их дезертирства с работы. В ответ на это и многие другие обращения в 1795 г. генерал-капитан Чили издал трудовой кодекс. И в этом указе, помимо прочих изъянов, упоминается наличие у горняков дурной привычки... выдавать нагора лишь три мешка выработки и бездельничать остальную часть рабочего дня, напиваться по выходным дням до такой степени, что в понедельник они были не в состоянии выходить на работу, а в ряде случаев пьянствовали по полгода. На Ла-Плате европейских путешественников повергало в изумление, что полуденный сон, сьесту, позволяли себе не только землевладельцы, но и их пеоны, что поденщики безнаказанно забивали помещичий скот, сбывая шкуры проезжим торговцам, что они могли покинуть хозяина, когда вздумается, чаще всего даже не простившись, в лучшем же случае говоря: Я ухожу, потому что уже давно у Вас служу.
Что же делало наемных рабочих Ибероамерики столь дорогими и в то же время столь ленивыми, прихотливыми и дерзкими?
Когда утверждают, что капитализму нужна наемная рабочая сила, а не крепостные или рабы, часто забывают упомянуть при этом мелкую, но очень важную деталь: ему нужна не всякая, а лишь достаточно многочисленнаяи дешевая наемная рабочая сила. А появлению таковой везде в Европе предшествовал длительный и отнюдь не мирный процесс формирования и постоянного воспроизводства таких условий, которые заставляли обращаться к рынку труда тех, кто желал нанять рабочую силу, и тех, кто был вынужден ее продавать ради собственного пропитания. В сравнительно малой, но густонаселенной Англии такие условия создавались с конца XV до середины XVIII в. посредством сгона крестьян с земли в результате знаменитых огораживаний поместий, давших миру классический путь развития капитализма. Вдобавок ограбленных еще два-три столетия приучали к дисциплине наемного труда кровавыми законами против бродяжничества.
Иначе обстояли дела в переселенческих колониях. Капиталистический режим, писал Маркс, на каждом шагу наталкивается там на препятствия со стороны производителя, который, будучи сам владельцем условий своего труда, своим трудом обогащает самого себя, а не капиталиста. И пояснял: Экспроприация земли у народных масс служит основой капиталистического способа производства. Сущность свободной колонии, напротив, заключается в том, что масса земли остается еще народной собственностью и потому каждый поселенец может превратить часть ее в свою частную собственность и в свое индивидуальное средство производства, не препятствуя этим позднейшему поселенцу поступить таким же образом. В этом тайна как процветания колоний, так и разъедающей их язвы, их противодействия водворению капитала.
Пока в Ибероамерике имелись свободные земли и открытая граница колонизации, доступ к земле лишь формально ограничивался королевским пожалованием или куплей-продажей. В действительности же не только у отдельных крестьян, но и у целых деревень имелась возможность при малейшем притеснении со стороны помещиков или властей сорваться с насиженных мест, уйти в еще не освоенные районы и, подобно героям романа колумбийца Гарсии Маркеса Сто лет одиночества, основать там свое Макондо. Со временем, конечно, цивилизация с ее чиновниками, налогами и прочими атрибутами туда все равно приходила. Но в течение жизни одного, а то и нескольких поколений самовольное занятие королевских земель обеспечивало людям пусть незаконное, но все же удобное и независимое существование.
В районах экстенсивного скотоводства, в таких как Ла-Плата, где на тучных естественных пастбищах свободно разгуливали и с удивительной быстротой размножались миллионные стада крупного рогатого скота и лошадей, открытость границы колонизации, зачастую связанная с опасностями набегов индейцев-кочевников, превращала в фикцию частную собственность и на землю, и на скот. Номинальные собственники того и другого, проживавшие, как правило, в укрепленных усадьбах, деревнях или городах и имевшие весьма смутное представление о численности своих стад, периодически устраивали родео отлов, собирание и забой скота для сбыта шкур, говяжьего жира и рогов в Европу. Но остальное время
одичавшие животные служили добычей свободным охотникам - гаучо, проживавшим вдали от селений, вблизи пасущихся стад и опасности индейских набегов и никак не желавшим воспринимать землю, скот, страусов и прочую живность иначе, как общенародную собственность. Даже в середине XIX в. ярый поборник европейской цивилизации и ненавистник аргентинского варварства Д.Ф. Сармьенто все еще сетовал на безнаказанность гаучо, имевших возможность завалить в пампе любого понравившегося быка ради того лишь, чтоб полакомиться его языком и бросить тушу на съедение стервятникам. А ведь такие же порядки царили и в других частях Ибероамерики, хотя подобные гаучо свободные охотники на скот назывались по-разному: в льяносах Венесуэлы и Новой Гранады льянеро, на севере Мексики вакеро, северо-востоке и юго-западе Бразилии соответственно вакейру и гаýшу, юге Чили уасо.
Неосвоенные земли, кроме того, давали убежище множеству беглых негров, которые основывали здесь укрепленные поселения знаменитые паленке в Испанской Америке или киломбо в Бразилии. В них они обустраивали свой быт, занимались примитивным хозяйством, рождались и умирали свободными людьми, а в контакт с цивилизацией вступали лишь для того, чтобы выменять у контрабандистов оружие и пограбить окрестные плантации. Крупнейшее киломбо Бразилии Палмарис насчитывало 20 тыс. жителей и продержалось с 1630 по 1697 г.
Словом, масса свободной земли и открытая граница колонизации создавали даже не островки, а можно сказать, континенты народной свободы, изымая из товарного производства в общей сложности миллионы потенциальных рабочих рук, делая дорогостоящими, прихотливыми и своевольными имевшихся в наличии наемных работников. По этой причине еще раз подчеркнем, что, хотя нехватка наемных рабочих в самом деле являлась крупной помехой предпринимательству, ее традиционное объяснение закрепощенностью, привязанностью работника к земле по причине засилья феодального латифундизма лишний раз показывает, до какой степени европоцентристский взгляд на историю не пригоден для Ибероамерики. Факты, в том числе мнение непосредственных участников производства, предпринимателей, свидетельствуют, скорее, о том, что развитие капитализма тормозилось там не засильем, а как раз наоборот недостаточным распространением феодализма (т.е. крупной частной земельной собственности). Ибо, в противоположность Европе, где вся земля давно перешла в частную собственность (А. Смит), процесс поглощения земли частной собственностью в Ибероамерике был еще очень далек от своего завершения, и потому огромные массивы неосвоенных земель составляли ту самую народную собственность, которая, по общей для всех переселенческих колоний закономерности, порождала острую нехватку наемных рабочих и тем препятствовала водворению капитала (К. Маркс).
Каким же образом предпринимателям в колониях удавалось преодолевать препятствия, создаваемые неразвитостью рынка наемной рабочей силы?
Конечно, наемный труд в Ибероамерике применялся и в чистом виде, но лишь там, где без него никак нельзя было обойтись (как во многих рудниках Мексики, Чили или Новой Гранады), либо там, где, как, например, в экстенсивном скотоводстве Америки, требовалось немного работников. Некоторого удешевления рабочей силы удавалось добиться за счет предоставления работнику участка земли для подсобного хозяйства и продовольственного пайка (в странах Южной Америки такая система называлась консертахе, в Месоамерикепеонаж). Иногда работник арендовал у помещика землю, внося в качестве арендной платы часть урожая (такие арендаторы были особенно распространены в Чили и назывались инкилино).
Однако с самого начала и отсталые, и передовые колонизаторы предпринимали попытки найти более подходящую рабочую силу. В частности, везде в Новом Свете излюбленной категорией работников становились каторжники, чье содержание обходилось дешево, а сроки заключения позволяли обучать ремеслам. На английских, французских и голландских островах Карибского моря в первое время широко применялись законтрактованные рабочие, которых набирали из безработных Европы, перевозили за счет предпринимателя в Америку и заставляли трудиться на хозяина в течение трехпяти лет, прежде чем предоставить им участок земли и возможность превратиться в самостоятельных крестьян. В Британской Вест-Индии такие контрактники составили половину всех английских иммигрантов, прибывших сюда в XVIXVIII вв.
И все же хронологически первым товаром на американском рынке труда стали местные индейцы, прежде всего населявшие Карибский бассейн. Эти индейские племена пребывали на стадии первобытнообщинного строя, занимаясь рыбным ловом, охотой, собирательством и в лучшем случае примитивным земледелием. Они не знали эксплуатации человека ни человеком, ни государственной бюрократией, они никого не угнетали сами, но и себя угнетать не позволяли. В частности, строительство индейцами венесуэльского побережья свайных хижин на воде напомнило Америго Веспуччи Венецию и дало название Венесуэле (дословно: маленькой Венеции). Однако как работников документы XVI в. описывают этих индейцев крайне негативно - как людей крайне ленивых, с весьма низкими понятиями и наклонностями; им неведомо стремление обладать какой-либо собственностью, и у них нет никакого хозяйства, кроме того, что позволяет им лишь есть да пить. Чтобы заставлять таких индейцев не просто работать, но еще и давать необходимый прибавочный продукт, предпринимателям приходилось этот продукт буквально выколачивать из индейцев. А для этого наиболее удобной формой эксплуатации являлось рабство, но такое, какого не знали античные государства ни в одном уголке мира. Достаточно сказать, что уже к концу XVI в. его итогом стало практически полное исчезновение аборигенов на карибских островах и племен тупинамба в Бразилии, сокращение численности индейцев на 94% в Никарагуа, на 80% в Гондурасе, более чем на 70% в мексиканской провинции Чиапас и т.д.
Демографическая катастрофа, энергичные выступления духовенства в защиту индейцев, в частности знаменитого Бартоломе де Лас Касаса, вынудили заморских монархов запретить обращение в рабство индейцев и добиваться замены их невольниками из Африки. Хотя документы той эпохи из разных стран Ибероамерики свидетельствуют, что труд негра был в 45 раз производительнее труда индейца, замена индейцев черными невольниками повышала затраты на рабочую силу и наталкивалась на саботаж указов предпринимателями и даже мятежи.
Основной формой эксплуатации индейской общины некоторое время оставалась энкомьенда. Она состояла в передаче отличившимся конкистадорам определенного числа общин на попечение. Индейцы продолжали вести хозяйство на общинной земле под управлением своих вождей касиков или кураков, но за опеку отдавали часть произведенного продукта и оказывали личные услуги конкистадорам, трудясь на принадлежавших тем полях, мануфактурах, приисках, в рудниках или по дому. По форме это были те же азиатские повинности, которые прежде общины, подобно древним египтянам, несли в пользу своей знати и государства. И оброк, и отработки индейцев предприимчивые попечители (энкомендеро) использовали не только для личного потребления, но и как товары, в том числе продавая отработки своих индейцев тем из колонистов, которые энкомьендой не обладали.
Когда численность предпринимателей выросла, а индейцев сократилась и общая нехватка рабочих рук начала вызывать недовольство у арендаторов личных услуг, эта система была изменена так называемыми Новыми законами (40-е годы XVI в.). Наряду с запретом обращать индейцев в рабство, посредством этих законов число энкомьенд резко сократилось, а их владельцы утратили право на личные услуги. Общинное землевладение укреплялось установлением минимальных размеров пашни и эхидо общинного пастбища размером в 1 кв. лигу. Подавляющее большинство общинников оказалось под непосредственной опекой короны и облагалось подушной податью в денежной форме. В основном деньгами предписывалось взимать и оброк в энкомьендах.
Вынужденные добывать деньги общины втягивались в товарно-денежные отношения различными способами. Самый известный из них копировал еще одну азиатскую традицию индейской общины. Суть ее в том, что в доколумбовые времена индейцы-общинники, подобно древним египтянам или вавилонянам, поочередно отбывали трудовую повинность на строительстве пирамид, храмов, каналов, дорог и других объектов общегосударственного значения. Отменив личные услуги, колониальные власти организовали отправку индейцев тоже на общие работы и даже сохранили индейские названия такой повинности мита в Южной Америке или коатекиль в Мексике. Однако число рекрутов и продолжительность отработок увеличились, а местом их отбывания стали главным образом рудники, владельцы которых обязывались оплачивать труд индейцев через общинные кассы. Эта система оставалась главной формой эксплуатации общины до начала XVIII в. В тех регионах, где имелись индейцы-общинники как осколки древних цивилизаций, мита позволяла удешевить рабочую силу в 1,52 раза.
В других местах широко внедрялось прямое внеэкономическое принуждение, особенно рабство негров. Конечно, и африканский невольник стоил недешево: на золотых приисках Новой Гранады в конце XVIII в. за него отдавали 500 песо. Однако же по отношению к труду вольнонаемных рабочих рабский труд негров обладал весьма ощутимыми преимуществами, о чем свидетельствует реляция вице-короля Кабальеро-и-Гонгоры от 1789 г. Рудники Марикиты, писал он, разрабатываются свободными поденщиками, однако подсчитано, что если бы они разрабатывались рабами, то экономия на издержках составила бы свыше ста процентов. Вплоть до середины XIX в. труд раба по всей Америке оставался в среднем вдвое дешевле труда наемного поденщика. Если вспомнить, что к протестантской этике, отличающей капитализм от феодализма, относится и рациональность, в том числе умение считать деньги, то предпочтением труда негров наемному труду иберийские колонизаторы как раз и проявили эту рациональность, хотя в неизмеримо большем масштабе труд негров использовался в карибских владениях англичан, французов и голландцев.
Таким образом, поземельные отношения Латинской Америки характеризовались наличием крупных частных владений (латифундий), которые по форме были весьма близки к буржуазной частной собственности, присутствием неотчуждаемых, а потому и небуржуазных земельных владений церкви, монашеских орденов, индейских общин и редукций, а также преобладанием неосвоенных королевских земель, на которых широкое распространение получило нелегальное землепользование и которые еще надлежало осваивать не только в XVI-XVIII, но также в XIX и даже в XX в.
Именно наличие громадных массивов свободных земель, а не пресловутое засилье феодального латифундизма делало чисто наемных трудящихся крайне редкими, дорогими и прихотливыми и вынуждало предпринимателей колоний (и феодальных, и буржуазных) прибегать к всевозможным формам внеэкономического принуждения ради понижения себестоимости рабочих рук.
Тема 5.Сословно-классовая и этническая структура колониальных обществ: общее и особенное. Понятия "креол", "метис", "пардо" и др.
Положение индейского населения Испанской Америки. Королевские указы о статусе индейцев. Общины и редукции. Миссионерская деятельность католической церкви и монашеских орденов. Парагвайские индейцы под управлением Ордена Иисуса (1610-1767).
 
Негры-рабы в юридическом смысле образовывали сословие. Они везде были бесправными, хотя отношение к ним в разных колониях было неодинаковым. Так, английские и голландские колонии, имевшие более либеральное управление, отличались крайней жестокостью в обращении с неграми. Во французских, испанских и португальских колониях значительное ограничение произволу рабовладельцев чинила католическая церковь, по настоянию которой негров обязательно крестили и потому освобождали от работы по воскресеньям и религиозным праздникам. Кроме того, церковь неустанно добивалась от королевских властей и колониальных чиновников, чтобы были узаконены браки между рабами и чтоб запретить хозяевам продавать раздельно членов одной семьи. И королевская власть, обладавшая деспотическим, т.е. абсолютистским, характером, во многих вопросах уступала давлению церкви и вмешивалась в отношения хозяев со своей частной собственностью, регулируя их черными кодексами. Для французских колоний такой Черный кодекс появился уже в 1685 г. Он регламентировал поведение рабов, в том числе устанавливал наказания за соответствующие провинности, вплоть до смертной казни. В то же время он налагал множество обязательств и на хозяев, предписывая, чем и в каком количестве рабов следовало кормить, во что одевать, как с ними обращаться, как лечить и каким штрафам и иным наказаниям подобало подвергать хозяев за варварское и бесчеловечное обращение с рабами. В испанских колониях долгое время выходили указы, касавшиеся отдельных сторон взаимоотношений рабов и рабовладельцев. И только в 1789 г. появился королевский указ, который, как и упомянутый Черный кодекс, охватывал все стороны взаимоотношений рабов и рабовладельцев, жестко регламентируя условия труда, питания, обеспечения одеждой и медицинским обслуживанием рабов, организацию их быта, досуга, браков, семьи, а также наказания для хозяев, нарушавших закон.
В особое сословие в испанских колониях после принятия Новых законов в 1540-х годах превратилось индейское население. Оно обладало собственной материальной основой общинным землевладением, собственной общинной организацией с ее круговой порукой и органами управления, особой подушной податью и трудовой повинностью, особыми судами (протекториас де индьос). Хотя множество королевских указов беспрестанно напоминало, что индейцы суть такие же подданные короля, как и испанцы с метисами, в законодательном порядке они отождествлялись с несовершеннолетними. Любая тяжба креола или метиса против индейца, любой контракт с ним и т.п. совершались исключительно в присутствии особого судьи протектора индейцев. Преступления против индейцев карались строже тех, что совершались против испанцев. Кроме того, великое множество королевских декретов и подзаконных указов вице-королей защищали индейское сословие не только от произвола предпринимателей и местных властей, но даже от тесных контактов между этими последними и индейскими общинами и редукциями.
К сословию с особой подушной податью принадлежали также вольноотпущенные негры, мулаты и самбо, которые в Карибском бассейне назывались цветными, в Южной Америке пардос, а в Мексике кастас. Среди них встречались весьма состоятельные и образованные люди, которым, например, во французском Сан-Доминго принадлежало до 25% земельного фонда страны и 20% рабов. Но основная масса оседала в городах в качестве домашней прислуги, мелких ремесленников и торговцев, трудилась по найму в городах и в сельском хозяйстве, занималась земледелием в качестве арендаторов помещичьих земель либо на самовольно захваченных королевских землях.
Хотя европейцы устремлялись в Новый Свет ради быстрой наживы и крупные состояния действительно случалось сколотить как знатному дворянину Эрнану Кортесу, покорителю Мексики, так и неграмотному в прошлом свинопасу Франсиско Писарро, завоевателю Перу, большинство переселенцев и их белых потомков оставались все же бедняками. Вместе с группами смешанного населения, вольноотпущенными неграми и покидавшими общины индейцами они примыкали к социально и этнически пестрой массе свободного мелкого крестьянства и городских низов.
Верхнюю ступень общества занимали высшие чиновники колониального аппарата и церкви, владельцы золотых приисков и серебряных рудников, преуспевавшие торговцы, судовладельцы и промышленники, крупные землевладельцы. Поскольку недра принадлежали короне и только сдавались в аренду, самой надежной и престижной собственностью считалась недвижимость, в первую очередь земля.
Социальные различия в колониях усложнялись расовыми. Теоретически цвет кожи сам по себе не определял социального положения индивида, отчего в низших слоях общества встречались белые бедняки, а среди богатой верхушки индейцы, владевшие крупными латифундиями, или мулаты и даже вольноотпущенные негры, обладавшие плантациями и рабами. Однако белый цвет кожи имел решающее значение при занятии постов в колониальном аппарате, участии в органах местного самоуправления, ношении оружия и европейской одежды, доступе к образованию и т.п.
Среди белого населения только в британских и голландских владениях существовало формальное равенство между уроженцами колоний и метрополий. В остальных же владениях имелось немало трений между собственно европейцами и креолами, поскольку в органах управления на уровне вице-королевства, генерал-капитанства или губернаторства господствовали первые, в то время как за вторыми оставались органы местного самоуправления. Но те и другие ревностно отстаивали свои привилегии от притязаний со стороны цветных.
Тема 6.Административно-территориальное деление колоний. Вице-королевства, генерал-капитанства, аудьенсии.
Центральные и местные органы колониального управленческого аппарата.
Место католической церкви в управленческом аппарате колониальных обществ Иберо-Америки.
Представительные учреждения местного населения. Колониальные собрания Британской Вест-Индии. Аюнтамьенто и кабильдо в административно-политической системе испанских колоний. Муниципальные палаты Бразилии.
Порядок и принципы комплектования вооруженных сил в колониях. Регулярные войска метрополий и местное ополчение.
 
К концу колониальной эпохи Испанская Америка управлялась Королевским высшим советом по делам Индий, решения которого утверждались непосредственно испанским монархом. Территория испанских владений делилась на четыре вице-королевства (Новая Испания, Новая Гранада, Перу, Рио-де-ла-Плата) во главе с вице-королями и четыре генерал-капитанства (Гватемала, Санто-Доминго, Венесуэла и Чили) во главе с генерал-капитанами. Формально генерал-капитанства входили в состав вице-королевства (Гватемала и Санто-Доминго в Новую Испанию, Венесуэла в Новую Гранаду, Чили в Перу), но фактически находились под прямым управлением мадридского двора. Вице-королевства и генерал-капитанства, в свою очередь, включали в свой состав губернаторства.
Становым хребтом административной и судебной системы в испанских колониях являлась аудиенсия, которая обладала широким кругом полномочий и создавалась как в столицах вице-королевств, так и в административных центрах генерал-капитанств и губернаторств. Вместе с территорией, подпадавшей под ее юрисдикцию, аудиенсия образовывала самостоятельную единицу, совпадавшую с тем или иным генерал-капитанством. В одних случаях президенты аудиенсий подчинялись непосредственно вице-королю, а отдаленные генерал-капитанства управлялись самостоятельно президентами аудиенсий, являвшимися одновременно генерал-капитанами или губернаторами своих владений. Аудиенсия, будучи высшей судебной инстанцией в колониях, одновременно обладала совещательными функциями при вице-короле, но ее право сноситься с монархом через голову вице-короля превращало ее в действенный инструмент контроля высшего колониального аппарата со стороны правительства метрополии.
Для управления глубинными провинциями вице-король или генерал-капитан назначали старших алькальдов или коррехидоров, которые, в свою очередь, возглавляли органы муниципального управления.
Португальская Бразилия первоначально была разделена на 15 капитанств под управлением капитан-губернаторов, подчинявшихся непосредственно Лиссабону. Однако ввиду огромных территориальных пространств и расстояний между капитанствами и метрополией эта система управления оказалась неэффективной. С 1720 г. Бразилия тоже стала вице-королевством.
Британская Вест-Индия, напротив, сначала находилась под непосредственным контролем английского короля, затем под управлением его советников, с 1696 г. специального совета Лордов торговли и плантаций, а с 1768 г. Государственного совета по делам Америк, подчинявшегося парламенту. На местах колонии управлялись губернаторами.
Почти во всех колониях европейских держав имелись представительные органы власти. Наиболее весомыми из них являлись палаты представителей в крупных английских колониях, например, на Ямайке, потому что к этим собраниям все более переходили законодательные и налоговые функции. В них избирались лишь белые состоятельные граждане.
В Ибероамерике имелись муниципалитеты кабильдо или аюнтамьенто в Испанской Америке, муниципальные палаты в Бразилии. В них тоже избирались исключительно белые состоятельные колонисты, но по своим полномочиям они уступали английским колониальным собраниям, являясь органами городской администрации, первичной судебной инстанцией, органами контроля над ценами и тарифами и т.п.
Французские колонии были вовсе лишены представительных учреждений.
В системе управления колониями значительную роль играла церковь. Наиболее влиятельные позиции она занимала в испанских колониях, поскольку обладала немалой собственностью, контролировала системы благотворительности и образования, всю идеологическую сферу. Она немало сделала для ограждения негров-рабов от произвола хозяев и индейцев от алчности конкистадоров и креольских предпринимателей. В то же время с помощью святой инквизиции католическая церковь и в Испанской Америке, и в португальской Бразилии, и во французской Вест-Индии стремилась к единоверию среди населения колоний, не допуская въезд и усердно изгоняя проникших сюда иноверцев, в особенности евреев.
В английских владениях протестантская церковь также играла важную роль социального регулятора, однако ее раскол на множество враждовавших сект помешал ей занять прочные позиции в колониях.
Свобода вероисповеданий, в том числе иудаизма, была внедрена в голландских колониях, отчего сюда переезжали евреи-сефарды не только из Голландии, но и из Бразилии.
В Америке велись нескончаемые войны за передел колоний и многие владения не раз меняли своих хозяев. Поэтому все метрополии стремились создать здесь мощные вооруженные силы. Однако содержать в заморских владениях регулярные войска, полностью укомплектованные уроженцами метрополий, было не по карману ни одной державе, и относительно немногочисленные гарнизоны регулярных сил концентрировались в стратегически важных пунктах для обороны от внешнего вторжения. Помогать же им в отражении внешней агрессии, а также завоевывать новые земли на континенте и поддерживать внутренний порядок было призвано колониальное ополчение и вооруженные отряды первопроходцев, вроде бандейрантов Бразилии.
Тема 7.Воздействие европейской иммиграции, ввоза африканских невольников и процессов метисации на состав народонаселения стран Латинской Америки. Понятия "Евро-Америки", "Индо-Америки" и "Афро-Америки".
Взаимовлияние европейской, индейской и африканской культур в Латинской Америке: общее и особенное.
Полемика об индейцах между Бартоломе де Лас Касасом и Хинесом де Сепульведой
Испанские хроники и поэмы
Роль католической церкви в культурной жизни колониального общества
Инка Гарсиласо де ла Вега и Хуана Инес де ла Крус как первые представители подлинно испаноамериканской литературы
Общественная мысль в колониях в преддверии войны за независимость
 
Завоевание и первоначальное освоение Испанией, Португалией, а позднее и Францией земель за Атлантическим океаном период, получивший у испанцев название конкисты, могут и должны рассматриваться не только с военно-политической и экономической точек зрения, но и как один из поворотных моментов в истории мировой культуры. Это была беспрецедентная встреча двух миров, сопровождавшаяся неравной борьбой, а порой и сотрудничеством, в ходе которых, как результат расового и культурного смешения, зародилась и стала развиваться новая цивилизация.
В отличие от Америки, получившей впоследствии название латинской, на Севере континента все происходило по-иному. Нормы пуританской этики колонизаторов, преимущественно англосаксонского происхождения, в какой-то мере действительно позволяли им сохранять свою этническую чистоту и европейскую первозданность, не разрешая поселенцам смешиваться с аборигенами, которые чаще всего истреблялись или оттеснялись англосаксонскими завоевателями в труднодоступные районы. Но в большей мере эта чистота объясняется тем, что появившиеся здесь почти на столетие позднее европейские пришельцы столкнулись не с высокоразвитыми местными культурами, а со сравнительно примитивными племенами. Как бы то ни было, применяя культурологическую терминологию, можно сказать, что на Севере абсолютно преобладали процессы транскультурации и ассимиляции. По этой причине и США, и Канаду относят к этно-культурному региону, именуемому Евро-Америкой.
К югу от него, в латинской Америке, значительную роль играла культурная и биологическая гибридизация. Этому способствовал и такой чисто житейский момент: первые партии испанских конкистадоров, а это были уже довольно значительные массы людей отправлялись за океан по-холостяцки, без женщин, брать которых в Америку было запрещено, а католическая религия, в отличие от протестантской, смотрела на заморские браки завоевателей достаточно снисходительно.
Не следует думать, однако, что конкиста как этнокультурный процесс на территориях нынешней Латинской Америки везде протекала одинаково и сводилась лишь к смешению и культурному взаимообогащению противоборствовавших народов. Неповторимое своеобразие отдельных латиноамериканских наций уходит корнями в первые годы завоевания и в последующий колониальный период. Оно объяснялось прежде всего взаимодействием трех основных факторов: а) разным уровнем и характером подвергшихся завоеванию культур; б) разными сроками колонизации; в) разным составом колонизаторов на разных этапах освоения новых земель.
Так, на территории нынешних Мексики, Центральной Америки и Андских стран конкиста была не только военной операцией, но и интеллектуально-нравственным поединком, в ходе которого испанцы отнюдь не одержали безоговорочной победы и не смогли полностью разрушить многовекового культурного субстрата ацтеков, майя и инков, до сих пор во многом определяющего национальный облик их нынешних потомков. При этом следует иметь в виду, что рассматриваемый регион подвергся завоеванию еще в первой половине ХVI века и его осваивали движимые лишь жаждой обогащения искатели приключений из среды разорившейся знати, обедневшие дворяне-идальго и другие деклассированные элементы, неизменно сопровождаемые католическим духовенством. Этот союз креста и меча обусловил в ходе колонизации гибкую политику кнута и пряника и наложил свой отпечаток не только на жизнь колониального общества, но и на облик независимых народов, возникших на развалинах испанской империи. Из-за мощного индейского субстрата указанные страны принято относить к этнокультурному региону, именуемому в литературе Индо-Америкой.
С другой стороны, если к началу ХVII века на территориях нынешней Мексики и Андских стран уже существовала развитая культура с сильным влиянием дворянства и католической церкви, опиравшаяся на индейскую народную основу, то на Юге континента, там, где сейчас расположены страны Ла-Платы (Аргентина, Уругвай, Парагвай), а также южные районы Бразилия и Чили, не было еще ничего, кроме небольших военных поселений и патриархальных религиозных миссий. Местные племена, за редким исключением, были перебиты, и их культурное наследие вскоре исчезло, никак не повлияв на новые, возникшие здесь формы жизни. А они были во многом непохожи на праздное, полное риска и роскоши существование первых конкистадоров, обогащавшихся за счет грабежа несметных богатств и эксплуатации покоренных ими народов Мексики и Андского нагорья. Более поздняя волна колонизаторов, осваивавших в ХVII века Юг Американского континента имела совершенно иной характер: здесь преобладал тип колониста из более трудовых и демократических слоев, сложившихся в метрополии в результате первых шагов капитализма. Они искали в Америке уже не легкой наживы, а свободную землю и возможность применить свой труд и коммерческие способности. Не было здесь и дешевых рабочих рук в виде порабощенных индейцев, а негры-рабы, завозившиеся сюда в сравнительно небольших количествах по причине более сурового климата, почти полного отсутствия плантационного хозяйства и преобладания исконно европейских форм хлебопашества и скотоводства, не оставили в местной культуре сколько-нибудь существенных следов. По этой причине здесь, как и в Северной Америке, тоже преобладали процессы транскультурации и ассимиляции, и потому данный регион также принято относить к Евро-Америке. Кроме того, дворянство и католическая церковь здесь не играли той роли, которая им принадлежала в Индо-Америке. Позднее это способствовало более раннему развитию антиколониальных идей, более успешной борьбе с дворянскими пережитками.
На начальном этапе конкисты, охватывающем первые десятилетия ХVI века, главными действующими лицами культурного и вооруженного противостояния были лишь два этноса: белые иберийские завоеватели, обладавшие передовыми для своего времени средствами борьбы, и индейцы, находившиеся на разных, порой весьма высоких стадиях развития, но в целом обреченные на поражение из-за своей разобщенности и чисто технического отставания в военном деле. В 1573 году Филипп II запретил использование термина конкиста (завоевание) и заменил его на умиротворение, как бы подводя черту под насильственным освоением захваченных в Америке новых земель.
Примерно с этого же времени в игру вступает третий участник гигантского этно-исторического и культурного процесса, положившего начало современной Латинской Америке. Это были огромные массы негров-рабов, которые завозились из Африки для использования в набиравшем силу плантационном хозяйстве, где индейцы жители сравнительно прохладных горных районов были физически неспособны обеспечить высокий уровень производства и тысячами вымирали от непривычных климатических условий тропиков. Если по отношению к испано-португальскому культурному вкладу местные индейские культуры можно считать субстратом, то африканцы с их своеобразной психологией и обычаями, завезенные в Америку несколько позднее, представляли собой культурный суперстрат. В результате насильственной этнической, а следовательно, и культурной трансплантации население Африки сократилось по некоторым подсчетам более, чем на 100 млн. человек, и только в одну Бразилию было продано от 6 до 18 млн. африканцев. Помимо большей части Бразилии, зона их распространения охватывала в колониальную эпоху острова Карибского бассейна, где местное индейское население было полностью уничтожено, прибрежные полосы нынешних Венесуэлы, Колумбии и Эквадора, а до отмены рабства, даже такие районы с неблагоприятным для африканцев климатом, как страны Ла-Платы, Мексиканское и Центрально-Андийское нагорье, где в наше время след их присутствия в культуре носит характер экзотического воспоминания.
Если испанцы, португальцы и французы прибыли в Америку как завоеватели и будущие хозяева, захлестывая ее этническими волнами, сохранившими устойчивое языково-культурное единство, то африканцы ввозились в Новый Свет как рабочий скот, как огромное человеческое стадо, где беспорядочно перемешивались представители самых различных племен и языков. Рабовладельцы отлично сознавали опасность взаимопонимания и единства между рабами и поэтому стремились на своих плантациях максимально перемешивать разнородный африканский этнос, делая его практически безъязыким. К тому же, если учесть, что в колониальный период в качестве рабов в Америку завозилась главным образом молодежь в возрасте от 15 до 20 лет, выгодная экономически, но почти лишенная глубокой культурной традиции, то станет ясным, что творческий потенциал многочисленного африканского населения колоний был искусственно ослаблен колонизаторами по сравнению с потенциалом белых переселенцев и даже по сравнению с возможностями сохранить свою культуру, которые имелись у монолитных и вросших в родную почву индейских этнических групп и народов. Таким образом, в американские колонии из Африки пересаживалась не столько культура, сколько этнос и генофонд будущих этно-культурных комбинаций. И хотя негритянский вклад в духовную и художественную жизнь колониального общества был крайне незначительным, считаясь недостойным какого-либо внимания и даже чем-то находящимся за гранью приличия, это не мешало африканцам на новых землях сохранять свойственные им этно-психологические черты, некоторые наиболее укоренившиеся нравы и обычаи, а также многообещающее ностальгическое чувство об общей утраченной родине Африке. Много позднее все это выльется в замечательные образцы современной афроамериканской культуры Ямайки, Бразилии, Гаити, Кубы и других стран с многочисленным негритянским и мулатским населением, составляющих третий этно-культурный регион Нового Света Афро-Америку.
Колониальная культура периода конкисты, представленная образцами индейского и испанского строительного искусства, произведениями ремесел и другими материальными предметами и памятниками, говорившими об уже начавшемся межэтническом сосуществовании, в своих духовных проявлениях дошла до нас прежде всего в эпистолярном, мемуарном и летописном творчестве наиболее образованного слоя завоевателей, как конкистадоров-мирян, так и представителей весьма многочисленного духовного сословия. И те, и другие, таким образом, выступали рука об руку, не только как активные участники покорения и евангелизации туземного населения, но и как создатели первых письменных свидетельств происходивших событий. При этом их видение у разных авторов, в зависимости от военной или религиозной роли в конкисте, далеко не всегда совпадало.
Наиболее распространенным жанром раннеколониальной словесности были т.н. хроники или летописи, которые иногда выполнялись даже в стихотворной форме. В них описывались приключения при открытии и завоевании новых земель, незнакомая европейцам природа, нравы и обычаи туземцев, их общественная организация, их фольклор и мифология и т.п., все это нередко со значительной долей вымысла и фантазии, принимая во внимание завороженность первооткрывателей новой действительностью. Начало произведениям такого рода, еще не ставшим собственно литературой, положили весьма выразительные письма-донесения испанской короне самого Колумба, а позднее завоевателя Мексики Кортеса. Даже полуграмотный Писарро, покоритель инков, пытался описывать свои подвиги в стихотворной форме, уступив их прозаическое и хвалебное изложение своему более образованному секретарю.
Наиболее известными хронистами начального периода завоевания были: Áльваро Нýньес Кабеса де Вака (1490-1559) один из высших офицеров, направившихся на покорение Флориды, но потерпевший кораблекрушение и долгие годы проживший среди принявших его индейцев. Записки Нуньеса имеют не только историко-этнографическое значение, но и являются ценным человеческим документом, проникнутым уважением к местным обычаям и симпатией к своим спасителям.
В противоположность Нуньесу, конкистадор и первый официальный историограф Нового Света Гонсало Фернáндес де Овьедо (1478-1557), автор Всеобщей и естественной истории Индий, был открытым апологетом имперской роли Испании, и для него индейцы выглядели как ленивые, нетрудолюбивые, трусливые люди, порочные и с дурными наклонностями, со слабой памятью и не знающие никакого постоянства ни в чем.
Примером хроники полуфантастического типа с гиперболизированным описанием тропической природы и жизни туземцев стал труд конкистадора-монаха Гаспара де Карвахаля (1504-1548) Повествование о новооткрытии достославной великой реки Амазонки, где он, в частности, довольно красочно изображает сомнительную встречу с воинственным женским племенем белокожих и высоких амазонок, существование которых в Америке было отвергнуто историками еще в ХVI веке.
Но, пожалуй, наиболее известным и оригинальным трудом этого столетия может считаться Подлинная история завоевания Новой Испании Берналя Диаса дель Кастильо (1495-1584). Он был простым солдатом в войске Кортеса и видел встречу двух миров не глазами высокомерного аристократа-конкистадора или религиозного святоши, а глазами простого человека из народа. Отсюда и взвешенность его отношения как к индейцам, так и к официальным героям конкисты, в частности, к своему непосредственному начальнику Кортесу. Важными особенностями Берналя Диаса-летописца было то, что он выступал как бы от имени коллективного субъекта истории солдатской массы, приписывая успехи конкисты скорее не её руководителям, а её прямым исполнителям. В восприятии индейского мира Берналь Диас был в равной степени далек и от его хулителей, и от его идеализаторов.
Наконец, среди свидетельств более позднего периода завоевания по своим чисто литературным достоинствам выделяется эпическая поэма Араукана участника умиротворения Чили Алонсо Эрсильи и Суньиги (1533-1594). Это было первое собственно художественное произведение XVI века о завоевании Нового Света. Представитель родовитой знати, Эрсилья писал большую часть своей поэмы, выдержанной в античной эпической традиции, на самой войне, в тех местах, где она происходила, и обращал свое строго хронологическое повествование (отсюда его родство с летописью) к королю Филиппу II, которому оно и посвящено. Дневниковая и автобиографическая природа поэмы не помешала ей стать своеобразным гимном имперскому величию Испании, и в то же время индейцы, оказавшие в Чили наиболее ожесточенное сопротивление завоевателям, предстали у Эрсильи не столько варварами и дикарями, сколько жертвами и героями защитниками своей земли и своей свободы. Издавна ведущийся спор о том, кто же истинный герой Арауканы испанцы или индейцы? во многом способствовал тому, что позднее эта поэма за её симпатии к туземцам была признана первым произведением уже не колониальной, а чилийской национальной литературы.
Из вышеприведенного и достаточно беглого анализа письменных памятников рассматриваемого периода видно, что одним из главных вопросов во многом определивших судьбу Нового Света и разделивших колонизаторов на два лагеря, было отношение белых к индейцам и к их культуре. Справедливости ради, следует признать, что испанская корона с самого начала признавала в индейцах свободных людей, а у многих завоевателей хватало объективности должным образом оценивать высокий уровень разрушаемых ими американских цивилизаций. Тем не менее, учитывая изначально корыстные цели конкисты и основной состав её участников, движимых прежде всего стремлением к личному обогащению, открываемые земли и их жители сразу же стали жертвами беззастенчивого грабежа и жестокой эксплуатации. В этом процессе однако вскоре проявились определенные различия между теми, кто появился в Америке со шпагой, и теми, кто осенял покоряемых индейцев католическим крестом. Конечно, абсолютизировать противостояние между главарями конкистадоров и священнослужителями, представлявшими церковь, не следует, ибо и среди тех, и среди других было достаточно людей и с обскурантистско-расистским, и с гуманистическим мироощущением. Вспомним, что Европа ХVI века уже жила идеями эпохи Возрождения, и многие участники заморских экспедиций, особенно, их наиболее образованная часть духовенство уже были так или иначе заражены ими.
Крупнейшей фигурой испанского и общеевропейского гуманизма, духовное влияние которой не ограничивается колониальной эпохой, а во многом сохраняет свое значение и в наши дни, когда речь идет о равном праве всех народов на суверенитет и достойное существование, был доминиканский монах, а позднее епископ, фрай (брат)Бартоломé де лас Касас (1474-1566). Основную часть жизни он прожил в Новом Свете, был участником и свидетелем боевых действий в Карибской и Центральной Америке, стал за свою пастырскую деятельность епископом и пользовался покровительством королевской семьи, отстаивая перед ней естественные права индейцев, подвергавшихся произволу и жестокостям колонизаторов. По его рекомендациям, в частности, был принят ряд весьма передовых для своего времени законов в защиту местного населения, которые, однако, постоянно нарушались. За полвека правоохранительной и творческой деятельности Лас Касаса им было создано более 80 различного рода трудов историографического, богословского, философско-юридического и эпистолярного характера, из которых наиболее известными стали: Кратчайшее сообщение о разрушении Индий и монументальная История Индий. Первое из названных сочинений стало страстным публицистическим обвинением не только против алчных и жестоких конкистадоров, но по существу против самой Испании, которой, как позднее предсказывал в своем завещании Лас Касас, за её грехи может угрожать божья кара в виде собственной гибели. Эти пророчества, как известно, отчасти сбылись, когда рухнула испанская колониальная империя, и страна вступила в длительную полосу упадка. В глазах потомков зверства завоевателей, с особым пафосом описанные Лас Касасом в Кратчайшем сообщении..., положили начало так называемой Черной легенде о неприглядной роли Испании в Новом Свете, в отличие от Розовой легенды, изображавшей белых пришельцев чуть ли не благодетелями и спасителями диких индейцев от их темноты и безбожия.
Главный труд Лас Касаса История Индий, во многом сохраняя полемичность и гуманистическую направленность Кратчайшего сообщения..., считается в то же время едва ли не самым серьезным, полным и достоверным источником сведений о раннем периоде колонизации. В нем, в отличие от других хронистов своего времени, Лас Касас сказал правду о конкисте как об экономическом предприятии, показав завоевателей не как бескорыстных крестоносцев, а как рыцарей наживы, жаждавших лишь обогащения. В историю зарождавшейся латиноамериканской культуры вошел публичный диспут епископа-гуманиста с главным идеологом имперской антииндейской партии, придворным историком и богословом Хинесом де Сепульведой (1490-1573), который считал индейцев гомункулами, человекоподобными животными, самим Богом предназначенными служить испанцам. Лас Касас, напротив, облагораживал и героизировал туземцев, наделяя их чертами природных христиан, естественных людей Золотого века и даже сравнивая их с античными персонажами. Полемику он заключил фразой, обобщившей всю его деятельность: Индейцы наши братья.... Уже перед самой смертью в своих трактатах он писал о необходимости ухода испанцев с завоеванных земель, восстановления их независимости и власти прежних индейских правителей и вождей. Неудивительно, что уже после смерти Лас Касаса некоторые его сочинения были официально осуждены и запрещены инквизицией. Зато для последующих поколений он стал первым борцом за равноправие индейцев и белых, что особенно ярко проявилось в годы войны за независимость, когда Боливар намеревался назвать именем Лас Касаса будущую столицу единого государства на землях Америки.
ХVII век во многих отношениях может считаться временем расцвета колониальной культуры, в недрах которой уже вызревали посеянные Лас Касасом семена будущего духовного и политического освобождения. Из Санто-Доминго и бассейна Карибского моря первых очагов колонизации, где начиналась полемика об индейцах, культурная жизнь постепенно перемещается на континент, в два созданных вице-королевства Новую Испанию со столицей в г. Мехико и Перу со столицей в г. Лиме. К тому времени это были, даже по масштабам Европы, довольно крупные города с богатой архитектурой, своими университетами, типографиями и даже зачатками прессы, не говоря уже о широкой сети религиозных учреждений и храмов, призванных обеспечивать распространение католической религии. Вся культурная жизнь была теснейшим образом связана с церковью: зарождавшаяся местная литература, музыка, театр, архитектура, резьба по дереву и т.п. носили религиозный или полурелигиозный характер и в то же время в своих выразительных средствах не могли не подвергаться заметному влиянию местной природной и человеческой среды процесс, который особенно усилился к концу колониального периода и в ходе войны за независимость.
Роль церкви в культурной жизни колониального общества была противоречивой, но на фоне жестокостей и разрушительной деятельности конкистадоров, в конечном счете, носила охранительный и даже созидательный характер. С одной стороны, действовала инквизиция, направленная на борьбу с ересью и на искоренение местных верований, что тормозило проникновение передовых идей в Америку и вело к утрате богатого творческого наследия индейцев. Так, например, епископ Юкатана Диего де Ланда (1524-1579) прославился тем, что сжег на публичном аутодафе ценнейшую библиотеку рукописей майя. С другой стороны, были и такие иерархи церкви, как Лас Касас и немалое число его последователей, носителей ренессансного мироощущения, которые активно выступали в защиту индейцев. Они изучали культуру ацтеков, инков и майя, занимались переводами их письменных памятников, составляли грамматики и словари местных языков, и фактически именно они способствовали хоть какому-то сохранению того, что впоследствии вошло важной составной частью в латиноамериканскую культуру. Прекрасными образцами испано-индейского религиозного синтеза, помимо литературы, о которой речь пойдет ниже, могут служить, например, многие скульптурные изображения Христа с явными индейскими чертами; каменные кресты с элементами ацтекской символики; колониальная архитектура храмов с широким использованием орнамента, воспроизводящего местную фауну и флору и т.п. Любопытно, что церковь, поощряя евангелизаторскую деятельность духовенства, установила правило, согласно которому священники могли получить приход только при условии владения местным языком.
Большую роль в колониальном обществе играла миссионерская деятельность монашеских орденов. Её проводили, прежде всего францисканцы, доминиканцы и иезуиты, действуя обычно вне больших городов и способствуя продвижению католической религии и бытовой культуры в самые отдаленные уголки континента. Новообращенные индейцы, поселявшиеся вокруг миссий, строго соблюдали религиозные обряды, изучали испанский и португальский языки, овладевали под руководством монахов различными ремеслами. Их труд использовался для обработки земли, ухода за стадами, прокладки сети оросительных каналов и запруд, заготовки древесины для строительства и т.п. В результате было налажено производство многих сельскохозяйственных продуктов и изделий, необходимых для развития колониальной экономики в целом.
Значение миссий как инструмента колонизации не ограничивалось духовной и экономической деятельностью. Они были силой, содействовавшей территориальному и административному укреплению империи. Особенно организованными, а иногда, с точки зрения короны, и слишком инициативными в этом отношении, были иезуиты. Их усилиями на стыке нынешних Парагвая, Уругвая и Аргентины было образовано целое миссионерское теократическое государство. Оно состояло из 30 однотипных индейских поселений (редукций), насчитывавших к середине ХVII века около 100 тыс. человек. Под умелым и достаточно гуманным руководством иезуитов это государство, опираясь на общинно-родовые традиции индейцев-гуарани, достигло относительного процветания и просуществовало около 150 лет.
Как это ни парадоксально, оно было уничтожено объединенной испано-португальской армией, после того, как иезуиты совместно с индейцами поднялись на вооруженную борьбу против Испании и Португалии, решивших разделить между собой их территорию. В результате поражения в четырехлетней войне, декретом испанского короля Карла III иезуиты в 1767 году были изгнаны из Испании и всех ее заморских территорий, на долгое время оказавшись в оппозиции к всесильной королевской власти. Очень показательно, и это аргумент в пользу наиболее дальновидной части церкви, что многие, находившиеся в изгнании иезуиты, оказались врагами колониализма и связали себя в последствии с борьбой за независимость.
Одним из ярких примеров иезуитского диссидентства может служить жизнь и судьба португальского философа-утописта, политического деятеля и писателя Антониу Виэйры (1608-1697), ставшего, подобно испанцу Лас Касасу, духовным провозвестником независимости Бразилии. Он был привезен в Америку ребенком, блестяще закончил иезуитский колледж в г. Баия, изучил индейские языки и стал блестящим проповедником, заслужив доверие короля Жоана IV. Разоблачая злоупотребления плантаторов, Виэйра выступал за создание более либеральной коммерческой экономики, и ему удалось убедить монарха полностью передать индейцев под власть иезуитского ордена. Массовое освобождение индейцев от фактического рабства, вызванное деятельностью Виэйры, послужило причиной ярости предпринимательской оппозиции, которой даже удалось поднять восстание и временно изгнать иезуитов из районов евангелизации. Однако, по свидетельству Виэйры, с тех пор судьба бразильских индейцев стала единственным вопросом, который его занимает и будет занимать впредь всю его жизнь. По его данным, приводимым в письме королю, только на северо-западе Бразилии в провинции Мараньян за сорок лет было уничтожено 2 миллиона индейцев и никто не понес за это наказания. В защиту эксплуатируемых и обездоленных Виэйра шел дальше Лас Касаса, заступаясь не только за индейцев, но и за негров-рабов, ставших к тому времени важным этническим элементом страны, равно как и за белых бедняков, которые в поисках лучшей доли массами покидали метрополию и отправлялись за океан. Так же, как и Лас Касас, бразильский иезуит грозил своим соотечественникам-плантаторам Божьей карой и осуждал сам институт рабовладения. Говорят, писал он, что от рабства зависит сохранение и развитие здешнего государства, а я отвечу, что это ересь даже и в политическом смысле, ибо то, что опирается на несправедливость, не может быть прочным и постоянным. При этом угнетенного негра-раба Виэйра сравнивал с распятым Христом. В конце концов деятельность и взгляды священника-гуманиста привели его к опале, он был арестован инквизицией, два года провел в заточении и лишен права проповедовать и выступать в печати. Добившись позднее отмены сурового приговора, он с 1681 года до конца жизни провел в родном городе Баия, работал над многотомным собранием своих проповедей, каждая из которых, как оказалось впоследствии, была небольшим литературным шедевром и, по выражению одного из современных поэтов, заслужила ему титул императора португальского языка. Без преувеличения можно утверждать, что в ХVII веке в пределах португалоязычного мира не было другой фигуры, которая с такой полнотой воплотила бы в своей деятельности все основные проблемы исторического и культурного процесса того времени.
В Испанской Америке двумя вершинами колониальной культуры, так же озаренными первыми лучами грядущей независимости, были: представитель испано-индейской знати Инка Гарсиласо де ла Вега (1539-1616) и служительница церкви сор (сестра) Хуана Инес де ла Крус (1648-1695).
Сын испанского конкистадора-аристократа и инкской принцессы (такие браки между представителями высших слоев белых и индейцев не возбранялись) Инка Гарсиласо стал самым ярким примером плодотворного слияния в Новом Свете двух рас и двух культур. Первые 20 лет жизни он провел в Перу, тесно общаясь с высокопоставленными местными родственниками из окружения матери, но после развода родителей уехал в Испанию, где лишь с наступлением старости посвятил себя литературному труду. Хронологически его творчество завершает эволюцию колониального летописного жанра, но, в равной степени уходя корнями в испанскую и индейскую семейную традицию автора, становится в то же время провозвестником грядущего этно-культурного синтеза. Говорят, что Гарсиласо спас от забвения инкское духовное наследие. И это действительно так, если учесть, что его предки по материнской линии не имели письменности, а все, что мы знаем об их величественной империи, сохранилось на основе устного предания, впечатлений и записей отдельных конкистадоров и монахов, ставших свидетелями её разрушения. Поэтому Инку Гарсиласо без преувеличения можно считать первым и весьма авторитетным историографом Андских стран преемником цивилизации инков и вице-королевства Перу. Его главные произведения Подлинные комментарии и Всеобщая история Перу вышли в свет как две части единого повествования, одна в 1609, а вторая уже посмертно, в 1617 году. В них автор, обладавший несомненным литературным даром, живо и выразительно, с заметным влиянием своих проиндейских симпатий, сначала подробно описывает древнюю культуру своих предков-индейцев, а затем, теперь уже с гордостью за испанцев, их покорение конкистадорами и последующую междоусобную борьбу между ними. В равной степени чувствуя себя и испанцем, и индейцем, он стремится с одинаковым уважением оценивать и своих отцовских, и своих материнских предков. Не удивительно, что позднее, и с той, и с другой стороны против Гарсиласо выдвигались обвинения в пристрастности и искажении исторической правды, хотя по своим взглядам он не был сторонником ни черной, ни розовой легенды о завоевании Нового Света. Его тщательно документированные труды можно считать подлинной энциклопедией доколониальной и колониальной жизни народов Андского нагорья. В них описывается окружающий их природный мир, их драматическая история, нравы и обычаи, мифология, особенности языка, а так же даются яркие портреты наиболее известных деятелей, воплотивших встречу двух миров. Существование самого Инки Гарсиласо де ла Вега как одного из наиболее неординарных персонажей этой встречи наглядно опровергает теории колониальных и нынешних расистов, выступавших за чистоту крови и считавших индейцев неполноценным и отсталым народом.
Если Инка Гарсиласо был метисом и представлял уже смешанную, индо-испанскую культуру, то сестра Хуана Инес де ла Крус была креолкой, т.е. чистокровной испанкой, но родившейся в Америке. Среди испанцев Нового Света, духовно подготовивших независимость, трудно найти фигуру, с которой связано столько легенд и кажущихся невероятными фактов. Посвятив себя поэзии и науке, Хуана Инес де ла Крус еще при жизни, будучи совсем молодой, широко прославилась по обе стороны Атлантики. Современники называли её Фениксом Америки, Десятой музой, Мексиканским Фениксом и т.п., ибо ум и таланты этой женщины ни в тогдашней Испании, ни в ее колониях не имели себе равных. В колониальной Мексике её роль напоминала роль Ломоносова в России. Вот наиболее красноречивые факты её биографии: в возрасте 3-х лет она выучилась читать; в 6 лет овладела письмом; в 8 уже говорила и писала по латыни и получила свою первую литературную премию; в 14 лет она блестяще выдержала публичный экзамен, где её по всем отраслям тогдашнего знания проверяли 40 лучших умов вице-королевства; в это же время она становится первой дамой при дворе вице-короля Новой Испании, поражая всех своим поэтическим талантом, образованностью и красотой. А в 19 лет неожиданно... ушла в монастырь, дабы, по ее словам, отрешиться от самой маленькой обязанности, могущей помешать моему служению наукам и безмолвной беседе с любимыми книгами. Её келья, в которой сестра Хуана помимо поэзии занималась философией, историей, физикой, математикой, литературой, риторикой и провела 26 лет вплоть до своей кончины, превратилась в подлинный храм знаний и место паломничества для многочисленных посетителем из обеих Испании. В ней была собрана огромная для того времени библиотека, насчитывавшая около 4 тыс. томов. Ученая монахиня состояла в переписке с виднейшими деятелями науки и культуры как метрополии, так и колоний и снискала у них высочайший духовный авторитет. В конце жизни, однако, не без влияния клерикальных кругов, она разочаровалась в могуществе научного знания, продала библиотеку и целиком посвятила себя благотворительности и молитвам. Умерла сестра Хуана, ухаживая за больными и заразившись сама, во время эпидемии чумы, вспыхнувшей в столице Мексики в 1695 году.
Творческое наследие Хуаны Инес де ла Крус сравнительно невелико: один том поэзии и три тома театральных произведений и прозы. Однако, значение этой выдающейся поэтессы и ученой-монахини трудно переоценить. Задолго до обретения независимости она стала провозвестницей т.н. мексиканизма, т.е. зарождавшегося национального духа Мексики. Владея местными наречиями, прекрасно зная нравы и обычаи страны, она способствовала обогащению книжного испанского языка за счет разговорной речи простого народа, открыла путь широкому проникновению демократических элементов в будущую мексиканскую культуру. С другими гуманистами колониального периода ее роднят симпатии к обездоленным, выступления в защиту не только индейцев, но и негров-рабов, чему она посвятила немало вдохновенных строк. В масштабах Америки, а, может быть, и всего тогдашнего западного мира, она стала первой и единственной женщиной, получившей столь высокое признание и открыто отстоявшей свое право на творчество и человеческое достоинство.
Последний, ХVIII век, в культуре колониальной Америки, по сравнению с периодом конкисты и временем расцвета вице-королевств Новая Испания и Перу, не может похвастаться самобытными именами масштаба Лас Касаса, Инки Гарсиласо или Хуаны Инес де ла Крус. В области литературы и искусства он характеризовался определенным застоем и послушным следованием испанским образцам, что, в частности, выражалось в повсеместном распространении господствовавшего тогда в Испании и Европе художественного стиля барокко, позднее постепенно сменившегося неоклассицизмом. Эстетика барокко с усложненной и подчиненной единому ансамблю орнаментацией, ярко проявила себя в роскошной колониальной архитектуре, пышном убранстве католических храмов, детализированной живописи и вычурной поэзии, чему, кстати, отдала определенную дань и сестра Хуана. Тем не менее, на барокко продолжала оказывать заметное влияние окружающая американская действительность и своеобразный менталитет местных жителей, обогащая этот стиль неизвестными Европе художественными элементами. Так, в Новой Испании барокко в архитектуре, доведенное до крайности, до вакханалии декора, порождает т.н. креольское ультрабарокко или стиль чурригереско, воспринятый в определенной степени даже Европой.
Если в искусстве и художественной литературе, нередко по чисто цензурным причинам, почти не наблюдалось ничего нового, то в области общественной мысли к концу века Просвещения и началу войны за Независимость в Северной Америке, несмотря на усилия испанской короны сохранить свою власть, быстро набирал силу сепаратизм. Его главной идейной силой стали креолы, которых иногда сравнивают с третьим сословием во Франции. Проще всего креола можно определить как этнического испанца, родившегося в Америке, хотя позднее это сословие получило пополнение за счет людей смешанной крови, которые за деньги стали приобретать у властей креольский статус. Креолы занимали в колониальном обществе серединное положение: были второстепенными чиновниками в административном аппарате, составляли основную массу среднего офицерства и клира, представляли свободные профессии врачей, законодателей, инженеров и т.п. Пользуясь современной терминологией, можно сказать, что они составляли тогдашний интеллектуальный слой или интеллигенцию. И именно как таковые были призваны стать не только основными вдохновителями освободительной борьбы, но и единственным коллективным субъектом культурного процесса.
Действительно, в отличие от презиравших их пиренейцев, родившихся в Испании и молившихся на неё; в отличие от порабощенных ими индейцев или завезенных из Африки негров-рабов, на начальном этапе становления новой цивилизации, преимущественно они и могли быть носителями зарождавшегося самосознания будущих латиноамериканских наций. Правда, на территориях наследницах развитых культур инков, майя и ацтеков, сознательное стремление креолов к освобождению от ига метрополии тесно переплеталось со стихийными выступлениями наиболее угнетенных слоев, претендовавших на свое собственное этническое самоопределение. Особенно это характерно для Перу, где в XVIII веке наблюдается всплеск своего рода инкского национализма. Так, в 40-х годах один из местных касиков провозгласил себя наследником Инки Атауальпы и возглавил восстание, продолжавшееся свыше 10 лет; в 1780-1782 гг. вице-королевство потрясло восстание под руководством одного из потомков инкской династии, назвавшего себя Верховным Инкой под именем Тупака Амару II. С 60-х гг. аналогичные выступления произошли на Юкатане, в Новой Испании, Гватемале и других районах. Но, пожалуй, наиболее характерным с полиэтнической точки зрения было восстание 1781 года в Новой Гранаде под руководством креолов, когда совместно с ними выступили негры, мулаты и индейцы, символизируя будущее сотрудничество всех рас в годы войны за независимость.
Как бы ни рассматривать участие индейских и афроамериканских масс в борьбе против колониального владычества, креольской элите, тем не менее, принадлежит основная роль в идейной подготовке и последующем руководстве развернувшимся освободительном процессом. В последней четверти ХVIII века на всей территории колониальных империй Испании и Португалии в креольской среде множатся полулегальные и нелегальные салоны и общества, где с антииспанских позиций ведутся горячие дискуссии о характере и судьбах народов Американского континента. Эти споры питались, в частности, и развернувшейся в то время в Европе с участием изгнанников-креолов полемикой о Новом Свете. Её главной темой стала неполноценность или полноценность (?) американского населения по сравнению с европейцами. Как молодой континент Америка представлялась тогдашним евроцентристам, в целом, менее приспособленной к жизни, более слабой, чем Европа; креолы, индейцы и афроамериканцы этносами пока незрелыми для освоения плодов цивилизации, хотя и имеющими право на развитие. С другой стороны, было немало и таких европейских мыслителей, которые, опираясь на труды Лас Касаса, Инки Гарсиласо или Хуаны Инес де ла Крус, подчеркивали, если не превосходство Латинской Америки в вопросах культуры, то, по меньшей мере, культурное равноправие ибероамериканцев и европейцев. Показательно, что среди защитников самобытности и самоценности Америки немалую роль играли писатели-иезуиты, хорошо знавшие все богатства и возможности Нового Света и его населения. Большую роль в духовной реабилитации Южной Америки как континента будущего, а латиноамериканцев как трудолюбивых и талантливых хозяев своей земли сыграл великий немецкийестествоиспытатель Александр фон Гумбольдт (1769-1859). На рубеже двух веков он совершил длительную научную экспедицию по Центральной и Южной Америке, дал первое систематическое описание географии, флоры и фауны этого региона, его естественных богатств; ликвидировал много белых пятен на его карте, а также познакомил европейцев с наиболее существенными моментами латиноамериканской истории, в частности, с наследием её выдающихся гуманистов ХVI-ХVII веков. С восхищением высказываясь об их деятельности и идеях, он с симпатией относился к назревавшему в те годы национально-освободительному движению и был дружен с его будущим лидером Боливаром.
Креольская духовная элита кануна независимости, выступая против изживавшего себя колониального господства и объединенная идеологией антииспанизма, в то же время во многом ориентировалась на европейское Просвещение, руссоизм и кое-где начинала усваивать элементы утопического социализма. Наиболее известной фигурой, идейно подготовившей вооруженную борьбу и на начальном этапе принявшей в ней непосредственной участие, был венесуэлец Франсиско Миранда (1750-1816). Находясь на военной службе в качестве адъютанта генерал-губернатора Кубы, он вступил в связь с местными патриотами-сепаратистами и преследуемый властями, бежал в 1783 г. в США, от которых пытался заручиться поддержкой антииспанского освободительного движения. С этой же целью позднее он посетил Россию, Великобританию, а также революционную Францию, где в 1792 году стал генералом и принял участие в военных действиях против прусских и австрийских интервентов. В 1801 году он обратился к народам Колумбова континента и, в частности, к индейцам, с революционной прокламацией, призывавшей сбросить испанское иго. Все последующие годы Миранда с переменным успехом был организатором и участником вооруженных выступлений в Венесуэле, а после провозглашения её независимости стал главнокомандующим с диктаторскими полномочиями. Его жизнь однако закончилась трагически: после поражения в одной из решающих операций против колонизаторов он был предан друзьями, захвачен в плен, отправлен в Испанию, где и умер в тюремном застенке.
Из других видных креолов, провозвестников, а позднее и участников войны за независимость, заслуживают упоминания: колумбиец Антонио Нариньо (1765-1823) первый переводчик и издатель на испанском языке Декларации прав человека и гражданина (1794); венесуэлец Симон Родригес (1771-1854) философ и педагог, идейный наставник и друг Боливара, один из ранних пропагандистов руссоизма и утопического социализма в Латинской Америке; аргентинец Мариано Морено (1778-1811) историк, издатель и первый переводчик Общественного договора Руссо, позднее один из руководителей первого правительства независимой Аргентины Патриотической Хунты (1810); наконец, эквадорец Франсиско Хавьер Санта-Крус и Эспехо (1747-1795) просветитель, публицист и врач, издатель первой национальной газеты, который, хотя и не был креолом, а вышел из индейско-мулатских низов, однако, занимает в истории латиноамериканской культуры видное место, не только как борец против колониальных порядков и религиозного фанатизма, но и как выдающийся ученый, заложивший основы светской материалистической науки.
Что касается Бразилии, то здесь самыми заметными мятежными фигурами кануна Независимости были также креолы: казненный португальцами руководитель неудавшегося заговора инконфидентов (1789) прапорщикЖоакин Жозе да Силва Шавьер (1748-1792) по прозвищу Тирадентис, провозглашенный впоследствии национальным героем; и участник этого же заговора крупный поэт и общественный деятель Томас Антониу Гонзага (1744-1810).
Оценивая как решающую роль креолов в идейной подготовке и организации освободительной борьбы, нельзя не учитывать и такого важного обстоятельства, как преимущественно креольский состав низового колониального клира. Выше уже говорилось о заметной роли иезуитов в пробуждении национального самосознания американских народов. Оппозиционность иезуитов испанской короне особенно усилилась после изгнания ордена из Америки в 1767 году. Иезуитские изгнанники в европейских странах и США стали для внешнего мира важным источником знаний о находившихся за железным занавесом испанских и португальских колониях. К началу XIX века идеи сепаратизма начали проникать и в среду колониального духовенства, определенная часть которого не только нравственно поддерживала освободительное движение, но и выступила против испанцев с оружием в руках. В качестве ярких примеров религиозного бунтарства можно привести трагическую судьбу таких служителей культа, как национальные герои Мексики и руководители борьбы за ее независимость Мигель Идальго (1753-1811) и Хосе Мария Морелос (1765-1815) или как священник-поэтМариано Мельгар (1791-1815), которого считают основоположником национальной поэзии Перу. Все они были захвачены на поле боя и казнены испанцами как демократы и революционеры.
ЧАСТЬ II. БОРЬБА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ В КОНЦЕ ХVIII - НАЧАЛЕ XIX ВВ.Тема 1. Кризис колониальной системы в Латинской АмерикеРеформы Бурбонов в Испанской Америке и маркиза Помбала в Бразилии во второй половине ХVIII в. Рост торговли и товарного производства в колониях.
Социально-экономические последствия реформ. Обострение социальных противоречий в испанских и португальских колониях.
 
Итак, со второй половины XVIII в., когда испанские и португальские колонизаторы провели реформы по либерализации торговли, колонии Латинской Америки переживали колоссальное расширение торговли и товарного производства. В этом, несомненно, большую роль сыграли и реформы, и колониальная администрация, и компании испанских купцов-монополистов, которым поручалась задача вовлечения местных отраслей хозяйства в товарооборот. Однако же именно с последней трети XVIII в. колонисты как никогда громко заявляют о своем недовольстве купцами-монополистами и колониальными властями, будто бы не заботившимися о процветании торговли и производства. В чем же дело?
Многочисленные жалобы в адрес властей метрополий показывают, что достигнутые колониями масштабы товарного производства в пореформенную эпоху быстро переросли возможности той торговой системы, которую метрополии пытались защищать монополиями, квотами, запретами и т.д. Тем более явственно несовместимость того и другого вырисовывалась в перспективе, которую прекрасно себе представляли креольские предприниматели. Так, в 1798 г. аргентинские асендадо в меморандуме испанской короне прямо заявляли, что лаплатские земли, самые плодородные в мире, могут давать огромные урожаи зерновых и способны в случае необходимости прокормить не только Испанию, но и большую часть Европы.
Колониальные производственные отношения становились и вовсе удушающе тесными для товарного производства Ибероамерики в результате участившихся с конца XVIII в. войн между европейскими державами. В 1779 г. Испания ввязалась в войну с Англией, в 1792 г. с Францией, в 1797 г. снова с Англией и т.д. Всякий раз войны сокращали торговые отношения Испанской Америки с Европой, а это при уровне товарности ее хозяйства всякий раз приводило к катастрофическим нарушениям экономической жизни колоний. Так, если в мирном 1777 г. сумма таможенных сборов в порту Буэнос-Айрес достигла 1.247.134 песо, то в военном 1779 г. она упала до 195.450 песо. Если в предвоенном 1796 г. Ла-Плата экспортировала товаров на сумму 5.470.000 песо, то за военный 1797 г. 335.000 песо.
В этой связи требования свободы торговли с нейтральными и дружественными государствами со стороны креольских предпринимателей выдвигались все чаще и настойчивее, а запреты вызывали все менее скрываемое раздражение. Например, при обсуждении в консуладо Буэнос-Айреса требования к властям о разрешении такой торговли асендадо Ф.А. Эскалада прямо утверждал, что выгоды, приносимые торговлей с иностранцами, таковы, что только нерадивое правительство может пренебрегать ими. На запрет торговли с нейтралами в 1799 г. консуладо Буэнос-Айреса ответило специальным меморандумом, в котором указывалось на то, что купцы-монополисты подняли крик против торговли с иностранцами, ибо защищают свои узкокорыстные интересы. Они, заявлялось в меморандуме, ищут легкого обогащения за счет разорения Америки: если колония нуждается в товарах на сумму в 30 млн., то они хотят привезти их на 1 млн., а продать за 30.
Точно так же повели себя землевладельцы Венесуэлы, используя для оказания давления на власти собственные организации. В 1797 г. они просили разрешить торговлю с нейтралами, ссылаясь на падение экспорта в Испанию до 600 тыс. песо по сравнению с 3 млн. в обычные годы. Когда же последовавшее разрешение было отменено в 1799 г., консуладо Каракаса отослало в Мадрид энергичное представление, в котором невозможность прекращения указанной торговли объяснялась тем, что эта мера обрекала земледельцев на разорение. Поскольку одного лишь какао Венесуэла способна вывозить 100 тыс. фанег в год, то Испания, подчеркивалось в представлении, должна либо сама потреблять венесуэльский экспорт, либо позволить стране торговать с иностранцами.
Так постепенно от жалоб по поводу отдельных налогов, квот, запретов и ограничений, от просьб разрешить торговлю с теми или иными нейтральными государствами на время очередной войны креольская верхушка Нового Света на рубеже XVIII-XIX вв. вплотную подошла к выдвижению требования о свободе торговли вообще. А поскольку эта свобода являлась краеугольным камнем политэкономической доктрины либерализма, то идеи французских, испанских и иных физиократов, а также Адама Смита получили в тот период весьма заметное распространение в креольской среде. Любопытно, что главный труд Смита Богатство народов в 1794 г. увидел свет увидел свет и на испанском языке.
Нет поэтому ничего удивительного в том, что требование свободы торговли вообще, зачастую с прямыми ссылками на либеральных экономистов, буквально пронизывают документы креольских предпринимательских организаций. Принцип, разделяемый всеми государственными деятелями и политиками, писал в меморандуме консуладо Веракруса от 1808 г. его секретарь Кирос, состоит в том, что свобода это душа торговли и что без нее ни одна держава... не будет процветать и никогда земледелие Америки не достигнет того уровня развития, на который способно ее плодородие. Есть истины настолько очевидные, вторил ему аргентинец Мариано Морено в знаменитом Представлении асендадо 1809 г., что попытка доказывать их является оскорблением для разума. К их числу относится утверждение, что страна должна свободно ввозить товары, которые она не производит и которыми не располагает, и экспортировать свои собственные продукты, имеющиеся в изобилии и пропадающие без толку из-за отсутствия сбыта. И, обращаясь к вице-королю Рио-де-ла-Платы Сиснеросу, он заключал: Если Ваше Превосходительство желает сотворить нам добро, то путь к этому весьма прост: здравый смысл и знаменитый Адам Смит, который... без сомнения, является апостолом политической экономии, подсказывают, что в мерах, нацеленных на всеобщее благо, правительства должны ограничиваться лишь одним устранением препятствий.
Какая же сила стояла за настойчивыми требованиями свободы торговли для американских колоний?
В историографии, как правило, подчеркивается решающая роль давления со стороны мирового рынка, т.е. Англии, Франции и других передовых держав, обогнавших в развитии иберийские государства и рвавшихся теперь к ресурсам Ибероамерики. И действительно, проникновение на континент передовых держав привело в конце XVIII начале XIX в. к значительному изменению его международных экономических отношений. Это, в частности, хорошо просматривается на примере Кубы, которая, невзирая на принадлежность Испании, в период с 1783 по 1826 г. переориентировала свою экономику на США (в 1826 г. США ввозили на Кубу товаров на сумму 6.132.432 песо, между тем как Испания только 1.992.689; вывоз с Кубы в США составлял 7.658.759, а в Испанию всего 2.858.793 песо). Схожая тенденция проявляла себя и в португальской Бразилии, куда к 1821 г. Англия уже ввозила товаров на сумму 2,3 млн. ф. ст., другие страны Европы на 1 млн. и США на 350 тыс., т.е. в общей сложности на 3,65 млн. ф. ст., между тем как ввоз в Бразилию из собственно Португалии, да и то в сумме с ввозом из Рио-де-ла-Платы, Индии и Китая, достигал всего лишь 800 тыс. ф. ст. Скотоводы Ла-Платы на рубеже XVIIIXIX вв. из каждых 10 говяжьих шкур 7 сбывали контрабандным путем англичанам. Можно привести и многие другие цифры, которые подтвердят общепринятое мнение о том, что для новых господствующих на мировом рынке держав, в первую очередь Англии, португальский и испанский колониализм в Америке стал к концу XVIII в. ненужной, лишней посреднической инстанцией на пути к природным и людским ресурсам Ибероамерики.
Однако на этот процесс не только можно, но и должно взглянуть с его другого полюса, со стороны самой Ибероамерики. Все рассмотренные факты позволяют заключить, что глубинная причина войны за независимость состояла не в самих по себе торговых ограничениях, которые в более или менее жестких формах существовали в течение 300 лет колониализма. Эта причина коренилась в бурном росте товарного производства в колониях, особенно ускоренном реформами второй половины XVIII в. К рубежу XVIIIXIX вв. это товарное производство переросло рамки колониальных производственных отношений, а это означает, что навстречу давлению внешнему, со стороны передовых держав и контролируемого ими мирового рынка, нарастало и внутреннее давление, находившее числовое выражение в тех же цифрах, что и давление внешнее. Иными словами, Латинская Америка была не просто объектом соперничества между Англией и Францией, Испанией и Португалией, но также и субъектом процесса перестройки международных экономических отношений. Именно двойное давление извне и изнутри образовывало молот и наковальню, которые совместно и сокрушили иберийский колониализм.
Возвращаясь к постановке проблемы Пьером Шоню о нормальных хронологических сроках для политической независимости Латинской Америки либо в конце XVII в., когда монополия Испании значительно ослабла, либо же после гражданской войны 1861-1865 гг. в США, когда в Америке возник свой полюс господства, и о внутренней незрелости Ибероамерики для независимости в первой четверти XIX в., подчеркнем, что упомянутое давление изнутри колоний говорит, скорее, о достаточной внутренней зрелости той силы, которая его порождала. Она не была зрелой в конце XVII в., как не созрел еще и процесс перемен в экономических отношениях на международном уровне. Эта сила оказалась вполне зрелой ко времени событий в метрополиях, вызванных европейскими революциями и войнами. И она не могла дожидаться, пока США дорастут до полюса господства, коль скоро с промышленным переворотом с конца XVIII в. мировым полюсом становилась Англия. Если же американское направление обещало больше выгод, то эта сила, идя ему навстречу, преодолевала рогатки иберийского колониализма, как на Кубе, даже задолго до того, как США могли осмелиться мечтать о превращении в американский полюс господства.
Но что же это за сила? Какова ее социальная природа? И какой характер носила затеянная ею война за независимость?
Тема 2.Революции в испанских и португальских колониях как составная часть всеамериканского освободительного движения.
Промышленный переворот в Англии, начало складывания новой системы мирового хозяйства и перспективы для интеграции в нее латиноамериканских экономик.
Сущность эпохи перехода от мануфактурной к промышленной стадии развития капитализма. Свобода торговли и предпринимательства как краеугольный принцип либерализма и капитализма свободной конкуренции. Особенности воплощения данного принципа в колониях Нового Света.
Европейское и латиноамериканское Просвещение о "естественном праве" и о путях достижения "богатства народов". Влияние Войны за независимость в Северной Америке и Французской революции 1789 года на Латинскую Америку.
 
В предыдущей главе мы выяснили, каким образом бурный рост товарного производства во второй половине XVIII в. подвел страны Латинской Америки к необходимости разрушения колониального режима и включения в новую систему международного разделения труда, которая начинала складываться вокруг Англии на основесвободы торговли и предпринимательства.
Но чтобы понять цели и задачи войны за независимость, этого мало. Ведь и раньше историки клали в основу ее объяснения противоречие между развитием товарного производства в колониях и сдерживавшим это развитие колониальным режимом. Однако их подход к Латинской Америке строился на привычных европейских мерках, а именно: торговля и промышленность = капитализм, крупное землевладение = феодализм. В итоге лишь возникал необъяснимый парадокс, ибо подняли там знамя либерализма и возглавили буржуазное освободительное движение как раз феодалы, включая Симона Боливара крупного венесуэльского латифундиста и плантатора-рабовладельца.
И здесь мы вынужденно вторгаемся в сферу методологии, с помощью которой разрабатывалось понятие буржуазная революция. В.И. Ленин учил, что прежде, чем браться за решение частных вопросов, надо решить общие. С этим вполне можно было бы согласиться, поскольку поистине вечным, общечеловеческим, ни от какой идеологии не зависящим является закон познания, требующий адекватного соотнесения общего и частного.
Однако немаловажно и то, как получено общее и что считать частным. Ведь вряд ли правомерно, давая определение человеку вообще, указать на конкретного Петра, каким бы хорошим он ни был. Иначе кто же тогда Павел? А кто такая Анна? Иными словами, подлинно научное определение человеку вообще формулируется на основе предварительного познания множества конкретных людей и выявления тех общих черт, которые неизменно повторяются в каждом из них независимо от комплекции, цвета кожи, пола, возраста и т.п. Точно так же, прежде чем вводить в науку понятие буржуазная революция, следовало бы изучить всю совокупность этих революций в мире, выявить общие, неизменно повторяющиеся в каждой из них черты и уже затем судить, что же представляет собой буржуазная революция вообще.
Но кто из классиков изучал буржуазные революции, скажем, в Латинской Америке, в том числе войну за независимость? Карл Маркс? Единственная его статья о Боливаре Боливар-и-Понте (в то время как действительная фамилия Освободителя была Боливар-и-Паласиос) от самого названия до последней строки демонстрирует лишь абсолютное невежество Маркса относительно и самой войны за независимость, и роли в ней Симона Боливара.
Не удивительно поэтому, что понятие буржуазная революция сформулировано совершенно ненаучным способом. Уже в тезисе о том, что ее основной задачей... является уничтожение феодального строя или его остатков, расчистка путей для развития буржуазного государства (а именно: решение аграрного вопроса... уничтожение феодальной монархии, установление буржуазной республики, демократизация общественного строя) даже в тех случаях, когда непосредственной причиной буржуазной революции является иноземное угнетение или стремление объединить страну, отчетливо просматривается европоцентризм. А если принять во внимание еще и то, как наиболее значительный успех такой революции увязан с ситуациями, когда трудящиеся низы деревни и города... захватывали в свои руки инициативу (а указаны три конкретные ситуации: французская революция и две первые в России), то как раз и получится, что буржуазная революция вообще это французская революция, притом даже не 1789, а 1793 г. в якобинской фазе. А от нее через генеральные репетиции переброшен мостик прямо к Октябрю 17-го.
Подобно тому, как определение человека вообще, выстроенное на конкретном Петре, тут же отсекает от понятия человек и Павла, и тем более Анну, офранцуженное понятие буржуазная революция не оставляет места специфике неевропейских стран. Если французская революция в якобинской фазе превращена в классическую, в некое мерило всех других буржуазных революций, то эти последние становятся либо недобуржуазными, либо недореволюциями.
Такая постановка проблемы давно отвергнута самими французскими историками. В частности, ревизионист Франсуа Фюре блестяще показал, что нормальной буржуазная революция во Франции была до 1793 г., т.е. до якобинцев. Тот же отрезок, который связан с правлением якобинцев, доказывал он, можно считать аномалией, отклонением от нормального развития буржуазной революции и вообще чем угодно, только не буржуазной революцией. Конечно, крупные перемены в российском обществе и в науке, итоги дискуссии о французской революции во время ее 200-летнего юбилея, все это тоже благоприятствует переосмыслению прежних теоретических канонов.
Тем не менее в умах историков пока еще господствует якобинское определение, которое неизбежно порождает народническое представление о буржуазной революции как о революции, в которой все вершат народные массы, а почву для развития капитализма расчищает крестьянская аграрная реформа. Вот почему пересмотр прежней интерпретации войны за независимость невозможен без внесения корректив и в якобинскую схему.
В качестве отправной точки возьмем у К. Маркса определение социального и политического характера революции. Каждая революция, пишет он, разрушает старое общество, и постольку она социальна. Каждая революция низвергает старую власть, и постольку она имеет политический характер... Революция вообщениспровержение существующей власти и разрушение старых отношений есть политический акт. Имея перед глазами Марксову формулу революции как политического акта, образующего единство ниспровержениясуществующей власти и разрушения старых отношений, попробуем примерить ее к конкретным свершениям войны за независимость Латинской Америки.
Выше уже говорилось, что колониальный режим, одинаковый во владениях как Испании и Португалии, так и Франции, Голландии или Англии, представлял собой особый экономический базис общества, охраняемый соответствующей надстройкой. Поэтому одним лишь разрушением колониального режима и созданием независимых государств революции в Новом Свете трансформировали как базис, так и надстройку. Но тогда нуждается в уточнении положенный в основу типологии социальных революций формационный принцип. Чтобы он стал пригодным и для Нового Света, родовое понятие буржуазная революция должно охватить в пространстве действительно всю формацию. Значит, из него надо исключить специфические признаки центра формации и оставить лишь те, что роднят его с колониальной периферией. (Подобно тому, как устранением сугубо мужских черт объединяются в понятии человек мужчина и женщина).
Однако реальной истории известны не одни только формации и переходы между ними, но также и разныестадии, фазы одной и той же формации. Если, скажем, взять одну только капиталистическую формацию, то в ней отчетливо видны стадии капитализма первоначального накопления и мануфактурного, свободной конкуренции, государственно-монополистического, транснационального (и к чему приводят попытки объявить очередной его этап последним, мы уже знаем).
Каждая стадия отличается особой системой производственных отношений, включая и сферу международных экономических отношений (внутри самого центра, между ним и периферией и т.д.), и каждая подобная система выстраивалась не как попало, а по проектам определенной политэкономической доктрины меркантилизма,либерализма, кейнсианства, современного неолиберализма. Своей спецификой в каждой фазе обладает и политическая надстройка, различные формы которой, например, в Латинской Америке последовательно воплощались в колониальном, либеральном, национал-реформистском, а ныне неолиберальном государствах. Поэтому переход от одной стадии к другой есть в то же время разрушение старого общества и низвержение старой власти, т.е. политическая революция (разумеется, если не сводить ее к уличной пальбе и штурму Бастилии или Зимнего).
Уловить эти тончайшие переходы сам по себе формационный подход с его слишком топорными дихотомиями (феодальная собственность буржуазная собственность, феодальная монархия буржуазная республика и т.п.) уже не в состоянии. Тут нужен более тонкий, чувствительный к внутриформационным стадиям научный инструментарий. Поэтому, чтобы родовое понятие буржуазная революция оказалось способным охватить всю буржуазную формацию и во времени от зарождения до еще грядущих фаз капитализма, из него тем более следует убрать всякое упоминание о специфике Франции конца XVIII в.
В итоге рабочий вариант определения мог бы принять приблизительно такой вид: буржуазной является та революция, которая расчищает путь для развития буржуазного строя (капитализма). То есть без перечисления завалов на этом пути, характер которых в реальной истории зависел от конкретных пространства и времени. Тогда и американские освободительные войны займут подобающее им место в системе координат буржуазных революций, даже если бы они ограничились разрушением только колониализма и созданием независимых государств, не желая решать антифеодальные и другие европейские задачи.
В свете сказанного появляется возможность не только усилить тезис М.С. Альперовича и его коллег о буржуазной природе войны за независимость Латинской Америки, но и уточнить ее место среди буржуазных революций. Но для этого к переселенческим колониям Нового Света надо подходить не как к продолжению двух разных Европ капиталистической на Севере и феодальной на Юге, а видимо, в целом как к составной части единого, хотя и разнополюсного мирового хозяйства. Общим для всей системы, по крайней мере по обе стороны Атлантики, был начавшийся переход от мануфактурной стадии и соответствующих ей учения и практики меркантилизма (в том числе торговых монополий и иных ограничений в колониях) на стадию свободной конкуренции с присущей ей свободой торговли и предпринимательства как центральным постулатом политэкономической доктрины либерализма, сформулированной к последней четверти XVIII в. в трудах физиократов и Адама Смита.
Особенное же заключалось в том, что на одном полюсе начала складываться группа наций, у которых завершался или пока лишь набирал силу промышленный переворот, предъявляя все больший спрос на сырье и продовольствие, между тем как добывающие отрасли и сельское хозяйство в силу ограниченности национальных ресурсов все заметнее отставали и обрекались на второстепенную роль. В полной мере таким полюсом на рубеже XVIII-XIX вв. уже становилась Англия фабрика мира и владычица морей, хотя окончательное его оформление относится к середине XIX в.
Противоположный полюс (или один из них) составляли колонии Нового Света. Важное, но, как правило, оставляемое без внимания их отличие от колоний в Азии и Африке состояло в том, что они с самого начала, с XVI в., создавались в качестве аграрно-сырьевой базы промышленной Европы за счет вывоза европейского капитала. Поэтому здесь не имеют смысла попытки отыскивать в фабрикантах или владельцах мануфактур, по аналогии с Европой, цвет местного предпринимательства либо ростки нарождающегося капитализма. Все это в Латинской Америке представляли совсем другие фигуры, а именно: шоколадные маркизы Венесуэлы и Кито, сахарократия Гаити, Ямайки, Бразилии, Кубы, владельцы плантаций индиго и кошенили в Мексике, Гватемале и Сальвадоре, прочие плантаторы-рабовладельцы, эстансьеро-скотоводы венесуэльских льяносов или аргентинской пампы, другие латифундисты экспортных отраслей вместе с горнорудными и торговыми магнатами, которые и сами нередко являлись латифундистами (т.е. те, кто, по аналогии с той же Европой, воспринимаются как феодалы).
Мануфактура же с ремеслом играли подсобную роль, заполняли те ниши общественного спроса, которые не привлекали европейскую промышленность, изготавливая достаточно грубые ткани, примитивную одежду и обувь не для высших и средних, а для низших слоев общества. Свобода торговли и предпринимательства являлась основой основ доктрины либерализма и капитализма свободной конкуренции. Но второсортной мануфактуре и тем более ремеслу Латинской Америки она несла разорение и гибель именно от свободной конкуренции со стороны европейских фабричных изделий. Потому спасение ее владельцы могли найти лишь в сохранении торговых монополий, протекционизма и прочих элементов меркантилизма.
Напротив того, для гигантского производственного потенциала, накопленного предпринимателями экспортных отраслей, не то что внутренние рынки колоний, но даже рынки метрополий стали к концу XVIII в. удушающе тесными. И, как было показано в первой главе, даже пребывая еще в колониальных оковах, этот потенциал через не-, полу- и вполне легальную торговлю с иностранцами рвался навстречу формирующемуся новому мировому рынку с такой непреодолимой силой, что в начале XIX в. испанская Куба главным торговым партнером имела США, португальская Бразилия или испанская Рио-де-ла-Плата Англию и т.д. А для дальнейшего роста этому потенциалу тем более был жизненно необходим свободный выход на практически неограниченный мировой рынок, суливший растущий сбыт сырья и продовольствия, доступ к международному кредиту, дешевым и качественным фабрично-заводским изделиям, новым образцам техники и предпринимательского опыта.
Более того, европейская конкуренция не могла угрожать экспортным отраслям Америки хотя бы по причине отсутствия в Европе тропического земледелия и серьезных запасов ископаемых. В производстве же исконно европейских пшеницы, мяса, шерсти, кож на стороне феодалов Нового Света имелись столь существенные преимущества в виде изобилия, дешевизны и девственного плодородия здешних земель, что от конкуренции с ними приходилось спасаться как раз европейцам, в частности самым что ни на есть буржуазным английским лендлордам и фермерам с помощью протекционистских хлебных законов 1815-1846 гг.
Вот почему идеи либерализма (в том числе Просвещения), очертившие контуры возводившегося нового мирового порядка, именно в лице предпринимателей экспортных отраслей Латинской Америки, как и их собратьев с Юга США, нашли самых горячих поклонников, решительных борцов за такую полную свободу торговли и предпринимательства, которая была несовместима не только с иберийскими, но и любыми другими колониальными ограничениями.
Крайне любопытно, что англичане, не сразу уловившие это стремление Нового Света быть не объектом, а субъектом нового порядка, дорого за это поплатились не только в Северной, но и в Южной Америке. Это случилось на Ла-Плате в 1806-1807 гг., где англичане, ошибочно истолковав тяготение местных колонистов к английскому рынку как простое желание сменить метрополию, пытались помочь им двумя военными интервенциями. И дважды были наголову разбиты местными жителями без какой бы то ни было помощи колониальных властей.
Сантьяго де Линье (1758-1810) французский моряк, находившийся на службе у испанской короны. В этом качестве он и прибыл в Буэнос-Айрес, где стал организатором побед креольского ополчения над английскими интервентами в 1806-1807 гг. За военные заслуги по требованию широких слоев лаплатского общества он был назначен вице-королем Рио-де-ла-Платы. В период же Майской революции 1810 г. был обвинен революционной хунтой в сотрудничестве с контрреволюцией и приговорен к расстрелу.
Таким образом, преследуя цель интеграции в мировую экономику на принципе свободы торговли и предпринимательства ради дальнейшего развития капитализма на континенте, война за независимость Латинской Америки имела своей задачей разрушение колониального экономического базиса (торговых и иных монополий, запретов, ограничений, регламентаций и т.п.), а также ниспровержение охраняющей его политической надстройки (завоевание политической независимости).
Однако это лишь одна сторона проблемы так сказать, внешнеэкономическая. Другая, внутренняя, состоит в том, что включение в определенную систему мировой экономики требует такого же определенного минимума социально-экономических и политических условий внутри каждой интегрируемой страны. Это особенно хорошо видно сегодня, когда вступление в мировое сообщество, выстроенное на неолиберальном фундаменте, заранее оговаривается осуществлением соответствующих реформ по рецептам Международного валютного фонда, а непокорные страны подталкиваются в правильном направлении не только экономическими санкциями, но и военными средствами (Ливия, Ирак, Иран, Югославия, Афганистан и др.).
Точно так же система, которая начала формироваться с последней трети XVIII в. вокруг Англии на основе рецептов либерализма и в которую так стремилась Латинская Америка, предполагала проведение целого комплекса преобразований в русле основных либеральных постулатов. Каких же именно?
Старшее поколение историков тоже говорило о внутренних буржуазных задачах в войне за независимость, но пыталось их выявить с помощью непригодных для Нового Света европейских стереотипов, в том числе ленинской дихотомии американского (через крестьянские хозяйства к фермерству) и прусского (медленного обуржуазивания феодальных латифундий) путей развития капитализма в сельском хозяйстве. Но, во-первых, возведение этой дихотомии в абсолютно значимый критерий для всех этапов капитализма не освобождает от ошибочных представлений даже в отношении родины американского пути. Ведь это потом, в последней трети XIX начале XX в., США продемонстрируют преимущества своего фермерства, когда и капитализм-то станет уже другим. В первой же трети XIX в. положение в Северной Америке виделось совершенно иначе, и потому Маркс как раз и противопоставлял там капиталистическое производство в рабовладельческом плантационном хозяйстве преимущественно натуральному производству фермеров: Здесь основная масса занимающихся земледелием колонистов... не является капиталистическим классом, и их производство не являетсякапиталистическим производством. Это крестьяне, которые в большей или меньшей степени работают сами и которые стремятся главным образом к тому, чтобы обеспечить свое собственное содержание... Поэтому их главный продукт не становится товаром и не предназначен для торговли. Во-вторых, что еще важнее, дихотомия прусский американский не оставляет места опыту сгона крестьян с земли и огораживания поместий в Англии. При таком усеченном инструменте познания противопоставление американского пути прусскому превращает раздел помещичьих латифундий на крестьянские парцеллы в главный признак буржуазности аграрных преобразований, тогда как у самого Маркса именно Англия в этом отношении самая революционная страна в мире. Не удивительно поэтому, что попытки выводить буржуазность войны за независимость, по аналогии с европейским средневековьем, из противостояния хозяйств закрепощенных крестьян латифундиям феодалов-крепостников оборачивались неудачей.
По этой причине нуждаются в переосмыслении сферы общественных отношений Ибероамерики, требовавшие радикальной буржуазной трансформации на принципах либерализма, прежде всего те, которые сложились вокруг трех главных факторов производства земли, труда и капитала.
Как было сказано выше, в поземельных отношениях помехой развитию капитализма выступало вовсе не засилье феодального латифундизма, а наоборот, недостаточное распространение института частной собственности на землю. Поскольку частная собственность в системе либеральных ценностей играла первостепенную роль, то буржуазность преобразований надо искать прежде всего в устранении помех ее дальнейшему развитию. В этом смысле, пожалуй, наибольшее препятствие составляло неотчуждаемоецерковное и монастырское землевладение.
Первые католические священники появились в Новом Свете в качестве бескорыстных миссионеров, которые пешком, часто в одиночку исшагали континент, неся местным народам послание Христа. И они немало сделали, чтобы оградить индейцев от алчности конкистадоров и белых колонистов. Со временем, однако, дарения, пожалования, завещания, покупка вовлекли церковников в активное накопление движимого и недвижимого имущества, которое в первую очередь имело целью подкрепить все более широкую миссионерскую и благотворительную деятельность церкви и монашеских орденов солидной материальной базой. Поглощение светской собственности церковниками серьезно беспокоило испанскую корону, но в еще большей мере латиноамериканских либералов. Виднейший в XIX в. оппонент церковной собственности мексиканец Х.М.Л. Мора писал, что, поскольку земельные ресурсы общества не беспредельны, накопление их одним членом общества не оставляет ничего другим. Но частный собственник не в состоянии скупить все ресурсы, а кроме того, он смертен. Потому, какой бы огромной ни была накопленная им в течение жизни собственность, она все равно после смерти хозяина делится между наследниками. Иное дело корпоративный институт, каковым является церковь. Коль она бессмертна, а ее владения неотчуждаемы, она-то и может накапливать ресурсы вплоть до поглощения их полностью или столь значительной части, что это ввергнет общество в нищету. С другой стороны, только прямая личная заинтересованность способна сделать продуктивными поместья и капиталы, но ее-то и не может быть ни в какой корпорации. А раз церковная собственность, заключал Мора, ведет к запустению земельных владений, а общество не может спокойно взирать на разорение крупных состояний, то власть должна принудить корпорации к отчуждению их собственности. Иными словами, принцип неотчуждаемости владений, бессмертие церкви, размах ее ипотечных операций и темпы поглощения ею недвижимости должников вели к изъятию из рыночного фонда и к амортизации, омертвлению в руках церковников весьма значительной части земельных ресурсов, что подрывало частную собственность на землю в Латинской Америке.
Индейское общинное землевладение составляло вторую крупную преграду развитию частной собственности и капитализма. Ацтекская кальпулли, майяская цукуль, кечуанская айлью и другие разновидности общины к началу конкисты уже имели тысячелетнюю историю. Хотя у одних народов она была еще преимущественно родовой, а у других территориальной, во всех общинах обрабатываемая земля распределялась на семейные наделы по числу едоков, периодически подлежала переделу и не могла отчуждаться членами общины. В связи с резким сокращением коренного населения испанская корона пересмотрела политику в отношении индейцев в целом и общины в частности, в которой видела теперь основу воспроизводства аборигенов. Новыми законами 1540-х гг. за общиной закреплялись территория селения с семейными наделами фундо легаль размером в 70, а с 1687 г. 100 га, а также общинное пастбище эхидо общей площадью в 1 кв. лигу. Эти земли были взяты под защиту короля и назывались ресгуардо. Всем другим этносам запрещалось не только покушаться на индейские земли, но даже располагать свои хозяйства у границ индейских общин ближе, чем на 1.000 вар (835 метров). Аналогичными владениями наделялись индейские редукции, т.е. селения тех племен, которые не доросли до азиатской формы общины, но строили ее искусственно под опекой монашеских орденов. Множество законов запрещало белым, метисам, неграм и мулатам проживать в индейских общинах.
Особая общинная форма землевладения (ресгуардо), а потому общинная взаимопомощь и круговая порука, особые налог (подушная подать) и трудовая повинность индейцев (мита или коатекиль), особое законодательство, в соответствии с которым индейцы не были равны ни креолам, ни метисам, а рассматривались как несовершеннолетние, особые суды и судьи для индейцев (протекторы индейцев), все это превращало индейцев в замкнутое сословие и обрекало на неудачу попытки экспроприации индейцев-общинников.
Конечно, разграбление индейских земель в колониальный период справедливо отмечается всеми учеными. Однако этот процесс шел отнюдь не прямолинейно, наталкиваясь на целый ряд противодействующих факторов. Самым существенным из них являлось ожесточенное сопротивление экспроприации со стороны самих общинников, то и дело выливавшееся в вооруженные восстания. Исходившая от восстаний угроза дестабилизации, а также заинтересованность короны в подушной подати, отработках индейцев и т.д. вынуждали королевскую власть периодически подтверждать законы о защите индейцев и общины. Кроме того, указы давали законное основание для выступления католической церкви и монашеских орденов в защиту индейцев от уравнительного натиска креольской верхушки. Так что, несмотря на грабежи колониальной эпохи, разрушение общинного землевладения шло черепашьими темпами.
Отсюда и то, что нападки предтеч войны за независимость на индейцев и общину наблюдались в Испанской Америке повсеместно. Для развития нашего земледелия, доказывал новогранадец Педро Фермин де Варгас, было бы необходимо испанизировать наших индейцев. Их лень, глупость и безразличие к обычным человеческим начинаниям заставляют думать, что они происходят от выродившейся расы, все более ухудшающейся со временем. По многочисленным опытам мы знаем, что улучшение пород у животных достигается скрещиванием, и даже можем утверждать, что такое же наблюдение получено и в отношении упомянутых людей, ибо половинные расы, получаемые от смешения индейцев с белыми, оказываются приемлемыми... Было бы желательно ликвидировать индейцев как особую расу, побуждая их вступать в браки с белыми, объявив их свободными от подати и других только им присущих повинностей и передав им земли в частную собственность. Стремление завладеть их парцеллами побудило бы тогда многих белых и метисов вступать в браки с индианками... вследствие чего за короткое время не осталось бы необработанных участков, между тем как сегодня большая часть принадлежащей индейцам земли остается заброшенной. Точно так же в передаче общинных наделов индейцам в частную собственность и разрешении другим этносам свободно селиться и покупать землю в индейских селениях видел решение проблемы мексиканский предтеча Абад-и-Кейпо. Словом, устами этих и многих других идеологов наступавший капитализм приговаривал индейскую общину и общинное землевладение к смерти.
Таким образом, наряду с запретами, монополиями и регламентациями в отношении торговли и производства Ибероамерики, грядущей буржуазной революции предстояло устранить помехи укреплению буржуазной частной собственности в виде индейского общинного землевладения, а также церковных и монастырских земель. В сумме с отменой майоратов это упраздняло принцип неотчуждаемости владений в целом и превращало землю в товар.
В сфере трудовых отношений назревавшая революция, конечно, не могла обойти стороной гигантские массивыневозделанных королевских земель как самое крупное препятствие формированию нормального рынка рабочей силы. Решение этой проблемы, состоявшее в наступлении частной собственности на общенародную собственность, т.е. в максимально возможной приватизации свободных земель и лишении средств пропитания миллионов нелегальных землепользователей, именно в силу своей масштабности носило стратегический, долгосрочный характер и не могло быть исчерпано сравнительно непродолжительной войной за независимость. Это, впрочем, не помешает ее идеологам осуществлять такую приватизацию и целые государственные программы по привлечению массовой европейской иммиграции, как в США, ради скорейшего завоевания и заполнения населением пустынь Ибероамерики.
Второе направление реформирования трудовых отношений состояло в максимальном сокращении индейских общинных земель. Креольские предприниматели были готовы обойтись без подушной подати и трудовой повинности индейцев, но лишь при том условии, если общинное землевладение и юридическое неравенство индейцев, т.е. чрезмерная защищенность индейского сословия деспотическими законами, перестанут обеспечивать их относительную независимость от рынка рабочей силы. Весь колониальный период латифундисты вели неустанное наступление на общинные земли, чтобы образующийся земельный голод толкал разоренных общинников в ряды пролетариата, а от властей требовали уравнения индейцев в правах с креолами и метисами. Однако в этом покушении на общину, а также редукции предприниматели сталкивались с интересами короны, которая не только периодически подтверждала неотчуждаемость индейских земель, но и нередко вынуждала вернуть уже захваченные. К примеру, в 1786 г. кабильдо венесуэльского города Баринас отняло у монахов-доминиканцев индейскую редукцию Сан-Хасинто, а король не только вернул селение ордену, но и лишил кабильдо Баринаса и заодно Сан-Кристобаля права предоставлять земельные пожалования. Так что обезземеливание индейцев находилось еще далеко от необходимой капитализму кондиции. А если учесть, что индейцы, в большинстве своем общинники, в начале XIX в. составляли около 60% населения Мексики, до 70% Гватемалы, до 85% Верхнего Перу и т.д., то можно заключить, что разрушение общины и общинного землевладения оставалось одним из важнейших условий для появления нормального рынка наемного труда.
Наконец, острые противоречия разделяли креольских предпринимателей и королевские власти в вопросе обобщем ужесточении трудовой дисциплины. Стремясь удешевить рабочую силу, предприниматели Ибероамерики неустанно изобретали различные уловки. В частности, наиболее одиозную форму наймадолговой пеонаж изобрели хозяева ибероамериканских централизованных мануфактур (обрахе). Как и положено было по закону, в присутствии судьи патрон заключал с индейцем индивидуальный контракт, который содержал статьи о сроках и продолжительности работы, размере заработка и т.п. В дальнейшем коррумпированность судей давала патрону возможность ставить наемного работника в положение, мало чем разнившееся с содержанием каторжника. Вплоть до конца XVI в., несмотря на протесты церкви и королевские указы, рабочие содержались за закрытыми воротами обрахе, как в заключении. В XVII в. из окрестных индейских деревень для ученичества похищались дети, которые затем подкупленными судьями признавались сиротами и проводили на предприятии весь остаток жизни. И именно мануфактурам принадлежало первенство в изобретении и широком внедрении долговой кабалы для законтрактованных рабочих. Позднее этим опытом воспользовались и латифундисты.
Но эти методы удешевления рабочей силы, как правило, граничили с нарушением законов и вызывали адекватную реакцию властей, в особенности когда речь шла об индейцах. В частности, законами индейцев запрещалось вообще удерживать на предприятиях за долги (1569), преступления против индейцев карались строже тех, что совершались против испанцев (1593), индейцев запрещалось приговаривать к отработкам в пользу частных лиц (1609). В 1624 г. индейцев в обрахе Мексики было предписано заменить другими работниками, даже если это повлечет за собой остановку текстильных фабрик, в 1680 г. в обрахе был запрещен детский труд, а когда монарху стало известно о бесчеловечном отношении к индейцам в обрахе Бальтасар де Сантос в г. Мехико, то он приказал закрыть не только эту мануфактуру, но и столько фабрик, на скольких будут выявлены злоупотребления подобного рода. Нетерпимым для предпринимателей становилось и мелочное регулирование государством взаимоотношений хозяев с индейцами, отрабатывавшими трудовую повинность. Многочисленные королевские указы и распоряжения вице-королей повелевали работодателям, сколько необходимо индейцам платить, в каких бараках их содержать, какое предоставлять им питание, обязательно включая горячее мясо с маисовыми лепешками или вареным маисом, и многое другое.
То же можно сказать и по вопросу о рабстве негров. В предвоенных жалобах предпринимателей властям нет ни слова о необходимости освободить рабов (впрочем, и в документах военного времени, что мы еще увидим, об этом тоже говорилось мало) или хотя бы облегчить их участь. Напротив, жалобы полны требований увеличить импорт и ужесточить эксплуатацию рабов, ограничить деспотизм королевской администрации и мракобесие церковников в их попытках хоть как-то оградить рабов от алчности хозяев, в том числе требование резко сократить число праздничных, а стало быть, нерабочих дней в году.
Напротив, всякое вмешательство властей в отношения между трудом и капиталом встречало со стороны предпринимателей неприятие, протесты, саботаж. Среди множества законов в этой сфере можно упомянуть указ от 1541 г., освободивший рабов от работы по воскресным и праздничным дням, указ 1785 г., запретивший накладывать клеймо на теле раба, и особенно указ 1789 г., который жестко регламентировал условия труда, питания, обеспечения одеждой и медицинским обслуживанием рабов, организацию их быта, досуга, браков, семьи, ввел наказания для хозяев, нарушавших закон. Именно против этого трудового кодекса решительно выступили шоколадные маркизы Венесуэлы, вынудившие колониальную администрацию приостановить его действие и тем спровоцировавшие негритянское восстание 1797 г. в Коро.
Какая же из сторон по вопросу о рабстве и трудовых отношениях в целом руководствовалась феодальными устремлениями?
Как ни велик соблазн указать на предпринимателей, на самом деле по-феодальному поступали королевские власти. И дело не просто в том, что креольские рабовладельцы обращались к опыту буржуазных колоний, но прежде всего в том, что их позиция диктовалась основополагающим принципом буржуазного либерализма. Не в вульгаризированном значении вольнодумства, излишней терпимости и даже вредного попустительства, а в исконном смысле либерализма, который наилучшим образом раскрывает Адам Смит, сравнивая английские колонии с французскими: Во всякой стране, где существует злосчастный институт рабства, должностное лицо, выступающее на защиту раба, в известной мере вмешивается в право частной собственности его хозяина; а в свободной стране, где этот хозяин состоит, может быть, членом колониального законодательного собрания или избирателем этих членов, он решается делать это только с величайшей осторожностью и осмотрительностью. Уважение, которое он вынужден оказывать хозяину, делает для него более трудным выступление на защиту раба. Напротив того, в стране с правительством более или менее неограниченным, где чиновники обычно вмешиваются даже в управление частных лиц своей собственностью и посылают им, может быть, приказ об аресте (lettre de cachet), если они управляют ею не по их вкусу, им гораздо легче оказывать рабу некоторую защиту....
Третьим направлением реформ предстояло создать в Ибероамерике рынок капиталов, т.е. необходимую для функционирования рыночной экономики кредитно-финансовую систему. В этих целях, опять же в полном соответствии с постулатами либерализма, предстояло создать банки и страховые компании, ввести ипотечное кредитование (под залог недвижимости), снять запреты на ввоз иностранного капитала в финансовую и прочие сферы ибероамериканской экономики, ликвидировать ограничения на процентную ставку по кредитам, приняв законы о свободе ростовщичества, и т.д.
Таким образом, в плане внутренних экономических преобразований содержание войны за независимость Латинской Америки ничем не напоминало классическую буржуазную революцию во Франции 1789-1794 гг. Зато оно во многом перекликалось с огораживанием поместий в стране классического капитализма Англии.
Тема 3.Креольская буржуазия: ее генезис, складывание экономических интересов и обострение противоречий с метрополиями.
Предпринимательские организации и представительные органы местной буржуазии. Их роль в подготовке кадров для будущей независимой государственности стран Латинской Америки.
Либерализм и формирование идеологии креольской буржуазии колоний. Субъективное и объективное содержание общественного проекта местной предпринимательской верхушки.
Численность, состав и роль креольского ополчения в обеспечении внешней и внутренней безопасности колоний.
 
Во всякой революции сталкивается множество групп, сект, партий, каждая из которых выдает себя за выразителя чаяний всего народа. Если же какая-то из них оказывается у власти, она тут же приступает к мифотворчеству, убеждая себя и других в том, что и захват власти именно этой, а не иной группой и установление именно такого, а не иного режима и построение именно данного, а не какого-то еще типа общественных отношений суть воля народа и только народа. Конечно, и мифы являются ценным источником для изучения исторической реальности, но помогают они понять эту реальность лишь при том условии, что трезвым, не мифологизированным остается изучающий ее рассудок. К сожалению, так получается не всегда, а реже всего в познании революций.
Правда, в довоенные годы в отечественной историографии возвышалась фигура В.М. Мирошевского, который имел и не стеснялся противопоставлять свою особую точку зрения на войну за независимость мнению латиноамериканских коммунистов, включая самого Х.К. Мариатеги. Конечно, Мирошевский не был и не мог быть свободным от господствовавших теоретических схем, но он не приносил им в жертву саму латиноамериканскую реальность, пытаясь отразить ее объективно, во всей архисложности. В частности, он тоже понимал национально-освободительную войну как войну всей угнетенной нации против иностранных поработителей. Однако испаноамериканское общество, скорее, напоминало ему общество Южно-Африканской Республики. В нем он увидел и отразил столь острые классовые и расовые антагонизмы не только между креолами и остальными цветными, но также между индейцами и неграми, что говорить о национально-освободительной войне не приходилось. И, указав на крайне замедленное, по сравнению с США, складывание единой нации в Испанской Америке, он подчеркнул особое значение при таких условиях благоприятного внешнего фактора, чтобы борьба креолов-сепаратистов имела шанс на победу. С другой стороны, Мирошевский тоже отождествлял латифундизм и обусловленные им порядки в Испанской Америке с феодализмом, но для него была целиком очевидной и основная роль в войне... креольских помещиков и плантаторов, добивавшихся свободной торговли с иностранными державами. Понимая же, как непохоже им увиденное на то, что и в его время считалось буржуазной революцией, он ограничился в оценке войны термином испано-американский сепаратизм.
Его ученики М.С. Альперович, В.И. Ермолаев, С.И. Семенов, Л.Ю. Слезкин и другие, напротив, назвали ее не только освободительной войной, но и буржуазной революцией. Но тогда очевидное для Мирошевского стало невероятным для все той же якобинской схемы и тоже потребовало ревизии по всем ее канонам. В центр революции был помещен народ простые индейцы, негры, мулаты, метисы, креолы. Чтобы объединить все слои и этносы в могучем народном движении за независимость, пришлось, с одной стороны, смягчать классовые и расовые антагонизмы в колониальном обществе, на все лады превозносить те сюжеты войны, где классовая борьба низов как будто совпадала с борьбой буржуазных национал-революционеров, но не замечать тех, в которых массы громили их под самостийными или роялистскими знаменами, и гневно набрасываться на ту же классовую борьбу низов, когда, как в Венесуэле 1810-1815 гг., такой расклад сил оказывался слишком очевидным (в этом, кстати, тоже проступает французский сценарий, в котором роль отщепенцев из народа отводилась крестьянству Вандеи). С другой стороны, класс-гегемон (креольских помещиков и плантаторов, по Мирошевскому) пришлось отодвигать на задворки революции. И если в отдельных случаях концепция все же допускала к руководству народом-революционером выходцев из помещичьей среды, то никак не потому, что они латифундисты и плантаторы-рабовладельцы, а потому, что они служили... делу освобождения своих народов от колониального ига и объективно выражали интересы буржуазного развития (т.е. подобно тому, как буржуа Энгельс или дворянин Ленин служили совсем другому классу и объективно выражали именно его интересы).
Иными словами, если Мирошевский отразил войну, как видят ее глаза, то его ученики втиснули ее в идеологические рамки якобинской схемы. Что эти рамки обусловлены именно идеологией, показывает хотя бы полемика о революции во Франции между марксистами и ревизионистами. Вспомним, с каким отчаянием в ответ на, казалось бы, правомерную попытку буржуазных фальсификаторов дать буржуазное видение буржуазной же революции наши ученые доказывали, что не было и не могло быть чистых буржуазных революций, что они всегда включали разные, иногда параллельные, иногда сливающиеся революционные потоки борьбу крестьянства против сеньериального гнета и против обезземеливания в процессе первоначального накопления, против совмещения старых, феодальных, с новыми, буржуазными, формами эксплуатации, против налогового ограбления абсолютистским государством, продовольственные волнения и другие разнообразные движения плебса и т.д..
Если оценивать этот вывод с точки зрения обоснования идеологического тезиса о том, что именно народные массы являются источником всякой революции, то его категоричность выглядит оправданной. Но какова его научная ценность? Ведь суть проблемы не в том, участвовал или не участвовал народ в революциях, а в том, откуда берется и в чем состоит их буржуазный характер. И если такой характер им придает не буржуазия, а крестьянство и прочие слои плебса, если оказывается, что недопустимо считать буржуазной революцией революцию буржуазии и для буржуазии, то, во-первых, вряд ли этот довод обладает большей убедительностью, чем попытка, скажем, из столкновения десятков миллионов именно крестьян и рабочих, переодетых в серые шинели, выводить империалистический характер мировых войн. А во-вторых, что еще важнее, настраивая исследователей на идеализированный, народнический образ буржуазной революции, в особенности на поиски крестьянской аграрной реформы, такой подход мешает им увидеть и оценить собственно буржуазные свершения в революциях.
Непросто применить и критерии третьего потока мирового революционного процесса (национально-освободительного движения), выработанные на опыте стран Европы, Азии и даже Африки с их более или менее этнически однородными нациями, к национально-освободительному движению в Латинской Америке, где пестрота цветов и оттенков кожи навеяла мексиканцу Васконселосу образное сравнение с космической расой. Если, к примеру, поддаться увлеченности Б.Н. Комиссарова конфликтом между испанцами и индейцами и принять его утверждение, что при колониальном феодализме в Испанской Америке классовый антагонизм совпадал с расовым, поэтому классовая борьба неизбежно приобретала национально-освободительный характер, то война за независимость окажется перевернутой с ног на голову. Так, преимущественно креолы, т.е. американские испанцы, одержавшие под командованием А.Х. Сукре победу в решающей битве у Аякучо, станут колонизаторами, а побежденная роялистская армия, в которой лишь офицеры являлись испанцами, но в которую именно классовая и расовая ненависть к белым угнетателям позвала тысячи рядовых индейцев, напротив, обернется национально-освободительной. Аналогичным образом в полчище конкистадоров превратится Андская армия Сан-Мартина, а громящие ее тылы с юга Чили арауканы в освободителей. И так далее.
Эти и другие нонсенсы возникают, когда латиноамериканскую действительность вместо объективного анализа пытаются втиснуть в рамки теоретических схем, сформулированных на основе совсем другой действительности и нередко с весьма далекими от науки целями. Поэтому в данном параграфе мы оставляем в стороне народнический образ буржуазной революции и обращаемся не к движениям плебса, а к борьбе подлинного инициатора и гегемона войны за независимость креольской предпринимательской верхушки, которая и сама всячески пряталась за спину народа, и была там оставлена учеными в угоду господствовавшей схеме. В следующем параграфе, рассматривая эту освободительную борьбу там и тогда, где и когда она не слилась еще или не слилась вовсе с параллельными потоками народных движений, попытаемся определить, к каким изменениям она вела в Латинской Америке и как эти изменения соотносились с переменами на мировом уровне. Выяснив же таким образом, что являла собой латиноамериканская революция как революция буржуазии и для буржуазии, и выявив буржуазные итоги войны за независимость в целом, только после этого мы займемся вопросом о том, что представляла собой, каким образом и какое именно воздействие на конкретное содержание и характер революций оказала борьба низов.
***
Колонии Нового Света то и дело сотрясались выступлениями обездоленных слоев населения. Негры убегали от хозяев, в глухих местах создавали укрепленные поселения - паленке или киломбо, нападая оттуда на соседние деревни и города или же вместе с рабами окрестных плантаций поднимая восстания, охватывавшие подчас по несколько провинций. Индейцы не оставляли попыток изгнать европейцев, вернуть утраченные территории и независимость. Конкретных врагов повстанцы обычно выявляли по цвету кожи и с обеих сторон проливалось немало крови. В зависимости от исторической памяти восставшего народа на освобожденной территории реставрировались либо африканские и индейские формы родового строя (крупнейшее в Бразилии киломбо Палмарис, Араукания в Чили и т. д.), либо азиатский способ производства с соответствующей индейской государственностью (например, в империи Сантоса Атауальпы в Перу в 1742-1756 гг.).
Но все эти движения, как правило, беспощадно подавлялись креольским ополчением при поддержке колониальных властей и нередко эксплуататоров всех цветов кожи. Подлинно же смертельная угроза колониальной системе исподволь назревала на ином фланге и при самом активном содействии самих колонизаторов.
Чем большие обороты набирал рассмотренный в главе 1 процесс развития товарного производства в колониях, тем быстрее формировался и креп в Новом Свете собственный слой предпринимателей. Конечно, не обязательно поголовно богатые и предприимчивые люди Латинской Америки принадлежали к европейской расе. Александр фон Гумбольдт свидетельствовал, что некоторые индейские семейства Мексики обладали имуществом в 160 и даже 200 тыс. песо, каковым в стране владели очень немногие из белых. Известно также, что во французском Сан-Доминго вольноотпущенным мулатам и неграм принадлежала четверть плантаций и пятая часть рабов.
И тем не менее в силу переселенческой природы колоний подавляющее большинство местных предпринимателей находилось в генетическом родстве с буржуазией европейской. К концу XVI в. в Испанской Америке креолов насчитывалось от 150 до 300 тыс., к середине XVII в. уже 659 тыс., а к 1815 г. от 3,3 до 4,3 млн. человек. К началу XIX в. они составляли большинство населения провинции Буэнос-Айрес (75%), Уругвая (72%), на севере Чили (69%), в департаменте Трухильо в Венесуэле (70%), в южном Перу и т.д. Параллельно приросту численности европейского населения расширялась экономическая активность в колониях.
Однако уже через одно-два поколения этот европейский капитал врастал в местную почву и интересы, забывал о родстве, становясь креольским не только по названию. К началу XIX в. в его руках находились многие торговые дома, примерно половина приисков и рудников, почти все мануфактуры и крупные частные земельные владения. И теперь в его среде все громче раздавалось требование отмены колониальных ограничений, введения свободы торговли и иных принципов либерализма.
К этому же времени едва уловимые различия между американскими европейцами и европейцами из метрополий начали перерастать в отчуждение и неприязнь. На бытовом уровне это проявлялось в употреблении креолами презрительных кличек по отношению к европейцам и в ответных колкостях европейцев, подобных той, что они и детей бы собственных любили больше, если б факт рождения в Америке не делал их креолами. На уровне самосознания у креолов складывалось ощущение принадлежности не к европейской, но к американской общности как особой нации. Когда же, указывая на индейцев, негров и т.п., европейцы изобретали для таких наций оскорбительные ярлыки (вроде нации макак в Бразилии), креолы, помимо прочего, отвечали присвоением истории других этносов. Они, например, до такой степени принимались восхвалять подвиги чилийских арауканов в битвах с конкистадорами в XVI в., будто имели к героизму индейцев самое прямое отношение.
Поскольку колонии Нового Света в течение трех столетий складывались в качестве аграрно-сырьевой базы промышленной Европы, то, как говорилось выше, цвет местного предпринимательства это не фабриканты, как в Англии, а именно шоколадные маркизы Венесуэлы и Кито, сахарократия Гаити, Ямайки, Бразилии, Кубы, владельцы плантаций индиго и кошенили Мексики, Гватемалы, Сальвадора, скотоводы венесуэльских и новогранадских льяносов, аргентинской пампы, Чили и т.п., а также горнорудные и торговые магнаты, которые нередко тоже были латифундистами. И в подавляющем своем большинстве латифундисты были именно креолами.
Именно для креольских предпринимателей не только рынки колоний, но даже рынки метрополий стали тесными, именно для их дальнейшего роста был жизненно необходим свободный выход на мировой рынок. Именно на их стороне в конкуренции с европейцами оказывались преимущества в виде изобилия, дешевизны и девственного плодородия земель Нового Света и именно в их лице идеи либерализма нашли самых горячих поклонников, решительных борцов за такую полную свободу торговли и предпринимательства, которая была несовместима не только с иберийскими, но и любыми другими колониальными ограничениями.
Помимо места в колониальной экономике и экономической мощи, креольская верхушка Ибероамерики отличалась от других слоев колониального общества ясным осознанием своих интересов и целей, а также идеологической оснащенностью. Это объясняется, во-первых, высоким уровнем ее образованности. Если отвлечься от низшего звена духовенства, во все времена вбиравшего в себя лучших представителей из гущи народа, то можно без преувеличения сказать, что на рубеже XVIII-XIX вв. интеллигенция не столько была еще разночинной, сколько представляла собой интеллектуальную элиту самого экономически господствующего класса. Например, изучение социального состава студентов университета Каракаса в Венесуэле за период с 1799 по 1810 г. свидетельствует, что из 196 его слушателей 24% происходило из семей асендадо и еще 4% скотоводов, 17% из торговцев, 18% из военных, 7% из муниципальных чиновников, 8% из чиновников королевской администрации, 1% из духовенства, 0,5% из мелких государственных чиновников, 12,5% неустановленного статуса и только 1% из ремесленников. И это при том, что самые богатые семейства посылали своих чад на учебу в Европу, где Боливар, Ривадавиа, Бельграно, ОХиггинс и многие другие вожди войны за независимость не только получали блестящее образование, но и имели непосредственный доступ к передовым идеям эпохи.
Во-вторых, со второй половины XVIII в. распространению передовых знаний и идей весьма способствовали так называемые Экономические общества друзей страны, созданные сначала в Испании, а с 1781 г. в Маниле, Гаване и Сантьяго-де-Куба, Гватемале, Каракасе и других заморских владениях. Поскольку эти владения, как и сама метрополия, являлись преимущественно сельскохозяйственными странами, то участвовавшие в заседаниях обществ интеллигенция, предприниматели, чиновники, военные усваивали в первую очередь ту часть идеологии Просвещения, которую разработали физиократы, включая видных испанских просветителей Уорда, Ховельяноса, Кампоманеса и др. Впрочем, на этих заседаниях часто выступали и иностранцы, а их труды не только были известны, но и широко дискутировались в обществах. Основное внимание уделялось развитию земледелия, помехи которому виделись в неотчуждаемости майоратов, церковных и прочих владений, малом числе земельных собственников и их отсталом мышлении, в нерадивости, лени и прочих пороках низших классов. Распространению знаний и предпринимательского духа, по мнению членов обществ, должна была содействовать прежде всего предприимчивость высшего класса. Потому труд в поте лица рассматривался как абсолютная ценность, а упразднению подлежало все то, что этому мешало. В частности, превозносимая прежде католицизмом умеренность теперь оказывалась сродни инертности, а проблема нищенства должна была решаться с помощью жесткого разделения нищих на тех, кто действительно нетрудоспособен, и тех, кто может, но не желает трудиться.
Так что креольская верхушка Ибероамерики, несмотря на обилие в ее составе графов, маркизов, виконтов, давно уже не представляла собой паразитических феодальных сеньоров, а активно перенимала протестантскую этику и довольно-таки преуспела в этом. Свидетельством тому служит письмо непревзойденного знатока Испанской Америки рубежа XVIII-XIX вв. Александра фон Гумбольдта берлинскому коллеге, в котором, делясь откровениями об испанцах, т.е. креолах, Новой Гранады, ученый признавал: Мы, европейцы Востока и Севера, имеем особое предубеждение против испанцев. Но я прожил там два года, тесно общаясь со всеми классами... Полагаю, что эта нация, несмотря на деспотизм государства и церкви, шествует гигантскими шагами навстречу своему развитию, к формированию великого характера.
От всех других слоев колониального общества креольская верхушка отличалась высокой степенью организованности, которая позволяла ей оказывать куда более серьезное влияние на внутреннюю жизнь колоний, чем это принято думать. Еще с XVI в. именно креолы обладали органами местного самоуправления кабильдо или аюнтамьенто в Испанской Америке, муниципальными палатами в Бразилии. Формально эти органы являлись всего лишь городской администрацией, первичной судебной инстанцией, органом контроля над ценами и тарифами и т.п. Однако и они, случалось, демонстрировали, кто на подвластной им территории являлся хозяином: чиновники из метрополий или креольское сообщество. Так, например, в 1655 г. в Чили кабильдо Консепсьона сместило с поста губернатора тирана Антонио де Акунью-и-Кабреру.
Но эта организованность и влияние креольских предпринимателей многократно возросли в XVIII в., когда возникли новые формы их организации с новыми функциями и размерами территории под их юрисдикцией. Прежде всего это происходило за счет объединения в союзы предпринимателей ключевых отраслей экономики с целью всемерного содействия развитию отрасли посредством внедрения передовой технологии и опыта, выделения кредитов, выработки проектов решений на правительственном уровне и т.д. Так, с 1740-х гг. горнорудную промышленность вице-королевства Перу контролировала Корпорация горнорудных торговцев, которая для финансирования отрасли в 1747 г. учредила специальную компанию, а в 1752 г. свой собственный банк. Скотоводческой отраслью Мексики еще с XVI в. заправляла Места, а вице-королевства Рио-де-ла-Плата созданная в 1775 г. Генеральная хунта асендадо. Выращивание индиго во всем генерал-капитанстве Гватемала находилось под опекой созданного в 1762 г. Страхового общества производителей индиго. Креольские латифундисты Венесуэлы, являвшиеся и крупнейшими скотоводами, и крупнейшими плантаторами-рабовладельцами, в качестве плантаторов входили в Генеральную хунту земледельцев, а в в качестве скотоводов составляли Генеральную хунту асендадо-скотоводов.
Второй и еще более важной формой организации предпринимательского класса стали новые консуладо. Прежде консуладо имелись только в Мехико и Лиме и выполняли функции купеческой гильдии, разбирая в основном тяжбы между купцами. Но со второй половины XVIII в. консуладо появились также в Маниле (1769), Каракасе и Гватемале (1793), Буэнос-Айресе и Гаване (1794), Картахене, Сантьяго-де-Чиле, Гуадалахаре и Веракрусе (1795). При этом кардинально изменились их состав и функции. Новым консуладо, во-первых, поручалась забота о всемерном содействии развитию как торговли, так и сельского хозяйства по причине теснейшей взаимосвязи между этими двумя первоосновами общественного счастья и процветания. C этой целью в них создавался совет правления, который с помощью целевых кредитов, улучшения сухопутных, морских и речных коммуникаций, разработки проектов необходимых экономике законов, составления подробной экономической статистики и прочих мер всячески развивал предпринимательство в ключевых отраслях. Иными словами, консуладо отныне являлись уже не просто купеческими гильдиями, а прообразом грядущих корпораций развития, своего рода министерствами по делам торговли, земледелия и промышленности в колониях.
Во-вторых, консуладо отныне ведали не отдельной отраслью, как генеральные хунты, а по существу, экономикой страны в целом. Свою юрисдикцию они теперь простирали не на отдельный город с окрестностями, как кабильдо, аюнтамьенто или муниципальные палаты, а сразу на несколько провинций, целое генерал-капитанство и даже вице-королевство. По сути дела, новым консуладо передавалась часть функций, относившаяся прежде к компетенции губернатора, аудьенсии и интенданта. Позволив креольской верхушке приобщиться на рубеже XVIII-XIX вв. к управлению целыми странами и приобрести в этой сфере ценнейший опыт, новые консуладо стали настоящими кузницами кадров государственного масштаба для будущей независимости. Именно из них вышли такие деятели войны за независимость, как аргентинцы Бельграно, Ларреа, Матеу, Кастельи, Виэйтес и Чиклана, венесуэльцы Санс, Паласиос, Лопес Мендес, Товар Понте, Россио, гватемалец Айсинена и другие.
В-третьих, изменение сущности и значения консуладо было итогом и крупных сдвигов в соотношении между группами предпринимателей. Прежде консуладо состояло только из торговцев, поскольку торговая форма капитала, как справедливо писал и Маркс, старше производительной формы капитализма промышленного капитала, который является основной формой капиталистических отношений, господствующих в буржуазном обществе. Но по мере утверждения капитализма производительный капитал подчиняет себе торговый, делая его лишь вытекающей из процесса обращения формой самого промышленного капитала. Видимо, получение латифундистами равного с торговцами представительства в новых консуладо Испанской Америки было обусловлено той же закономерностью развития капитализма. Это и приводило современников к выводу, что новые консуладо были скорее консуладо земледелия, нежели торговли.
Остается добавить, что, как и генеральные хунты, многие консуладо располагали собственными вооруженными формированиями. В частности, консуладо Каракаса добилось разрешения на учреждение 14 кавалерийских и пехотных торговых рот для отлова беглых рабов и охраны плантаций. По меньшей мере финансирование подобных отрядов осуществляли консуладо Лимы и Гаваны.
Наконец, не последнее значение для выдвижения креольской верхушки Ибероамерики на ведущую роль в освободительных революциях имело и то, что экономическая мощь, идеологическая оснащенность и высокая организованность дополнялись еще и военной силой, вполне достаточной для воплощения в жизнь самых смелых замыслов. Дело даже не в отдельных вооруженных отрядах, находившихся на службе у консуладо или генеральных хунт, а в структуре и порядке формирования колониальных вооруженных сил в целом. Как говорилось выше, крупные регулярные соединения из метрополий были не по карману ни одной из держав. Потому немногочисленные гарнизоны регулярных сил были разбросаны по крепостям, имевшим стратегическое значение при отражении внешней угрозы. Охрану же всей территории колоний, покорение новых районов и поддержание внутреннего порядка осуществляло главным образом местное ополчение, многократно превышавшее численностью регулярные гарнизоны. В Чили на 1.976 солдат королевских войск приходилось 15.856 бойцов ополчения, состоявшего из пехотных, кавалерийских и артиллерийских частей. В Перу на две роты королевских солдат общей численностью 238 человек только в Лиме приходилось 2.519 ополченцев, да еще в остальных провинциях было расквартировано по драгунскому полку численностью 720 бойцов каждый. Регулярные силы в Новой Гранаде насчитывали около 3.600 солдат, из которых 1.380 постоянно дислоцировались в Картахене, а остальные в Панаме и Боготе. Между тем ополчение состояло из 8.800 пехотинцев и артиллеристов, а также 1.300 кавалеристов.
Формированием регулярных войск занимались исключительно королевские администрации. Но, несмотря на их желание комплектовать войска уроженцами метрополий, даже на офицерских должностях в регулярных частях оказывались и креолы. Потому не удивительно, что среди 28 военных, арестованных за участие в республиканском восстании 1817 г. в округе Параиба-ду-Норти бразильской провинции Пернамбуку, фигурируют 10 военных регулярных частей в чине от капрала до капитана. Стало быть, и сравнительно небольшие силы регулярных войск не были надежной военной опорой метрополий.
При комплектовании ополчения власти тоже стремились назначать уроженцев метрополий хотя бы на офицерские должности. Но ополчение содержалось на средства креольской верхушки, а за их расходом ревностно следили органы местного самоуправления. Поэтому такая политика властей встречала непреодолимые помехи и потерпела окончательный крах в конце XVIII в. Показателен в этом смысле Полк Королевы, созданный в 1794 г. в округе Сан-Мигель-эль-Гранде провинции Гуанахуато в Новой Испании (Кстати, это один из главных центров подготовки мексиканскими креолами вооруженного восстания 1810 г.). Он содержался на деньги местных землевладельцев, причем 90% необходимой суммы выделили два самые богатые и породнившиеся между собою креольские семейства де ла Каналь и Ландета. Формально командира полка и его заместителя назначал сам монарх, но по существовавшей практике продажи должностей оба поста достались членам семейств де ла Каналь и Ландета. Точно так же командиров всех 12 его рот назначал лично вице-король, однако же по представлению аюнтамьенто. В итоге во главе 8 рот оказались члены тех же двух семейств, а остальных другие видные жители округа.
В ополчении раздельно существовали креольские, индейские, мулатские и негритянские подразделения. Однако создание цветных батальонов вызывало протесты со стороны креолов. И хотя цветные части сохранились, удельный вес их был сравнительно невелик. В Перу, к примеру, в ополчении Лимы состояло 1.133 мулата и 402 негра против 984 белых. Зато на долю остальных провинций приходилось всего 240 ополченцев из мулатов и 60 негров, между тем как в каждой из них имелось по драгунскому полку из 720 бойцов. Кроме того, на время индейского восстания Тупака Амару на средства консуладо Лимы был сформирован еще один полк численностью 1.000 бойцов. Если учесть, что и в цветных батальонах офицерами являлись в основном креолы, то станет ясно, что именно они составляли ударную силу всего ополчения. Потому типичной в войне за независимость была такая картина, в которой сложилось любопытное разделение труда: отцы латифундистских семейств в основном занимались социально-экономическими и политическими преобразованиями, а их сыновья, племянники и внуки, почти сплошь офицеры гарнизонов и ополчения, служили вооруженной десницей революции.
Насколько же боеспособным было колониальное ополчение в Ибероамерике? Конечно, голландцам, французам и англичанам удалось отнять у иберийских колонизаторов ряд территорий. Но это в основном были мелкие и сравнительно малонаселенные островные владения. И захватывались они только при подавляющем перевесе сил (в 1797 г. остров Тринидад с гарнизоном в 600 человек был захвачен английским десантом численностью свыше 6.000 солдат, да еще при поддержке целой эскадры). Там же, где размеры территории и численность населения позволяли вводить в действие ополчение, даже самые крупные интервенции неизменно терпели провалы. Так, например, захваченную голландцами в 1630 г. северную Бразилию к 1654 г. отвоевали практически сами бразильцы. В Новой Гранаде в 1741 г. сокрушительное поражение потерпели англичане при попытке овладеть портом Картахена, потеряв 5.349 человек погибшими и умершими от болезней, да еще 1.710 ранеными, между тем как потери новогранадцев составили 93 убитых и 250 раненых. На Ла-Плате именно ополчение, и прежде всего батальоны патрициев из Буэнос-Айреса, наголову разгромили англичан, дважды пытавшихся в 1806-1807 гг. отнять колонию у Испании весьма крупными силами (в частности, экспедиция генерала Уайтлока насчитывала 12 тыс. солдат, большое количество артиллерии, 20 военных и 90 транспортных судов).
Эти победы, придавшие патриотам Латинской Америки уверенность в своих силах, не случайно рассматриваются как победы общенациональные. Но они же свидетельствуют и о том, что и в военном отношении креолы были подлинными хозяевами своих стран, способными силами колониального ополчения легко свергнуть режим колонизаторов и успешно отражать атаки достаточно крупных экспедиций из метрополий. Видимо, в этом могуществе, а не в слабости креольской верхушки коренилась причина ее увлеченности заговорами, которые десятками и даже сотнями плелись на рубеже XVIII-XIX вв. во всех уголках Ибероамерики.
Таким образом, в качестве объективных задач войны за независимость разрушение колониального режима, включение в новую систему мирового хозяйства, возводившуюся на основе принципа свободы торговли и предпринимательства, и трансформация в соответствии с этим же принципом всей совокупности общественных отношений отвечали в наибольшей мере интересам креольских латифундистов. Это объяснялось самим их положением в колониальном производстве, которое в течение 300 лет развивалось в тесной связи с Европой, к началу XIX в. переросло отведенные ему колонизаторами рамки и для дальнейшего роста нуждалось в свободном выходе на мировой рынок.
Креольская верхушка оказалась достаточно образованной, чтобы уловить едва наметившуюся тенденцию мирового развития, определить место своих стран и просчитать свои выгоды в будущем мировом порядке. Это стало возможным благодаря не поверхностному знакомству с протестантской этикой, а весьма глубокой проработке трудов физиократов и Адама Смита, в том числе в салонах Экономических обществ друзей страны. Поэтому идеи либерализма, очертившие контуры грядущего международного разделения труда, креольская верхушка выбирала не как очередную модную теорию, а восприняла осознанно как руководство к действию.
Все сказанное позволяет заключить, что в лице креольских латифундистов буржуазное освободительное движение находило не отдельных диссидентов, готовых возглавить борьбу народа-революционера, а такого же своего адекватного инициатора и гегемона, каким в Европе выступала, видимо, промышленная буржуазия. Иными словами, надвигавшаяся буржуазная революция была именно революцией латифундистов и для латифундистов. Поскольку же перестройка общественных отношений на принципах свободной конкуренции (свободы торговли и предпринимательства) неизбежно вела к ухудшению положения низов и обострению социальных противоречий, то для такой буржуазной революции идеальной движущей силой являлоськолониальное ополчение, чью ударную силу составляли опять-таки руководимые латифундистами вооруженные отряды. Устраивать из буржуазной революции праздник угнетенных с его баррикадами, непредсказуемыми жакериями, робеспьерами и т.п. креольской верхушке Латинской Америки было абсолютно незачем.
Тема 4.Первый этап освободительных войн в Испанской Америке (1810-1815): особенности и причины поражения. Начальный этап войны в Венесуэле и Новой Гранаде. Майская революция 1810 г. на Ла-Плате.
Национально-освободительная революция 1822 г. в Бразилии.
 
Хотя колониальное ополчение являлось достаточно мощным и надежным орудием в руках креольских латифундистов, война на два фронта против войск из метрополий и против своего народа была и ему не под силу. Потому крайне важное значение для успеха революций имел благоприятный внешний фактор, сложившийся к 1808 г., когда поднятая Францией волна европейских революций и войн докатилась до обеих метрополий Ибероамерики. Наполеоновские войска оккупировали Португалию и почти всю Испанию. Но королевский двор Португалии успел бежать в Рио-де-Жанейро, и Бразилия на полтора десятилетия фактически превратилась в центр всей империи, что отсрочило независимость страны. Испанский же монарх Фердинанд VII был пленен и увезен во Францию, а Испания, вынужденная вести отчаянную борьбу за собственное выживание, по крайней мере до 1815 г. была не в состоянии посылать войска за море. Ее владения в Америке оказались таким образом предоставленными самим себе, и этим не могла не воспользоваться креольская верхушка.
Желая заручиться поддержкой или хотя бы нейтралитетом низших классов, эта верхушка в течение одного-двух десятилетий широко пропагандировала идею креольско-индейско-негритянского братства. В ход то и дело пускался прием, известный как присвоение истории Америки и имевший целью отвергнуть родство креолов, т.е. американских испанцев, с испанцами, выдав их за потомков индейцев. Так, в памфлете, изданном в 1809 г. лаплатским патриотом Монтеагудо в форме диалога между тенью последнего Инки Атауальпы и плененным испанским монархом Фердинандом, устами инкского императора испанцам инкриминируются злодеяния против индейцев. Любопытно, что в их перечень включены запреты на создание мануфактур, торговые монополии и другие ограничения, касавшиеся не индейцев, а креольских предпринимателей. Интересен и финал документа, в котором, склонив Фердинанда горячей речью к признанию права американцев на независимость, Атауальпа отправляется сообщить добрую весть Моктесуме и другим королям Америки. В Письме ибероамериканцам мексиканец Х.П. Вискардо-и-Гусман обосновывал право креолов на обладание Новым Светом именно тем, что он составлял богатейшее наследство наших предков индейцев. В Плане управления для свободной Америки венесуэлец Ф. Миранда отразил это братство чисто индейскими названиями государственных должностей инка, кураки и т.д.
Вряд ли эффект от этого присвоения был высок слишком уж очевидно в нем проглядывали логические неувязки. Скажем, если для индейцев в ход пускалась версия об их родстве с креолами, то для испанцев прямо противоположная. Мы, гласил Мемориал обид новогранадца Камило Торреса, дети, мы потомки тех, кто пролил свою кровь ради обретения этих земель для короны Испании; тех, кто расширил ее границы и придал ей в политическом раскладе Европы такой вес, которого сама по себе она иметь не могла. Завоеванные и ныне покоренные испанскому владычеству аборигены крайне малочисленны или почти отсутствуют вовсе в сравнении с сыновьями европейцев, населяющими сии владения... Так что не будем заблуждаться на сей счет: мы такие же испанцы, как и потомки дона Пелайо, и столь же достойны отличий, привилегий и прерогатив остальной части нации, как и те, что, спустившись с гор, изгоняли мавров и постепенно заселяли полуостров. Разгром конкистадоров в XVI в. арауканами всю войну служил революционерам Чили поводом называть свою страну колыбелью независимости Америки и гордиться этим так, словно не индейцы, а они одержали тогда победу. Сами же арауканы, которых военные донесения то и дело обнаруживали в рядах роялистов, оставались для них варварами и дикарями.
С целью укрепления братства применялась также весьма хитроумная тактика: в воззваниях повсеместно заявлялось, что низложение колониальных властей и учреждение революционных правительств совершались не ради независимости, а для защиты законных прав нашего любимого монарха Фердинанда VII. Многим историкам это внушило мысль, будто революционеры боялись почти уже поверженной Испании. На самом же деле эта тактика была призвана вводить в заблуждение не власти метрополии, а народные массы в колониях. Мексиканский революционер Игнасио Альенде в письме своему соратнику Мигелю Идальго прямо сообщал, что в заговоре решено действовать, тщательно маскируя наши цели, ибо, если движение будет откровенно революционным, его не поддержит основная масса народа, что, поскольку индейцы безразличны к понятию свобода, им надо внушить, будто восстание осуществляется исключительно ради пользы короля Фердинанда.
Таким образом, оккупация Испании французами дала креольской верхушке возможность легко взять власть в свои руки, не боясь прибытия войск из метрополии. Поскольку для спокойствия в массах тоже было сделано, как казалось, все необходимое, то революционеры могли позволить себе полную откровенность в реальных делах по переустройству общества. Поэтому начальный этап войны за независимость Испанской Америки (1810-1815) имеет исключительно важное познавательное значение. Он позволяет понять сущность истинно буржуазной революции как революции буржуазии и для буржуазии без всякой примеси результатов деяний параллельных народных движений. В свою очередь, это могло бы привести к обоснованным сомнениям в универсальности народнического восприятия буржуазной революции, навеянного опытом якобинской Франции.
Однако до сих пор в изучении первого этапа войны в Испанской Америке все делалось как раз наоборот: истинность офранцуженных критериев принималась на веру, мерки якобинской Франции как непогрешимый эталон попросту прикладывались к событиям 1810-1815 гг., на их основе перед руководителями войны за независимость формулировались эталонные задачи, а затем начиналось выяснение, почему же они их не выполнили. Заявлялось, например, будто социально-экономические задачи войны за независимость по своему содержанию... совпадали с задачами буржуазных революций и состояли в борьбе за подлинное социальное равенство, за полную и безусловную отмену рабства, за землю, а их выполнение было немыслимо без обращения к народным массам и превращения войны в социальную, гражданскую. При таком понимании буржуазной революции креольские латифундисты превращались в нечто вроде феодальных оков на руках и ногах революционного народа. Они и добивались-де только установления своей власти и сохранения прежних форм эксплуатации зависимого населения. Они даже в декларативной форме не ставили вопроса о земле и не стремились к радикальному решению социальных проблем, стоявших перед обществом. Они и именем Фердинанда VII прикрывались будто бы из боязни порвать с Испанией, тогда как народ рвался к независимости. Они не понимали необходимости ведения войны по-революционному и не встали во главе народных масс на борьбу за подлинное социальное равенство, за полную и безусловную отмену рабства, за землю.
И все это писалось как раз о той эпохе и о тех странах, в которых социально-экономические преобразования, и в особенности насильственный переворот в отношениях собственности на землю, креольские революционеры вершили не таясь, нагло и цинично, уверенные в полной безнаказанности. Что эти деяния остались вне поля зрения ученых, лишний раз показывает, насколько порочна методология исследования, которая даже в вопросе о земле великое многообразие решений сводит к одному лишь якобинскому варианту крестьянской реформе.
А между тем над приведенной интерпретаций событий 1810-1815 гг. вот уже третье десятилетие, будто Дамоклов меч, висит весьма неудобный вопрос французского историка Пьера Шоню, который, указав на оккупацию Испании войсками Наполеона, резонно вопрошал: кто же и с кем воевал в Испанской Америке? И сам же на него ответил, назвав эти события не войной за независимость, а войной гражданской между креольскими сепаратистами и верноподданническими народными массами.
Но если вспыхивает ожесточенная гражданская война и в ней массы горою встают на защиту статус-кво, то это явно говорит о том, что ее причиной стало не бездействие, а скорее наоборот, слишком буйная деятельность революционеров по изменению этого статус-кво. А если правительственные хунты в самом деле вершили крутые изменения в обществе, то в чем же тогда заключались и что означали осуществляемые реформы?
Чтобы ответить на эти вопросы, попробуем абстрагироваться от мерок якобинской Франции и вместо выяснения того, что креольскими правительствами было не сделано или сделано не так, разберемся в их конкретной преобразующей деятельности, которая отражена и сохранена для истории в бесчисленном множестве законодательных и иных документов.
Креольская революция на Ла-ПлатеРио-де-ла-Плата была выделена из Перу в самостоятельное вице-кролевство в 1776 г. в составе территорий современных Аргентины, Уругвая, Парагвая и Боливии. Административная реформа отразила складывание в регионе относительно единого хозяйственного комплекса. Один его экспортный полюс уже с XVI в. составляла добыча серебра в Верхнем Перу. Другой же сформировался в основном в XVIII в. и являл собой экспортное скотоводство прибрежных провинций Буэнос-Айрес, Восточный Берег, Корриентес, Санта-Фе и Энтре-Риос. Между двумя полюсами располагались внутренние провинции Кордова, Сальта, Жужуй, Сантьяго-дель-Эстеро, Сан-Луис, Мендоса, Тукуман и другие, которые специализировались на разведении мулов и прочего скота для горнодобывающих центров Верхнего Перу, а также на поставках в оба полюса изделий мануфактурных изделий, водки, вин, сахара и т.п. Эту экономику и предстояло либерализовать Майской революции.
Образованная 25 мая 1810 г. Верховная правительственная хунта, как и везде, прикрывалась именем короля Фердинанда, но сразу же занялась разрушением колониальной системы. Она сняла колониальные оковы с внешней торговли как единственного источника заселения и благосостояния страны, допустив иностранных купцов во все порты и даже на внутренний рынок Ла-Платы, снизив, а то и вовсе отменив таможенные пошлины на вывоз национальных продуктов и ввоз иностранных. Этим хунта Буэнос-Айреса не просто ликвидировала посредничество Испании в торговле с остальным миром, а последовательно реализовала краеугольный принцип либерализма в той его части, которая касалась свободы торговли. Не удивительно поэтому, что, если в 1811 г. начали поступать лишь первые сведения о торговле англичан с повстанцами Рио-де-ла-Платы, то уже в 1813 г., невзирая на неблагоприятные условия военного времени, английский экспорт в Буэнос-Айрес составил 404.220, а к 1823 г. 1.161.725 фунтов стерлингов.
С не меньшей энергией революционеры Буэнос-Айреса воплощали главный принцип либерализма и по частисвободы предпринимательства. Уже в 1812 г. они внедрили его в неприкосновенной прежде отрасли горнорудной промышленности, разрешив не только свободно вывозить, но и свободно добывать золото и серебро. Тем иностранцам, которые в частном порядке или на паях займутся разработкой месторождений золота, серебра и других металлов, бесплатно выделялись участки невозделанной земли вблизи выбранных рудников, позволялось беспошлинно ввозить необходимое для разработки рудников оборудование и вывозить продукты своего труда так же свободно, как и уроженцам страны. Через 6 месяцев иностранные горнопромышленники получали гражданство Рио-де-ла-Платы и гарантии правительства в том, что, несмотря на отсутствие в стране свободы вероисповеданий, ни один иностранец, занимающийся разработкой недр или владеющий предприятием подобного рода, ни его слуги или служащие не будут испытывать неудобств в вопросах религии... и смогут молиться богу по своим обычаям в частном порядке у себя дома.
В равной мере свобода предпринимательства утверждалась и в сельском хозяйстве. Помимо сокращения и отмены пошлин на вывоз продуктов земледелия и скотоводства, а также на ввоз сельскохозяйственного инвентаря и оборудования, к разряду таких мер можно отнести упразднение в 1812 г. королевской монополии на возделывание и переработку табака, снижение церковной десятины, учреждение Экономического общества друзей отечества в Росарио. Дополнить интеграцию отрасли в мировое хозяйство был призван декрет об иностранной иммиграции, устанавливавший, что иностранцам, которые станут возделывать поля, будет выделено достаточно земли... оказана материальная помощь в обзаведении хозяйством... а в торговле своей продукцией они будут пользоваться теми же правами, что и уроженцы страны. Завершающей же нотой в утверждении свободы предпринимательства стали декреты 1827 г. об отмене государственного контроля за ценами на товары массового спроса хлеб и мясо, ибо свободная конкуренция уже доказала свою эффективность в других отраслях и подтверждается опытом большинства цивилизованных народов.
Наряду с этим революционеры развернули перестройку по меркам свободы торговли и предпринимательства всей системы общественных отношений Ла-Платы, и в первую очередь ее святая святых поземельных отношений. В 1813 г. правительство декретировало упразднение майоратов и положило начало ликвидациицерковного и монастырского землевладения. С 1821 г. эти земли и прочее имущество станут объектом конфискации в пользу государства и нередко затем распродаваться с молотка.
Второе направление аграрных преобразований состояло в разрушении индейского общинного землевладения, включая землевладение редукций. В первые же дни Майской революции правительственное воззвание к индейцам торжественно пообещало восстановить ваши права на свободу, собственность и безопасность, которых вас лишали в течение целых поколений... чиновники, мечтающие лишь о разорении этих верных и преданных любимому Фердинанду VII владений. На том основании, что в редукциях нет ни одного главы семьи, который мог бы сказать Это имущество я унаследовал от своих родственников, устанавливалось, что индейцы являются отныне свободными, вправе владеть своей собственностью и распоряжаться ею, как им заблагорассудится. Правительственные декреты освободили также общинников Ла-Платы от подушной подати и подтвердили запрет на всякого рода их личные услуги, т.е. утвердили наемный труд в качестве единственно законной формы эксплуатации индейской рабочей силы. Отдельный декрет об упразднении подати и о введении полного гражданского равенства с испанскими американцами был издан в 1811 г. для индейцев Верхнего Перу.
Торжественные клятвы революционеров освободить индейцев, сделать их собственниками, наделить равными с креолами правами кажутся очень привлекательными. Потому они вводили и продолжают вводить в заблуждение многих историков революций в Ибероамерике, которые склонны интерпретировать декларации о свободе в соответствии с вульгаризированным пониманием либерализма и не особо вникать в истинный смысл проводившихся реформ. Например, весьма известный в нашей стране аргентинский историк-марксист Леонардо Пасо, указывая на реализацию принципов 1) свободного поселения; 2) бесплатного распределения земли; 3) отмены феодальных податей; 4) введения свободы торговли в ходе освободительной экспедиции Х.Х. Кастельи в Верхнее Перу, восторженно восклицал: Ну разве это не народная программа?
Нет, не народная! Более того антинародная. И указывали на это не только многие зарубежные ученые, но также С.А. Гонионский и Н.Г. Ильина. Оба они на опыте Новой Гранады наглядно показали, как вместо наделения землей индейцев сразу же превращали в обезземеленных пауперов, отнимая исконные общинные наделы, едва только с разрушением общины они утрачивали древние навыки круговой поруки и взаимопомощи и оказывались перед необходимостью в одиночку противостоять уравнительному натиску креольских латифундистов.
Точно так же и на Ла-Плате наделение общинников землей означало передачу каждому общиннику в частную собственность его же общинного надела, т.е. разрушение общинного землевладения как такового. Уравнением в правах с креолами индейцы лишались опоры на общинную взаимопомощь и защищенности особым деспотическим законодательством времен колонии, что во многом облегчало их экспроприацию. С самого начала революции креолы наделялись правом свободно селиться и приобретать землю в селениях бывших индейских редукций. В 1812 г. такая судьба постигла индейскую общину Кильмеса в провинции Буэнос-Айрес. В 1819 г. декрет Верховного правителя Пуэйрредона о поощрении разработок месторождений серебра в Фаматине постановил, что, поскольку горнопромышленники в большинстве своем являются жителями других провинций, а также иностранцами и не имеют собственной земли для обустройства, то им жалуется... индейское селение Анкинам по причине почти полного его запустения. В 1825 г. упразднение с распродажей земли были декретированы для общин провинции Сальта, в 1825-1827 гг. для общин в Корриентесе. C этого времени исчезает само упоминание об индейцах-общинниках Ла-Платы (но не Верхнего Перу, откуда экспедиция освободителей индейцев вскоре была выбита).
Впрочем, на Ла-Плате оседлых общинников было гораздо меньше, чем племен кочевников. Поэтому главным по масштабам и глубине направлением аграрных преобразований здесь стала приватизация невозделанных государственных земель. В общенациональном масштабе законодательную основу под приватизацию пустырей заложила в 1813 г. Генеральная конституционная ассамблея, наделившая правительство правом распоряжаться государственными землями. На этой основе развернулись походы в пустыню, т.е. завоевательные экспедиции в те районы страны, которые составляли заповедную среду обитания воинственных племен кочевых индейцев. В полную силу этот процесс стал разворачиваться с 1816 г., когда были приняты решения о расширении территории провинции Буэнос-Айрес, а потом и других провинций и о воссоздании пограничного кавалерийского полка для войны с индейцами. В этом вопросе действенную помощь правительству оказывали латифундисты-скотоводы пампы. В апреле 1819 г. они на собственные средства сформировали для войны с кочевниками целый полк регулярных войск, а в сентябре выделили правительству большое количество скота, на доходы от которого содержались пограничные войска. В общей же сложности к 1827 г. с индейцами воевала уже целая дивизия регулярных войск, не считая ополчения, сельской полиции и т.п. Как только новые земли очищались от индейцев и реально становились государственными, они тут же отчуждались в частную собственность.
Документы показывают также, что в распределении миллионов гектаров завоеванной целины креольские революционеры руководствовались отнюдь не фермерскими стереотипами, а последовательно и настойчиво укрепляли крупное частное хозяйство. Так, декрет о завоеванной целине в провинции Сантьяго-дель-Эстеро установил размеры наделов в 2,5 кв. лиги, или 4.687 га, и определил, что преимущественным правом на получение надела должны пользоваться местные приграничные жители, особо отличившиеся в кампаниях против индейцев. Но статья 3 тут же устанавливала, что выделенный участок должен быть освоен всего за 1 год и что освоение означает как минимум возведение ранчо и загона для скота, а также обзаведение 50 коровами, сотней овец и 25 кобылицами. И только выполнившие эти условия становились собственниками земли. Понятно, что только достаточно состоятельные хозяева могли отвечать столь жестким критериям отбора.
Конечно, аргентинские вестерны продолжались еще многие десятилетия, пока к 1885 г. пустыня не была окончательно завоевана. Но и Майская революция внесла весомый вклад в разрушение первобытнообщинного строя кочевых индейцев (вместе с физическим истреблением самих его носителей) и замену его буржуазной частной собственностью на громадной территории. По оценке самих освободителей, в результате этой конкисты приобретенная огромная земельная собственность удвоила гарантии государственного долга, внутренняя торговля достигла быстрого прогресса и большие капиталы нашли приложение в сельскохозяйственных предприятиях. Подводя итоги походам в пустыню, следует сказать и о том, что они ощутимо сократили народную собственность на землю, перекрыв или ограничив свободный доступ к земле и разгуливавшим в пампе стадам десяткам, а может быть, и сотням тысяч нелегальных пользователей.
Последний, но едва ли не важнейший штрих в аграрной реформе на Ла-Плате состоял не только в провозглашении, но и в самых крутых мерах по реальному обеспечению неприкосновенности частной собственности. В октябре 1811 г. правительственным декретом устанавливалось, что во имя принципов неприкосновенности частной собственности и общественной безопасности всякий грабитель независимо от суммы похищенного подлежит смертной казни через повешение, равно как и простой вор, укравший на сумму 100 песо. Если же сумма похищенного не достигала 100 песо, вор приговаривался к 10 годам каторги. В апреле 1812 г. была создана специальная судебная комиссия, дабы рассматривать в кратчайшие сроки... всякое дело о краже... и судить, приговаривать и казнить без промедления. В 20-е годы были учреждены полицейские комиссариаты на селе, а в каждом уезде отряд из 25 вооруженных стражников. В 1826 г. в составе ополчения появился особый кавалерийский полк для охраны сельских частных владений.
Таким образом, Майская революция привела к крутому перевороту в поземельных отношениях Ла-Платы. Она многократно расширила и укрепила частную собственность на землю, и, сделав эту собственность полностью буржуазной, т.е. свободно отчуждаемой, продаваемой, закладываемой, арендуемой и т.д., в громадной степени способствовала формированию необходимого капитализму рынка средств производства.
Увеличением частной собственности за счет общинных и государственных земель решалась также и задача создания нормального рынка наемной рабочей силы. Для этого широко использовались и меры внеэкономического принуждения. Некоторые из них упоминались в связи с ужесточением наказаний за посягательство на освященную отныне частную собственность. Но они дополнялись многочисленными декретами, регламентами, циркулярами и прочими документами различных органов власти, которые свидетельствуют о развертывании в стране суровой и всеобъемлющей борьбы с бродяжничеством. В декабре 1812 г. Временный полицейский регламент среди всего прочего предписывал учреждение в провинции Буэнос-Айрес приюта, где бы с известной пользой для общества содержались в заключении бродяги и лица неопределенных занятий, а для охраны сельской собственности создавал еще один вооруженный отряд. Регламентом, принятым в январе 1813 г., отлов бродяг вменялся в обязанность квартальным алькальдам в качестве одной из главных забот об общественном порядке. Циркуляр губернатора-интенданта провинции Буэнос-Айрес от 30 августа 1815 г. о сельской полиции гласил, что всякий индивид, не обладающий законной собственностью для своего существования... будет причислен к классу слуг, а всякий слуга... обязан иметь паспорт от своего хозяина, завизированный окружным судьей и подлежащий продлению каждые три месяца. Всякий индивид из класса пеонов, не имеющий такого документа, будет рассматриваться как бродяга, равно как и всякий индивид, хоть и имеющий паспорт, но перемещающийся по сельской местности без разрешения территориального судьи. Отловленные таким образом бродяги... будут направляться на военную службу в регулярные войска сроком на 5 лет. Те же, кто не годен к строевой, будут обязаны признать какого-нибудь патрона, которому на первый раз прослужат за справедливую зарплату 2 года, а на второй 10 лет.
Разумеется, и такими мерами проблема наемной рабочей силы не могла быть снята окончательно, пока в народной собственности все еще оставались обширные неосвоенные земли Патагонии. Решающие изменения на рынке труда страны произойдут в период между 1850 и 1880 гг., когда походы в пустыню окончательно утвердят институт частной собственности на всей территории Аргентины. Однако нельзя не признать и того, что преобразования Майской революции являли собой крупный шаг на этом пути, затронули судьбы едва ли не большинства народа и представляли для него разительный контраст с колониальным прошлым.
Создание рынка средств производства и рынка наемной рабочей силы, несомненно, явилось важным итогом экономических преобразований революции. Но для полноты анализа недостает фактора капитала, приводящего в движение землю и труд, т.е. построения для нужд рыночной экономики рынка капиталов,кредитно-финансовой системы.
В этой сфере революцией также было сделано немало, что отчасти уже просматривается в упомянутом снятии ограничений на приложение частного капитала, в том числе иностранного, к рудникам и земле Ла-Платы. Кроме того, в 1819 г. иностранцам было позволено разрабатывать серебряные рудники Фаматины, а в 1823 г. создать акционерное общество в Англии в целях эксплуатации рудников Ла-Риохи. Главным же и наиболее современным для той эпохи решением явились реформы, направленные на формирование финансовой системы страны, тоже достаточно тесно интегрированной в мировую экономику. Важное значение в этом смысле имело введение в 1822 г. свободы ростовщичества, отменившее 6-процентный (и всякий другой) потолок для ставок по кредитам, который веками существовал во всей испанской империи. В том же году был образован Дисконтный банк, в котором значительная доля депозитов принадлежала английским вкладчикам. И уже в 1824 г. главный реформатор 20-х годов Бернардино Ривадавья в послании законодательному собранию провинции Буэнос-Айрес с гордостью докладывал, что процветание банка превосходит самые смелые ожидания, а его полезность ощущается всеми классами, что сельское предпринимательство возрастает непрерывно и приток капиталов к нашим полям увеличивается день ото дня. В январе 1826 г. Дисконтный банк был поглощен новым банком Банком Соединенных Провинций Рио-де-ла-Платы, известным более как Национальный банк. Его уставной капитал составил 10 млн. песо, а иностранцы фигурировали не только среди вкладчиков, но и в совете директоров. Развитию и совершенствованию сберегательных касс также была посвящена целая программа мероприятий, декретированная в марте 1827 г.
Таким образом, к рынку главного средства производства земли, а также к рынку наемной рабочей силы реформы прибавили важные элементы денежного рынка банки, сберегательные кассы и другие кредитно-финансовые учреждения. Иными словами, ими был заложен фундамент рыночной экономики в полном соответствии с принципом свободы торговли и предпринимательства.
По тем же либеральным меркам перекраивалось и само лаплатское общество. Майская революция упразднила все дворянские титулы, гербы и наследственные привилегии. Она покончила с сословием индейцев, ликвидировав их особый статус, особые подати и повинности, особую социальную организацию (общину и редукцию) и введя их формальное равенство во всех сферах деятельности и в пользовании важнейшими правами человека. Ликвидировалось и сословие кастас, так как отныне любой свободный житель страны с той или иной долей африканской крови объявлялся полноправным гражданином страны.
Революция положила начало и освобождению рабов. В 1813 г. была запрещена работорговля и издан декрет о свободном чреве, согласно которому дети рабов, родившиеся после 31 января 1813 г. (дата открытия Генеральной конституционной ассамблеи), объявлялись свободными. Вышедший вслед за этим декрет о воспитании освобожденных детей рабов уточнял, что они должны были оставаться в хозяйстве патрона до 20 лет, из них 15 работая на хозяина бесплатно, а остальные за ежемесячный оклад в размере 1 песо, который вносился в Филантропическую казну. По достижении 20-летнего возраста тем из освобожденных, кто собирался заняться земледелием, государство обещало выделить в собственность земельный участок. Кроме того, правительство весьма широко практиковало принудительные мобилизации рабов в действующую армию. Декретами от 1813, 1816 и 1819 гг. оно принуждало хозяев продавать рабов в армию по 6 песо за каждую душу, а за попытку сокрытия рабов от призыва налагало штраф в размере 100 песо за каждого негра. Последним в этом ряду был декрет 1826 г. президента Б. Ривадавьи, по которому в армию рекрутировались все оставшиеся в столице рабы. Если учесть, что главком Андской армии генерал Сан-Мартин имел обыкновение бросать черные батальоны (и созданный в 1812 г. полк вольноотпущенных мулатов и негров) в самое пекло боев и на Ла-Плате, и в Чили, и в Перу, то станет понятно, что в решение проблем ликвидации класса рабов и расовой чистоты лаплатского общества Майская революция внесла гораздо больший вклад, нежели принято думать.
Как бы то ни было, революция в значительной мере разрушила сословный строй и положила начало складыванию на Ла-Плате гражданского общества, опять-таки отвечавшего доктринальным установкам либерализма. Способствовала этому и судебная реформа, проведенная законом палаты представителей провинции Буэнос-Айрес в 1823 г., которая упразднила личные фуэро привилегию быть судимым равными себе, т.е. ликвидировала сословные суды. Поскольку же одновременно сохранялась неподсудность гражданским судам представителей духовенства, армии, флота и госаппарата, то, видимо, его главной целью являлось уравнение перед законом креолов, метисов, кастас и индейцев.
Майская революция еще не сделала аргентинское общество светским (этим займется во второй половине XIX в. следующий цикл либеральных революций и реформ), сохранив подчинение церкви государству, как это было и при испанцах, и провозгласив, что римская апостолическая католическая религия является Религией Государства. Вместе с тем, нацеленная на приобщение Ла-Платы к ценностям западной, в первую очередь англосаксонской, цивилизации, в том числе за счет массового привлечения европейских иммигрантов, революция не могла не делать лаплатское общество веротерпимым. Выше упоминались декларации веротерпимости в отношении въезжавших в страну иностранных горнопромышленников. С течением времени такие меры множились и углублялись. В 1821 г. на территории Буэнос-Айреса впервые была выделена земля под протестантское кладбище. Когда же в 1825 г. с Англией был подписан договор о свободной торговле и на Ла-Плату начали прибывать первые английские и иные европейские переселенцы, тогда и появился декрет палаты представителей провинции Буэнос-Айрес о свободе вероисповеданий. Он гласил, что на территории Провинции является неприкосновенным право каждого человека поклоняться Всемогущему Богу в соответствии со своей верой, хотя и в рамках существующих в стране морали, общественного порядка и законов.
Над трансформируемым базисом общества возводилась и новая политическая надстройка, которая бы, по тем же либеральным рецептам, не мешала, а охраняла свободную игру рыночных сил, играя роль ночного сторожа. Какую же форму должно было принять такое государство?
Как и в других странах Латинской Америки, аргентинские революционеры вовсе не обязательно являлись законченными республиканцами. Даже известные своим радикализмом М. Морено, М. Бельграно, Х.Х. Кастельи, И. Виэйтес, Б. Ривадавиа и другие деятели долгое время склонялись к идее конституционной монархии. В 1814 г. они вели переговоры в Лондоне с целью коронации на престол Рио-де-ла-Платы герцога Луккского. В 1819 г., когда Андская армия Сан-Мартина завершила освобождение Чили, конгресс Соединенных Провинций Рио-де-ла-Платы принял даже декрет о том, что Соединенные Провинции Южной Америки и Чили будут управляться конституционной монархией во главе с герцогом Луккским, который будет посажен на трон при содействии Франции и вступит в брак с принцессой Бразилии, а его Святейшество должно позаботиться о получении согласия на то со стороны всех пяти великих держав.
Однако в конечном счете на Ла-Плате, как и в большинстве латиноамериканских стран, возобладала форма президентской республики по примеру США (хотя в рассматриваемый период глава исполнительной власти на Ла-Плате именовался Верховным правителем и только с 1826 по 1827 г. президентом).
Важнейшие принципы, заложенные в фундамент аргентинской государственности, состояли в Свободе, Равенстве, Собственности и Безопасности всех жителей государства, народовластии и разделении властей. Иными словами, в центре всей системы государственных приоритетов оказалась личность и ее деятельность. Верховная хунта с первых же майских дней предоставила этой личности свободу предпринимательства и не останавливалась даже перед крайне непопулярными мерами, чтобы обеспечить ей неприкосновенность частной собственности. Таким же образом защищалась личность и в остальных своих естественных правах правах на жизнь, честь, свободу, равенство, собственность и безопасность, закрепленных конституциями 1819 и 1826 гг. Все это получало дальнейшее развитие в конституционных принципах верховенства закона, в свободе слова и печати, отмене пыток и конфискации имущества как меры наказания.
Федеративное государственное устройство Рио-де-ла-Платы также замышлялось в интересах личности, поскольку автономия провинций, наличие в них собственных законодательных и исполнительных органов власти, зависимых от воли местных избирателей, в известной мере закрепляли за федеральной властью роль ночного сторожа на службе у частных лиц. Более того, у революционеров в провинциях стремление к ограничению всевластия центрального правительства чаще всего облекалось в форму проектов строительства не союзного государства (федерации), а союза независимых государств (конфедерации). Тем не менее условия военного времени существенно скорректировали взгляды по крайней мере столичных революционеров, и конституции 1819 и 1826 гг. установили унитарный принцип государственного устройства. В обоих случаях это вызывало столь острые антагонизмы с провинциальными группами предпринимателей, что единое государство в Рио-де-ла-Плате на многие годы уступало место конгломерату обособленных и враждующих между собою провинций.
Все конституции и временные регламенты независимой Ла-Платы составлялись в соответствии с принципом народовластия, понимаемого как осуществление власти самим народом через выборные органы законодательной, исполнительной и судебной власти. Однако процедура выборов народных представителей была двухступенчатой: на первом этапе избирались выборщики, которые на втором этапе приступали к избранию депутатов конгресса (исключение составляла конституция 1826 г., которая ввела прямые выборы депутатов, сохранив непрямыми выборы сенаторов и президента).
Главное же отличие от современного понимания принципа народовластия состояло в том, что, как и во всем мире в XIX столетии, креольские революционеры Буэнос-Айреса проводили жесткую грань между понятиями население и народ, человек и гражданин. Уже в 1815 г., несмотря на декларацию прав на жизнь, честь, свободу, равенство, собственность и обеспеченность для всех жителей страны, будь они американцами или иностранцами, гражданами или нет, а также на объявление равноправными гражданами страны и креолов, и индейцев, и кастас, и вольноотпущенных негров, Временный устав, на основании которого избирались депутаты Тукуманского конгресса, содержал весьма важную оговорку: Гражданство приостанавливается для тех, кто является наемным слугой; кто не обладает собственностью либо доходной и полезной для страны профессией.... Конституция 1819 г. установила, что депутатом конгресса мог быть избран лишь тот, кто обладал собственностью на сумму не менее 4 тыс. песо, а сенатором 8 тыс. песо. Конституция 1826 г. сохранила имущественный ценз в 4 тыс. песо для депутатов, но повысила его до 10 тыс. песо для сенаторов и президента. И она же установила расширенное толкование той категории населения, которая подпадала под приостановку гражданства, включив в нее наряду с бродягами и работающими по найму слугами также наемных поденщиков и лиц, не умевших читать и писать.
Таким образом, народ, который по конституциям являлся источником власти, посылал своих представителей в конгресс и диктовал законы всем жителям страны, составлял ничтожно малую часть населения только имущую верхушку общества. А если учесть еще и содержание принимавшихся этим народом законов, особенно в области поземельных и трудовых отношений, то удивляться следует не тому, что майским революционерам повсюду пришлось бороться с мощным народным вооруженным сопротивлением в виде монтонеры, а скорее тому, что очаг креольской революции в Буэнос-Айресе смог пережить 1815 год, когда все другие очаги в Испанской Америке либо были задушены массами под роялистскими знаменами, либо утонули в половодье самостоятельного революционного творчества низов.
 
Креольские революции в Венесуэле и Новой ГранадеВице-королевство Новая Гранада, в состав которого входили территории современных Колумбии, Панамы, Эквадора и выделенной в обособленное генерал-капитанство Венесуэлы, отличалось большим разнообразием экономической структуры.
Рабовладельческое плантационное хозяйство, ориентированное на экспорт какао, кофе, хлопка, индиго и других продуктов тропического земледелия, составляло основу экономики Венесуэлы, с последней трети XVIII в. стало набирать силу на тихоокеанском побережье Эквадора (в то время аудьенсии Кито) и в меньшей мере на карибском побережье Новой Гранады.
Горнорудная промышленность являлась важнейшей экспортной отраслью Новой Гранады и в пореформенный период находилась в фазе своего расцвета, давая половину всего добывавшегося в Испанской Америке золота и значительную долю серебра.
Внутренний рынок, сложившийся вокруг экспортных центров, служил прочной опорой развитию мануфактурной промышленности и ремесла в новогранадских провинциях Сокорро, Кундинамарка, Бояка, Пасто и других, где особенно высокого уровня достигла суконная и хлопчатобумажная промышленность. То же можно сказать и о Сьерре горных районах аудьенсии Кито, где в рассматриваемый период проживало 85% населения провинции, занимавшееся возделыванием продовольственных культур и ткачеством, вывозя продукцию в Новую Гранаду и оба Перу.
Такая хозяйственная структура обусловила сравнительно разнообразный в социальном и расовом отношениях состав населения. В Венесуэле по разным цензовым и оценочным данным в 1800-1810 гг. проживало 172,7-200 тыс. креолов (1925% всего населения), 12-20 тыс. испанцев (12,1%), 400-464 тыс. представителей смешанных рас (44,751,6%), от 58 до 88 тыс. чернокожих рабов (5,99,7%) и от 120 до 282 тыс. индейцев (1528,9%). Новая Гранада, согласно переписи 1778 г., насчитывала 826,6 тыс. населения, из которых белые, т.е. испанцы и креолы, составляли 277,1 тыс. (32,8%), метисы, мулаты и самбо 368,1 тыс. (44,5%), индейцы 136,8 тыс. (16,5%), негры 44,6 тыс. (5,4%).
Экономически господствующий слой общества и в Венесуэле, и в Новой Гранаде, включая аудьенсию Кито, был примерно одинаков. Он состоял из крупных торговцев и судовладельцев, горнорудных магнатов (прежде всего в Новой Гранаде), плантаторов-рабовладельцев и скотоводов (особенно в Венесуэле и Кито), владельцев мануфактур.
Хотя первая серьезная попытка свержения колониальных властей в Венесуэле была предпринята Франсиско Мирандой еще в 1806 г., она не получила поддержки со стороны креольской верхушки. Зато с вторжением Наполеона в Испанию эта верхушка осуществила сначала две неудачные попытки образовать креольское правительство в 1808 и 1809 гг., а затем все же добилась своей цели 19 апреля 1810 г. Вот лишь некоторые из главных действующих лиц тех событий.
Братья Хуан Висенте и Симон Боливары приобщились к революционному движению еще до 1808 г. и приняли самое активное участие во всех трех мятежах. Основатель этой династии, тоже Симон Боливар, числится в списке главных конкистадоров Венесуэлы вслед за Себастьяном Диасом, заложившим г. Сан-Себастьян-де-лос-Рейес. К 1745 г., согласно переписи плантаций какао, Боливары занимали 7-е место среди шоколадных маркизов страны, а Хуан Висенте, кроме того, в переписи скотоводческих хозяйств 1791 г. фигурировал на 19-й позиции.
Маркиз дель Торо одна из самых выдающихся фигур в войне за независимость. Среди шоколадных маркизов его семейство в 1745 г. занимало 5-е место, а среди скотоводов в 1791 г. маркиз числился 25-м, одним из руководителей Генеральной хунты асендадо-скотоводов. С момента учреждения консуладо Каракаса в 1793 г. маркиз дель Торо входил в его руководство. Он активно участвовал и в заговоре 1808 г., в случае успеха которого прочился на высший государственный пост генерал-капитана Венесуэлы. Кроме того, его сын Диего Родригес дель Торо, профессиональный военный, являлся одним из наиболее видных участников революции.
Дальний родственник Боливара по отцовской линии маркиз де Михарес (Ф.Ф. де Михарес Солорсано-и-Понте) не участвовал в мятежах 1808-1809 гг., но в 1810 г. был послан Верховной хунты Каракаса в Баринас с заданием привлечь провинцию к восстанию. Среди шоколадных маркизов его семейство занимало 15-е место и, хотя не числилось среди крупнейших скотоводов, сын маркиза, Лоренсо де Михарес-и-Понте, фигурирует в регистре торговцев, составленном в 1810 г. консуладо Каракаса. В качестве профессионального военного участвовал в революции и еще один родственник маркиза Антонио Солорсано.
Всем семейством включились в революцию и Товары во главе с самим графом Товаром. В 1745 г. семейство было 3-м среди крупнейших плантаторов какао, в 1791 г. сам граф являлся 2-м скотоводом страны, а с 1793 г. одним из руководителей консуладо. Активно участвовали и в мятежах 1808-1809 гг., и в войне за независимость сыновья графа Хосе и Мартин Товар Понте (в частности, Мартин в 1810 г. входил в Верховную хунту, а год спустя стал депутатом Учредительного конгресса).
Революционер граф де ла Гранха в 1791 г. был 6-м скотоводом страны, членом руководства Генеральной хунты скотоводов, с 1793 г. и руководства консуладо. Среди плантаторов его семейство занимало 10-е место.
Заговорщик 1808 и революционер 1810 г., маркиз де Каса Леон являлся 10-м скотоводом страны. Популярные главари и герои войны братья Хосе Феликс, Хуан Непомусено, Антонио Валентин и революционер в рясе Хосе Франсиско де Ривас были сыновьями Луиса де Риваса, 13-го скотовода страны. Примерно то же можно сказать о родне Боливара по материнской линии семействе Паласиос-и-Сохо, о семействах Пас дель Кастильо, де Клементе, де Устарис и многих других действующих лицах войны в Венесуэле.
Латифундисты оказывали регулярную поддержку революционному правительству с первых дней, внося пожертвования деньгами, скотом, домами или экипируя за свой счет войсковые соединения. Кроме того, самое непосредственное отношение к революции имело консуладо Каракаса. Его юридический советник Мигель Хосе Санс возглавил в 1811 г. в Верховной правительственной хунте Общий секретариат государства, армии и флота, превратившись в одного из главных деятелей освобождения. Заместитель первого консула Луис Лопес Мендес вместе с Боливаром вошел в 1810 г. в состав миссии, направленной в Лондон в поисках британской поддержки мятежной Венесуэле. Арбитражный судья консуладо Фелисиано Паласиос стал одним из первых полномочных членов Верховной хунты. Точно так же на видных правительственных должностях оказались Мартин Товар Понте, Хуан Херман Россио и многие другие деятели консуладо.
Сердечные отношения с революционным правительством установило и консуладо в целом, уже 27 апреля 1810 г. поддержав правительство и предоставив в его распоряжение наличные фонды как самого консуладо, так и всех его членов. 25 мая 1810 г. было заявлено о полном совпадении позиций Верховной хунты, консуладо и аюнтамьенто Каракаса по вопросу о важном значении для революции скорейшего открытия венесуэльских портов и свободной торговли с дружественными и нейтральными странами, а также снижения таможенных пошлин. Само правительство также обращалось за помощью к консуладо в решении вопросов экономической политики, например, при реформировании финансовой сферы, когда именно консуладо во избежание ошибок в таком важном деле было поручено разработать общий план торговли и необходимых ей реформ.
Не оставляют сомнений относительно классовой природы могучего народного движения 19 апреля 1810 г. и конкретные экономические декреты революционного правительства. Действуя от имени плененного Фердинанда VII, оно сразу же открыло порты страны для торговли с дружественными и нейтральными странами. 3 сентября 1810 г. в знак признательности Англии за оказываемую американской Испании и Испании европейской поддержку, а также руководствуясь тем, что Земледелие и Торговля являются двумя полюсами нашего процветания и что только Англия владеет трезубцем Нептуна и только она может дать или не дать ход нашим товарам на европейские рынки, правительственная хунта снизила на 25% ввозные и вывозные пошлины для англичан. Несколькими днями позже были на столько же снижены таможенные пошлины для прочих друзей и нейтралов реорганизована таможенная оценка товаров и устранено множество привычных для наших портов препятствий, затруднявших нашу торговлю. На ряд национальных и иностранных товаров пошлины были отменены вовсе. Законодательно закрепила свободу торговли конституция 1811 г.
Установление свободы торговли в Венесуэле протекало рука об руку с утверждением свободы предпринимательства. Уже 20 апреля хунта в помощь предпринимателям открыла тюрьмы и отправила на полевые работы множество полезных рабочих рук, которые... понапрасну содержались в застенках как бродяги в ущерб процветанию нашего сельского хозяйства. С целью поощрения зернового хозяйства была отменена алькабала на пшеницу и продукты первой необходимости. Для содействия дальнейшему развитию предпринимательства в земледелии, промышленности и торговле в августе 1810 г. был принят декрет об учреждении в Венесуэле Экономического общества друзей страны. Свобода предпринимательства была закреплена в конституции 1811 г. В этом же направлении принимались декреты о привлечении в страну иностранных иммигрантов, в частности манифест Национального конгресса от 30 июля 1811 г. В развитие этого манифеста маркиз дель Торо предложил из своих владений по 2 фанегады земли каждому въезжающему в страну холостому иностранцу и выразил готовность обустроить на своих землях 5 тыс. колонистов. Приглашал иностранных иммигрантов в Венесуэлу и декрет С. Боливара, изданный в 1813 г., уже при второй республике. (К 1824 г. в рамках объединенной Колумбии для приема переселенцев будет выделано 6,3 млн. га государственных земель).
Освободительные революции в Новой Гранаде и по классовой принадлежности революционеров, и по технологии создания правительственных хунт хранительниц прав любимого монарха Фердинанда VII, и по предпринятому ими установлению свободы торговли и предпринимательства мало чем отличались от событий в Венесуэле. Своеобразный итог преобразований в этой сфере подвело коммюнике Конгресса Соединенных Провинций Новой Гранады от 9 апреля 1814 г. принцу-регенту Великобритании, в котором, в частности, говорилось: Американец открывает нынче свою дверь иностранцу и приглашает воспользоваться теми выгодами, которыми его одарила природа; он знает, что оба они принадлежат к одной большой семье, расселившейся по миру, и что, раз повсюду распределено и добро и зло, они должны помогать друг другу... удовлетворять свои потребности; что имеющееся в избытке у одного недостает другому и что торговля является той нитью... которой пожелала связать и сплотить их природа. Тогда почему же столь глупая и слабая нация (имеется в виду Испания. Н.М.), не способная осчастливить нас ни в каком смысле, желает отнять у нас эти блага? Почему она отрывает нас от рода человеческого?
Можно добавить, что новогранадские революционеры в сфере свободы торговли и предпринимательства первоначально действовали смелее своих венесуэльских коллег и сразу же отменили почти все колониальные налоги и монополии, включая табачную и водочную. Но с погружением страны в гражданские войны, когда встала проблема средств для ведения военных действий, как минимум табачная монополия начала реставрироваться ради укрепления провинциальных бюджетов повсюду. Той же цели, видимо, служило введение налога на наследство, декретированное объединенным новогранадским конгрессом в феврале 1815 г., а затем и чрезвычайный налог на владельцев собственности стоимостью от 50 песо и выше.
Чуть больше внимания, чем в Венесуэле, креольские революционеры Новой Гранады уделили проблеме европейской иммиграции. Уже Акт о Федерации Соединенных Провинций Новой Гранады (1811) содержал приглашение иностранцам переселяться в страну и обещание их натурализации, в особенности тех, кто ввезет и внедрит у нас какое-нибудь полезное для страны дело. В 1813-1814 гг. конгресс конфедерации дополнил Акт иностранцами, которые ввезут для продажи ружья, и обещанием их натурализации как основы пользования гражданскими правами. Кроме того, конституционно поощрение иностранной иммиграции закрепилось в Картахене (1812) и Антиокии (1815).
В целом же, принцип свободы торговли и предпринимательства осуществлялся по всей Новой Гранаде и был законодательно закреплен в конституциях Сокорро (1810), Тунхи (1811), Антиокии (1812), Картахены (1812), Кундинамарки (1812), Марикиты (1815) и др.
Так же энергично взялись венесуэльские и новогранадские революционеры и за преобразования отношений собственности, в первую очередь на главное средство производства землю. В Новой Гранаде на данном этапе (1810-1815) создание майоратов было запрещено по крайней мере конституциями провинций Сокорро (1810), Тунха (1811) и Антиокия (1815). Кроме того, в Картахене был упразднен трибунал инквизиции, что явилось первым шагом к наступлению на церковное и монастырское землевладение на втором этапе войны за независимость.
Некоторая активность наблюдалась и в приватизации государственных (королевских) земель. Так, Актом Федерации Соединенных Провинций Новой Гранады (1811) в ведение провинций передавалось распределение находящихся на их территориях пустующих земель... которые в будущем по мере натурализации иностранцев или роста населения могли бы дать значительные средства конгрессу.
Но особое рвение революционеры Новой Гранады проявили в разрушении индейского общинного землевладения. Хунта Боготы в сентябре 1810 г. издала декрет о разделе общинных земель ресгуардо на парцеллы для передачи индейцам в частную собственность и о распродаже с молотка образуемых в результате раздела излишков. В итоге на каждую индейскую семью выпадало 0,25-0,5 га, в то время как общинные пастбища эхидо полностью переходили в руки латифундистов. Раздел общинного землевладения был закреплен в конституциях и других провинций. Повсюду он сопровождался откровенным грабежом и надувательством индейцев, которые вместо частных собственников, фермеров, быстро становились неимущими пауперами. И это раскрестьянивание стало причиной непримиримой враждебности индейцев к революции и революционерам повсюду, в особенности же на юге и юго-западе страны. Нередко оно провоцировало отделение целых областей от существовавших провинций, образование новых, а затем и войны между старыми и новыми провинциями.
В Венесуэле на первом этапе майорат отменен не был (отмена его по всей Колумбии состоялась в 1824 г.), а из церковного и монастырского землевладения (массовая экспроприация которых развернется с 1821 г.) упразднение затронуло лишь собственность трибунала инквизиции (1812 г.). Не успели пока креольские революционеры сокрушить и индейское общинное землевладение (это будет сделано в 1820 г.), но конституции 1811-1812 гг. подготовили для этого законные основания, разрешив индейцам отчуждать общинные земли в частную собственность и учредив с этой целью кадастр индейских земель.
Зато венесуэльские революционеры так рьяно взялись довершать приватизацию государственных земель в льяносах, что их усилия вскоре обернулись катастрофой для самой революции.
Речь идет о знаменитых Ордонансах льяносов провинции Каракас. В них креольские революционеры развивали принципы политики укрепления частной собственности на землю и скот, которые наметились еще в конце XVIII в., но только теперь делали это по-буржуазному радикально, без оглядки на испанские колониальные власти. Ордонансы сначала очертили круг собственников, запретив тем, у кого скот приносил приплод менее 200 голов в год или у кого земельные владения не достигали 2 линейных лиг, клеймить неклейменый и бесхозный скот под угрозой наказания штрафом в 100 песо или 200 ударами кнута. А далее устанавливался детальный перечень наказаний за ущемление прав частных собственников. Вторжение в чужие владения без письменного разрешения хозяина каралось штрафом в 50 песо или 100 ударами кнутом. За разделку быка без письменного разрешения его хозяина полагалось 50 песо штрафа или 100 ударов кнутом. За оседлание чужого коня 25 песо или 2 месяца тюрьмы, при повторном же нарушении в двойном размере. Мелким торговцам, в которых скотоводы видели источник хищений скота слугами и пеонами, запрещалось вести торговлю в льяносах под страхом наказания штрафом в 50 песо или 100 ударов кнутом. Кража 5 голов скота каралась смертью, как и 3 кражи подряд, даже если общее число похищенного скота не достигало 5 голов.
Уже одними этими мерами, для строгой реализации которых специально создавались конные подразделения сельской полиции, фактически экспроприировалось подавляющее большинство населения льяносов, привыкшее жить за счет охоты на ничейный, общенародный одичавший скот. Но этого буржуазным революционерам было мало. Ордонансы вводили специальные паспорта для поденщиков, и ни один человек не смел передвигаться по льяносам не только без такого паспорта, но также и без точной визы в паспорте, в которой в обязательном порядке должны были указываться маршрут следования и пункт назначения или остановки путешественника. В противном случае до выяснения личности нарушитель помещался в камеру предварительного заключения, после чего, если это был не преступник, а просто рассеянный человек, следовал штраф в 10 песо или же публичное наказание 50 кнутами и в двойном размере при повторном нарушении. Без паспорта, кроме того, под угрозой наказания штрафом в 25 песо свободного пеона не мог принять на работу ни один землевладелец. В самом же паспорте, помимо имени и фамилии, места рождения, возраста, рода занятий и особых примет, асендадо, у которого трудился пеон, был обязан засвидетельствовать, хорошим ли работником тот являлся. Без предъявления паспорта с такой отметкой судье департамента ни один пеон не мог быть принят на работу к другому землевладельцу, иначе следовал штраф в 25 песо. Наконец, любому проживающему в льяносах вменялось в обязанность иметь честный род занятий и приют. Всякого задержанного в льяносах без определенного занятия Ордонансы предписывали считать бродягой и на первый раз отдавать в услужение какому-нибудь землевладельцу или майордому, а на второй приговаривать к году тюрьмы.
Иными словами, как и пампа на Ла-Плате, льяносы Венесуэлы переставали быть народной собственностью, превращаясь в частную собственность горстки креольских латифундистов. Масса же обитателей льяносов свободные охотники за скотом и мелкие нелегальные землепользователи из числа пардос, метисов или креолов, беглые негры и индейцы, насильственно отделялась от средств производства и принуждалась к их обмену на свою рабочую силу. А чтобы ограбленные не ошибались адресом и шли именно к поджидавшим их работодателям, освободители народа от колониального ига ввели законы против бродяжничества. Помимо статей Ордонансов льяносов, проблеме бродяг посвящалось и множество других документов: Декрет о полиции (1811), который нацеливал полицейских на местах на выявление и отлов бродяг и праздношатающихся, а также на воспрещение нищим просить милостыню без особого на то разрешения полицейского судьи; декрет от 1 января 1811 г., который объявлял бродяг едва ли не первоочередниками для рекрутских наборов в армию; декреты от 16 апреля 1812 г., один из которых вводил смертную казнь для дезертиров из рядов революционной армии, а другой грозил той же мерой наказания предателям, преступникам и недоброжелателям нашего правительства.
Как и на Ла-Плате, массовыми экспроприациями и нещадным преследованием бродяг венесуэльские революционеры решали не только задачу утверждения господства истинно буржуазной частной собственности (рынка средств производства), но также и задачу формирования отвечавшего потребностям развития капитализма рынка наемной рабочей силы. Но если аргентинскую пампу удалось окончательно проглотить лишь к 1885 г. и потому в экспроприации и подчинении капиталу основной массы народа присутствовала хоть какая-то постепенность, то в Венесуэле с меньшей территорией и большей плотностью населения ликвидация народной собственности на землю и скот в льяносах свершилась в сравнительно сжатые сроки и несла народным массам весьма ощутимые лишения. Отсюда понятна та искренняя ненависть к революционерам, какую они посеяли среди обитателей льяносов знаменитых льянеро. Если учесть, что льянеро чуть ли не рождались и умирали в седле, слыли искусными наездниками, закаленными природой равнин и всем своим образом жизни, то станет понятно, какого грозного врага в лице этой ковбойской конницы нажила себе республика желанием во что бы то ни стало добиться быстрейшего буржуазного прогресса.
Вторую мину под республику в Венесуэле заложило решение проблемы рабства негров. Разумеется, апрельские революционеры Каракаса были столь же буржуазны, как и их майские коллеги из Буэнос-Айреса, и так же стремились утвердить в стране отношения свободного найма рабочей силы. Но если даже на Ла-Плате, где почти не было плантационного хозяйства и рабство не имело серьезного значения для экономики страны, буржуазная революция не пошла далее свободного чрева, то условия Венесуэлы, где труд невольника строго учитывался именно как фактор затрат, скорее напоминали условия СШАи потому побуждали революционеров оттягивать решение вопроса. В итоге декрет о свободном чреве здесь увидел свет только на втором этапе войны (1816-1824), когда память о поражении вынудила Боливара заняться рабами. Но и тогда ему стоило немалого труда преодолеть сопротивление законодателей Ангостурского конгресса. На первом же этапе дни Испании, казалось, были уже сочтены, а обладание монополией на оружие в Венесуэле внушало креольским революционерам непоколебимую уверенность в своих силах. Поэтому они сочли возможным ограничиться запретом лишь работорговли, объявленным декретом от 14 августа 1810 г. и соответствующей статьей конституции 1811 г. Впрочем, и это не помешало им вывести из-под действия запрета ввоз рабов теми иностранцами, которые въезжают в страну на поселение и желают употребить их в земледелии или каком-либо другом полезном и выгодном для Государства занятии.
В то же время революционеры, рассудив, по-видимому, что негоже частной собственности разгуливать на свободе вдали от своих хозяев, развязали непримиримую борьбу с беглыми рабами. Так 26 апреля 1811 г. появился весьма любопытный документ. Поскольку земледелие, говорилось в нем, составляет главное богатство страны и потому верхом благоразумия и рассудительности является своевременное его обеспечение средствами, дабы столь важное занятие не приходило в упадок из-за преступного бегства занятых в нем рабочих рук, наносящего громадный ущерб именно той силе, на которой зиждется наша нарождающаяся свобода, декрет объявлял о создании национальной гвардии для отлова и возвращения на плантации беглых рабов. Напомним лишь, что такое решение проблемы рабства отвечало никак не феодальным устремлениям креольской верхушки, а именно протестантской этике, либерализму той эпохи (см. выше рассуждения Адама Смита об отношении к рабам в английских и французских колониях). А это вполне теперь объясняет, почему в тылу у обеих республик вспыхнули и не прекращались до самого их падения крупные негритянские восстания под лозунгом Да здравствует Фердинанд VII!.
В Новой Гранаде на данном этапе основной мишенью для экспроприаций стали индейцы-общинники (хотя категория бродяг, с которыми повели жестокую борьбу, несомненно, включала и мелких нелегальных землепользователей, а в 1829 г. будет принят аналогичный венесуэльским Ордонансам регламент для льяносов Касанаре и Сан-Мартина). Но суть процесса была такой же: с одной стороны, упразднение общинного землевладения устраняло одну из главных преград утверждению господства частной собственности, с другой же раскрестьянивание индейцев (и не только их одних) помогало строить столь нужный капитализму рынок наемной рабочей силы. А загонять ограбленных именно на этот рынок также была призвана непримиримая борьба с бродягами, которых, например, конституция Кундинамарки предписывала судьям преследовать как врагов общества.
В вопросе о рабстве негров революционеры Новой Гранады оказались даже более умеренными, чем их коллеги из Каракаса. Они не только отказали неграм в декрете о свободном чреве, но даже запрет работорговли осуществляли далеко не во всех провинциях и не сразу, да и то с непременными оговорками, что никакая власть не может освобождать рабов без согласия их хозяев или без справедливого возмещения их стоимости. И это делалось в тот момент, когда уже по всей стране полыхали восстания рабов, откликнувшихся таким образом на освобождение в 1811 г. роялистами Попаяна тех из них, кто желал принять участие в защите дела короля. Освободители же ввели такую меру только в Антиокии (20 апреля 1814 г.), где рабский труд в рудниках был уже на 80% заменен трудом вольнонаемным. Что такая позиция революционеров обусловливалась экономической целесообразностью, доказывает декрет объединенного конгресса от 3 февраля 1814 г. Оглашая озабоченность восстаниями негров и намерение решить проблему рабства, декрет призвал провинции предоставить следующую информацию: 1) Численность рабов; 2) их средняя цена по стране; 3) отношение хозяев к освобождению рабов; 4) сферы их применения; 5) выгоды и прибыли от их труда; 6) величина заработка вольнонаемных поденщиков по стране; 7) сумма, в которую обойдется освобождение рабов, и мнение на сей счет рабовладельцев; 8) средства, за счет которых можно осуществить компенсацию рабовладельцам; 9) меры, которыми предполагается не допустить распространения праздности и пороков среди освобождаемых; 10) наконец, будет ли нанесен этим ущерб земледелию и рудникам и как в таком случае его избежать.
Несмотря на недолгую жизнь республик, по крайней мере в Венесуэле революционеры успели отчетливо проявить стремление присовокупить к создаваемым рынкам средств производства и рабочей силы также денежный рынок, кредитно-финансовую систему. Во всяком случае, декретом от 11 апреля 1812 г. в стране учреждался так называемый Банк Милосердия во главе с видным деятелем консуладо Х.В. Гальгерой.
Таким образом, и в Венесуэле, и в Новой Гранаде были заложены основы рыночной экономики по всем канонам либерализма.
По тем же либеральным меркам общества Венесуэлы и Новой Гранады перекраивались из сословных вгражданские. В Венесуэле уже на второй день революции была упразднена индейская подушная подать, а конституции 1811-1812 гг. дополнили это запретом всякой трудовой повинности для общинников, разрешением индейцам отчуждать общинные земли в частную собственность, дабы они распоряжались ими как настоящие хозяева, и учреждением для этого кадастра общинных земель, отменой всех покровительствовавших индейцам законов и их уравнением с остальными гражданами страны, упразднением их особых муниципалитетов и наделением индейцев правом посылать своих представителей в новые, смешанные органы власти, их приобщением к плодам просвещения и образования. Впрочем, это равенство не только не исключало, но даже и обещало ускорить ликвидацию индейцев как этноса. Ведь господствующим оставалось отношение к ним как к неполноценной расе, как к деревьям, которые лучше привить, нежели дожидаться от них полезных и обильных плодов. Поэтому разрушение прежних сословных перегородок, охранявших замкнутость и самобытность индейской общности, позволяло надеяться, что политикой поощрения смешанных браков удастся со временем улучшить породу населения.
В Новой Гранаде сословие индейцев искоренялось гораздо радикальнее, поскольку в первую очередь выкорчевывалась его материальная база общинное землевладение. А конституции, закрепив этот раздел, прибавили к нему отмену трудовой повинности и покровительствовавшего индейцам деспотического законодательства, а также ввели их равенство перед законом.
Упразднение сословия пардос и провозглашение равенства цветных с белыми в Венесуэле потребовало больше времени и проходило не без трудностей, вызванных в том числе опасениями креольской верхушки Каракаса, что поспешное введение равенства в центральной провинции было в состоянии спровоцировать серьезные волнения среди пардос в других провинциях. И все же конституции 1811-1812 гг. декларировали отмену всех старых законов, ущемлявших права цветных, и наделение их равными правами с белыми. Хотя в новогранадских конституциях сословие пардос или кастас не упоминается вовсе, оно, очевидно, было все же ликвидировано провозглашением равенства всех граждан перед законом и отсутствием оговорок, которые бы исключали цветных из числа граждан.
Как в Венесуэле, так и в Новой Гранаде формально ничего не оставили конституции и от сословных атрибутов белого населения, отменив наследственные титулы, привилегии, личные фуэро (т.е. сословные суды), декларировав равенство всех граждан перед законом.
Таким образом, законодательные основы для трансформации сословного общества в гражданское революционеры обеих стран заложить все же успели. Но сделать это общество веротерпимым к ожидаемым европейским иммигрантам, как на Ла-Плате, они даже и не пытались и без того семян для ненависти к реформаторам в народе было посеяно предостаточно. Единственным исключением, похоже, является конституция Картахены 1812 г., которая, объявив католицизм официальной религией, все-таки оговорила, что ни один иностранец не будет потревожен исключительно по поводу своей веры (веротерпимость в рамках всей Колумбии будет введена на втором этапе войны).
Как и почти повсюду в Латинской Америке, возводившаяся над изменяемым базисом общества политическая надстройка облекалась в Венесуэле и Новой Гранаде в форму президентских республик и федеративный (даже конфедеративный) принцип государственного устройства. Считалось, что в таком виде она превратится в того самого ночного сторожа, который не станет стеснять частную инициативу и наилучшим образом обеспечит интересы человека и гражданина, права и свободы которого занимали центральное место в системе революционных ценностей.
В самом развернутом виде права и свободы человека были сформулированы в конституциях, в которых заняли едва ли не четверть всех статей. И важнейшими из них стали неприкосновенность личности, жилища и частной собственности, свобода труда, культуры, предпринимательства или торговли и т.д.
В полном соответствии с либеральной доктриной находился и другой важнейший принцип государственного строительства в Венесуэле и Новой Гранаде принцип народовластия. Но здесь креольские революционеры, верно просчитав нереальность вмешательства Испании в течение ряда лет, но, видимо, переоценив силы собственные и явно недооценив возможности сопротивления низов, наполнили понятие народ столь ультрабуржуазным содержанием, что оставили далеко позади по этой части своих коллег из Буэнос-Айреса. Мало того, что выборы депутатов были непрямыми. Мало того, что от участия в них, помимо рабов, отстранялись бродяги, домашняя прислуга и иные лица наемного труда (именуемые в конституциях также теми, кто, работая на других, живет за чужой счет, или кто сдает свою личность в наем за определенную цену и т.п.). Мало и того, что в некоторых случаях, в нарушение статей о равенстве индейцев с остальными гражданами, конституции отстраняли их от участия в выборах именно как индейцев. Важнее было то, что даже и собственники в подавляющем большинстве оказались за пределами границ, которыми революционеры очертили портрет любезного им человека и гражданина.
В самом деле, в Венесуэле в отличие от сенатора, для избрания которого от претендента требовалось владение собственностью на сумму не менее 6 тыс. песо, народным представителем в нижней палате парламента формально мог стать любой гражданин, обладавший какой-либо собственностью. Однако избирался он выборщиками, а ими могли являться лишь те, кто подходил почти под такие же критерии имущественного ценза, какие были установлены и для сенатора (6 тыс. песо для провинции Каракас и 4 тыс. песо в остальных провинциях), либо же государственные чиновники, чей годовой оклад составлял не менее 1 тыс. песо. В свою очередь, коллегия выборщиков формировалась по итогам голосования собственно избирателей, но таковыми по конституциям 1811 и 1812 гг. являлись лишь обладатели собственности на сумму не менее 600 песо (для женатых 400) либо же государственные чиновники с годовым жалованием не ниже 300 песо.
Ради полноты портрета того человека и гражданина, горстка которых представляла народ как источник власти, укажем, что в 1811 г. в Каракасе цена на мясо с костью была равна 6 реалам (т.е. 0,75 песо) за арробу (т.е. за 11,5 кг). Стало быть, в пересчете на мясо с костью оказывается, что самым маленьким человеком и гражданином, имевшим право голоса лишь на первой ступени выборов, при избрании выборщиков, являлся тот, чья собственность была эквивалентна стоимости как минимум 39 тонн, выборщиком от 46 до 90 тонн и сенатором 90 тонн мяса. По всей видимости, народ или гражданское общество представляло менее 1% населения страны (и даже по отношению только к белому населению не более 45%).
То же или почти то же самое наблюдалось и в Новой Гранаде, где только Сокорро (1810), Картахена (1812), а также запоздалые, принятые в 1815 г. перед самым разгромом конституции Антиокии, Кундинамарки, Марикиты, Нейвы и Памплоны включили собственников в целом как в народ, так и в состав его представителей на всех уровнях, оставив, однако, за их рамками лиц наемного труда и других несобственников, а то и индейцев. В других же случаях на той или иной стадии выборов вступали в действие имущественные цензы, из которых, к примеру, для сенаторов самый низкий был установлен в 2 тыс. (Тунха в 1811 г.), а самый высокий 10 тыс. песо (Кундинамарка в 1811 г.).
Однако и это еще не все. Ибо отстранив свыше 99% населения от участия в выборах представителей народа, но наделив их монопольным правом решать от имени всего народа в том числе вопрос о том, владеть ли ему средствами производства и условиями жизни, либо же превратиться в скопище неимущих пауперов (например, посредством Ордонансов льяносов или законов о ликвидации общинного землевладения), конституции 1810-1815 гг. еще и облекли в силу закона подавление всякого народного протеста. Они запретили какому бы то ни было собранию жителей представлять себя народом и выдвигать коллективные прошения (допускались лишь индивидуальные обращения). Ослушники же сурово предупреждались: Всякое сборище вооруженных людей будет расцениваться как покушение на общественную безопасность и разгоняться силой... Всякое собрание невооруженных людей тоже будет разогнано: сначала с помощью устной команды, а будет того недостаточно то и силой (любопытно, что на втором этапе войны эта статья из конституций повсеместно исчезнет).
Подводя итог креольским революциям в Венесуэле и Новой Гранаде, можно заключить, что освободители народа от колониального ига не ограничились разрушением колониального режима, но предприняли и столь крутые преобразования всей совокупности общественных отношений, что это резко ухудшило положение широких масс народа (без кавычек). Если же учесть занятость Испании войной с Наполеоном, то можно сказать без преувеличений, что креольская верхушка, затевая буржуазную (и, наверно, прогрессивную), но открыто антинародную трансформацию общества, по сути дела, с самого начала замышляла и таки развязала в своих странах классовую, гражданскую войну и не оставила народу иного выбора, кроме как встать на защиту статус-кво. Следовательно, то, что П. Шоню представлялось верноподданничеством народных масс, в действительности являлось их социальным протестом, реакцией против грабительских буржуазных реформ.
Первые признаки возмущения реформаторами в Венесуэле появились уже к осени 1810 г. в самой столице. О них с тревогой говорилось в воззвании Верховной хунты от 27 октября 1810 г., в котором неким возмутившимся патриотам без указания причин недовольства назидательно внушалось, что лучший патриотизм это заботиться не о собственном, а об общественном благополучии. Кроме того, под лозунгом Да здравствует Фердинанд VII! по всей стране вспыхнули негритянские восстания, а также пардос в Валенсии. Когда же в дело вступили ограбленные революционерами льянеро, гражданская война здесь в сущности завершилась реставрацией испанского режима еще до того, как в марте 1815 г. из Испании смог прибыть 10-тысячный корпус под командованием П. Морильо. Как и в любой другой гражданской войне, в Венесуэле на данном этапе были пролиты реки крови. Подсчитано, что в 1810-1815 гг. потери страны составили от 80 до 100 тыс. убитыми и эмигрировавшими, т.е. около 10-13% населения.
Новогранадским революционерам досталось больше в силу того, что карательному корпусу Морильо практически не нашлось работы в Венесуэле, и он был полностью переброшен в Новую Гранаду. Но обычно в поле зрения исследователей попадают 125 расстрелянных видных креольских руководителей. По этой же причине практически невозможно подсчитать, сколько же жизней унесли собственно гражданские войны между новогранадцами. Но эти потери, должно быть, были очень велики, коль скоро войны велись не только между революционерами и роялистами, но и между революционерами разных провинций. Ясно и то, что ограбленные революционерами низы внесли существенный вклад в разгром своих освободителей. Любопытное тому свидетельство донесение кабильдо роялистской провинции Пасто испанскому монарху, в коем немало высочайших похвал адресовано именно мужеству и стойкости простых индейцев в сражениях против отрядов Антонио Нариньо и высказывается глубокое сожаление, что не нашлось в Пасто столь выразительного пера, как у Эрсильи... иначе боец из числа этих воинственных аборигенов был бы запечатлен для будущих поколений с такой же славой и признанием, с какой был запечатлен для нас арауканский воин.
Бразильская революция 1822 г.Бразилия в течение XVIII в. испытала бурный рост производительных сил, увеличила население в 10 раз и сравнялась по этому показателю с метрополией, которая тем временем сама превращалась в английский протекторат. В основе экономических успехов Бразилии лежало процветание экспортных отраслей. Так, Минас-Жерайс с 1700 по 1820 г. дал 534.403 кг золота, т.е. в среднем по 4.450 кг в год. Наращивалось производство сахара, получившее дополнительный импульс в связи с коллапсом с 1792 г. сахарной индустрии французского Сан-Доминго. Промышленная революция в Англии, с одной стороны, и война за независимость в Северной Америке с другой, послужили стимулами развитию хлопководства в Бразилии. Благодаря хлопку, в частности, возродился пребывавший в застое Северо-Восток, особенно Пернамбуку. Его производство развивалось также в Мараньяне, Баие, Рио-де-Жанейро. Однако с падением цен на хлопок в начале XIX в. и возобновлением конкуренции со стороны США хлопковый бум в Бразилии кончился, и доля страны на мировом рынке хлопка упала до 23%. Набирало темпы производство других экспортных продуктов кофе, какао, индиго и др.
Складывание экономики на основе экспорта тропических культур обусловило гораздо большее значение плантационного рабства для Бразилии, чем где бы то ни было в континентальной части Ибероамерики. Ввоз рабов, например, в период с 1796 по 1804 г. поглощал четверть стоимости импорта Бразилии. Поэтому и удельный вес рабов в населении страны был существенно выше, чем в остальной Ибероамерике, исключая лишь Кубу. По данным на 1822 г., в стране насчитывалось 3.349.839 свободных жителей и 1.136.669 негров-рабов, соотношение между которыми почти во всех провинциях составляло 1:0,4, кроме Мараньяна и Гойаса, где этот показатель был выше 1:0,8.
Господствующий класс Бразилии был в первую очередь представлен крупными плантаторами-рабовладельцами фазендейро. Это были весьма состоятельные люди, владевшие огромными земельными угодьями, большим числом рабов, а также сахароваренными энженьу. Таких заводов в Рио-де-Жанейро насчитывалось 400 и еще 300 производили кашасу, сахарную водку. В Сан-Паулу их было соответственно 570 и 489, причем имелось немало и таких, которые обладали мощностью от 10 до 12 тыс. арроб (каждая арроба = 32 фунта) и давали своим хозяевам не менее 200 тыс. франков годового дохода в тогдашних ценах. В Баие, самом крупном сахарном производителе, насчитывалось 566 заводов. В новых отраслях экспортного земледелия, например, в производстве кофе, тоже преобладали хозяйства крупнейших плантаторов-рабовладельцев. Так, вблизи столицы имелось немало плантаций с 40, 60, 80 и даже 100 тыс. кофейных деревьев, причем на каждую тысячу таких деревьев требовался труд 1-1,5 рабов.
Процветание страны еще более ускорилось с 1808 г., когда в результате вторжения наполеоновских войск в Португалию королевский двор переехал в Рио-де-Жанейро, а вслед за этим торговая монополия, ограничения, регламентации и прочие элементы колониальной системы производственных отношений фактически рухнули. С 1815 г. Бразилия получила и новый политический статус, став теперь не колонией, а равноправной составной частью Португальского королевства. В этот период прямой товарооборот между Бразилией и Англией возрос в таких масштабах, что Англия стала главным торговым партнером страны. В 1822 г. в столице Бразилии наряду с торговцами численностью в 293 человека, официально обосновались и 53 иностранных купца, в подавляющем большинстве англичане. Эти торговцы и другие проживавшие в стране англичане имели не только протестантскую церковь в католической стране, что само по себе в те времена составляло исключение, но также и свое собственное кладбище.
Хотя первая серьезная попытка поднять креольскую революцию была предпринята в Пернамбуку в 1817 г., страна в целом созрела для нее лишь тогда, когда в Португалии произошла буржуазная революция 1820 г. Вернув в Европу короля Жоана VI и отзывая в метрополию его сына Педру, принца-регента Бразилии, португальская буржуазия продемонстрировала стремление реставрировать колониальные порядки, чем возмутила уже весь класс бразильских фазендейро. Они окружили дворец принца и убедили его остаться в стране, блокировали португальские гарнизоны силами своего мощного ополчения, создали бразильское правительство во главе с Жозе Бонифасиу ди Андрада и заставили Педру издать манифест о независимости Бразилии. Наконец, 7 сентября 1822 г. фазендейро добились от принца утверждения решения своего правительства о полном разрыве отношений с метрополией. Установив в стране конституционную монархию во главе с императором Педру I, креольские фазендейро возвели и новую политическую надстройку.
Достаточно подробное и полное описание этой стороны вопроса в отечественной историографии избавляет нас от необходимости развернутого освещения деталей и позволяет сконцентрироваться на более существенных, но и наименее изученных изменениях базисного характера.
Но прежде два предварительных замечания. Во-первых, отечественные (а также многие зарубежные) историки, озаглавливая описание событий в Бразилии как Освободительное движение или Борьба бразильского народа за независимость, всячески и, думается, напрасно избегают использовать термин война за независимость. Отчасти это вызвано преувеличением значения родственных связей между королем Португалии и императором Бразилии для обретения независимости страной, а также мирного характера борьбы, что в сумме внушает, будто свершившийся переворот был просто подарком отца сыну. Возражая против подобных взглядов на независимость своей страны, видный бразильский историк Жозе Онориу Родригеш проводит сопоставления с Испанской Америкой, где у Боливара освободительная армия состояла из 9 тыс., а у Сан-Мартина в 1817 г. из 8 тыс. бойцов. Между тем в Бразилии в одной только Баие, где в течение года шли ожесточенные баталии, освободительная армия насчитывала 11 тыс. бойцов, в провинции Мараньян 8 тыс. человек и т.д. Помимо этого, бразильцы располагали эскадрой под командованием лорда Кокрейна, насчитывавшей 9 кораблей, 2 тыс. матросов и офицеров. Как же можно после этого, заключает Родригеш, говорить о дарении Португалией независимости Бразилии? Вот и нам кажется, что сравнительно быстрый успех в войне явился, скорее всего, результатом не закулисной сделки отца-короля и сына-императора, а подавляющего перевеса сил на стороне бразильских креолов.
Во-вторых, настроенность историков на антифеодальные критерии при изучении буржуазной революции и на некую объективную несовместимость капитализма с плантационным рабством негров и феодальным латифундизмом оставляет за полем их зрения те социально-экономические преобразования, которые на самом деле осуществлялись в Бразилии и которые действительно отвечали потребностям не абстрактного, а конкретного капитализма той эпохи и в Бразилии.
Начнем поэтому, по аналогии с преобразованиями в Испанской Америке, с утверждения бразильскими революционерами принципа свободы торговли и предпринимательства. Среди многочисленных законодательных актов властей независимой Бразилии в этой сфере отметим как наиболее важные снижение ввозных пошлин до 15% на все иностранные товары, полную отмену межпровинциальных пошлин и снижение церковной десятины на экспортные культуры, упразднение государственной монополии на добычу алмазов, закон о натурализации в стране иностранных колонистов, декрет о привлечении иностранных и местных частных капиталов в речное судоходство Бразилии и о приватизации государственных предприятий по производству ряда продуктов. Кроме того, для развития предпринимательства в стране был учрежден Совет торговли, земледелия, фабрик и судоходства, доклады которого в конгрессе стали регулярно появляться по крайней мере с 1823 г. С той же целью в конгрессе рассматривались законопроекты об отмене церковной десятины на земледельческие продукты Баии (1823), учреждении в провинции Мараньян Агрономической акционерной компании из национальных и иностранных акционеров (1826), отмене налога на добычу золота (1827). Свобода торговли и предпринимательства нашла свое закрепление и в конституции 1824 г.
Как и в Испанской Америке, в Бразилии сообразно принципу свободы торговли и предпринимательства значительной перестройке подверглась вся система общественных отношений, и в первую очередь отношения собственности на главное средство производства, каковым здесь тоже являлась земля. В июле 1822 г., т.е. тоже еще до открытого разрыва с метрополией, одним из первых декретов бразильского правительства было отменено королевское пожалование сесмария. Правда, замена пожалования продажей государственных земель состоялась лишь в 1850 г. Но эта запоздалость означала не сохранение остатков феодального права, а отсутствие всяких правовых норм в данном вопросе, пока шла борьба между двумя разными, но одинаково буржуазными концепциями аграрной политики: продажей государственной земли в частную собственность и рикардианской формулой эмфитевса, при которой государство остается собственником земли и абсолютной ренты, но землю сдает частным предпринимателям в долгосрочную аренду. Затянулось решение данного вопроса еще и потому, что на нем оказалась завязанной проблема путей колонизации Бразилии европейскими переселенцами, и бразильские парламентарии долгие годы никак не могли сделать выбор между уэйкфилдовской формулой колонизации для Австралии и той, что получила развитие в США.
Далее, в документах Государственного совета при императоре Бразилии значится одобрение в декабре 1830 г. ранее принятого решения Генерального совета провинции Риу-Гранди-ду-Сул (по структуре экономике аналогичной скотоводческим провинциям Ла-Платы и венесуэльским льяносам) о мероприятиях по защите скота, пастбищ и гармонии между владельцами эстансий. После того, как уже подробно рассмотрен опыт Ла-Платы, Венесуэлы и Новой Гранады, нетрудно догадаться, что эта запись отражает отнюдь не заботу об экологии пастбищ, а не меньшую по драматизму, чем в Испанской Америке, ломку старой аграрной структуры, народной собственности, и замену ее новой частной собственностью, т.е. не что иное, как радикальную буржуазную аграрную реформу.
Дополнением такого рода реформы можно расценивать физическое истребление кочевых индейских племен ради расширения государственного и частного земельного фонда. Когда Жоан VI был еще принцем-регентом Португалии, он в 1798 г. отдал распоряжение прекратить начатые маркизом Помбалом попытки введения формального равенства белых и индейцев и установил ряд дискриминационных мер. Находясь уже на троне и в Бразилии, он объявил войну племенам индейцев ботокуду в Мату-Гросу и Сан-Паулу, а заодно и всем другим мятежным племенам. Эта война завершилась уже при бразильском императоре Педру I. В итоге обитавшие на территории современных штатов Сан-Паулу, Парана и Санта-Катарина племена ботокуду и кайганг навсегда исчезли с карты народов мира. И лишь в 1831 г., по завершении геноцида, конгресс принял декрет об отмене указов Жоана VI в части объявления войны племенам ботокуду и бугре.
Четвертое изменение в поземельных отношениях состояло в притоке европейских иммигрантов. Он начался еще до революции, когда вслед за королевским двором в страну въехало 24 тыс. иммигрантов из самой метрополии и 4 тыс. из Германии и Швейцарии, основавших переселенческие колонии Сан-Леопольдо (1819) и Новый Фрибург (1820). После революции бразильским дипломатическим миссиям в Европе вменялось в обязанность законтрактовывать как можно больше европейских переселенцев.
Пятым аспектом аграрных преобразований явилось наступление на церковное и монастырское землевладение. 21 октября 1830 г. Госсовет утвердил закон об отмене права собственности мертвых рук, а 6 декабря того же года декретом Генеральной Ассамблеи (конгресса) было положено начало экспроприации имущества монашеских орденов. Чуть позже, в 30-40-е годы XIX в., были упразднены майорат и церковные цензы.
И наконец, неприкосновенность частной собственности во всей ее полноте гарантировалось конституцией 1824 г., включая отмену конфискации собственности в качестве наказания за совершенные преступления.
Расширение и укрепление буржуазной частной собственности неизбежно вело и к формированию рынка наемной рабочей силы. Но судить с достоверностью о масштабах его строительства крайне трудно, поскольку имеющиеся законодательные акты Бразилии представлены у нас почти исключительно документами Госсовета, а из них утрачены и до сих пор не найдены акты за 1824-1827 гг., что оставляет за полем зрения целых 4 года, притом, быть может, самой активной законотворческой деятельности революционного государства. Тем не менее можно предположить, что обеспечить хозяйство страны необходимым количеством достаточно дешевой вольнонаемной рабочей силы на данном этапе не удалось. Иначе трудно объяснить более чем умеренность государства в вопросе о рабстве негров.
Освобождение рабов проводилось исключительно по военной необходимости. В сентябре 1822 г. Госсовет постановил учредить за счет отчислений из церковных доходов фонд компенсации хозяевам за рабов, рекрутированных на 16-летнюю службу в армию. В феврале 1823 г. Педру I объявил свободными подкидышей из числа мулатов, даже если их матерями были рабыни. Указом от 23 октября 1823 г. Педру распорядился возместить хозяевам стоимость рабов, призванных в батальон вольноотпущенных для войны в провинции Баия, но в то же время указом от 15 декабря 1823 г. отказал в свободе тем рабам, которые, став по старости и болезни ненужными хозяевам, были отпущены ими на свободу. Указ требовал после лечения вновь обратить таких вольноотпущенных в рабство и передать в распоряжение судебных властей для решения их дальнейшей судьбы.
Не проявило бразильское правительство особого рвения и в борьбе с работорговлей. Правда, по договору 1826 г. с Англией оно запретило ею заниматься бразильским подданным. Но работорговля продолжала процветать. А когда в 1832 г. английская эскадра захватила у берегов Африки бразильские невольничьи корабли и возник скандал, то Госсовет принял решение дополнить договор 1826 г. мерами по недопущению впредь подобных фактов, но при том условии, что англичане согласятся на обложение своих товаров более высокими пошлинами. Только с 1850 г. работорговля прекратилась, а цены на рабов полетели вверх так стремительно, что к 1879 г. достигли 190-200 ф. ст. за душу, т.е. стоимости 60 быков, 50 лошадей или 20 золотых часов. Вот тогда-то и обнаружила себя пресловутая несовместимость капитализма с рабством, вследствие чего в 1870 г. был издан декрет о свободном чреве, а в 1888 г. об окончательной отмене рабства.
Зато весьма существенные изменения постигли кредитно-финансовую систему. Среди них стоит выделить закон о свободе ростовщичества, упразднивший прежние ограничения процентной ставки (1832), разрешение Монетному двору чеканить золото любого происхождения, в том числе без сопроводительных документов (1832), выпуск государственных ценных бумаг, как-то облигаций, векселей и т.п. (1833), учреждение Депозитно-обращенческого банка (1833) и т.д. С учетом создания еще в 1808 г. Банка Бразилии, открывшего в 1816 г. свои филиалы во всех крупнейших торговых городах, можно заключить, что экономика страны в целом оказалась обеспеченной довольно солидными механизмами денежного рынка.
И таким образом, вряд ли теперь можно усомниться, что в Бразилии осуществлялся такой же широкий комплекс преобразований, как и в Аргентине, Венесуэле и Новой Гранаде. И имел он ту же самую нацеленность нарыночную экономику, которая выстраивалась и интегрировалась в новое мировое хозяйство на основе тех же краеугольных постулатов классически буржуазной политэкономии либерализма свободы торговли и предпринимательства.
Как и в Испанской Америке, бразильское общество перекраивалось из сословного в гражданское. Конституция 1824 г. сразу же декларировала это общество веротерпимым, установив, что, хотя католическая религия останется религией Империи, исповедание всех прочих религий будет разрешено в семейном кругу или частном порядке в предназначенных для этого домах, но без каких-либо внешних признаков храма, а также провозгласив, что гражданами страны являются в том числе натурализованные иностранцы, независимо от вероисповедания.
Уже конституция 1824 г. отменила все сословия, упразднив наследственные привилегии, сословные суды в гражданских и уголовных делах, профессиональные корпорации (в т.ч. цехи ремесленников) и провозгласив равенство всех граждан перед законом, а гражданами всех жителей страны без различий в цвете кожи (разумеется, исключая рабов). Состоявшаяся в канун принятия новой конституции судебная реформа, а именно: создание верховного суда (1828), принятие уголовного (1830) и уголовно-процессуального кодекса (1832), закрепила упразднение сословных судов. Как видим, и в этом направлении борьба бразильского народа за независимость дает все основания оценить ее как буржуазно-либеральную революцию.
Правда, в отличие от Ла-Платы, Венесуэлы и Новой Гранады, в Бразилии возводившаяся над реформированным базисом общественных отношений политическая надстройка приняла форму не республики, а конституционной монархии. Но если именно это и побуждает ученых к осторожным оценкам, то не лишне тогда вспомнить об аналогичных проектах Бельграно, Кастельи, Ривадавьи и многих других видных деятелей войны за независимость, не только вынашивавших идею, но и делавших практические шаги по установлению монархий в Испанской Америке. Стоит также вспомнить протекторат Сан-Мартина в Перу, империю Итурбиде в Мексике, эволюцию Боливара к идее республики с пожизненным президентом, назначающим себе преемника, равно как и то, что Сукре отговаривал Боливара от установления монархии в Колумбии лишь потому, что у того не было законных наследников, а свора претендентов на престол после смерти такого монарха враз растащила бы наследство по кускам. Ну а если перенестись в Европу к ее великим революциям, то ведь из них тоже новая политическая надстройка рождалась в оболочке отнюдь не республик, а протекторатов, империй и других разновидностей монархий.
При этом монархическая форма надстройки в Бразилии отнюдь не мешала занять центральное место в системе государственных приоритетов хорошо нам знакомому человеку и гражданину. И в основании его важнейших прав лежала все та же неприкосновенность личности и собственности, которая была не только декларирована конституцией 1824 г., но и конкретизирована законом о праве собственности (1826 г.).
Да, действительно по конституции сдерживающей властью и ключом всей политической организации являлся император, который был одновременно высшим главой нации, ее первым представителем и главой исполнительной власти. При нем был создан Госсовет, состоявший из пожизненных членов, которых назначал сам монарх, но не из числа министров. Однако разработкой и принятием законов, хотя и санкционируемых императором и Госсоветом, занимался парламент Генеральная ассамблея, состоявшая из регулярно обновляемой палаты депутатов и палаты пожизненных сенаторов, каковыми являлись представители провинций, а также принцы по крови, достигшие 25-летнего возраста. Кроме того, власть императора была ограничена и федеративным государственным устройством с широкой автономией провинций, в которых, помимо назначаемых императором президентов, имелись провинциальные генеральные советы, обладавшие правом местной законодательной инициативы и призванные вместе с окружными палатами гарантировать право участия каждого гражданина в делах своей провинции.
Как и в Испанской Америке, государственность в Бразилии возводилась на фундаменте народовластия, непрямых выборов и имущественных цензов. Уже на первом этапе выборов, при голосовании за выборщиков, от участия в них отстранялись должностные слуги, за исключением счетоводов и первых казначеев торговых домов, а также слуги двора императора, кроме слуг белого галуна и управляющих фазендами и фабриками, монахи и все те, кто не обладает чистым годовым доходом от недвижимой собственности, предприятия, торговли или занятости, равным 100 милрейсам. Для избрания выборщиком требовалось уже 200 милрейсов (но при исключении вольноотпущенных негров), депутатом 400, а сенатором 800 милрейсов. В результате даже и в 1881 г. из примерно 15 млн. населения правом голоса обладали лишь 142 тыс. человек, т.е. 0,95% жителей.
Все это вполне определенно указывает на того человека и гражданина, которым и для которого совершалась бразильская революция. Когда же император Педру I посмел возомнить, будто Бразилия была дарована ему отцом, а не этим человеком и гражданином, и попытался осуществить в 1831 г. государственный переворот ради укрепления личной власти, то, прежде чем он успел пожалеть о содеянном, ему был преподан показательный урок на тему о том, что историческая реальность и мифы о ней суть не одно и то же. Подлинные хозяева Бразилии уже через день принудили императора отречься от престола в пользу своего 5-летнего сына и уехать в Португалию. Для управления Бразилией был создан Регентский совет из тех же фазендейро. Когда сыну бывшего императора исполнилось 14 лет, Генеральная ассамблея посадила его на престол под именем императора Педру II. Он оказался куда понятливее и покладистее своего отца и благодаря этому просидел на троне вплоть до 1889 г., пока истинные хозяева страны не перестали нуждаться вовсе в услугах монархов и не установили республику.
Таким образом, в Бразилии осуществлялась такая же буржуазная революция, как и в остальных странах Латинской Америки. Ее отличие, например, от Венесуэлы заключалось лишь в том, что здесь восстать и вмешаться в ход событий негры-рабы не успели, рабство сохранилось в неприкосновенности и еще полстолетия превосходно доказывало свою совместимость с капитализмом либерального образца.
***
Итак, для анализа в данном параграфе были выбраны те страны и на таком отрезке времени, где и когда параллельные потоки народной борьбы либо не успели еще, либо не смогли вовсе замутить освободительную борьбу креольской верхушки Ибероамерики. Что же представляла собой эта борьба? Каков ее характер?
Абсолютно правы историки, доказывая, что креольские революционеры не встали во главе народных масс на борьбу за подлинное социальное равенство, за полную и безусловную отмену рабства, за землю. Можно придумать еще тысячи других задач, за которые они даже и не собирались бороться. Но в чем проделанный анализ не позволяет согласиться, так это в том, будто креольские революционеры стремились только к установлению своей власти и сохранению прежних форм эксплуатации зависимого населения и даже в декларативной форме не ставили вопроса о земле и не стремились к радикальному решению социальных проблем, стоявших перед обществом.
Все дело в том, как подходить к стоящим перед обществом проблемам. Взять хотя бы тот же вопрос о земле. Понятно, что якобинская схема отучала нас воспринимать его решение буржуазной революцией иначе, как изъятие земли у сотен или тысяч для передачи миллионам. Но ведь стоит задуматься и над тем, что происходит, если плюс поменять на минус. Если земля отнимается у миллионов для передачи сотням и тысячам, то это что же, уже не решение вопроса или решение не того вопроса, не о земле?
Мы имели возможность убедиться, что во всех рассмотренных случаях креольская верхушка не только проявила понимание стоящих перед обществом задач и решимость в их выполнении в кратчайшие сроки, но еще и осуществила широкий комплекс экономических, социальных и политических преобразований. И, что особенно любопытно, везде она вершила преобразования по рецептам классически буржуазной доктрины либерализма. Этим она очертила контуры чисто буржуазной революции, которые в самом общем виде представляли собой следующее:
1. Снятие меркантилистских оков с торговли и производства и утверждение свободы торговли и предпринимательства.
2. Разрушение посредством отмен, приватизаций, экспроприаций, борьбы с бродяжничеством и т.д. старых форм поземельных, трудовых и товарно-денежных отношений и их замена новыми буржуазной частной собственностью (рынком средств производства), рынком наемной рабочей силы и денежным рынком (кредитно-финансовой системой). Иными словами, это была закладка основополагающих конструкций в фундамент рыночной экономики.
3. Разрушение старого сословного общества и начало строительства гражданского общества.
4. Низвержение старой деспотической власти и построение правового государства.
Думается, вряд ли могут возникнуть сомнения в буржуазной природе осуществленных преобразований. Детальнейший анализ окончательных итогов войны за независимость по всем абсолютно странам Латинской Америки (за исключением остававшихся колониями до 1898 г. Кубы и Пуэрто-Рико, а также Гаити и Парагвая, которые подробно рассматриваются в следующей главе) не выявил ни одного принципиального изменения ни в одном из четырех перечисленных комплексов преобразований. По этой причине войну за независимость Латинской Америки в целом можно смело отнести к буржуазно-либеральным революциям в специфических условиях Нового Света.
Тема 5.Рассмотрение буржуазных революций через призму классической модели в якобинской Франции опиралось в том числе на тезис Маркса и Энгельса о решающем вкладе параллельных народных движений в очищение почвы для утверждения развитых буржуазных отношений. С одной стороны, классики, основываясь на своем формационном подходе, полагали, что, раз капитализм идет на смену феодализму, то в скорейшем разрушении всего феодального, в том числе форм эксплуатации, состоит главный интерес капитала. Но буржуазия класс, в лучшем случае лишенный героизма. Поэтому требовались кровавые действия народа, чтобы стереть сразу, как по волшебству, все феодальные руины с лица Франции и плебейским способом разделаться с врагами буржуазии. С другой стороны, обреченность народных движений на роль лишь вспомогательного момента самой буржуазной революции связывалась ими с незрелостью условий для долговременной победы низов, для перехода к более высокой ступени общественного развития, к коммунизму, но опять же в их собственном, научном понимании.
В теоретических разработках М.А. Барга, Е.Б. Черняка, А.Н. Чистозвонова и др. внесены многие коррективы в офранцуженный образ буржуазной революции вообще. Однако тезис о невозможности чисто буржуазной революции, о слиянии в ней и различных народных движений, а также об обреченности этих параллельных потоков лишь на вспомогательную роль в самой революции остался. По-видимому, это обусловлено тем, что западноевропейские революции в самом деле крайне трудно расчленить на отдельные составлявшие их потоки хотя бы в целях научного анализа.
Поскольку латиноамериканские революции поддаются такой операции гораздо легче, это позволяет более пристально вглядеться в черты народных движений, глубже проникнуть в суть их воздействия на содержание и характер буржуазной революции, а быть может, и уточнить их место в ряду уже известных исторических явлений данного рода. И в этом вопросе мы вплотную подходим к феномену революционного демократизма и к дискуссии 1987 г. о критериях его определения.
В ходе дискуссии известный специалист В.А. Дьяков на основе уже имевшихся результатов исследований данного явления не только в Европе и России, но также в Азии, Африке и Латинской Америке обобщил сущностные черты революционного демократизма: 1) Бескомпромиссная революционность, т.е. готовность бороться против социального, национального и религиозного гнета любыми, в том числе насильственными средствами; 2) Искренний и глубокий демократизм, выражающийся в последовательной и самоотверженной защите интересов трудящихся масс; 3) Вера в необходимость социалистического переустройства общества, как правило, на основе утопических, но иногда и научных теорий (курсив мой. Н.М.).
Какова же основа программы революционной демократии? В наиболее типичной обстановке, характерной для Европы и большей части азиатского материка, писал Дьяков, революционный демократизм является выразителем интересов крестьянства и других социальных слоев, ведущих борьбу против феодализма и его пережитков, за установление общественных отношений последовательно буржуазного характера. В этом качестве революционный демократизм никогда не мог и не может полностью оторваться, с одной стороны, от буржуазно-демократической идеологии, довольно восприимчивой к воздействию либерализма, с другой отразличных теорий утопического социализма со всеми свойственными им прогрессивными и реакционными тенденциями (курсив мой. Н.М.).
В.Я. Гросул внес небольшую, но важную поправку к критериям Дьякова. Поскольку в эпоху перехода от феодализма к капитализму большинство населения составляло крестьянство, а его идеалом являлся не социализм, а крепкий мужик, равенство частной собственности, то к революционному демократизму, по его мнению, можно отнести и такие движения, которые, не ставя перед собой цели социалистического переустройства общества, руководствовались идеалом экономического равенства, т.е. эгалитаризма.
Для данного учебного пособия расхождения между Дьяковым и Гросулом не имеют принципиального значения, так как в Латинской Америке конца XVIII начала XIX в. можно с лихвой обнаружить массовые народные движения как с утопически-социалистическими, так и просто эгалитарными устремлениями. Поэтому все три предложенные критерия, а именно: бескомпромиссную революционность, искренний и глубокий демократизм, а также веру в необходимость социалистического переустройства общества или экономическую демократию, т.е. эгалитаризм, попробуем применить к более или менее четко обозначившимся освободительным движениям индейского общинного крестьянства, негров-рабов, а также свободного мелкопарцелльного крестьянства и городских низов. Цель же этой примерки критериев к народным движениям Латинской Америки состоит в том, чтобы проверить, действительно ли революционному демократизму вообще присущи тяготение к буржуазному демократизму и либерализму, а также к борьбе за общественные отношения последовательно буржуазного характера.
Подтема 5.1. Освободительная борьба индейских масс в войне за независимостьИндейские народы в борьбе против колонизаторов в XV-XVIII столетиях. Восстание Тупак Амару как крупнейшее выступление индейского общинного крестьянства в колониальный период. Причины, цели, объективное содержание и формы освободительной борьбы индейцев. Араукания и "империя" Сантоса Атауальпы (1742-1756) как наглядные примеры устремлений индейских народов.
 
Из всех этносов Ибероамерики на протяжении трех веков колониализма о независимости как о цели своей борьбы открыто заявляли только индейцы как те, что жили еще первобытнообщинным строем, так и те, что достигли азиатской стадии общественного развития. И к началу XIX в. они, следовательно, обладали уже трехвековым опытом освободительной борьбы. Легендарные страницы в летопись этого движения вписали многочисленные индейские племена Чили и Аргентины, называвшие себя мапуче людьми земли, но более известные под названием арауканов. В битвах с ними в 1553 г. сложил голову конкистадор и первый губернатор Чили Педро де Вальдивия, разгромленный арауканскими отрядами во главе с вождями Лаутаро и Кауполиканом. В конце XVI в. мапуче под руководством вождя Пелантаро уничтожили испанские крепости и очистили от колонизаторов всю территорию южнее реки Био-Био. При этом в сражении при Куралаве испанцы снова потеряли не только множество солдат, но и командующего генерал-губернатора Онеса де Лойолу. Арауканский вождь Кальфукута правил аргентинской пампой в течение 40 лет и доставил множество хлопот властям Ла-Платы. Именно в войнах с арауканами у испанцев появилась не свойственная им прежде стратегия оборонительной войны и именно в Чили зародилась система парламентов переговоров между индейцами и колониальными властями, которые обычно завершались подписанием очередного мирного договора. Такие договоры заключались в 1612, 1629, 1726, 1773, 1793 гг. и признавали независимость Араукании от испанской короны. О подвигах арауканов мир узнал из эпической поэмы Алонсо де Эрсильи-и-Суньиги (1533-1594) Араукана, считающейся первым чилийским и самым значительным художественным явлением всей латиноамериканской литературы XVI в.
На территории Панамы непреодолимое сопротивление колонизаторам оказали племена индейцев куна, которые на протяжении колониального периода сохраняли свою независимость, официально признанную испанскими властями в 1791 г. И, видимо, отнюдь не случаен тот факт, что в 1925 г. именно куна первыми из индейских народов Латинской Америки обрели автономию в рамках Республики Панамы.
В центрах крупных высокоразвитых индейских цивилизаций, где у испанцев имелись широкие возможности привлекать на свою сторону покоренные ацтеками или инками племена, конкиста тоже проходила отнюдь не легко. Покорение майя на полуострове Юкатан длилось 15 лет, с 1527 по 1542 г., а область озера Петен-Ица на юге полуострова и горные селения майя на территории Гватемалы оставались независимыми до конца XVII в. Покорение инков не закончилось с убийством Атауальпы, а продолжалось еще 40 лет. Видную роль в организации отпора колонизаторам сыграл инка Тупак Амару.
Но даже и тогда, когда сопротивление аборигенов было в основном сломлено, колонии не переставали сотрясаться мощными выступлениями индейцев. К их числу в Новой Испании можно отнести восстание племен теуа, которые под началом вождя Попе изгнали испанцев, разрушили укрепления, церкви и селения и в течение еще 12 лет, с 1680 по 1692 г., удерживали в своих руках целую провинцию Новая Мексика. В 1712 г. восстали индейцы Чиапаса, которые создали 20-тысячную повстанческую армию и во главе с Хуаном Гарсией, Гаспаром Пересом и Хуаном Лопесом в течение ряда месяцев отражали атаки карателей. На Юкатане в 1761 г. вспыхнуло одно из крупнейших восстаний майя, во главе которого встал Хасинто, принявший имя Канэк. В 1767 г. восстание в провинции Мичоакан под руководством Педро Сориа Вильяроэля охватило 100 индейских селений.
Перечень только крупнейших волнений индейского общинного крестьянства и кочевых племен можно приводить бесконечно, что не входит в задачу данного исследования. Важнее то, что порождавшие эти восстания причины не исчезали, а множились в процессе развития колоний. Чаще всего восстания вызывались подушной податью, тяжестью трудовой повинности, захватом общинных земель латифундистами и т.п. Но подчеркнем еще раз, что в отличие от других этносов индейцы выступали не только против отдельных злоупотреблений колонизаторов, но и проявляли стремление ликвидировать их глубинную причину, восстановив утраченную независимость.
Постоянное выдвижение индейцами лозунга независимости и героизм в борьбе за его воплощение в конце колониальной эры активно пыталась использовать в своих собственных интересах креольская верхушка, ради чего и применяла упомянутую выше хитроумную тактику присвоения истории Америки. Этот тактический маневр, внешнее сходство в требовании независимости у индейцев и у креолов, усилия официальных историков либеральной школы XIX в., многочисленные памятники, произведения литературы, искусства и т.д., посвященные Лаутаро и другим индейским вождям именно как героям независимости, оказывали и продолжают оказывать огромное воздействие не только на обыденное сознание латиноамериканцев, но и на научные исследования о войне за независимость. Проявляется это воздействие и в отечественной историографии, которая, за едва ли не единственным исключением В.М. Мирошевского, тоже рассматривает освободительную борьбу индейских народов в качестве чуть ли не главной составляющей могучего народного движения за независимость, а у отдельных авторов даже безусловно главной силы буржуазной войны за независимость.
Однако кажущееся сходство целей сразу же обнаруживает свою обманчивость при обращении к внутреннему содержанию лозунга независимости. В самом деле, а что понимали индейцы под колониализмом? Кого именно они считали колонизаторами и против кого обращали свой справедливый гнев? В чем конкретно состояла для них вожделенная независимость?
Ограбление туземных народов в ходе конкисты, насильственное разрушение самобытной материальной и духовной культуры, обращение в рабство, гибель миллионов людей от непосильного труда в рудниках и обрахе, от голода и эпидемий, все это волне объясняет и оправдывает ожесточенность борьбы индейского населения против своих поработителей. Ненависть ко всему европейскому была у него столь велика, что нередко во время восстаний индейцы нередко вместе с колонизаторами, их семьями, церквями и городами уничтожали также завезенный из Европы скот, сельскохозяйственные культуры, разрушали рудники, словом, очищали свою землю от всего неиндейского.
Дальнейшее развитие индейского освободительного движения еще отчетливее выявляет его характер и направленность, равно как и конкретных виновников бедственного положения индейцев. Потому что наивысший подъем этого движения приходится именно на XVIII век, когда на фоне общего процветания товарного хозяйства в Латинской Америке особенно резко обнажились социальные и расовые антагонизмы. Кочевые индейские племена именно в XVIII в. испытали на себе особенно неистовый натиск цивилизации в связи с быстрым расширением сельского хозяйства колоний на новые земли. Благодаря походам в пустыню, освоенная территория провинции Буэнос-Айрес выросла с 8.991 кв. км в 1744 г. до 31.398 кв. км в 1801 г. В Венесуэле и Новой Гранаде с 1751 г. развернулось умиротворение индейских племен мотилонов в Маракайбо, гуахиро в Рио-дель-Ача, куна в Панаме, чимилья в Санта-Марте. В эпоху освоения льяносов Венесуэлы местные кочевники стали именоваться в официальных документах неверными, мятежными и даже чужестранцами и испытали все прелести физического истребления и сгона оставшихся в живых индейцев в редукции. В Бразилии с 1798 г. была развязана война против индейцев ботокудо в Мату-Гросу и Сан-Паулу, равно как и всех других мятежных племен.
В районах проживания осколков древних индейских цивилизаций именно в XVIII в. заметно усилилось наступление на общинные земли. Кроме того, именно в XVIII в. общий рост предпринимательской лихорадки явил индейцам еще и репарто, когда торговцы с помощью чиновников индейских округов, коррехидоров, начали активно выкачивать деньги из общинных касс посредством принудительной продажи в общинах всевозможных, часто ненужных товаров по завышенным ценам. Так, в Перу только в 1746 г. коррехидоры продали таким образом товаров на сумму 10 млн. песо.
Если прибавить к сказанному соотношение регулярных и ополченческих формирований в вооруженных силах колоний, то станет понятно, что креольская верхушка выступала не только главным эксплуататором индейского общинного крестьянства, но также главным завоевателем неосвоенных территорий, умиротворителем кочевников и душителем многочисленных индейских восстаний. Поэтому освободительное движение индейцев никак не могло не затрагивать креольскую верхушку. Об этом свидетельствуют и конкретные программы крупнейших индейских восстаний, которые, помимо уничтожения наиболее одиозных форм угнетения миты, репарто, помимо требований возвращения отнятых общинных земель, ставили вопрос о независимости в совершенно ином смысле, нежели это делал гегемон войны за независимость креольская верхушка.
В XVIII в. не только у отдельных индейских вождей сохранялась приверженность к этническим чисткам, к изгнанию из Америки всех неиндейцев, включая и смешанные в расовом отношении категории населения, но все громче стали звучать призывы к реставрации древних индейских государств, разрушенных конкистой. В Мексике в 1761 г. вождь восставших майя Хасинто принял имя Канэк, родовое имя династии, правившей до испанского вторжения, и собирался короноваться под именем Король Хасинто Великолепный, маленький Мотекухсома. В 1767 г. в Мичоакане индейцы тараски восстали под руководством Педро Сориа Вильяроэля, являвшегося прямым потомком древних тарасканских правителей. В 1800-1801 гг. полыхало восстание в Тласкале под лозунгами независимости ради реставрации ацтекского государства. Под лозунгами восстановления индейской государственности в 1770-е годы проходило и восстание индейцев киче в соседней Гватемале.
То же самое наблюдалось в вице-королевстве Перу, где в Оруро в 1739 г. был раскрыт заговор индейских вождей различных районов страны во главе с касиком Велесом де Кордовой, потомком инкской династии. В написанном им Перечне обид заявлялось: Моя единственная цель восстановить Великую империю и монархию наших древних королей. В 1750 г. подобный заговор был раскрыт в Лиме, а в 1755 г. в той же Лиме выявлена группа заговорщиков, намеревавшихся добиться отделения от Испании и призвать на трон в Перу Филиппа I, короля южных и северных морей, одного из потомков инкской династии. Индейское восстание 1742-1756 г. в центральной сельве Перу, свергнувшее колониальные власти, завершилось созданием государства во главе с Сантосом Атауальпой, которое под натиском карателей отступило в Амазонскую сельву, где позже и затерялось.
Отвечала ли такая программа индейских восстаний интересам и целям буржуазного освободительного движения? Многие историки отвечают на данный вопрос утвердительно. Правда, большинство из них пытается показывать совпадение индейской борьбы с креольской на примере тех индейских движений, чьи вожди хотя бы на словах звали индейцев не к избиению, а к вовлечению в борьбу креолов, метисов, негров, самбо и мулатов. А самым удачным примером стремления индейцев к союзу с креолами в борьбе против испанцев считается крупнейшее индейское восстание 1780-1781 гг. в обоих Перу под началом Хосе Габриэля Кондорканки. В наивысшей точке своего развития оно охватило до 90 тыс. индейцев и отозвалось эхом восстаний в Новой Гранаде и Рио-де-ла-Плате. Оно сразу же приняло ярко выраженный социальный характер, и, как свидетельствуют материалы следствия, в ходе его немедленно отменялись ненавистные индейцам мита, репарто, алькабала, предавались огню обрахе, подвергались грабежу асьенды и т.д. Руководитель Кондорканки, принявший родовое имя своей династии Тупак Амару, не решился открыто провозгласить независимость, а действовал якобы от имени испанского монарха. Тем не менее сохранился его указ, свидетельствующий о стремлении к независимости, поскольку начинался он длинным титулом: Дон Хосе I, милостью божьей Инка, король Перу, Санта-Фе, Кито, Чили, Буэнос-Айреса и континентов, южных морей, сиятельнейший князь, сеньор цезарей и амазонок, владетель Великого Пайтити, посланец и податель благодати божьей и т.д.. В указе говорилось: Короли Испании узурпировали у меня трон и владения около трех веков назад, наложив невыносимое бремя на моих вассалов подушную подать, денежную оплату постоев, таможню, алькабалу, эстанко, десятину, кинто, вице-королей, аудьенсии, коррехидоров и других министров, одинаковых тиранов, продающих руками своих корыстолюбивых чиновников справедливость за деньги тому, кто набавит, кто больше даст, распространяя это и на духовные, и на светские должности, не опасаясь гнева божьего, уничтожая индейцев словно зверей, убивая всех, кого нельзя ограбить. Указом отменялись все налоги, за исключением десятины и примисии в пользу церкви, а также подати и кинто в пользу естественного короля. Кроме того, Тупак Амару давал свободу тем из негров-рабов, кто присоединится к его делу. Он также призывал под свои знамена мулатов, самбо, метисов и креолов, и это обстоятельство дало основание историкам считать, что восстание Тупак Амару представляло собой буржуазное национально-освободительное движение. Вынашивавшиеся Кондорканки планы реставрации древней инкской государственности, по мнению этих ученых, никак не означали перспективы возвращения в прошлое, а лишь служили средством мобилизации широких масс индейцев на борьбу с колониализмом. А на самом деле, подобно тому как, по мысли К. Маркса, во Франции революция 1789-1814 гг. драпировалась поочередно то в костюм Римской республики, то в костюм Римской империи, но тем не менее Камиль Демулен, Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст, Наполеон... осуществляли в римском костюме и с римскими фразами на устах задачу своего времени освобождение от оков и установление современного буржуазного общества, точно так же в инкском костюме и с инкскими фразами на устах движение Тупак Амару было направлено на уничтожение основ испанского колониального режима.
Но, если индейские восстания суть буржуазная война за независимость (или неотъемлемая ее часть), если в инкских костюмах и с инкскими фразами они разрушали только испанский колониальный режим, то по логике вещей с уничтожением этого режима должны бы исчезнуть и инкские костюмы, и сама борьба индейцев за независимость.
Однако стоит приоткрыть занавес послевоенной латиноамериканской сцены и мы тут же убедимся, что индейские восстания суть такая же реальность независимых государств, как и колонии, и что рядятся они во все те же инкские костюмы и инкские фразы, по-прежнему добиваясь независимости и реставрации индейской государственности. В штате Сонора независимой Мексики в 1825-1833 гг. восставшие племена яки потребовали исключительных прав для себя на издревле принадлежавшую им территорию, а их вождь Хуан Игнасио Хусакамена объявил себя ниспосланным Девой Марией для реставрации власти Моктесумы путем создания федерации индейских народов и отвоевания индейских земель (у кого бы это, если испанцев уже нет?). В 1847 г. Юкатан охватило восстание майя так называемая война каст, длившаяся с перерывами до 1904 г. Возглавили борьбу умеренный касик Антонио Ай, ратовавший лишь за изгнание белых с индейской земли, и радикал бедняк Сесилио Чи, настаивавший на физическом истреблении всех белых (кого бы это, если испанцы уже 30 лет как изгнаны?). Не ясно ли теперь, как понимали индейцы независимость, с кем и за что боролись?
Нуждается в ревизии и вопрос о симпатиях индейских повстанцев в конфликте между креольской верхушкой и испанским колониализмом. Конечно, креольские идеологи немало потрудились над тем, чтобы, во-первых, представить деспотизмом 300-летнюю политику испанских властей в отношении индейцев, а во-вторых, нарисовать идиллическую картину креольско-индейского братства в войне за независимость, которая и была воспринята традиционной историографией.
Однако в реальной действительности различия между колониальными властями и креольскими революционерами в отношении к индейской проблеме были совсем иными. Королевская администрация, по крайней мере со времен Лас-Касаса, выделила пусть не все, но многие индейские народы в особое и весьма защищенное деспотическими законами сословие. Таким путем она стремилась их сохранить и постепенно, в процессе длительной аккультурации, подтянуть к уровню испанцев и креолов и интегрировать в колониальное общество в качестве самостоятельного и равноправного этноса. Напротив, уравнительный натиск креольской верхушки, добивавшейся устами предтеч немедленного разрушения сословных перегородок и введения равенства для индейцев, имел целью разрушить самобытный уклад их жизни (общинные формы землевладения и традиции взаимопомощи), экспроприировать общинников и ликвидировать индейский этнос в целом, улучшая его породу посредством метисации.
Не удивительно поэтому, что картине креольско-индейского братства в войне за независимость противоречат реальные исторические факты. Так, например, немецкий ученый Александр фон Гумбольдт, посетивший в 1799 1804 гг., т.е. накануне войны за независимость, целый ряд испаноамериканских колоний, свидетельствует: индейцы лучше относились к испанцам, чем к креолам. Не только английский историк Дж. Линч, но также иностранцы, жившие в Перу во время войны за независимость, свидетельствуют, что роялистская армия состояла в основном из индейцев. В Чили даже по признанию официальных кругов на стороне испанцев против патриотов сражались индейцы костины, включая знаменитого индейского бунтовщика Малило, анголины, а также те самые арауканы, борьбой которых против испанских конкистадоров так восхищались креольские революционеры. В Новой Гранаде и в 1810-1815, и в 1822-1823 гг. в роли Вандеи оказалась преимущественно индейская провинция Пасто.
Но даже в тех случаях, когда революционерам удавалось привлечь индейцев на свою сторону, методы достижения союза весьма отличались от традиционно изображаемой идиллии. Сегодня, пишет ОХиггинс Сан-Мартину, большую часть дня я посвятил касикам пехуэнчей, уговаривая и приглашая их к союзу, на который они согласились; я их щедро одарил, и теперь они предоставляют своих бойцов в наше распоряжение. Декрет Боливара о мобилизации от 7 января 1822 г. по новогранадской провинции Каука дает представление о том, как набирали войско для расправы с вандейскими жителями провинции Пасто. Согласно декрету, 1) всякому жителю провинции в возрасте от 15 до 35 лет приказывалось в 3-дневный срок встать в строй освободительной армии; 2) уклонившиеся от призыва подлежали расстрелу, а если им удавалось скрыться, то конфисковалось их имущество и в качестве заложников захватывались семьи. В случае необходимости применить армию для выполнения указанных мер, заключал Боливар, я приведу силу вполне достаточную, чтобы покарать мятежников и предателей. В борьбе с вандейскими индейцами революционеры применяли и тактику выжженной земли, когда, например, в декабре 1817 г. ОХиггинс отдал приказ перегнать весь скот на северный берег реки Био-Био и на 10 лиг от реки к югу вплоть до Итаты предать огню все дома и посевы. И, конечно, обрушивался на побежденных карающий меч революции, о чем повествует декрет Боливара от 13 января 1823 г., изданный в отношении уже повергнутой провинции Пасто. В нем заявлялось: Принимая во внимание: 1) Что кантон Пасто взбунтовался... без видимых на то оснований... 2) Что в мятеж оказались втянутыми практически все жители... 3) Что мятежники предпринимали необычайные усилия, чтобы удержаться; 4) Что город был взят силой после самого упорного и ожесточенного сопротивления... я решил декретировать нижеследующее: 1. Конфискуется и передается правительству собственность всех жителей кантона, которые в какой бы то ни было форме участвовали в мятеже в Пасто... 3. Той же мере подвергаются и те, кто, владея собственностью в провинции Пасто, остался в ней после начала восстания.
А сейчас попробуем примерить к индейскому освободительному движению иные костюмы критерии революционного демократизма. 1) Бескомпромиссная революционность? Думается, факты не оставляют сомнений в готовности индейцев в том числе к вооруженной борьбе. 2) Искренний и глубокий демократизм? И этого в борьбе индейцев имелось сколько угодно. 3) Вера в необходимость социалистического переустройства общества или хотя бы экономическое равенство? Думается, что сама община с ее регулярными земельными переделами, подавлением личности коллективом и т.п. является символом экономического равенства. А если прибавить к этому весьма развитую в древних индейских цивилизациях заботу о сиротах, инвалидах, вдовах и прочих социально наименее защищенных, то нельзя не согласиться с характеристикой азиатского строя как древнего или первобытного коммунизма.
Что же касается спора, являл ли собой революционный демократизм индейцев скачок в светлое будущее, хотя и в утопической форме, как думают одни ученые, или же он был, как считают другие, консервативным и традиционалистским в силу своей устремленности назад, в идиллическое прошлое, оставим специалистам по социализмам. Нам же важно подчеркнуть, что в любой из своих ипостасей индейское освободительное движение на интересующем нас отрезке времени покоилось на социальной борьбе общинного крестьянства и состояло в антагонизме как с той общественно-экономической системой, которую креольская буржуазия собиралась освободить от колониальных оков, так и тем более с той, которую она намеревалась создать либеральными преобразованиями. Иными словами, здесь перед нами не тяготение к буржуазному либерализму, а его отрицание революционным демократизмом.Не лучше обстояли дела у индейского революционного демократизма и с борьбой за общественные отношения последовательно буржуазного характера, будто бы присущей всякому революционному демократизму. Вряд ли, видимо, к борьбе за такие отношения можно отнести противодействие кочевников распространению частной собственности на королевские земли или ожесточенное сопротивление высокоразвитых индейских народов предпринятому креольскими революционерами разрушению общинного землевладения. Но даже если речь идет о некой объективной тенденции движения на перспективу, то отличие условий Латинской Америки от условий Европы как раз и состоит в том, что здесь нет надобности строить догадки относительно этой перспективы, в том числе гадать, во что могло бы вылиться восстание Тупака Амару II. Достаточно лишь посмотреть на те общественные отношения, которые реально создавались победившими индейцами на освобожденных пространствах.
Отвлекаясь от порядков, которые всякий раз реставрировали чилийские арауканы, мексиканские яки и другие им подобные племена, остановимся вкратце на любопытном и поучительном опыте царства всех царей Хуана Сантоса Атауальпы в Перу. Восстание вспыхнуло в 1742 г. в центральной сельве, где проживало много племен, но большинство составляли араваки, сведенные в 32 редукции по 300 жителей в каждой. В селениях было двойное управление: корону представлял испанский капитан, церковь миссионер-францисканец. За 60 лет христианизации индейцев научили производить товары мясо, животный жир, рыбу, хлебные злаки, воск, ремесленные изделия. Создаваемый ими прибавочный продукт шел на уплату десятины, содержание монашеских миссий и капитанов, финансирование экспедиций в сельву вниз по Амазонке, а также использовался в межпровинциальном обмене. В редукциях применялись и негры-рабы, в том числе в качестве стражников. Здесь проживали также мелкие торговцы из числа метисов, убежище от миты в рудниках, обрахе, на плантациях коки находили индейцы Сьерры.
Тяжелый труд, эпидемии не раз вызывали в сельве восстания индейцев амуэше, кампа, пиро, тороте, конибос и др. И Хуан Сантос, человек неизвестного происхождения, объявился здесь в мае 1742 г. неспроста, а уже имея за плечами многолетний опыт революционной агитации в сельве и Центральной Сьерре. Ему удалось убедить индейцев в том, что он являлся их законным монархом и был послан богом освободить их от тирании испанцев. Поднятое им восстание дало возможность Сантосу короноваться под именем Хуана Сантоса Уайны Капака Апу Инки, монарха этого царства и всех царей мира. Он объявил, что время испанцев кончилось и отныне наступило его время и что больше не будет ни обрахе, ни пекарен, ни рабства. И действительно, повстанцы смели францисканские миссии, их асьенды, всякие следы колониального режима. Но плантации коки были сохранены и играли ключевую роль в экономике государства, позволяя ему через торговцев-метисов обменивать коку на оружие. Основная масса населения империи состояла из индейцев самых различных племен, в том числе из Амазонской сельвы. Но все они были равны независимо от того, в какой степени успели подвергнуться христианизации и цивилизации. В пользу Сантоса Атауальпы, т.е. персонифицированного в его лице государства, индейцы отрабатывали миту, целовали монарху ноги. Идеология нового государства отличалась от идеологии всех других индейских восстаний в колониальном Перу, так как вобрала в себя все три сферы политической и религиозной мысли тогдашней эпохи: элементы христианства, андскую утопию и амазонскую мифологию. В 1752 г. Сантос пытался распространить свою власть и на Центральную Сьерру. Но преобладающим индейским населением были уанкас, давние враги инков, которые не приняли и нового инку. Лишь небольшая часть андских индейцев примкнула к Сантосу и ушла с ним в центральную сельву, где и обосновалась империя, позже затерявшаяся в Амазонской сельве.
Какой же строй был создан в империи Сантоса? Скорее всего, это был какой-нибудь индейский традиционализм. Но нам важно подчеркнуть, что он менее всего напоминал общественные отношения последовательно буржуазного характера.
Подтема 5.2. Освободительное движение негров-рабов в войне за независимостьКрупнейшие восстания рабов в колониальный период. Причины, цели, объективное содержание и формы освободительной борьбы рабов. Поселения беглых негров-рабов во владениях Англии, Франции и Голландии. Паленке и киломбо в Иберо-Америке. "Республика" Палмарис в Бразилии. Революция 1789-1804 гг. во французском СанДоминго: соотношение национально-освободительной борьбы и социальных движений.
 
Открытие и колонизация Америки положили начало складыванию системы международного разделения труда, в которой Африке вплоть до середины ХIХ в. предназначалась главным образом роль поставщика рабочей силы для рудников, плантаций и золотых приисков Америки. К началу ХIХ в. наиболее высокий удельный вес американских рабов наблюдался в зонах тропического земледелия Бразилии, испанских, английских, французских и голландских колониях в Карибском бассейне, в прибрежных зонах Венесуэлы, аудьенсии Кито, Перу, Новой Гранады. В этих районах и происходили частые восстания рабов.
В Бразилии за 388 лет существования рабства только крупных восстаний рабов историки насчитали более ста. Здесь же, на границе современных бразильских штатов Пернамбуку и Алагоас, с 1596 по 1708 г. существовало негритянское киломбо Палмарис, основанное беглыми рабами. Занятая им территория достигала 27 тыс. кв. километров, на которых проживало до 20 тыс. беглых рабов. Поскольку киломбо постоянно притягивало к себе рабов со всех обширных территорий Бразилии и даже Нидерландской Гвианы, колонизаторы прилагали огромные военные усилия для его ликвидации. В целом за период его существования беглые рабы сумели разбить 58 португальских и голландских карательных экспедиций. И лишь тогда, когда против Палмариса была брошена португальская армия, вооруженная артиллерией, он прекратил свое существование. Причем все ее жители предпочли умереть с оружием в руках, нежели снова превратиться в рабов.
В Испанской Америке наиболее широкий размах выступления рабов приобрели в конце ХVII в. под влиянием негритянской революции на французской части острова Гаити. Так, на Кубе, имевшей наиболее многочисленный испанский гарнизон, в 1798 1799 гг. крупными негритянскими восстаниями были охвачены Гавана, Тринидад и другие районы страны. В 1812 г. уже все центральные и восточные провинции острова оказались под контролем восставших негров,которых возглавил свободный негр, плотник по профессии Хосе Антонио Апонте-и-Улабарра.
К этим движениям следует прибавить многочисленные восстания на невольничьих кораблях еще по пути из Африки в Америку. Кроме того, как и в Бразилии, в испанских колониях широкое распространение получило бегство рабов от своих хозяев и основание ими собственных укрепленных поселений паленке в труднодоступных районах. Например, в 1810 г. в Венесуэле беглые рабы составляли 2,6% всего населения генерал-капитанства.
О том, какое содержание вкладывали негры-рабы в свободу, за которую они так упорно боролись, дает представление общественное устройство паленке в испанских колониях или бразильских киломбо, в том числе и Палмариса. Так, например, употребляемое историками название "республика" не соответствует тем отношениям, которые сложились в Палмарисе, ибо это было раннефеодальное негритянское государство с элементами родоплеменной организации и патриархального рабства. Во главе его стоял Ганга Замба (по некоторым источникам Замби или Зумби), т.е. Великий господин, который избирался пожизненно и которому поклонялись как монарху на коленях и со сложенными руками. Привилегированный класс состоял из приближенных монарха, как правило, его родственников, которых он назначал своими непосредственными помощниками или правителями более мелких киломбо. В Палмарисе применялся труд военнопленных, обращенных в рабство. Основная часть населения занималась сельским хозяйством (в меньшей мере ремеслом), вела меновую торговлю с близлежащими голландскими и португальскими, а также индейскими поселениями. Во время войн Палмарис заключал союзы с индейскими племенами. Беглые рабы брали себе в жены индианок. Нередко здесь оседали и индейцы, бежавшие от своих рабовладельцев.
Очевидно, что освободительная борьба негров-рабов в такой степени же соотносится с национальными устремлениями креольской буржуазии, как и освободительное движение индейского крестьянства. Видимо, нет особой нужды доказывать и то, что, как и индейцы, негры-рабы боролись прежде всего со своими непосредственными угнетателями. И поскольку эти угнетатели были в основной своей массе представлены креольскими рабовладельцами, включая и таких героев войны за независимость, как Симон Боливар, становятся понятными и тот ужас, который охватил креолов испанских колоний после негритянской революции на Гаити, и то, что во время национальных революций помощь рабов нередко позволяла колонизаторам одерживать крупные и даже решающие победы, и то, что после войны за независимость рабы не прекратили своей борьбы до тех пор, пока не добились полной отмены рабства.
Впрочем, наиболее красноречивые свидетельства о направленности негритянского освободительного движения дает революция негров-рабов во французской колонии Сан-Доминго (Гаити).
Гаитянская революция 1789 1806 гг.Остров Гаити (Эспаньола) был открыт Колумбом в 1492 г. Испанской колонией Санто-Доминго он оставался до 1697 г., когда треть острова в западной части перешла к Франции и стала называться Сан-Доминго. Местные племена араваков и тайно были истреблены еще испанцами. Уже к 1537 г. из проживавших здесь, по разным оценкам, 100-400 тыс. индейцев в живых осталось лишь 600 человек. Новые, передовые колонизаторы уже к последней трети XVIII в. превратили Сан-Доминго в образцовую рабовладельческую колонию и крупнейшего в мире производителя сахара. На его долю приходилась 61 тыс. тонн сахара в год, в то время как на Ямайку 36 тыс. т, а на Бразилию 28 тыс. т.
В 1789 г. в Сан-Доминго насчитывалось примерно 512 тыс. жителей, из которых белые переселенцы и их потомки составляли 40 тыс. человек, свободные цветные 28 тыс. и рабы 440 тыс. Это население распределялось на территории страны неравномерно, в зависимости от расположения и уровня развития регионов.
Ведущее значение и в экономике, и по населению, и в военно-стратегическом отношении занимала северная провинция со столицей в Кап-Франсе. Она была освоена раньше других, располагала удобными портами, была менее уязвима во время войн с англичанами и безопаснее для ведения торговли. Сюда завозились лучшие из попадавших на остров рабов, здесь была более развита производственная структура, денежное обращение и т.д.
В западной провинции находилась столица колонии Порт-о-Пренс, где пребывала колониальная администрация. По территории она почти вдвое превышала северную провинцию, но уступала ей в численности населения. Хотя и здесь структура производства отличалась большим разнообразием, засушливые почвы для хороших урожаев нуждались в орошении.
Близость к английской Ямайке и уязвимость морских коммуникаций южной провинции Сан-Доминго обусловили более позднюю ее колонизацию и отставание от других. Несмотря на выплату властями премий работорговцам за ввоз в провинцию черных невольников, дефицит в рабах сохранялся и покрывался посредством контрабандной торговли с англичанами, голландцами, испанцами, а потом и американцами.
На вершине социальной пирамиды в Сан-Доминго находились высшие чиновники колониального аппарата, собственники крупных плантаций, сахарных заводов и рабов, агенты французских торговых компаний, крупные импортеры и экспортеры, все те, кого негры величали большими белыми. Часть из них составляли собственно французы, в особенности чиновники, высшее духовенство, торговые агенты, в меньшей мере крупные плантаторы, среди которых имелись и абсентеисты, проживавшие во Франции, но имевшие на острове плантации во главе с управляющими. В целом больших белых насчитывалось не более 4 тыс. человек.
Большинство белого населения составляли маленькие белые, образовывавшие весьма пеструю в социальном отношении группу. К ней принадлежали мелкие плантаторы, торговцы, ремесленники, как правило, владевшие несколькими рабами, мелкие гражданские и военные чиновники, врачи, адвокаты, служащие, квалифицированные рабочие и т.п.
Ниже находились свободные мулаты и вольноотпущенные негры так называемые цветные. Некоторые из них были весьма состоятельными людьми: цветным в целом принадлежало примерно 25% всех плантаций и 20% рабов. Прежде мулатов с 25-летнего возраста французские колонисты охотно отпускали на свободу, дабы в их лице иметь противовес огромной массе негров-рабов. Но королевский ордонанс 1674 г. запретил колониям освобождать всех детей рабов, независимо от оттенков кожи. Несмотря на зажиточность части цветных, все они были обязаны почитать даже самых маленьких белых. Если я повстречаюсь с богатым мулатом, описывал гаитянские порядки современник, он назовет меня господином, а не хозяином, как другие мулаты; я же буду звать его мой друг, дорогой; он пригласит меня к ужину, но, следуя правилам, не осмелится сесть со мною за один стол. С 1758 г. дискриминация мулатов была усилена рядом законов, запретивших им носить шпагу и саблю, покупать патроны, останавливаться во Франции, играть в европейские игры. В 1781 г. у богатых мулатов было отнято право называться господами. Единственной привилегией, которую признавали за ними белые, заключает историк С.Р. Джеймс, было ссужать деньгами белых.
В основании социальной пирамиды на Гаити находились рабы, которые отчасти являлись мулатами, но в подавляющем большинстве неграми. Их численность почти в 10 раз превышала число всех свободных людей. Основная их масса была занята в экспортном земледелии, в котором тяжкий ручной труд всего за несколько лет потреблял человеческую жизнь. Даже молодые и самые дорогие рабы в возрасте от 15 до 30 лет всего за 8-10 лет труда на плантациях, особенно обработки почвы мотыгами, теряли для хозяина всякую ценность. За таких рабов в 1785 г. отдавали по 2400 ливров. Но они не только успевали окупить свою стоимость и содержание, но и приносили в среднем по 350 ливров ежегодного дохода.
С переходом западной части острова под власть Франции меркантилистская система эксплуатации колонии постоянно укреплялась и ужесточалась. Во всех французских владениях в Карибском бассейне был введен в обращение колониальный ливр, на треть дешевле турского. Сюда запрещалось ввозить золото и серебро, что означало введение натурального обмена европейских товаров на колониальные. Тяжким бременем на колонистах лежали многочисленные налоги и поборы. Возмущали колонистов и пропорции неэквивалентного обмена. Например, местный индиго закупался по ценам в 8 раз ниже, чем на соседних английских островах, а 1,8 метра простой ткани обменивались на 60 фунтов табака, а следовательно, чтобы одеть себя и рабов, мелкий плантатор отдавал весь годовой урожай. Только в 1726 г. в торговой монополии Франции появилась маленькая брешь, когда колонистам временно было позволено торговать с испанской частью Гаити. Словом, причин для недовольства гаитянских плантаторов колониальным режимом было никак не меньше, чем у креолов Ибероамерики.
Однако же классовые и расовые противоречия в Сан-Доминго отличались куда большей остротой, чем в Ибероамерике. Это объясняется 11-кратным численным превосходством негров-рабов над белым населением острова, тяжелыми условиями труда и высокой смертностью у рабов, наличием в горных районах страны еще с XVI в., т.е. с испанского времени, поселений беглых рабов. При французах число последних возросло в 3 раза. Укрепленные селения марронов весьма досаждали колонистам постоянными вооруженными нападениями, между тем как все карательные экспедиции в период с 1522 по 1784 г. как при испанцах, так и при французах окончились неудачей.
Во все времена серьезным препятствием к единству негров в борьбе против своих угнетателей являлась разноплеменность завозившихся в Новый Свет африканских невольников. Не так-то просто было отыскать такие символы и ценности, которыми можно было бы объединить в один поток действия разобщенных марронов. Но в середине XVIII в. их возглавил выдающийся руководитель из числа беглых рабов Франсуа Макандаль, который сумел найти объединяющий негров стержень в религии воду, синтезировавшей в себе западноафриканские культы с католицизмом. Кроме того, Макандаль был талантливым организатором, обладал, как отмечали современники, удивительным красноречием, слыл провидцем и, надо заметить, удивительно точно предсказывал будущее. Рассказывали, что однажды на многолюдном собрании негров он вынул желтый платок и сказал, что желтыми были первые хозяева Гаити. Затем он достал белый платок и сказал: Вот нынешние хозяева Сан-Доминго. А после этого вытащил черный платок и заявил, что этот цвет символизирует будущих хозяев острова. Словом, с появлением Франсуа Макандаля разрозненные ручейки негритянского сопротивления стали стекаться в весьма грозный освободительный поток.
Нарастание недовольства и организованности сопротивления громадного большинства населения являло собой серьезную опасность для всей существующей системы общественных отношений, покоившейся на рабском труде негров. Ее сохранение в огромной мере зависело от прочности эксплуататорского блока и его взаимоотношений с другими категориями свободного населения, в том числе от единства цветных и белых плантаторов, их консенсуса с колониальными властями и метрополией в целом. Но ни в одном из этих компонентов классового господства на Гаити к концу XVIII в. не осталось даже и видимости согласия.
Как и повсюду в колониях Нового Света, буржуазия Сан-Доминго тяготилась меркантилистской системой монополий и запретов. Помимо прямое управление колониями, практиковавшееся во всех владениях Франции, не давало ей никаких легальных механизмов для защиты своих интересов от произвола колониальной бюрократии. Гаитянские плантаторы не имели вовсе представительных учреждений ни имевшихся в британских владениях колониальных собраний, ни даже органов подобных ибероамериканским консуладо или аюнтамьенто. Вся экономическая власть в Сан-Доминго была сосредоточена в руках интенданта, военно-политическая у губернатора. Хотя для поддержания внутренней и внешней безопасности на Гаити имелись не только регулярные французские части, но и колониальное ополчение из белых и свободных мулатов, его командный состав формировался исключительно губернатором. Военачальники обладали значительной властью над имуществом и самой жизнью подданных, но командирами ополчения нередко назначались маленькие белые с их органической ненавистью ко всякому богатству. Конечно, бывали добрые и злые губернаторы, хорошие и дурные военачальники, но скверной была вся система, оставлявшая такую свободу произволу бюрократии.
Отношения между предпринимателями разных оттенков кожи также были далеки от идеальных, как и отношения между белым и свободным цветным населением вообще. Препятствием к согласию являлись расовые предрассудки не столько белых буржуа, сколько маленьких белых. Чем менее удачливыми и богатыми являлись маленькие белые, тем с большим рвением они стремились сохранить свое превосходство над богатыми плантаторами из числа свободных мулатов и негров за счет ужесточения режима аристократии по цвету кожи.
Гаитянская революция началась не в 1791 г., как считается в традиционной историографии, а в 1789 г. На первом этапе, до осени 1792 г., она имела сугубо буржуазно-либеральный характер, весьма похожий на революции в Ибероамерике. Ведущую роль на этом отрезке времени играли белые плантаторы, которые добивались отмены французской торговой монополии и были полны решимости повторить опыт североамериканцев, если того потребовали бы обстоятельства.
В целом же о характере буржуазного освободительного движения на Гаити лучше судить по конкретным делам гаитянской буржуазии, в том числе деятельности ее выдающегося представителя, первого историка Сан-Доминго и других карибских владений Франции Моро де Сен-Мери (1750-1815). Он родился на Мартинике, куда его предки прибыли еще в XVII в. Получив юридическое образование во Франции и там же вступив в масоны, Сен-Мери продолжил свою карьеру в Сан-Доминго, где стал крупнейшим специалистом в области права, издав сборник французских актов по Антильским островам, и одним из влиятельнейших деятелей местной буржуазии. Снова оказавшись во Франции, Сен-Мери активно включился в революцию, был избран членом Учредительного собрания, от которого при поддержке гаитянского лобби, в том числе плантаторов-абсентеистов, сумел добиться образования Комитета по делам колоний. В комитет вошли депутаты от колоний Франции, которым было поручено проверять и отбирать законопроекты, касавшиеся колониальной политики Франции. Так плантаторы добились разрешения на создание в колониях местных ассамблей для разработки предложений и пожеланий колонистов по вопросам управления колониями.
В Сан-Доминго состоялись выборы в ассамблеи различного уровня: в церковных приходах формировались муниципалитеты, в каждой из трех провинций провинциальные ассамблеи, в целом для страны Колониальное собрание. Все эти органы включили в свой состав только наиболее богатых и влиятельных из белых колонистов. Колониальное собрание открыло свои заседания в городе Сен-Марк западной провинции в марте 1790 г. и сразу же объявило себя Всеобщим собранием французской части Сан-Доминго, опустив прилагательное колониальное. В нем зазвучали речи о двух нациях французской и гаитянской, которые хоть и составляли единую империю, обладали разными законодательствами и правами. А 28 мая собрание приняло своеобразную декларацию независимости, составив и отослав на утверждение в метрополию Основы конституции Сан-Доминго. Сей документ закреплял за собранием Сен-Марка все полномочия по разработке законодательства о внутреннем строе страны. В вопросах торговли он признавал законодательную инициативу метрополии, но при том условии, что принятые Францией акты подлежали утверждению собранием Сан-Доминго. Временно отменялись все ограничения на импорт в страну продовольственных и иных товаров первой необходимости, т.е. вводилась свободная торговля с иностранцами.
Таким образом, буржуазная революция на Гаити достаточно отчетливо показала, что ее целью была ликвидация абсолютной власти французской колониальной бюрократии над жизнью и собственностью местного человека и гражданина и замена ее, выражаясь современным языком, правовым государством. Основы конституции Сан-Доминго указывают и на экономические цели революции: замену старой меркантилистскойсистемы производственных отношений новой, покоящейся на краеугольном принципе либерализма свободе торговли и предпринимательства. В борьбе за реализацию этих задач буржуазные силы Сан-Доминго во главе с белыми плантаторами неоднократно меняли тактику и средства: то они мыслили добиться их осуществления в рамках французского сообщества, то поднимали вооруженную борьбу за полную независимость страны, то склонялись к переходу Сан-Доминго под протекторат Англии или США. Сами же эти цели оставались неизменными.
Точно так же неизменным оставался расистский характер создававшегося буржуазией на Гаити правового государства, которое было призвано обслуживать интересы даже не класса буржуазии в целом, а только его белой части. В метрополии гаитянское лобби добилось от Учредительного собрания важной уступки в виде Инструкции, регламентировавшей выборы в колониальные представительные учреждения. Этот документ наделял правом голоса лиц старше 25 лет, обладавших недвижимой собственностью или проживавших в определенной местности не менее 2 лет и выплачивавших налоги. Не обратив внимания на требование некоторых депутатов дать четкое определение понятию лицо, собрание под тем предлогом, что в Век Просвещения смешно давать определения само собою разумеющимся вещам, оставило формулировку в нерасшифрованном виде. И собрание Сен-Марка провело выборы в полном соответствии с поступившей Инструкцией, уточнив лишь, что цветные не считаются лицами в избирательно-юридическом смысле.
Конечно, у белых и цветных плантаторов имелось немало точек совпадения, в том числе по проблемам независимости острова и сохранения института рабства. Но главные противники наделения мулатов политическими правами маленькие белые составляли довольно массовую и весьма полезную социальную опору буржуазной революции в Сан-Доминго. Именно они в марте 1791 г. сумели склонить к братанию французские войска, прибывшие для умиротворения белых сепаратистов, и благодаря этому вплоть до октября 1792 г. большая часть Сан-Доминго оставалась под властью белых революционеров и их собрания (иногда его называли и партией) Сен-Марка.
Расизм буржуазных революционеров оттолкнул мулатское сообщество страны. Осенью 1790 г. под руководством богатого плантатора Винсента Оже цветные попытались даже вооруженным путем добиться от французской колониальной администрации правильного толкования Инструкции, но были разбиты, а Оже с рядом своих соратников подвергнут колесованию. Однако в целом политические права им могла предоставить только революционная Франция, что и декретировало 15 мая 1791 г. Национальное собрание. В итоге цветные во главе с Риго, Пеншина и Бовуа создали собственные вооруженные силы из мулатов, а также рабов своих плантаций и покинутых бежавшими с острова хозяевами и выступали не за независимость, а за сохранение и укрепление связей с метрополией. Благодаря этому внушительному подкреплению французская колониальная администрация смогла перейти в наступление и осенью 1792 г. нанести ощутимое поражение революционерам Сен-Марка и побратавшимся с ними французским войскам. Иными словами, цветные помогали колонизаторам душить буржуазную национально-освободительную революцию в Сан-Доминго.
С 1791 г. берет свое начало самое массовое восстание негров-рабов, когда в ночь с 21 на 22 августа заполыхало множество плантаций по всей северной равнине. Если оценивать восстание по его отношению к буржуазно-либеральному освободительному движению Сен-Марка, к революционным событиям во Франции и даже к абстрактному лозунгу независимости, то во всем гаитянском обществе не сыскать силы более реакционной, нежели восставшие негры-рабы. Потому как накануне восстания состоялись сходки негров, на которых распространился слух, будто французский король повелел предоставить рабам Сан-Доминго 3 нерабочих дня в неделю для обработки их собственных наделов, но плантаторы острова и колониальные власти скрыли указ от народа.
Восставшие рабы получали помощь от испанцев Санто-Доминго, поскольку их руками Испания рассчитывала вернуть себе эту часть острова в начавшейся в марте 1793 г. войне с Францией. И если до этого белые плантаторы благосклонно относились к установлению в стране протектората Испании или Англии, то погромы белых, учиненные воевавшими на стороне испанцев неграми, окончательно склонили революционеров Сен-Марка к мысли связать судьбу своего движения исключительно с Англией.
Пониманию сущности негритянского освободительного движения помогает и его отношение к колониальной администрации Сан-Доминго, представлявшей хоть и метрополию, но все-таки революционную Францию. Когда после казни бывшего короля Франции существование французского режима из-за наступления испанцев оказалось под угрозой, присланные из Парижа комиссары Сантонакс и Польверель решили обратиться за подмогой к восставшим неграм. Негритянский вождь по имени Макайя, сославшись на то, что является подданным трех королей Франции, Испании и Конго, отказался вести переговоры с цареубийцами, пока французы не возведут на трон законного монарха. Обращение Сантонакса к Жану Франсуа, Биассу и Туссену, несмотря даже на издание им в июне, августе и сентябре 1793 г. декретов об отмене рабства, тоже не возымело действия все три вождя негров ответили, что до последней капли крови будут сражаться за Бурбонов, которым поклялись в верности до конца своих дней. Более того, когда берегов Сан-Доминго достигла весть о принятии 4 февраля 1794 г. французским Конвентом декрета о предоставлении рабам долгожданной свободы, Жан Франсуа и Биассу остались на стороне испанцев и по окончании войны эвакуировались на Кубу. Известно также, что Жан Франсуа за заслуги был удостоен титула испанского гранда и умер в Испании много лет спустя.
Восстание негров-рабов несло огромные материальные разрушения. Попытка комиссаров объединить белое и свободное цветное население Сан-Доминго против восставших рабов провалилась, а их стремление опереться на свободных мулатов, предоставив им дополнительные права, усилило национально-освободительные устремления революционеров Сен-Марка. С марта 1793 г. с востока развернулось наступление испанцев в союзе с гаитянскими неграми. А в разгар этого наступления, в сентябре того же года, на Гаити высадились англичане в помощь революционерам Сен-Марка. И к середине 1794 г. дни французского колониального режима в Сан-Доминго, казалось, были уже сочтены. Но именно в этот критический момент на помощь ему пришли негритянские отряды Туссена и некоторых других вождей.
Негритянское восстание начиналось под руководством Букмана, который вскоре погиб в одном из боев. Однако из среды рабов вскоре выдвинулась целая плеяда новых вождей. В их числе были и традиционные лидеры из числа марронов. Но подлинно массовый и организованный характер восстанию придали новые вожди Жан Франсуа, Биассу и, конечно же, Туссен. Они принадлежали к привилегированной верхушке рабов, каковую составляли прислуга, приказчики, надсмотрщики, квалифицированные работники. И в борьбу они включились не сразу, а лишь убедившись, что инициативу правящие круги из своих рук выпустили.
Руководящее ядро негритянского движения складывалось в 1792-1796 гг. вокруг Туссена, который с лета 1793 г. принял фамилию Лувертюр, подчеркнув тем самым свою роль в открытии перед рабами пути к новой жизни. Он родился в 1743 г. рабом, хотя отец его был свободным негром, в Бреде, крупной плантации на севере страны. В детстве Туссен был конюхом, долго служил кучером, а затем стал доверенным слугой управляющего поместьями Байона де Либерта. Отношения с управляющим позволили ему в 1776 г. получить свободу и даже обзавестись плантационным хозяйством с дюжиной рабов. Но еще важнее то, что эта дружба позволила Туссену приобщиться к культуре и передовым идеям того времени. Он, вчастности, читал Юлия Цезаря, а также сочинения аббата Рейналя. Все это и способствовало тому, что во главе негритянского движения Сан-Доминго оказался выдающийся лидер.
В отличие от Жана Франсуа и Биассу, Туссен принял сторону французского колониального режима в тот момент, когда пришло известие об освобождении рабов якобинским Конвентом. Сначала он внезапно ударил со своими отрядами в тыл испанцам и вынудил их убраться в Санто-Доминго, которое впоследствии по мирному договору 1795 г. перешло Франции. Затем к февралю 1798 г. негры очистили остров от англичан и тем окончательно сокрушили буржуазное национально-освободительное движение белых колонистов Гаити. В 1801 г., желая добиться отмены рабства на всем острове, Туссен без разрешения властей оккупировал испанское Санто-Доминго, ускорив его переход под опеку Франции.
Таким образом, проделав невероятные зигзаги, негритянское освободительное движение в конечном счете не только спасло, но также упрочило и расширило французский колониальный режим на весь о. Гаити. За выдающиеся заслуги перед метрополией Туссен был возведен в чин дивизионного генерала, назначен помощником губернатора и главнокомандующим всеми вооруженными силами Сан-Доминго. Декретом от 1 января 1798 г. французская Директория подтвердила свободу и равноправие бывших рабов, а сам Туссен Лувертюр предпринял и такие меры, которые в свое время стремились осуществить революционеры Сен-Марка. В частности, он подписал торговое соглашение с англичанами и открыл гаитянские порты для американских купцов, т.е. заменил французскую монополию свободой торговли.
Новую политическую надстройку была призвана возвести и разработанная по поручению Туссена конституция Сан-Доминго, принятая Центральной ассамблеей страны 1 июня 1801 г. и посланная на утверждение во Францию. Статья 1 безусловно признавала Сан-Доминго колонией и составной частью Французской империи, но руководствующейся особыми законами. Конституция закрепляла отмену рабства, провозгласив, что все люди рождаются, живут и умирают свободными и французами (ст. 3), а также устанавливала равенство людей независимо от цвета кожи (ст. 4 и 5). В документе нашел отражение и принцип неприкосновенности частной собственности наряду со всеми буржуазными свободами (ст. 12 и 13). Согласно конституции, внутренний строй колонии определялся законами, предложенными губернатором, но обязательно утвержденными Центральной ассамблеей Сан-Доминго (ст. 19 и 20). Административная власть поручалась губернатору, и на эту должность пожизненно назначался главком вооруженных сил Туссен Лувертюр, учитывая важные услуги, которые он оказал колонии в критические моменты революции (ст. 27 и 28).
Знакомство с конституцией 1801 г. как будто бы убеждает в правоте тех, кто наделяет революционный демократизм низов в целом тяготением к либерализму и общественным отношениям последовательно буржуазного характера. В самом деле, установлением свободы торговли и предпринимательства, защитой частной собственности и основных буржуазных свобод, с одной стороны, а с другой подтверждением запрета рабства и равенства негров конституция как бы приглашала капитал встать на свою естественную основу наемный труд. Не только приглашала, но и принуждала посредством законодательной власти Центральной ассамблеи и исполнительной в лице пожизненного губернатора, главнокомандующего вооруженными силами и вчерашнего негритянского вождя в борьбе с рабством. Иными словами, вполне возможно, что Туссен искренне желал декретировать в Сан-Доминго такие же общественные отношения, как и в послереволюционной Франции.
В этой связи уже на данном этапе опыт гаитянской революции дает возможность проверить истинность как минимум одного из компонентов якобинской модели буржуазной революции суждения о наиболее революционном пути развития капитализма в сельском хозяйстве. Потому что в Сан-Доминго негры, завоевавшие свободу оружием и ценой колоссальных потерь, помимо занятия контрабандой, мелкой розничной торговлей, бродяжничеством и т.п., в массовом порядке стали оседать на покинутых эмигрантами землях и создавать мелкие крестьянские хозяйства. Однако в результате выбора ими американского пути в стране не только не наступило быстрого буржуазного прогресса, но и начало стремительно деградировать то немногое, что еще оставалось от некогда образцового экспортного хозяйства. Потому что желание бывших рабов заниматься чем угодно, кроме труда на ненавистных плантациях, лишало это хозяйство рабочих рук и приводило к резкому падению общественного производства страны. В итоге спасенные неграми французские власти Гаити столкнулись с противоречием чрезвычайной сложности, в разрешении которого им надлежало сделать выбор между свободой негров и императивами производства.
Уже комиссары Сантонакс и Польверель, чья судьба целиком зависела от негритянских повстанцев, одной рукой были вынуждены давать рабам свободу, но другой заменяли рабство разновидностью крепостничества. Они в законодательном порядке пытались помешать массе освобожденных негров овладеть землей и орудиями труда, а также переходить с одних плантаций на другие. В этой политике самых горячих сторонников они нашли в среде цветных плантаторов, которые после бегства с острова значительной части белых землевладельцев претендовали на превращение в ядро господствующего класса гаитянского общества, особенно на юге.
На попытки ограничить завоеванную свободу негры отвечали бегством в глухие места и воссозданием селений марронов, открытым неповиновением властям и плантаторам, а чаще всего вооруженным сопротивлением, коль скоро они составляли основу армии. Это сопротивление поощрял и Туссен Лувертюр, что явилось одной из главных причин высылки им во Францию неугодных колониальных чиновников, а также гражданской войны 1799-1801 гг. между неграми и мулатами, в которой верх одержали негры во главе с Туссеном. Но став фактическим правителем острова, Туссен не мог не осознать, что наступление на обретенную рабами свободу вызывалось не одной лишь злой волей дурных чиновников и плантаторов, а обусловливалось и реально существовавшим противоречием между свободой и экономической необходимостью. Искренний противник рабства, вождь угнетенных и открыватель пути к новой жизни, Туссен не мог решать это противоречие иначе, как половинчато, с оглядкой, постоянными поисками гармонии между трудом и капиталом.
С одной стороны, в стремлении возродить производство он рядом декретов, в частности Регламентом обработки земли 1801 г., запретил бывшим рабам занимать покинутые плантации и основывать там будь то индивидуальные мелкие хозяйства или ассоциации для совместной, коллективной обработки земли. Напротив, он всячески пытался реставрировать крупное плантационное хозяйство и ради этого не только утвердил уцелевших на острове хозяев в правах собственности на плантации, но и обратился к эмигрировавшим плантаторам с призывом вернуться в страну, обещая гарантировать им неприкосновенность личности и собственности. Те же плантации, что так и не обрели своих старых хозяев, не делились на парцеллы, а целиком переходили в государственную собственность и управлялись чиновниками. Собственники и управляющие плантаций получали третью часть доходов, другая треть отдавалась в виде налога государству, а оставшаяся треть составляла фонд заработной платы работников. Негров Туссен в принудительном порядке возвращал на их бывшие плантации в качестве неимущих, но и несвободных пролетариев, запретив им покидать свои плантации и установив декретами железную дисциплину труда. Но, с другой стороны, Туссен запретил телесные наказания работников, а государство через уполномоченных комиссаров осуществляло повседневный контроль за плантаторами и управляющими, карая их за дурное обращение с работниками, хищения и прочие злоупотребления. Туссен лично вникал во все детали и в своей резиденции принимал ходоков с жалобами ото всюду.
Тем не менее напряженность в обществе нарастала с каждым днем. Ведь конкурируя со старыми плантаторами, нарождалась новая группировка землевладельцев из числа отличившихся офицеров армии, в основном вчерашних рабов. Новыми землевладельцами становились и правительственные комиссары по делам земледелия, которые превращались в крупных администраторов или арендаторов плантаций и начинали вести хозяйство за свой счет. Старые и новые плантаторы оказывали возрастающее давление на бывших рабов, все более урезая завоеванную ими свободу, а это не могло не вызывать глубокого недовольства новой аграрной системой как в обществе, так и среди основной массы военных. Уже Регламент обработки земли прямо указывал на неприятие этой системы молодыми неграми, не успевшими познать рабский труд на плантациях. С введением же Регламента в действие на севере страны, в этой колыбели негритянской революции, вспыхнуло восстание крестьян и солдат во главе с одним из офицеров Туссена и его приемным племянником генералом Муазом. И Туссену пришлось подавлять восстание с помощью силы и массовых расстрелов.
Так постепенно логика общественного развития Гаити превращала Туссена Лувертюра для недавних друзей по оружию из открывателя пути к светлой жизни в душителя их свободы. И неизвестно, как долго бы длилось это двойственное положение вчерашнего вождя восставших негров и, быть может, связанная с ним личная драма Туссена, если бы ему не помогла метрополия. Франция, уже выбравшаяся из собственной революции, внимательно следила за событиями в Сан-Доминго и тоже видела противоречивое состояние своей бывшей колониальной жемчужины. Но разрешить противоречие она вознамерилась не по-туссеновски, а по-буржуазному радикально и без лишних сантиментов. На Гаити был послан шурин Наполеона генерал Леклерк. С ним прибыли 34 тыс. солдат, возглавляемых 13 дивизионными, 27 бригадными генералами и множеством закаленных на европейских полях сражений офицеров. Со времен открытия Америки впервые пересекла Атлантический океан столь крупная военная сила.
Война приняла ожесточенный характер, и в своих письмах Леклерк был вынужден просить у Наполеона 12-тысячное подкрепление, признавая: Ничего подобного в Альпах я не видел! С огромным трудом ему удалось заманить якобы на переговоры, арестовать и выслать Туссена во Францию, где через год тот и умер в заключении. Но не последнюю роль в поражении Туссена сыграла социальная напряженность, вызванная созданным им режимом. На стороне французов сражались мулатские отряды Риго. Постепенно и наиболее видные из окружавших Туссена негритянских военачальников, такие как Кристоф и Дессалин, капитулировали и переходили на сторону Леклерка.
Но как только в Сан-Доминго стало известно о декрете Наполеона, реставрировавшем рабство негров в колониях, вчерашние рабы превратили свое социальное движение в национально-освободительное. Восстание началось в самой гуще гаитянских низов и на первых порах даже подавлялось вождями негритянской элиты Кристофом и Дессалином. Но по мере его развития один за другим негритянские вожди стали выступать против французов. Мулаты, все еще помогавшие французам в надежде стать господствующим классом Сан-Доминго, вскоре начали убеждаться в том, что после разборки колонизаторов с неграми настанет их черед, и тоже примкнули к восстанию. А возглавил сложившийся негритянско-мулатский блок и проявил лучшие качества полководца в освободительной войне негр Жан Жак Дессалин.
В 1791 г., в начале негритянского восстания, он был рабом у хозяина-негра по имени Дессалин в Кап-Франсе, помогая изготовлять черепицу. Примкнув к восстанию, Жак в качестве фамилии избрал себе имя прежнего хозяина. Он не умел и до конца жизни так и не научился писать и читать. Бывший хозяин часто называл Жана Жака упрямым мулом, но хорошим работником. Быть может, эти качества и помогли ему досконально освоить военное ремесло и стать со временем самым выдающимся негритянским генералом, превосходившим военным талантом даже Туссена, хотя и уступавшим ему во всем остальном.
Под его началом освободительная война завершилась блестящей победой. Негры и мулаты, правда, потеряли 60 тыс. человек, но зато вывели из строя 50 тыс. французов и вынудили их капитулировать 18 ноября 1803 г. Вслед за этим была обнародована декларация независимости, а с 1 января 1804 г. новое государство приняло название Гаити.
На этой победной ноте полагалось бы и завершить анализ гаитянской революции, если бы не одно важное с теоретической и практической точек зрения обстоятельство. Ведь до сих пор вчерашние рабы боролись с французским и местным не помнящим родства капиталом, от которого исходила угроза реставрации рабства и прочие неприятности. И если до независимостиотклонения негритянской революции от якобинской схемы еще как-то можно было объяснять феодальными устремлениями колонизаторов, то теперь, после их изгнания, возникает уникальная возможность проверить гаитянской практикой не только тезис об американском пути, но и другие краеугольные постулаты схемы: и о зависимости успеха буржуазной революции от накала борьбынизов, и о тяготении революционного демократизма к буржуазному либерализму, и о его нацеленности на общественные отношения последовательно буржуазного характера.
Тем более что правитель независимого Гаити Дессалин будто нарочно создал лабораторно стерильные условия для проверки. Уже 1 января 1804 г. в воззвании Свобода или смерть! Дессалин призвал негров воздать остававшимся белым колонистам ужасающую, но справедливую месть, какую должен вершить народ, гордящийся восстановлением своей свободы и ревностно ее охраняющий. Свершенная национальная месть была и вправду ужасающей: около 10 тыс. остатков белого населения, включая стариков, женщин и детей, были вырезаны под корень. Но дабы мир не подумал, будто учиненная резня была этнической чисткой, а не желанием народа искоренить всякую возможность реставрации французского ига, в живых были оставлены редкие колонисты немецкого происхождения, группа поляков из состава французских карательных войск, отказавшаяся убивать негров, да немногие белые женщины, ставшие ради сохранения жизни детей женами негров.
Так была обеспечена этническая, да и социальная однородность гаитянского общества, состоявшего отныне из огромного негритянского большинства, вчерашних рабов, и немногочисленных мулатов. Эту однородность закрепила конституция 1805 г., провозгласившая, что ни один белый, какой бы ни была его национальность, никогда не ступит на гаитянскую землю в качестве хозяина или собственника (ст. 12); что исключение делается лишь для натурализованных правительством белых женщин и их нынешних и будущих детей, а также немцев и поляков (ст. 13); что независимо от оттенков кожи все гаитяне впредь будут именоваться неграми и составлять единую семью, чьим отцом является Вождь Государства.
В рассмотренных деяниях негритянской революции в Сан-Доминго уже отчетливо проступают черты как минимум двух из критериев революционного демократизма. Во-первых, бескомпромиссная революционность, поскольку насилия в Сан-Доминго было столько, что перепись 1805 г., зафиксировав 400 тыс. населения, не досчиталась по сравнению с 1789 г. 112 тыс. человек (22% населения). Во-вторых, искренний и глубокий демократизм, потому как и отмена рабства, и изгнание колонизаторов, и даже убийство белых и овладение принадлежавшей им громадной земельной собственностью отвечали интересам свыше 90% населения страны, именно трудящихся масс.
Имели ли место в гаитянской революции социалистические или эгалитарные устремления? Многим ученым аграрная политика Дессалина кажется простым продолжением туссеновской реставрации крупного плантационного хозяйства и принудительного труда для бывших рабов, а также равного распределения доходов между собственниками (управляющими), государством и трудовым коллективом. На деле же она имела принципиальное отличие. Туссен не только допускал, но и, вероятно, искренне стремился поощрять развитие частного крупного хозяйства в земледелии, в том числе призывая бежавших белых плантаторов вернуться и вступить во владение своей собственностью. В политике же Дессалина стержневую идею составляло всемерное укрепление именно государственного сектора экономики. Декретом от 2 января 1804 г. он упразднил колониальные формы собственности, национализировал недвижимость всех белых как успевших бежать с острова, так и вырезанных в кампании национальной мести и для управления этим гигантским хозяйством (ведь до революции белым принадлежало 75% земельного фонда страны) учредил особый государственный институт Администрацию государственных владений. Перевод имущества белых собственников в государственный сектор был освящен конституцией 1805 г. (ст. 12 Общих уложений).
Эту общенародную собственность, конечно же, пытались прихватизировать высшие гражданские и военные чины из числа вчерашних негров-рабов либо прежние цветные плантаторы, широко практиковавшие подделку титулов на владение землей. Однако Дессалин организовал проверку документов, вернув в госсектор незаконно присвоенные владения. Да еще и пригрозил: Так же, как я велю расстреливать похитителей кур, продовольствия и скота, я буду приказывать казнить тех, кто попустительствует присвоению государственного имущества.
Этим Дессалин поставил нелегкую задачу и перед историками, включая М.С. Альперовича и Л.Ю. Слезкина как главных разработчиков концепции войны за независимость Латинской Америки в русле якобинской схемы. Ведь по всем канонам этой схемы негритянскую революцию в Сан-Доминго, осуществленную в аграрной стране и самым что ни на есть плебейским способом, полагалось бы назвать самой-самой буржуазной в Латинской Америке. Однако вместо американского пути она создала некое сочетание государственного латифундизма с принудительным, но в то же время и оплачиваемым трудом. Потому, столкнувшись с такой загадкой, эти ученые ограничились весьма обтекаемым тезисом о том, что принципиально буржуазное направление развития, определившееся победой революции, оставалось неизменным при самых неблагоприятных для этого развития поворотах в истории страны. Иными словами, они от неудобных вопросов изящно ушли, но нам от них никуда не деться. Какой же строй вырастал из революции в Сан-Доминго?
В его оценке нет и, видимо, не может быть однозначного мнения. Те из ученых, которые не обращают внимания на государственное начало этого строя, склонны считать его феодально-крепостническими порядками (Н.Д. Луцков). Те же, кто прекрасно уловил этатизм, считает Дессалина эпигоном азиатского способа производства (аргентинец Т.С. ди Телья). Но тогда в обоих случаях события в Сан-Доминго, привычно называемые гаитянской революцией, предстают вовсе и не революцией, а либо феодальной, либо раннерабовладельческой реакцией.
Тем не менее, вглядевшись повнимательнее в черты общественных отношений на послереволюционном Гаити, можно обнаружить в них и нечто другое. Ведь похоже на то, что самому Дессалину строжайшая охрана государственной собственности виделась как способ приобщения широких народных масс к совладению средствами производства. Он разъяснял: Негры и мулаты! Собственность, которую мы завоевали нашей кровью, принадлежит всем нам, и я хочу, чтобы она распределялась при соблюдении полного равенства. Даже если здесь перед нами всего лишь эгалитаризм, то по крайней мере отпадает необходимость называть революцию реакцией.
Но если на Гаити свершилась именно революция, то какая именно? Если это была буржуазная революция, вспомогательным моментом которой выступили негры-рабы, тогда при чем тут государственная собственность и принудительный труд? Где здесь буржуазные отношения, хотя бы и не последовательного характера? И неужели вспомогательной ролью низов в буржуазной революции может считаться полноеистребление буржуазии, какое имело место в кампании национальной мести на Гаити?
Как видим, гаитянская революция ставила, ставит и будет ставить головоломные вопросы перед историками, потому что корень проблемы лежит в самой теории буржуазных революций. Якобинская схема не только идеализирует образ собственно буржуазной революции, но еще и отводит народным движениям в таких революциях крайне узкие рамки, которые не могут охватить многообразие всемирной истории. Да, в странах Западной Европы низам действительно не удалось овладеть инициативой в буржуазной революции более, чем на 13 месяцев (да и то, если якобинскую диктатуру позволительно отождествить с властью низов), и проявить себя чем-то большим, нежели просто вспомогательным моментом. Но подгонять по этой причине под якобинскую гребенку все буржуазные революции в мире равносильно попыткам моделировать глобус Франции.
К гаитянской революции можно и нужно подходить с иными мерками как к революции подлинно народной,демократической и по движущим силам, и по выдвинутой на поверхность элите, и по социально-экономическим и политическим устремлениям. С учетом конкретных пространственно-временных характеристик Сан-Доминго на рубеже XVIII-XIX вв., с учетом этносоциальных и психологических характеристик вершившего революцию народа в такой революции не могли не переплетаться причудливым образом элементы традиционализма и какого-нибудь светлого будущего.
Скажем, в государственном плантационном хозяйстве можно увидеть не только азиатский способ производства, ибо не исключено, что для его создателя Дессалина государственная собственность и собственность общенародная были, как для коммунистов ХХ столетия, тождественными понятиями. Точно так же в оплачиваемом работнике, который, однако, принуждается к труду и привязан к определенной плантации, можно увидеть не только воспроизведение испаноамериканского индейца-митайо, но и прообраз советского колхозника, которому в дохрущевский период отказывали в выдаче паспорта, дабы он не сбежал из своего колхоза.
Под стать такому социально-экономическому базису была и возведенная революцией политическая надстройка в форме весьма оригинальной монархии. С одной стороны, император мог назначать себе преемника, с другой корона была выборной, а не наследственной (ст. 23 и 26 конституции 1805 г.). Потому в фигуре монарха можно увидеть и традиционного африканского вождя, и прототип Генерального секретаря (ведь смог же в КНДР Ким Ир Сен передать пост генсека своему сыну Ким Чен Иру).
Далее, при императоре имелся Государственный совет, состоявший из 6 дивизионных генералов (они же правили шестью военными дивизионами, на которые административно делилась страна). В Госсовете тоже можно распознать черты традиционного для Африки совета старейшин племени, но ведь можно разглядеть и прототип Политбюро.
Трудовую семью отдельной плантации, чьим отцом уже туссеновская конституция 1801 г. назначила собственника или его представителя, наверное, можно назвать традиционной африканской общиной, но, видимо, можно назвать и прототипом колхоза или совхоза. А в единой семье, в которую все гаитяне без различий в оттенках кожи входили в качестве негров и которая возглавлялась Вождем Государства императором Дессалином, можно узнать и союз племен времен военной демократии, а можно ведь и новую историческую общность людей.
И даже внешне идентичные либеральным меры, например, упразднение конституцией 1805 г. господствующей религии, декларация свободы вероисповеданий и введение гражданского брака, на поверку не содержат ни грана буржуазного либерализма. Ибо о какой господствующей религии и о каком церковном браке может идти речь, где подавляющее большинство населения исповедует самые разнообразные африканские верования?
Иными словами, в негритянском освободительном движении Сан-Доминго, несомненно, присутствуют все существенные характеристики революционного демократизма. Потому гаитянская революция вполне может быть названа подлинно народной и демократической. Но этот революционный демократизм вовсе не был обречен на вспомогательную роль в буржуазной революции, и созданный им строй менее всего похож на последовательно буржуазный, да и на буржуазный тоже. Напротив, вырезав ядро буржуазии, негры строили на Гаити, скорее всего, пусть не научный, но зато реальный социализм. Впрочем, даже если признать более вескими аргументы о порождении революцией на Гаити феодально-крепостнических порядков (Н.Д. Луцков) или азиатского способа производства (Т. С. ди Телья), то все равно по любому из трех вариантов выходит, что страна не вышла на принципиально буржуазное направление развития (М.С. Альперович и Л.Ю. Слезкин), а наоборот, ушла от капитализма вообще (вопрос лишь в том, куда именно назад, вперед или в сторону).
Точно так же не подтверждается опытом гаитянской революции и тезис о тяготении революционного демократизма к буржуазному либерализму. Конечно, ради обретения свободы рабы, восставшие поначалу как ярые монархисты, затем не раз меняли врагов и союзников: то помогали испанцам завоевывать французскую часть острова, то, наоборот, на стороне французских колонизаторов изгоняли испанцев, душили революционеров Сен-Марка и громили высаживавшийся тем на помощь английский десант, то, наконец, разделались с французами и провозгласили независимость. Но ни на один миг за все долгие годы революции буржуазный либерализм, представленный на острове именно белым меньшинством, партией Сен-Марка, не прекращал оставаться для негров врагом номер один, пока не был беспощадно ими истреблен в ходе кампании национальной мести 1804 г.
И, наконец, еще одно немаловажное свидетельство гаитянского опыта о зависимости наибольшего успехабуржуазной революции и буржуазного прогресса от инициативы низов. Дессалиновский строй в своем первозданном виде просуществовал недолго. Недовольство нарождавшейся негритянской военно-бюрократической элиты и плантаторов-мулатов засильем общенародной собственности привело к гибели Дессалина в 1806 г. Страна была вынуждена заново пережить процесс первоначального накопления, главным образом посредством постепенного разворовывания общенародной собственности бюрократией.
Это первоначальное накопление продолжалось весь остаток XIX века. Во всех опробованных вариантах, будь то в прусском или американском, при президентах или военных диктаторах, королях и императорах, этот процесс встречал ожесточенное сопротивление масс, то и дело выливаясь в восстания, мятежи, перевороты, гражданские войны, распад страны на провинции. Насколько же он был долог и мучителен в целом, легко судить по тому, как прыжок в царство свободы обернулся для Гаити, некогда богатейшей колонии Франции и крупнейшего в мире производителя сахара, деградацией до положения самого отсталого государства Латинской Америки, каковым остается страна и поныне. Интересно, однако, что при этом иностранные путешественники единодушно отмечали неудержимое распространение в независимом Гаити мелкого крестьянского хозяйства, несмотря на всемерное противодействие властей, а также больший достаток и меньшую интенсивность труда у подавляющего большинства населения, чем при французах.
Подтема 5.3. Освободительное движение свободного мелкопарцелльного крестьянства и городских низов: фермерский капитализм или крестьянский социализм?Свободное мелкопарцелльное крестьянство и городские низы в освободительном движении: причины, цели и формы борьбы.
Движение под руководством М. Идальго и Х. Морелоса в Мексике (1810-1815). Движение под руководством Х. Бовеса в Венесуэле (1810-1815).
Парагвайский режим Х.Г. Родригеса де Франсии (1814-1840) как воплощение общественных идеалов мелкопарцелльного крестьянства и ремесленников.
 
Освободительное движение этих социальных слоев имеет особое значение для проверки теоретических подходов, разработанных на историческом опыте Европы. Потому что, в отличие от индейцев-общинников (осколков раннерабовладельческих цивилизаций) и негров-рабов (осколков рабовладельческих обществ), они в наибольшей степени отвечают классическим европейским меркам революционно-демократических движений.
До войны за независимость в Ибероамерике происходило множество восстаний и других выступлений свободного мелкопарцелльного крестьянства и городских низов. Но особую их активность вызвали сопровождавшие бурбоновские реформы усиление конкуренции импортных товаров на местных рынках, введение новых королевских монополий, особенно на табак, соль и водку, рост налогов. Куба в последней трети XVIII в. пережила восстания мелких табаководов вегеро. Борьбу против установления королевской табачной монополии вели венесуэльские крестьяне в Кумане, Гуайре, Каракасе, на острове Маргарита. Аналогичные волнения проходили в 1765 и 1773 гг. в Кито и Сантьяго-де-Чуко, во время которых в церквях спасались от разгневанной толпы не только колониальные чиновники, но и богатые креолы. В новогранадском восстании комунерос 1781 г., помимо ремесленников, участвовали и крестьяне-табаководы.
Как правило, вспыхивавшие стихийно восстания мелких крестьян и ремесленников не дорастали до выдвижения требования независимости, ограничиваясь обычно формулой Да здравствует король и долой дурных правителей! Но все же табачная, соляная, водочная и другие королевские монополии, налоговое бремя являли собой важные механизмы меркантилистской системы эксплуатации колоний. Поэтому в данном пункте требования мелкопарцелльного крестьянства во многом перекликались с аналогичными пунктами программ креольских буржуазных революционеров и создавали определенную основу для их возможных союзов в грядущей войне за независимость, т.е. союзов классического для Западной Европы типа.
Однако в целом движения мелкопарцелльного крестьянства и ремесленников отнюдь не были тождественны с буржуазным национально-освободительным движением, как не были они и в условиях Латинской Америки не могли быть просто плебейским способом разделаться с врагами буржуазии, всего лишь вспомогательным моментом самой буржуазной революции. Слишком многое разделяло эти два разные движения, в первую очередь социальные вопросы.
Конечно, в столь пестрой в этническом и социальном смысле среде, каковую составляли мелкие крестьяне и ремесленники, проявлялись и расовые конфликты с другими категориями населения. Так, вряд ли можно заподозрить в симпатиях к неграм и цветным мелких фермеров и ремесленников из числа маленьких белых Гаити. Нередко бывало и так, что мелкие свободные крестьяне принимали самое активное участие в разграблении земель индейских общин.
Однако еще больше свидетельств имеется о том, что основная масса мелких крестьян и ремесленников тяготела в своей борьбе к совместным действиям и с неграми, и с индейцами, и со всеми другими этническими категориями против господствующих классов в целом. В восстании комунерос в Новой Гранаде выделялось радикальное крыло во главе с крестьянским сыном, метисом Хосе Антонио Галаном. Хотя преобладали в его отряде индейцы-общинники, требовавшие возвращения узурпированных помещиками земель, Галан стремился объединить различные категории трудящихся под общим девизом Союз угнетенных против угнетателей. Поэтому в занятых его отрядом районах также отменялось рабство негров, конфисковывалось и распределялось среди простого люда имущество богачей и т.п.
Показателен в этом отношении также мятеж портных 1798 г., раскрытый колониальными властями в бразильском капитанстве Баия. Среди арестованных фигурировали 18 негров-рабов, 17 мелких портных из мулатов и метисов и 9 портных из креолов, 5 представителей креольской интеллигенции. Соответственно составу участников в заговоре определились два крыла. Умеренное ничем по сути не отличалось от заговора Тирандентиса и включало в свою программу провозглашение независимости Баии, установление республики, ликвидацию торговых монополий, открытие портов страны для иностранцев, образование независимой от Ватикана американской церкви. Радикальное же крыло отличалось выдвижением социальных требований, таких как отмена рабства негров, предоставление цветным и белым равных возможностей, установление наряду с республикой народной демократии.
Уже из приведенных примеров видно, что движение мелкого крестьянства и ремесленников по самой своей природе было борьбой социальной, классовой. И в таком характере их борьбы, в ее близости к социальным движениям других народных слоев, в частности негров-рабов или индейцев-общинников, уже содержалась принципиальная возможность серьезного расхождения с собственно буржуазным освободительным движением. Однако эти расхождения обернутся настоящей пропастью, если только вспомнить, в чем собственно состояли социально-экономические преобразования войны за независимость, и в особенности те из них, которые ремесленникам несли массовое разорение от конкуренции дешевых иностранных фабрично-заводских изделий, миллионам мелких крестьян из числа нелегальных пользователей королевскими землями массовую экспроприацию, тем и другим жестокие законы о бродяжничестве.
Столкновение мелкопарцелльного крестьянства с креольскими латифундистами проявилось уже с конца XVIII в., когда началась приватизация королевских земель и ничейного прежде скота в аргентинской пампе, новогранадских и венесуэльских льяносах и т.д. Ответные меры народных масс на раскрестьянивание (в том числе повсеместное создание отрядов народных мстителей) хорошо иллюстрируют их отношение к будущим освободителям народа от колониального ига. Но рамки учебного пособия не позволяют подробно рассмотреть этот процесс во всех странах континента.
По этой причине ограничимся констатацией того факта, что между буржуазией, с одной стороны, и мелкопарцелльным крестьянством и городскими низами с другой на рубеже XVIII-XIX вв. разгоралась настоящая классовая война. Суть ее состояла в столкновении народной собственности, защищаемой крестьянством (революционной демократией), и наступавшей на нее частной собственностью, всемерно поощряемой именно буржуазным либерализмом. Мелкие крестьяне, веками владевшие льяносами, пампой и прочей народной собственностью в Латинской Америке, так и не проявили отмеченную Лениным для крестьянства России, но часто относимую учеными к крестьянству вообще склонность рождать капитализм постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе. Однако же наступлению капитализма они оказывали ожесточенное сопротивление и потому в войне за независимость отнюдь не собирались служить вспомогательным моментом.Этот тезис наилучшим образом доказывает развитие освободительных революций в период 1810-1815 гг. в Мексике и Венесуэле, но особенно революция в Парагвае.
Мексика: народное освободительное движениепод руководством М. Идальго и Х. Морелоса (1810-1815).Вице-королевство Новая Испания, которое к 1810 г. включало территорию не только современной Мексики, но и таких нынешних территорий США, как Техас, Нью-Мексико, Аризона, Калифорния, Невада, Юта и, сверх того, части штатов Колорадо, Оклахома, Канзас и Вайоминг, являлось подлинной жемчужиной колониальной империи Испании. Это была самая населенная часть Испанской Америки, крупнейший в мире производитель серебра, и отсюда испанская казна получала две трети всех колониальных доходов.
Тем не менее из учтенных 227,8 млн. песо валового продукта Мексики в 1810 г. на долю горнодобывающей промышленности приходилось всего около 28 млн., т.е. 12,3%. Львиную же долю давало сельское хозяйство 138,9 млн. песо (61%). В этой ведущей отрасли страны производились и экспортные продукты на общую сумму 5 млн. песо, в первую очередь кошениль. Но в основном сельское хозяйство покрывало внутренние потребности населения в зерновых, мясе, сахаре, молоке и сыре, а также снабжало ремесла и мануфактуры говяжьим салом, кожевенным сырьем, шерстью, хлопком и т.д.
Второй по валовому производству отраслью была обрабатывающая промышленность и ремесла, на долю которых приходилось товаров на сумму 61 млн. песо (26,8%), в том числе шерстяных и хлопчатобумажных тканей, кожаных изделий, обуви, мыла и др. Конечно, высшие слои мексиканского общества предпочитали европейские товары, но местная промышленность и ремесла одевали около 5 млн. человек из низших класов.
Население Новой Испании составляло 6 млн. человек, которое на 18% состояло из белых (испанцев и креолов в соотношении 1:70), на 12% из метисов, негров и кастас, к индейскому этносу принадлежало около 60% населения, в основной массе оседлые крестьяне-общинники, представлявшие осколки древних цивилизаций майя, ацтеков, сапотеков, тарасков и др.
Экономические успехи Мексики основывались на чрезвычайно высокой степени концентрации средств производства, в первую очередь земли, около 86% которой сосредоточили в своих руках хозяева 4.944 асьенд и эстансий и 6.684 ранчо. Такое положение складывалось в том числе за счет раскрестьянивания общинников и мелкопарцелльных крестьян. Оно и заставило немецкого ученого Александра фон Гумбольдта подчеркнуть в своих путевых заметках, что Мексика, как никакая другая из испанских колоний в Америке, была страной вопиющего неравенства. Если на Кубе, по его подсчетам, богачами слыли те, кто получал от 30 до 35 тыс. годового дохода, в Венесуэле 10 тыс., а в Перу 4 тыс. песо, то в Новой Испании среди богатейшей верхушки встречались такие, чей доход составлял 200 тыс. песо в год и более. А на другом полюсе находилось множество раскрестьяненных бедолаг, которых глава консуладо Веракруса Х.М. Кирос именовал праздношатающимися и бродягами, обвиняя в создании такого перенаселения в городах, что на каждую обутую ногу приходится десять сапожников.
Поэтому не удивительно, что на рубеже XVIII-XIX вв. самые разные силы в Мексике поднимали частые восстания и плели заговоры. Помимо упоминавшихся креольских заговоров и восстаний индейцев, стоит упомянуть восстание негров в Кордове 1805 г., несмотря на относительно малую численность в стране рабов. Бурбоновские реформы, особенно увеличение налогового бремени, вызвали восстания мелкопарцелльного крестьянства и городских низов 1783 г. в разных районах Мексики. Словом, назревал всеобщий взрыв, который с известием о пленении Фердинанда VII креольская верхушка попыталась превратить в свою революцию, потребовав от колониальных властей не признавать власти Испании, а передать всю полноту верховной власти вице-королю, а исполнительную аудьенсии и аюнтамьенто. В ответ испанское меньшинство осуществило государственный переворот, заменив вице-короля своим ставленником, а это лишь добавило поводов к разрастанию недовольства во всех слоях общества. К тому же в 1809-1810 гг. сельское хозяйство поразила засуха, вслед за которой пришел голод.
Искрой, от которой возгорелось пламя восстания, послужил обычный креольский заговор с целью создания правительственной хунты для управления страной от имени плененного Фердинанда. В нем участвовали очень богатые Игнасио Альенде и Хуан Альдама, весьма состоятельные торговец Педро Морено Абасоло, семейства Браво и Галеана, горнопромышленник Хименес, священник Сервандо Тереса де Мьер, сын испанского землевладельца Мина. Были среди заговорщиков и просто богатые Андрес Кинтана Роо, братья Матаморос, Леона Викарио, Мигель Идальго (несмотря на скромный пост священника), а также представители богатого среднего класса братья Игнасио и Рамон Лопес Район. Имелись среди заговорщиков и представители народных классов, включая молодого офицера скромного происхождения Висенте Герреро и выходца из бедняков-индейцев Педро Авенсио. Сеть заговора охватила Сан-Мигель-эль-Гранде, Керетаро, Гуанахуато, Селайю, Сан-Луис-Потоси, а центром его стал Керетаро, где упомянутый Альенде установил контакт с коррехидором Мигелем Домингесом. С керетарской группой заговорщиков был связан и священник Идальго.
Мигель Идальго-и-Костилья (1753-1811) родился в семье креола, управляющего асьендой. Окончив духовное училище, он стал в нем преподавателем, а затем и ректором. В 1803 г. предпочел перейти на скромную должность сельского священника в селении Долорес, провинция Гуанахуато. В этом районе, одном из центров добычи серебра, была велика доля выделившихся из общин индейцев, а также кастас и негров. Чтобы побудить индейцев улучшить свое положение за счет производства товаров, Идальго организовал в Долоресе гончарный, шелкопрядильный, дубильный, ткацкий и виноградный промыслы. В обращении с местными жителями Идальго был прост, мог говорить на нескольких индейских языках, превратил свой приход в настоящий дискуссионный центр, где обсуждались социальные вопросы. В своих взглядах Идальго склонялся к уравнительному разделу имущества.
Обладая ополчением, креольская верхушка надеялась легко, как повсюду в Испанской Америке, образовать революционное правительство. Первоначальный план, по признанию Альенде на суде по делу повстанцев, состоял в том, чтобы потребовать от вице-короля создания хунты в составе членов городских аюнтамьенто, адвокатов, священников и т.п. И только для поддержки этого плана в том случае, если бы правительство его не приняло и расправилось с первыми посланцами, было условлено... с несколькими лицами в Керетаро и Сан-Мигеле-эль-Гранде... иметь людей наготове, чтобы использовать силу в случае необходимости.... Дабы народные массы поддержали креольскую революцию, было решено, как уведомлял Альенде письмом Идальго, действовать, тщательно маскируя наши цели, ибо, если движение будет откровенно революционным, его не поддержит ос