де Сент-Экзюпери Антуан. Цитадель

Спасибо , что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru Все книги автора Эта же книга в других форматах Приятного чтения ! Антуан де Сент-Экзюпери ЦИТАДЕЛЬ 1 1 В основу первого издания книги был положен текст , напечатанный машинисткой по диктофонны м записям Сент-Экзюпери (985 машинописных страниц ). В этом издании было много неточностей , кроме того , в нём не учитывались рукописи : ведь Сент-Экзюпери купил диктофон в США только в 1941 г . Вторая , более полная , версия книги вышла 20 апреля 1959 г . в изд а тельстве «Клоб де Либрер де Франс» . Именно этот текст был положен в основу двух изданий собрания сочинений Сент-Экзюпери в серии «Плеяда» , последующих французских переизданий и перевода на русский язык. Большая часть книги была наговорена на диктофон во вр емя последнего пребывания Сент-Экзюпери в США , в Алжире и на Корсике (1941 – 1944). Первоначальное название книги «Каид» явно перекликалось с «Так говорил Заратустра» , в нём уже звучала индивидуалистическая тема «сверхчеловека» . С самых первых страниц , напис анных ещё в 1936 г ., определяется место действия — пустыня и главный герой — берберский вождь . Новое название «Цитадель» раскрывает общегуманистическую и мистическую направленность книги . С одной стороны , «Крепость моя , я построю тебя в человеческом сердц е » (буквально : «Цитадель , я построю…» ). С другой стороны , сама идея цитадели восходит к средневековой мистике града Божьего , Божественной обители , Божественного дома. На русском языке отрывки из «Цитадели» были опубликованы в переводе Л. Лунгиной в 1978 г . и М. Ваксмахера — 1986 г . Целиком книга вышла в 1994 г . в переводе М. Кожевниковой , которая затем переработала свой перевод для издания 2000 г . Именно эта версия перевода и представлена в настоящем издании. В тексте «Цитадели» можно найти множество отсылок к Библии (особенно к Книге Екклесиаста , «Песне песней» ), Корану , произведениям Фридриха Ницше , Блеза Паскаля (1623 – 1662), Рене Декарта , античных философов и т. п . В данном комментарии мы ограничились разъяснением лишь нескольких специальных терминов. I …Ибо слишком часто я видел жалость , которая заблуждается , но нас поставили над людьми . Мы не вправе тратить себя на то , чем можно пренебречь . Мы должны смотреть в глубь человеческого сердца . Я отказываю в сочувствии ранам , выставленным напоказ, — они тро гают сердца женщин, — отказываю умирающим и мёртвым . И знаю почему. Были времена в моей юности , когда я , видя гнойные язвы нищих , жалел их , нанимал им целителей , покупал притирания и мази . Караваны везли ко мне золотой бальзам с дальних островов. Но потом я увидел , что нищие расковыривают свои болячки , смачивают их навозной жижей, — так садовник унавоживает землю , выпрашивая у неё багряный цветок, — и понял : смрад и зловоние — сокровище попрошаек . Нищие гордились друг перед другом своими язвами , бахвалилис ь выручкой , и тот , кто получал больше других , возвышался в собственных глазах , чувствуя себя верховным жрецом при самой прекрасной из кумирен . Только из тщеславия приходили нищие к моему целителю , предвкушая , как поразится он обилию их зловонных язв . Защищ а я своё место под солнцем , они трясли изъязвлёнными обрубками , попечение о себе почитали почестями , примочки — поклонением . Но выздоровев , ощущали себя ненужными , не питая собой болезнь, — бесполезными , и во что бы то ни стало стремились вернуть себе свои я звы . И вновь сочась гноем , самодовольные и никчёмные , выстраивались они с плошками вдоль караванных дорог , обирая путников во имя своего зловонного бога. Во времена моей юности я сочувствовал и умирающим . Мне казалось , осуждённый мною на смерть в пустыне у гасает , изнемогая от безнадёжного одиночества . Я не знал ещё , что в смертный час нет одиноких . Не знал и о снисходительности умирающих . Хотя видел , как себялюбец или скупец , прежде громко бранившийся из-за каждого гроша , собирает в свой последний час домо ч адцев и с безразличием справедливости оделяет их , как детей побрякушками , нажитым добром . Видел , как трус , который при малейшей опасности истошно звал на помощь , получив смертельную рану , молчал , заботясь не о себе — о товарищах . Мы восхищаемся : «Какая са м оотверженность !» Но я заметил в ней и затаённое пренебрежение . И догадался , почему иссыхающий от жажды отдал последний глоток соседу , а умирающий с голоду отказался от корки хлеба . Они успели отстраниться от телесного и с королевским безразличием отодвину л и от себя кость , в которую жадно вгрызутся другие. Я видел женщин , они жалели погибших на поле боя . Жалели , потому что мы слишком много врали . Ты же знаешь , как возвращаются с войны уцелевшие , сколько они занимают места , как громко похваляются подвигами , к акой ужасной изображают смерть . Ещё бы ! Они тоже могли погибнуть . Но вернулись и гибелью товарищей устрашают теперь всех вокруг . В юности и я любил окружать себя ореолом сабельных ударов , от которых погибли мои друзья . Я приходил с войны , потрясая безвыхо д ным отчаянием тех , кого разлучили с жизнью . Но правду о себе смерть открывает только своим избранникам ; рот их полон крови , они зажимают распоротый живот и знают : умереть не страшно . Собственное тело для них — инструмент , он пришёл в негодность , сломался, стал бесполезным , и , значит , настало время его отбросить . Испорченный , ни на что не годный инструмент . Когда телу хочется пить , умирающий видит : тело томится жаждой , и рад избавиться от тела . Еда , одежда , удовольствия не нужны тому , для кого и тело незнач и тельная частица обширного имения , вроде осла на привязи во дворе . А потом наступает агония : прилив , отлив, — волны памяти бередят сознание , омывают пережитым , вздымаются , опадают , приносят и уносят камешки воспоминаний , звучащие раковины голосов . Дотянули с ь , раскачали сердце , и , словно нити водорослей , ожили сердечные привязанности . Но равноденствие уже приготовило последний отлив , пустеет сердце , и волна пережитого отходит к Господу. Все , кто живы, — я знаю, — боятся умереть . Они заранее напуганы предстоящ ей встречей . Но поверьте , я ни разу не видел , чтобы умереть боялся умирающий . Так за что же мне жалеть его ? О чём плакать у его изголовья ? Мне известно и преимущество мёртвых. Легка была кончина юной пленницы . Мне было шестнадцать , и её смерть стала для меня откровением . Когда её принесли , она уже умирала , кашляла в платок и , как загнанная газель , прерывисто , часто дышала . Но не смерть занимала её , ей хотелось одного — улыбнуться . Улыбка в еяла возле её губ , как ветерок над водой , мановение мечты , белоснежная лебедь . День ото дня улыбка становилась всё явственней , всё драгоценней , и , когда наконец обозначилась , лебедь улетела в небо , оставив след , полумесяц губ. А мой отец ? Смерть завершила его и уподобила изваянию из гранита . Убийца поседел . Его раздавило величие , которым исполнилась земная бренная оболочка , прободённая его кинжалом . Не жертва — царственный саркофаг каменел перед ним , и безмолвие , причиной которого сам он сам , поймало его в ловушку , обессилило и сковало . На заре в царской опочивальне слуги нашли убийцу : он стоял на коленях перед мёртвым царём. Цареубийца переместил моего отца в вечность , оборвал дыхание , и на целых три дня затаили дыхание и мы . Даже после того , как мы похорон или его , плечи у нас не расправились и нам не захотелось говорить . Царя не было с нами , он нами не правил , но мы по-прежнему нуждались в нём и , опуская гроб на скрипучих верёвках в землю , знали , что заботливо укрываем накопленное , а не хороним покойника . Т яжесть его была тяжестью краеугольного камня храма . Мы не погребали , мы укрепляли землёй опору , которой он был и остался для нас . От отца я узнал , что такое смерть . Он рано заставил меня взглянуть ей в лицо , и сам перед ней не опускал глаз . Кровь орла тек л а в его жилах. Случилось это в проклятый год , который назвали потом годом «солнечных пиршеств» . Пируя , солнце раздвигало пустыню . На слепящем глаза раскалённом песке седела верблюжья трава , чернела колючка , белели скелеты , шуршали прозрачные шкурки ящериц . Солнце , к которому прежде тянулись слабые стебли цветов , губило свои творенья и , как ребёнок сломанными игрушками , любовалось раскиданными повсюду останками. Дотянулось оно и до подземных вод , выпило редкие колодцы , высосало желтизну песков , и за мертвен ный серебряный блеск мы прозвали эти пески «зеркалом» . Ибо и зеркала бесплодны , а мелькающие в них отражения бестелесны и мимолётны . Ибо и зеркала иногда больно слепят глаза , будто солончаки. Сбившись с тропы , караваны попадали в плен зеркала . Зеркало нико гда не выпускало своей добычи , но откуда им было знать об этом ? Вокруг ничего не менялось , только жизнь превращалась в призрак , в тень , отброшенную беспощадным солнцем . Караван тонул в белом мертвенном блеске , но верил , что движется ; переселялся в вечност ь , но считал , что живёт . Погонщики погоняли верблюдов , но разве сладить им с бесконечностью ? Они торопились к колодцу , которого нет , и радовались вечерней прохладе . Они не знали , что прохлада — только отсрочка , которая ничем не поможет . А они , простодушные дети , верно , жаловались , что долго ждать ночи… Нет , ночи реяли над ними , как быстрые взмахи ресниц . Они гортанно негодовали на мелкие трогательные несправедливости , не ведая , что последняя справедливость уже воздана им. Тебе кажется , караван идёт ? Вернись посмотреть на него через двадцать столетий !.. Отец посадил меня к себе в седло . Он хотел показать мне смерть . И я увидел , что осталось от тех , кого выпило зеркало : время рассеяло призраки , от них остался — песок. — Здесь, — сказал мне отец, — был когда-то колодец. Так глубок был этот колодец , что вмещал в себя только одну звезду . Но грязь закаменела в колодце , и звезда в нём погасла . Смерть звезды на пути каравана губит его вернее , чем вражеская засада. К узкому жерлу , как к пуповине , тесно прильнули вербл юды и люди , тщетно надеясь на животворную влагу земного чрева . Нашлись смельчаки и добрались до дна колодезной бездны , но что толку царапать заскорузлую корку ? Бабочка на булавке блекнет , осыпав шелковистое золото пыльцы , выцвел и караван , пригвождённый к земле пустотою колодца : истлела упряжь , развалилась кладь , алмазы рассыпались речной галькой , булыжниками — золотые слитки , и всё это припорошил песок. Я смотрел , отец говорил : — Ты видел свадебный зал , когда ушли молодые и гости . Что , кроме беспорядка , о ткрыл нам бледный утренний свет ? Черепки разбитых кувшинов , сдвинутые с места столы , зола в очаге и пепел говорят , что люди здесь ели , пили и суетились . Но , глядя на послепраздничный беспорядок , что узнаешь ты о любви ? Подержав в руках и перелистав книгу П ророка, — продолжал отец, — посмотрев на буквицы и золото миниатюр , неграмотный миновал главное . Суть книги не в тщете зримого — в Господней мудрости . И не воск , который оставит следы , главное в свече — сияние света. Но меня устрашил пиршественный стол Гос пода Бога с остатками Его жертвенной трапезы . Отец сказал мне : — Прах — это только прах , не ищи в нём сути . Не медли над мертвецами . Повозки навек увязли в грязи , потому что их оставил вожатый. — Но где она , эта суть ? — закричал я отцу. И отец ответил : — Т ы поймёшь суть каравана , увидев его в пути . Забудь тщету слов и смотри : на пути каравана пропасть , он обходит её , скала — он огибает её . Если песок слишком мелок , находит песок плотнее , но всегда караван идёт туда , куда идёт . Верблюды завязли в солончаке, погонщики суетятся , вызволяют их , отыскивают почву понадёжней , и снова караван идёт туда , куда шёл . Пал верблюд , караван остановился , погонщик связал узлом лопнувшую верёвку , перевязал кладь , нагрузил другого верблюда , и опять караван идёт , не изменяя сво е му пути . Случается , умирает вожатый . Погонщики собираются вокруг него . Выкапывают в песке могилу . Спорят . И выбрав на его место другого , вновь следуют за своей звездой . Своему пути подчиняется караван , направление — вот для него опорный камень на невидимо м склоне. Городские судьи вынесли приговор молодой преступнице : пусть солнце бичует нежную оболочку её плоти , и преступницу привязали к столбу в пустыне. — Сейчас ты поймёшь , что для человека главное, — сказал мне отец. И я опять у него в седле. Мы ехали , а солнце , совершая дневной путь , казнило виновную , иссушая кровь , слюну , пот молодого тела . Выпило оно и влажное сияние глаз . Опускалась ночь с мимолётным своим милосердием , когда мы с отцом подъехали к порогу запретной равнины . Там , на тёмной скале , беле л а нагота юного тела , словно гибкий стебель в разлуке с питающей влагой вод , так весомо молчащих в земных глубинах . Переплетя руки, — точь-в-точь лоза , уже потрескивающая в пламени, — виновная взывала к милосердию Господа. — Послушай её , она говорит о главн ом, — сказал отец. Но я был мал и потому малодушен. — Как она мучается ! — сказал я. — Как ей , наверное , страшно… вЂ” Мучается и страшится стадо , укрытое в хлеве, — ответил отец. — Она превозмогла эти две болезни и теперь постигает истину. Я вслушался в её плач. Затерянная в бескрайней ночи , она молила о свете лампы , о стенах дома вокруг неё , о плотно запертой двери . Одна посреди безликой Вселенной , звала ребёнка , которого целовала перед сном и который был для неё средоточием этой Вселенной. Во власти любого прохожего здесь , на пустынной равнине , славила знакомые , успокоительные шаги мужа , он вернулся к вечеру домой и поднимается по ступеням . Праздная , затерянная в беспредельности , молила вернуть ей будничные тяготы , без которых наступает не с уществованье : шерстяную кудель для пряжи , грязную миску , чтобы её вымыть , ребёнка , чтобы уложить его спать , её собственного ребёнка , а не чужого . Она взывала к спасительной надёжности дома . Она молилась , и её молитва сливалась с вечерней молитвой всей дер е вни. Голова осуждённой поникла , и отец посадил меня к себе в седло . Мы помчались. — Вечером в шатрах ты услышишь ропот и возмущение моей жестокостью, — сказал он мне. — Но я вобью им обратно в глотки их жалкое возмущение : я кую человека. Я знал , мой отец д обр. И вот что он говорил : — Я хочу , чтобы они любили говорливые родники . Ровную зелень ячменя , укрывшую растрескавшееся от зноя поле . Хочу , чтобы славили сменяющиеся времена года . И созревали сами , подобно плодам , благодаря тишине и неторопливости . Пусть они долго носят траур и помнят своих усопших : медленно перетекает наследие одного поколения к другому , и я не хочу , чтобы мёд расточился в пути . Я хочу , чтобы каждый ощутил себя ветвью большого дерева — щедрой оливы . Ветвью , которая ждёт . Тогда каждому ст а нет понятно , что колеблет его мощное дыхание Господа , словно ветер , испытующий древо на прочность . Господь ведёт их вперёд и поворачивает вспять : из тьмы к рассвету и от рассвета опять в потёмки , к лету от зимы и от зимы к лету , от нивы к зерну в житнице, от юности к старости , а от старости вновь к младенцам. Исследуя последовательность , изучая отличия , что узнаешь ты о человеке ? О дереве ? Семечко , росток , гибкий ствол , твёрдая древесина — это ли дерево ? Чтобы понять , не члени . Сила , мало-помалу сливающаяся с небом , вот что такое дерево . Таков и ты , дитя моё , человек . Бог рождает тебя , растит , полнит то желаниями , то сожалениями , то радостью , то горечью , то гневом , то готовностью простить , а потом возвращает в Своё лоно . Но ты не вот этот школьник , и не это т супруг , не вот это дитя , и не этот старец . Осуществление — вот что такое ты . И если в колебаниях и переменах ты ощутишь себя ветвью , неотторжимой от оливы , то и у перемен окажется вкус вечности . Всё вокруг тебя обретает незыблемость . Вечен говорливый род н ик , утолявший жажду праотцев , вечно сияние глаз улыбнувшейся тебе возлюбленной , вечна и ночная свежесть . Время покажется тебе не продавцом песка , пускающим всё прахом, — жнецом , увязывающим тугой сноп. II С самой высокой башни крепости вижу : не нуждаются в жалости страждущие , упокоившиеся в лоне Господа и носящие по ним траур . Усопший , о котором помнят , живее и могущественнее живущего . Вижу смятение живущих и сострадаю им. Их я хочу исцелить от тоски и безнадёжности. Сострадаю тому , кто открыл глаза в пра отеческой тьме и поверил , что кровом ему Божьи звёзды , и догадался вдруг , что он в пути. Я запрещаю расспрашивать его , ибо знаю : нет ответа , который истощил бы любопытство . Вопрошающий отверзает бездну. Глубины сердца ведомы мне , и я знаю : избавив вора от нищеты , я не избавлю его от желания воровать , и осуждаю беспокойство , толкающее вора на преступление . Он заблуждается , думая , что зарится на чужое золото . Золото сияет , словно звезда . Любовь , пусть даже не ведающая , что она — любовь , всегда тянется к све т у , но не в силах человеческих присвоить себе свет . Сияние завораживает вора , и он совершает кражу за кражей , подобно безумцу , что ведро за ведром вычерпывает чёрную воду пруда , чтобы схватить луну . Вор крадёт и в мимолётное пламя оргий швыряет прах уворов а нного . И снова стоит в темноте за углом , бледный , словно перед свиданием , неподвижный из страха спугнуть , надеясь , что так однажды он отыщет то , что утолит его жажду. Отпусти я его на свободу , он снова будет служить своему божеству , и завтра же моя стража, если я пошлю её подстригать деревья , схватит его в чужом саду : с колотящимся сердцем он ждал улыбки фортуны. Но его первого я укрою своей любовью , потому что усердия у него больше , чем у благоразумного в его лавке . Я строю город . Мою крепость я решил зало жить здесь . Я хочу остановить идущий караван . Он был семечком в русле ветра . Ветер расточает семена кедра как аромат . Но я встаю на пути ветра . Я укрываю семя землёй , чтобы во славу Божию поднялись и оделись смолистой хвоей кедры. Любви нужно найти себя . Я спасу того , кто полюбит существующее , потому что такую любовь возможно насытить. Только поэтому я затворяю женщину в доме мужа и велю бросить камень в неверную . Мне ли не знать томящей её жажды ? Словно в открытой книге , читаю я в сердце той , что в вечерни й час , сулящий чудеса , опёрлась на перила : своды небесного моря сомкнулись над ней , и собственная нежность — палач для неё. Как ощутим для меня её трепет ; рыбка трепещет на песке и зовёт волну : голубой плащ всадника . В ночь бросает она свой зов . Кто-то поя вится и ответит . Но тщетно она будет перебирать плащи , мужчине не насытить её . Берег , ища обновления , призывает морской прилив , и волны бегут одна за другой . И одна за другой исчезают . Так зачем потворствовать смене мужей : кто любит лишь утро любви , никог д а не узнает встречи. Я оберегаю ту , что обрела себя во внутреннем дворике своего дома , ведь и кедр набирается сил , вырастая из семени , и расцветает , не переступив границ ствола . Не ту , что рада весне , берегу я, — ту , что послушна цветку , который и есть вес на . Не ту , что любит любить, — ту , которая полюбила. Я перечёркиваю тающую в вечернем сумраке и начинаю творить её заново . Вместо ограды ставлю с ней рядом чайник , жаровню , блестящий поднос из меди , чтобы мало-помалу безликие вещи стали близкими , стали дом ом и радостью , в которой нет ничего нездешнего . Дом откроет для неё Бога . Заплачет ребёнок , прося грудь , шерсть попросится в руки , и угли очага потребуют : раздуй нас . Так её приручили , и она готова служить . Ведь я сберегаю аромат для вечности и леплю вокр у г него сосуд . Я вЂ” каждодневность , благодаря которой округляется плод . И если я принуждаю женщину позабыть о себе , то только ради того , чтобы вернуть потом Господу не рассеянный ветром слабый вздох , но усердие , нежность и муки , принадлежащие ей одной… Долг о искал я , в чём суть покоя . Суть его в новорождённых младенцах , в собранной жатве , семейном очаге . Суть его в вечности , куда возвращается завершённое . Покоем веет от наполненных закромов , уснувших овец , сложенного белья , от добросовестно сделанного дела, ставшего подарком Господу. И я понял : человек — та же крепость . Вот он ломает стены , мечтая вырваться на свободу , но звёзды смотрят на беспомощные руины . Что обрёл разрушитель , кроме тоски — обитатель ницы развалин ? Так пусть смыслом человеческой жизни станет сухая лоза , которую нужно сжечь , овцы , которых нужно остричь . Смысл жизни похож на новый колодец , он углубляется каждый день . Взгляд , перебегающий с одного на другое , теряет из вида Господа . И не т а , что изменяла , откликаясь на посулы ночи, — о Боге ведает та , что смиренно копила себя , не видя ничего , кроме прялки . Крепость моя , я построю тебя в человеческом сердце. Да , на всё есть время — есть время выбирать , что будешь сеять , но после того , как с делал выбор , приходит время растить урожай и радоваться ему . Есть время для творчества , а потом для творения . Огненные молнии вспарывают на небе запруды , а потом наступает время для водоёмов , собравших небесные воды . Есть время и для завоеваний , и для спо к ойствия царств… Но я служу Господу и поэтому предпочитаю вечность. Ненавижу перемены . Обрекаю на смерть того , кто в ночи бросает ветру пророчества . Он — ветка , которой коснулось пламенеющее небесное семя . Она искрится , трещит , и от леса остаётся горстка пе пла . Меня пугает вмешательство Бога . Неизменному подобает пребывать в вечном . Да , есть время для зачинания нового , но за ним наступает благодатное время традиций. Наше дело растить , мирить , сглаживать . Я латаю земные трещины и прячу от людских глаз кипящую лаву вулканов . Я вЂ” лужайка над пропастью . Хранилище , где дозревает плод . Паром , что принял из рук Господа поколение и переправляет его на другой берег . Из моих рук Господь получит его точно таким же , каким вручил, — может быть , чуть более зрелым , мудрым и искусным в чеканке серебряных кувшинов, — но суть моего народа пребудет неизменной . Я укрыл мой народ своей любовью , оберегая потомственных мастеров , что из поколения в поколение трудятся , совершенствуя кто корабль , кто щит . Оберегая сказителя , поющего н а свой лад безымянную песню — наследство праотцев , ошибаясь и обогащая её даром своей души . Оберегая беременных и кормящих . Я люблю умножающиеся стада и времена года , которые непременно возвращаются . Прежде всего я — житель . И я спасу тебя , моя крепость , ц и тадель моя и обитель , от посягательств бесплодного песка . Я развешу звонкие рога по твоим стенам . Трубя , они предупредят нас о варварах. III Великая истина открылась мне . Я узнал : люди живут . А от того , где живут они , зависит смысл их жизни. Дорога , ячме нное поле , склон холма говорят по-разному с чужаком и с тем , кто среди них родился . Привычный взгляд не дивится выхваченным частностям , он и не видит их, — знакомое с детства ложится ему на сердце. В разных мирах живут не ведающие о царстве Божием и ведающ ие о нём . Неверы смеются над нами , предпочитая воздушным замкам реальные , осязаемые . Но радует только неосязаемое . И если кому-то хочется завладеть лишним стадом овец , то хочется из тщеславия . А утехи тщеславия нельзя потрогать. Вот почему не находят сути моего царства те , кто перебирает то , что в нём есть . «У тебя есть овцы , козы , ячмень, — перечисляют они, — жилища , горы и что ещё , кроме этого ?» Кроме этого , нет ничего у них самих , они чувствуют себя несчастными , им холодно . И я понял : они — прозекторы в мертвецкой . «Посмотрите , вот она , жизнь, — говорят они, — кости , мускулы , внутренности , кровь — и ничего больше» . Жизнью светились глаза , но света нет в мёртвом прахе . И царство моё вЂ” вовсе не овцы , не поля , не дома и не горы , оно — то , что объединяет их, превращая в единое целое . Оно — то , что питает во мне любовь . Те , кто любит его , как я , счастливы , как я , и мы живём с ними в одном доме. Дом противостоит пространству , традиции противостоят бегу времени . Нехорошо , если быстротечное время истирает нас в пы ль и пускает по ветру , лучше , если оно нас совершенствует . Время тоже нужно обжить . Вот я и перехожу от праздника к празднику , от годовщины к годовщине , от жатвы к жатве , как в детстве переходил из зала совета в диванную , следуя по анфиладе покоев в замке моего отца . Каждая комната в его замке имела своё назначение , каждый шаг в нём был осмыслен. Законы служат стенами моей крепости , они определяют устройство моего царства . Безрассудный пришёл ко мне и стал просить : «Освободи нас от уз своих запретов , и мы с танем великими» . Но я знал : вместе со скрепами они потеряют ощущение целостности царства и перестанут его любить ; ничего не любя больше , они потеряют самих себя, — и решил обогатить их любовью , пусть даже вопреки их желанию . А они , затосковав по свежему в е тру , пожелали разрушить замок моего отца , где каждый шаг был исполнен смысла. Велик был замок моего отца , одно крыло его занимали женщины , во внутреннем дворике бормотал родник . (Я повелеваю : пусть в каждом доме бьётся подобие сердца , к нему можно приблизи ться , отойти , покинуть и возвратиться . Без сердца нет дома . Небытие не означает , что живёшь на свободе .) Возле замка были хлевы , были амбары . Случалось , закрома пустовали . Случалось , в хлеве не было скота . Но никогда отец не позволял сделать амбар хлевом, хлев — амбаром. — Амбар должен оставаться амбаром, — говорил отец, — ты не дома , если не знаешь , куда попал . Что мне за дело до выгод и невыгод ? Человек не скот на откорме , любовь для него важнее пользы . Но как любить дом , если в нём хаос , если , идя по нем у , не знаешь , куда придёшь ? Был в замке зал , где принимали важные посольства . Солнце заглядывало в него лишь в те дни , когда пустыня пылила под копытами всадников и ветер надувал знамёна на горизонте , как паруса . Но он пустовал , если к нам приезжали мелкие князьки . Был другой зал , где вершилось правосудие , и ещё один , куда приносили усопших . И была в замке пустая комната , назначения которой не знал никто . Возможно , оно и было в том , чтобы сохранять вкус тайны , напоминая , что всё познать невозможно. Рабы с п односами , с кувшинами пробегали по коридорам , отодвигали плечом тяжёлые завесы , поднимались наверх , открывали двери , спускались вниз , говорили громко , а приближаясь к роднику — тише , и становились пугливыми тенями , оказавшись возле женской половины , потом у что один , пусть нечаянный , шаг в эту сторону грозил им смертью . А женщины замка ? Молчаливые , надменные или боязливые , смотря по тому , кем они в нём были . Я слышу голос безрассудного : «Сколько даром пропавшего места , неиспользованных богатств , неудобства, и всё по вине нерадивости . Разрушим бесполезные стены , уничтожим лишние лестницы , они так мешают ходить ! Пусть люди почувствуют себя свободными» . И отвечаю ему : «Нет , они почувствуют себя овцами на юру и собьются в стадо . Им будет плохо , и с тоски они нап р идумывают глупых игр . В этих играх тоже будут правила , и жестокие , но в них не будет величия . Замок рождает стихи . Но какие стихи родятся под стук игральных костей ? Ещё какое-то время люди будут жить призраком замка , читая о нём стихи , но потом исчезнет и призрак . Стихи станут чужими , непонятными… И что тогда будет этим людям в радость ?» Что порадует людей , затерявшихся в мелькании недель , в слепых годах без праздников ? Людей , позабывших благородную иерархию , ненавидящих успех соседа и желающих одного : чтоб ы все вокруг были одинаково несчастны ? Люди эти создали смрадное болото , так откуда придёт к ним радость ? А я ? Я восстанавливаю силовые линии . Строю плотины в горах , удерживаю воды . Я вЂ” воплощённая несправедливость и стою на пути естественных склонностей . Я восстанавливаю иерархию там , где люди стали похожи , как капли воды , и растеклись болотом . Я сгибаю полосу в лук . Но несправедливое сегодня окажется справедливым завтра . Я торю дороги там , где о них постарались забыть и назвали спячку счастьем . Что мне д о стоячих вод их справедливости ? Я тружусь ради человека , созданного прекрасной несправедливостью . Так облагораживаю я своё царство. Логика доброжелателей мне знакома . Они в восхищении от человека , который был создан моим отцом . «Можно ли притеснять подобно е совершенство ?» — твердят они . И во имя того , кто был создан столькими притеснениями , уничтожают притеснения . Но человек жив , пока сердце помнит запреты . Мало-помалу они забываются . И тот , кого хотели спасти , гибнет. Вот почему я ненавижу издёвку — оружи е циников . Циник говорит : «Каких только обычаев у вас не было ! Почему бы не переменить и эти ?» И ещё слова циника : «Зачем держать зерно в амбаре , а овец в хлеву ? Можно ведь и наоборот…» Он меняет местами слова . Он не знает , что , кроме слов , существует на с вете и другое . Ему невдомёк , что человек живёт и нуждается для жизни в доме . Наслушавшись циников , люди теряют из виду дом и разрушают его . Так расточают они самое драгоценное из своих сокровищ — смысл существующего . В праздник гордятся тем , что свободны о т обычая , что презрели традиции , что чужое им дороже своего . Святотатство радует их , пока остаётся святотатством . Люди попирают то , что пока ещё весомо и ощутимо для них . Живут , пока дышит их враг . Тень закона ещё так крепко держит их , что они способны ею возмущаться . Но вот и тень исчезла . Радоваться нечему , забыт даже вкус победы . Наступило царство скуки . Вместо замка они на рыночной площади . Исчерпав удовольствие хвастливо и высокомерно попирать былое , они не знают , что им делать на этой ярмарке . И тогд а просыпаются смутные мечты об огромном доме с тысячью окон , с завесами , падающими на плечи , с прохладными двориками . Мечты о потайной комнате , которая придаёт вкус тайны всему жилищу… Сами того не подозревая , они тоскуют о замке моего отца , где каждый шаг был осмыслен, — замке , который они успели позабыть. Я знаю , что будет , и своим произволом мешаю обнищанию сущего , и не желаю слушать твердящих мне о благодати естественных склонностей . Естественные склонности питают лужи ледниковой водой , истирают скалы в песок , разбивают бегущую к морю реку на сотни разбредающихся ручейков . Естественные склонности ведут к разделению власти и уравниванию людей . Но веду я , и я выбираю . Перед моими глазами кедр , торжествующий над бегом времени . Время должно было обратить его в прах , но вопреки силе , гнущей ствол к земле , год от года раздвигается гордый храм его кроны . Я вЂ” жизнь , я упорядочиваю . Я творю ледники вопреки интересам луж . И пусть лягушки квакают о несправедливости . Я готовлю человека к тому , чтобы он жил. Не мне обр ащать внимание на глупого болтуна , упрекающего кедр за то , что он не пальма , и пальму за то , что она не кедр : книжное несварение тяготеет к хаосу . Для закоснелости , позабывшей о жизни , болтун прав : отвлечённо и кедр , и пальма одно и то же и одинаково прев р атятся в прах . Но жизнь не терпит смешения и борется с естественными склонностями . Из праха она созидает кедр. Истинность моих законов — в человеке , который порождён ими . Я не считаю , что смысл вот в этом обычае , законе , наречии моего царства . Я знаю друго е : складывая камни , творишь тишину , но ничего о ней не узнаешь , разглядывая камни . Знаю , что живит любовь , а бинты и мази только подспорье . Знаю , что ничего не узнает о жизни тот , кто рассечёт труп и ощупает печень , сердце , кости . Сами по себе что они зна ч ат ? Что значат чернила и бумага в книге ? Значима мудрость книги , но она вне вещественности. Я отвергаю споры , в них ничего не рождается. Язык моего народа , я хочу сберечь и сохранить тебя . Помню умника , который пришёл к моему отцу. — Ты приказал молиться по чёткам из тринадцати бусин . Но что есть число тринадцать ? Благодать пребудет благодатью , а вот число бусин хорошо бы переменить… И он стал приводить мудрейшие доводы в пользу чёток из двенадцати бусин . Я был мал , а детство податли во на слова . Я смотрел на отца и боялся , что ответ его не затмит блеска этих доводов. — Так объясни мне, — продолжал гость, — чем так дороги тебе тринадцать бусин ? — Дороги платой , за них заплачено не одной головой, — ответил отец. Бог помог умнику , он уве ровал. IV Дом для людей ! Рассудку ли тебя строить ? Кто способен построить тебя как цепочку логических заключений ? Ты — реальность , но ты — нереальность тоже . Ты есть , и тебя нет . Сущность твоя — разнородность , и для того , чтобы ты появился , нужно тебя со творить . Тот , кто , желая понять сущность дома , разбирает его , видит кирпичи , черепицу , но не находит ни тишины , ни уюта , ни прохлады , которым служили кирпичные стены и черепичная крыша . Кирпичи , черепица — чему способны они научить , если распался замысел з одчего , который объединил их воедино ? Камень нуждается в сердце и душе человека. Логика привела нас к кирпичу , к черепице , но ничего не сказала ни о душе , ни о сердце , которые соединили их и преобразили в тишину . Душа и сердце вне логики . Они не подчиняютс я математическим законам . Вот почему необходим я и мой произвол . Я вЂ” зодчий . Душа и сердце . Я прихожу и берусь за окружающий меня материал . Всё вокруг — глина , и я начинаю трудиться , подчиняя её творческому замыслу , рождённому во мне Господом , а не логико й . Я творю своё царство , одержимый духом , который воплотится в нём , творю так же , как пишутся стихи , не давая никому отчёта , почему переставил запятую , почему заменил слово, — дух , открывшийся сердцу , ищет сказаться и ведёт. Я вЂ” правитель . Я предписываю зак оны , учреждаю празднества , требую жертв . Отары овец и коз , дома и горные кряжи я превращаю в царство , похожее на замок моего отца , где каждый шаг был осмыслен. Как распорядились бы они без меня доставшейся им кучей кирпича ? Перетащили бы справа налево , что бы вовсе забыть о порядке ? Но я взял в свои руки бразды правления , и я осуществил выбор . Выбрал за всех , и все теперь могут молиться в тишине и прохладе , сотворённых мной из бессмысленной кучи кирпичей . Кирпичей , которые я подчинил замыслу , рождённому мои м сердцем. Я веду . Я вЂ” вождь . Я вЂ” мастер . Я отвечаю за созидание . И зову всех других себе на помощь . Потому что я понял : вождь не тот , кто способен хранить ведомых ; вождь — тот , кто с помощью ведомых способен сохранить себя . Я и только я — творец картины , с обравшей воедино отары и дома , коз и горные кряжи, — картины , в которую мой народ влюбился , словно в юную богиню , раскрывшую ему на заре объятья, — картины , которой никто ещё и никогда не видал . Моему народу полюбилось царство , созданное произволом моего т ворчества . Он полюбил его , а значит , полюбил и меня — зодчего . В статуе любят не глину , не бронзу , не мрамор — душу ваятеля . Теперь мне хочется , чтобы народ чтил моё царство . Но чтить его он будет только после того , как напитается кровью собственного серд ц а . Принесёт ему жертвы . Новое царство потребует от людей их плоти и крови , чтобы стать выражением их самих . И когда так будет , люди не смогут жить вне божественной упорядоченности , явленной им как веление сердца зодчего . Вечера их наполнятся усердием . И о т ец , как только у сына откроются глаза , будет учить малыша различать облик царства , который не так-то легко разглядеть среди дробности мира. И если я сумею сделать моё царство таким высоким , что и звёзды найдут в нём своё место , то народ мой , встречая ночь на пороге , поднимет глаза к небу и возблагодарит Господа за то , что Он мудро ведёт Свои корабли . И если моё царство окажется столь протяжённым , что его хватит на всю человеческую жизнь , то народ мой будет идти от праздника к празднику , словно от преддвери я к преддверию , зная , что будет за дверями , и различая среди дробности мира лик Господа. Царство моё ! Я строил тебя , как корабль . Крепил , оснащал , и теперь ты плывёшь в потоке времени , который стал тебе попутным ветром. Корабль людей , без него им не добрать ся до вечности. Но я вижу , сколько опасностей грозит моему кораблю . Вокруг бушует беспокойное море неведомого . Мне предлагают всё новые и новые курсы . Любой путь возможен , потому что всегда возможно разобрать построенный храм и сложить новый . Он не будет л живей старого и не будет истинней , не будет грешней и не будет праведней . Камни не помнят , какой была тишина , поэтому никого не коснётся чувство утраты… Вот почему я забочусь о мидель-шпангоутах 2 2 Мидель-шпангоут — прямая или криволинейная балка набора корпуса судна (или фюзеляжа самолёта ). моего корабля . Они должны послужить не одному поколению . Никогда не украсить храм , если что ни год возводить новый фундамент. V Да , я забочусь о мидель-шпангоутах и хочу , чтобы мой народ всегда помнил о них . Мой корабль хрупок , он — творение человеческих рук . А вокруг слепые стихии , могучие и неведомые . Слишком много покоя окажется у того , кто будет искать его посреди бушующего моря. Вечным кажется людям доставшееся им царство . Очевидность всегда кажется незыблемо й . Обжившись на корабле , люди не замечают моря . Оно для них рама , что обрамляет их корабль . Такова особенность человеческого рассудка . Ему свойственно верить , что море создано для корабля. Но рассудок не прав. Одному ваятелю видится в камне женское лицо , д ругому — мужское . Каждый видит своё . Ты убедишься в этом , разглядывая созвездия : вот одно из них — лебедь . Но кто-то скажет тебе : эти звёзды напоминают спящую женщину . Да , напоминают , но мы увидели её слишком поздно . Нам не избавиться от лебедя . Лебедь — и гра фантазии , но он поймал нас и крепко держит . Однако если вдруг забыть , что лебедь лишь прихоть воображения , и счесть , что он существует на самом деле , мы перестанем оберегать его . И я понял , чем опасен для меня безрассудный , чем фокусник . Им ничего не с тоит сотворить множество новых картинок . Главное для них — ловкость собственных рук . Стоит понаблюдать за их жонглёрством , и моё царство вскоре тоже покажется пустой игрой . Я приказываю схватить и четвертовать фокусника . Не потому , что мои законники доказ а ли , что картинки его лживы . Нет , не лживы . Но истины в них тоже нет . Я не хочу , чтобы фокусник думал , будто он умнее и справедливее моих законников . Неправота его в том , что он возомнил себя правым . В том , что творения своих рук счёл истиной , что ослепил в сех эфемерным фейерверком , за которым не стоит ни истории , ни традиций , ни религии . Он соблазняет порядком , которого ещё нет . Мой есть . И я убираю фокусника , оберегая мой народ от хаоса. Позабывший о том , что наше царство — корабль посреди безбрежного моря , обречён на гибель . Он увидит , как волны сметут все глупые игры вместе с кораблём. Это сравнение пришло ко мне в открытом море , когда я с небольшой частью моего народа отправился на кора бле путешествовать. Вот он , мой народ, — пленник корабля , затерянного посреди моря . Молча и не спеша я обошёл корабль . Люди сидели , склонившись над подносами с едой , кормили детей , перебирали чётки и молились . Мой народ жил . Царством ему стал корабль. Но однажды ночью стихия очнулась . В безмолвии моей любви я пошёл посмотреть , что делает мой народ , и увидел : он занят своей жизнью . По-прежнему куются кольца , прядётся шерсть , ведутся тихие разговоры, — люди без устали трудятся , чтобы не оборвались связующие их нити , чтобы преодолеть отъединённость и стать единым целым , где смерть одного — потеря для каждого . С молчаливой любовью я слушал их голоса . Я не слушал , о чём они говорят , о чайниках или болезнях . Я знаю : смысл вещей не в вещах — в устремлённости . И т о т , кто от души улыбнулся , подарил сам себя , а тот , кто томится скукой , тоскует от того , что оставлен Господом . Вот какими я видел их в безмолвии моей любви. А тем временем море , о котором и знать ничего невозможно , не спеша раскачивало нас на своих плечах. Высоко подбрасывало вверх , и на миг мы повисали в пустоте . Корабль сотрясался , словно разваливаясь на части . Исчезала реальность , и люди замолкали , переставали молиться , кормить детей , чеканить тусклое серебро . Оглушительный , похожий на раскат грома , тре с к раздирал деревянную обшивку . Корабль наливался тяжестью и , падая , был готов раздавить сам себя . Его падение выжимало из людей рвоту. Что же , они так и будут жаться друг к другу в этом скрипучем хлеве при тошнотворном мигании керосиновых ламп ? И я , опасая сь , как бы они не отчаялись , сказал : — Пусть чеканщики вычеканят мне серебряный кувшин . Повара пусть приготовят еду повкуснее . Здоровые позаботятся о больных . А молящиеся за всех помолятся… И когда я увидел у борта побледневшего как смерть человека , которы й вслушивался сквозь рёв валов в священную песню моря , я сказал ему : — Спустись в трюм и пересчитай павших овец . Случается , что , перепугавшись , они затаптывают друг друга. Он ответил : — Бог сызнова лепит море . Я слышу треск мидель-шпангоутов . У них не долж но быть голоса , они для нас основа основ , наш костяк и опора . Не должно быть голоса и у опор в глубинах земли , которой мы доверили свои дома , аллеи олив , кротких тонкорунных овец , медленно жующих в хлеву Господнюю траву . Отрадно растить оливы , растить ове ц , заниматься едой и любовью у себя в доме . Страшно , когда опасными для тебя становятся собственные стены . Когда завершённое вновь пускают в работу . Вот и сейчас молчаливое обретает голос . Что с нами будет , если забормочут горы ? Я слышал их бормотанье , и м н е его не забыть. — Какое бормотанье ? — спросил я. — Господин мой , раньше я жил в деревне , раскинувшейся на покойной спине холма , крепко стоящей на своей земле под своим небом , собиравшейся долго жить и прожившей долго . Шероховатые каменные колодцы , пороги домов , ложе родника благодаря вековому служению обрели благословенную гладкость . Но однажды ночью что-то очнулось в земных глубинах . Мы поняли , что земля ожила у нас под ногами и захотела стать другой . Завершённое вновь поступало в работу . И мы испугались. Не за себя — за плоды многолетних усилий . За то , на что положили жизнь . Я вЂ” чеканщик , и жалел чудесный кувшин , над которым трудился два года . Два года бдений стали прекрасным кувшином . Сосед боялся за пушистые ковры , которые ткал с такой радостью . Каждый день он просушивал их на солнце , гордясь , что его заскорузлые руки превратились в эту серебристую зыбь , кажущуюся бездонной . Другой сосед боялся за посаженную им оливковую рощу. Поверь , никто из нас не боялся умереть , но все мы боялись , что погибнут сделан ные нами вещи , казалось бы , ничего не значащие и ничтожные . Вот тогда мы поняли : смысл жизни в том , на что она потрачена . Смерть садовника не подкосит дерева . Но сруби плодоносящее дерево , и садовник будет убит. В нашей деревне жил один старик , он знал сам ые древние легенды пустыни , и в его устах они становились ещё прекраснее . Больше никто не знал таких сказок и легенд , а сыновей у него не было . С того мига , как зашевелилась земля , он боялся за свои бедные сказки , которых никто уже не расскажет больше . А з емля продолжала жить и искать себе новую форму. Мало-помалу она превратилась в оползающую рыжую хлябь . Скажи , на что можно тратить себя , если всё вокруг уничтожается неподвластной тебе стихией ? Что можно построить , если всё пришло в движение ? Перекосились дома , балки лопались , словно их начинили порохом . Стены дрожали и рассыпались в прах . Мы выжили , но стали ненужными даже самим себе . Кроме сказочника, — он пел и рассказывал что-то , потому что утратил рассудок. Зачем ты посадил нас на корабль ? Корабль пойд ёт ко дну , и с ним вместе всё , над чем мы трудились . Я чувствую , как обтекает нас бесплодное время . Я чувствую , как оно утекает . Время не должно течь так ощутимо . Оно должно обрести форму , созреть и состариться . Оно должно стать вещью , постройкой . Но како й формы ему ждать теперь , если мы ничего не можем , если от нас ничего не останется ? VI Я смотрел на свой народ и думал : никто теперь не тратит свою жизнь на дело своих рук , нет наследия , которое неизменным передавало бы одно поколение другому , время тепер ь течёт бесплодно , словно песок . Я думал : выстроенный нами дом слишком тесен , а дело , которому человек служит , слишком недолговечно. И я вспомнил фараонов , принуждавших свой народ воздвигать гигантские усыпальницы . Незыблемые и угловатые , плыли пирамиды по океану времени , тихонько истираясь в пыль . Вспомнил девственные пески , караван вступил на них и увидел вдруг древний храм — полузатонувший корабль , потерявший снасти в голубой невидимой буре , ещё плывущий , но уже обречённый. И вот о чём я подумал : не так уж и долговечен храм , нагруженный драгоценной утварью и позолотой , стоивший многих дней человеческой жизни, — храм , собравший мёд множества поколений : золотую филигрань , священную позолоту , на которую медленно тратили себя и старели ремесленники , расшитые пелены, — день за днём отдавали им зоркость глаз юные женщины , превращаясь в старух , пока , скрюченные , кашляющие , колеблемые дуновением смерти , не оставляли после себя этот царственный шлейф , вечно цветущий луг . Тот , кто видит его сейчас , шепчет : «Как пре к расна эта вышивка ! Как же она прекрасна…» А я знаю , что , вышивая , женщины день за днём преображали в вышивку самих себя . И не догадывались , что так совершенны. Нужен ларец , чтобы хранить их наследство . Нужна повозка , чтобы везти его с собой . Я чту то , что долговременней человека . Я хочу сберечь смысл потраченной жизни . Хочу выковать дарохранительницу , которой люди могли бы доверить всё , что в них есть. И опять я смотрю на полузатонувшие корабли , медлящие в волнах пустыни . Всё-таки они плывут . И я понял : пре жде всего нужно строить корабль , снаряжать караван , возводить храм — они долговечнее человека . Люди с радостью будут тратить себя на то , что драгоценнее их самих . Только тогда появятся художники , скульпторы , гравёры , чеканщики . Но чего ждать от человека , е сли трудится он для насущного хлеба , а не ради собственной вечности ? Я напрасно потратил бы время , обучая таких работников законам архитектуры . Дом — подспорье их жизни , и бессмысленно тратить на него эту жизнь . Дом — средство и ничего больше . «Необходимо с ть» — говорят они о доме и озабочены не домом , а его удобством . А в доме заняты накопительством . Копят и умирают нищими , не оставив после себя ни расшитых пелён , ни золочёной утвари , сложенной в трюме каменного корабля . Их понуждали тратить себя , а они по с тарались , чтобы тратились на них . Ушли и оставили после себя пустоту. С такими мыслями бродил я среди людей моего народа тихим вечером , который всех отпустил на свободу , и смотрел , как они сидят на пороге жалких лачуг в измятой ветхой одежде , отдыхая после пчелиного усердия дня . Но думал я не о них — о душистом мёде , который они все вместе собрали сегодня . Я остановился и посмотрел на одного из них — с лепого старика калеку . При малейшем движении он кряхтел , словно старое кресло , на вопросы отвечал не сразу , потому что прожитые годы затуманили для него смысл слов . Но тем осмысленней , тем проникновенней веяло от него работой , на которую он положил жизнь, веяло от узловатых рук , от дрожащих пальцев, — уже не вещественной , но ставшей благоуханным ароматом . Благодаря ей он чудесно отъединялся от своей коснеющей плоти , становясь всё счастливее , всё неуязвимей . Нетленнее . И , приближаясь к смерти , чувствовал не её леденящее дыхание , а дрожь мерцающих звёзд у себя в руках. Всю свою жизнь они трудились ради бесполезной роскоши , тратя себя на нетленность вышивки… малая их часть истратилась на полезное , а всё остальное — на оттачивание рисунка , совершенствование форм ы , чеканку , ненужную серебру . На то , что ничему не служит , а только вбирает отданную ему жизнь и живёт дольше человеческой плоти. Медленными шагами шёл я вечером среди людей моего народа , укрывая их своей молчаливой любовью . Я тревожился лишь за тех , кого снедал бесплодный огонь , а значит , и тоска : за поэта , влюблённого в поэзию и не написавшего ни строки , за женщину , влюблённую в любовь и не умеющую выбрать , она лишена возможности стать собой . И понял : они излечатся , если я подарю им то , что вынудит их вы б ирать , жертвовать собой и забывать обо всей Вселенной. Любимый цветок — это прежде всего отказ от всех остальных цветов . Иначе он не покажется самым прекрасным . То же самое и с делом , на которое тратишь жизнь . Когда безрассудный упрекает старуху за вышиван ье , понуждая её ткать, — он потворствует небытию , а не созиданию. Я иду по своему раскинутому в пустыне лагерю . Потихоньку , незаметно и не спеша всё обретает в нём форму и вызревает , и я чувствую вместе с запахом дыма и пищи аромат молитвы . Временем питают ся плод , вышивка и цветок для того , чтобы родиться и быть. Подолгу бродил я по лагерю и понял : не добротная пища облагораживает царство — добротные потребности жителей и усердие их в трудах . Не получая , а отдавая , обретаешь благородство . Благородны ремесле нники , о которых я говорил , они не пожалели себя , трудясь денно и нощно , и получили взамен вечность , избавившись от страха смерти . Благородны воины : пролив кровь , они стали опорой царства и уже не умрут . Но не облагородишься , покупая себе самые прекрасные вещи у лавочников и любуясь всю жизнь только безупречным . Облагораживает творчество. Я видел вырождающиеся народы : они не пишут стихов , они их читают , пока рабы обрабатывают для них землю . Скудные пески Юга из года в год взращивают племена , жаждущие жить, — наступает день , и эти племена завладевают мёртвыми сокровищами мёртвого народа . Я не люблю людей с омертвелым сердцем . Тот , кто не тратит себя , становится пустым местом . Жизнь не принесёт ему зрелости . Время для него — струйка песка , истирающая его плот ь в прах . Что я верну Господу после его смерти ? Горе , когда разбивается сосуд , не успевший наполниться . Смерть старика похожа на чудо , он истратил жизнь и себя на труды , он ушёл в землю , а на земле благоухают плоды его труда — в земле лежит сработавшееся ор удие . Но я видел , как умирают дети моего народа, — они умирали молча , задыхаясь , они прикрывали глаза , удерживая пушистыми ресницами меркнущий в зрачках свет. «У Ибрагима умирает ребёнок», — услышал я . Медленно проскользнул я , никем не замеченный , в дом Иб рагима , зная , что безмолвие любви понятно , и через завесу слов никто не обернулся , все вслушивались в шаги смерти. Если в доме говорили , то шёпотом , если ходили , то бесшумно , словно здесь поселился кто-то очень пугливый , готовый исчезнуть при тишайшем звук е . Не касались дверей , не открывали и не закрывали их , словно в доме трепетал слабый огонёк на текучей поверхности масла . Я посмотрел на ребёнка и понял , что он мчится где-то далеко-далеко , понял по учащённому дыханию и сжатым кулачкам , вцепившимся в горя ч ку , уносящую его от нас галопом , по упрямо закрытым глазам , не желающим ни на что смотреть . Все вокруг старались залучить его обратно и приручить , как приручают дикого лесного зверька . Ему подставили чашку с молоком и , затаив дыхание , ждали : вдруг вкусный запах остановит его , ему захочется молока и он напьётся . Тогда можно будет заговорить с ним , как заговаривают с ланью , лизнувшей ладонь. Но он был по-прежнему невозмутим и серьёзен . И если хотел чего-то , то вовсе не молока . Тогда старые женщины тихо-тихо , будто приманивая голубку , запели его любимую песню о девяти звёздах , купавшихся в роднике , но он уже так далеко ушёл , что не услышал . Ушёл и даже не обернулся . Смерть принудила его к вероломству . И его умоляли о прощанье , беглом дружеском взгляде , который бросает путник , не замедляя шага… о каком-нибудь знаке признательности . Его поворачивали с боку на бок , вытирали потное личико , уговаривали попить воды , пытаясь во что бы то ни стало разбудить от смерти. Я собрался уходить , а они раскидывали всё новые и но вые ловушки , чтобы заманить малыша в жизнь . Но как легко малыш обходил все силки ! Ему протягивали игрушку , чтобы зачаровать его счастьем , но , когда она оказывалась слишком близко , маленькая ручка отстраняла её , как отстраняют ветку , если она мешает скачке. Я побыл с ними . Мне пора было уходить . Этот дом лишь одна из минут , одна из свечей , одна из крупиц жизни моего города . Ребёнка окликнули , и он нечаянно улыбнулся , отозвался на оклик . И опять отвернулся к стене . Присутствие малыша стало невесомым присутств ием птицы… Я оставил их творить тишину , которая , может быть , поможет приручить ребёнка , который уходит в смерть. Я шёл вдоль узкой улички . Я слышал , как за дверьми бранят служанок . Дома приводили в порядок , собирая необходимое , чтобы безопасно переплыть но чь . Мне не было дела , справедливо или нет бранят их . Я слушал голос усердия . А чуть дальше , у колодца , уткнувшись лицом в ладошки , плакала маленькая девочка . Я ласково погладил мягкие волосы и повернул её к себе личиком , но не спросил , какое у неё горе , п о нимая , что этого она ещё не знает . Горюют всегда об одном — о времени , которое ушло , ничего по себе не оставив , о даром ушедших днях . Когда плачут о потерянном браслете , плачут о времени , заблудившемся неведомо где ; когда оплакивают умершего брата , плачут о времени , которое больше ничему не послужит . Девочка , повзрослев , будет горевать об ушедшем возлюбленном , не понимая , что оплакивает утерянную дорогу к жизни , к чайнику , к запертому дому , к ребёнку , лежащему у груди . Не понимая , что плачет о времени , кот о рое будет течь сквозь неё бесплодно , как песок в песочных часах. Вот на порог дома вышла , улыбаясь , женщина . Я посмотрел на неё , и она в ответ улыбнулась ещё счастливее , радуясь , верно , тому , что наконец укачала ребёнка , сварила вкусный суп , или просто вер нулась домой , или своей свободной минутке . Я прохожу мимо знакомого сапожника-калеки . Он старательно расшивает золотом бархатные туфельки , и , хотя у него давным-давно нет голоса , я понимаю , что он поёт. — Чему ты так рад , сапожник ? Но не вслушиваюсь в отве т , зная , что он ошибётся , сказав о полученных деньгах , скором ужине или отдыхе . Он не знает , что он счастлив , истратив себя самого на раззолочённые туфельки. VII И вот что я ещё понял : ошибается обыватель , веря в незыблемость покоя , защищённого стенами д ома, — любой из домов в опасности . Храм , построенный на вершине горы , обдувает северный ветер , унося песчинку за песчинкой , и вот он уже похож на изношенный форштевень 3 3 Форштевень — брус по контуру носового заострения судна , в нижней части соединён с килем. и идёт ко дну . Храм в пустыне осаждают пески и мало-помалу возьмут над ним верх . Рано или поздно ты увидишь пустынную гладь , сомкнувшуюся над остатками твоих построек . Всё , что строишь, — в опасности . В опасности и моё царство . Я построил его свое й любовью из домов , овец , гор и коз , но если не будет меня , его средоточия и творца , царство исчезнет и останутся опять только горы , дома , козы и овцы. Дробность вместо целостности , материал , ждущий нового ваятеля . И придут племена из пустыни и построят др угое царство . Любя всем сердцем другую картину , они придут и по-новому расположат древние буквы в книге. Ведь и я поступил точно так же . Я не устану славить вас , горделивые ночи моих военных походов . Раскинув на бесплодных песках треугольный лагерь , я подн имался на холм , ждал темноты и смотрел на тёмный треугольник внизу, — треугольник чуть больше деревенской площади , где я разместил своих воинов , верблюдов и оружие, — смотрел и думал о его уязвимости. В самом деле , как жалка эта горстка полуголых людей под голубыми шатрами : им грозит ночной холод , уже заморозивший звёзды , грозит жажда , ибо воды в бурдюках должно хватить на девятидневный путь до колодца , грозят песчаные бури , неистовством похожие на бунт , грозят сабельные удары , от которых плоть , как перезр е лый гранат , истекает алым соком . И человек уже ни на что не годен . Как жалки эти голубые полотняные шатры , которые не стали прочнее от спрятанной в них стали , которые стоят без защиты на запретной для них земле ! Но что мне до уязвимости ? Я связал их всех в один узел и спас от рассеяния и погибели . Построив свой треугольник в ожидании ночи , я уже отъединил их от пустыни . Мой лагерь сжат , как кулак . Я видел : так защищался кедр среди бесплодных скал , спасая от гибел и зеленеющие ветви . Кедр не спит . День и ночь он ведёт борьбу , оборачивая себе на пользу в глубинах ствола те самые частички враждебного мира , которые могут послужить и его погибели . Кедр растит себя каждую секунду . И каждую секунду я укрепляю свой дом , за б отясь о его долговечности. Из дробности , которую развеяло бы одно дуновение , я сложил треугольник , прочностью равный башне и неизменностью форштевню . Опасаясь , как бы мой лагерь не погрузился в сон и не растворился в забытьи , я поставил по его углам дозорн ых , чтобы они вслушивались в шорохи пустыни . Словно кедр , уплотняющий свою древесину благодаря скале , мой лагерь укрепляется благодаря грозящим ему со всех сторон опасностям. Благословенны ночные молчаливые вестники , их шагов никто не слышит , они внезапно появляются из темноты и , присев у костра , рассказывают , кто идёт к Северу , а кто к Югу , ища своих украденных верблюдов , о ропоте , поднявшемся из-за убийства , и о замыслах тех , кто молчит в своём шатре , обдумывая , какой из ночей напасть . Как внимательно ты слушал этих вестников , говорящих о молчании молчаливых ! Благословенны и те и другие, — они неожиданно возникали у нашего костра и приносили такую страшную весть , что мои воины , не медля , засыпали песком огонь и бросались плашмя с ружьём на землю , венчая л а герь короной порохового дыма. Ибо тьма , едва она только сгустится , чревата необычайным. Каждый вечер смотрел я на свой лагерь , окружённый , словно корабль , бескрайним простором , и знал , что заря вернёт мне его невредимым и все в нём , как бойцовые петухи , бу дут радостно приветствовать рассвет . Воины мои вьючили верблюдов , голоса их в прохладе утра звучали как трубы . Взбодрённые хмельной свежестью новорождённого дня , они дышали полной грудью , радуясь необъятным просторам. Я вёл своих воинов на завоевание оазис а . Не знающий людей убеждён , что благоговение перед оазисом взращено в оазисе . Нет , живущие в нём не задумываются , где живут . Благоговеет перед оазисом иссушенное песками сердце бродяги . И я учил своих воинов любить оазисы. Я говорил : «Вы увидите там душис тую траву , журчащие родники , женщин в цветных покрывалах . Они кинутся бежать от вас толпой испуганных ланей , но сладостной будет ваша охота , ибо создали их , чтобы пленять». Я говорил : «Им покажется , будто они ненавидят вас , и , защищаясь , они будут царапать ся и кусаться . Но чтобы покорить их , достаточно погрузить мощную пятерню в их иссиня-чёрные волосы». Я говорил : «Чтобы остановить их , ваша сила должна стать силой нежности . Они закроют глаза , не желая видеть вас , но ваше молчаливое терпенье нависнет над ни ми , как тень орла . И когда они поднимут на вас глаза , их слёзы будут слёзами о вас . Вы станете для них неизмеримостью , и они не смогут вас позабыть». И ещё я сказал , желая возбудить в них нетерпеливое желание завладеть этим раем : «Вы узнаете там , что такое пальмовые рощи и пёстрые птицы… Оазис покорится вам , ибо вы боготворите его , а те , кого вы изгоните , стали его недостойны . Их женщины , стирая бельё в ручейке , журчащем по круглым белым камням , исполняют тяжкую нерадостную повинность , позабыв , что смеющий с я ручей — всегда праздник . Вас выдубили пески , иссушило солнце , просолили жгучие солончаки , и , когда вы возьмёте в жёны этих женщин и , подбоченившись , будете смотреть , как они стирают в голубой воде ручья , вы узнаете сладость победы. В бесплодных песках вы научились жить , как кедр , утверждаясь благодаря врагам , которые окружили вас со всех сторон . Завоевав оазис , вы останетесь в живых , если не превратите его в нору , куда забиваются и обо всём забывают . Помните : оазис — это каждодневная победа над пустыней. Вы одержите победу , потому что жители оазиса закоснели в себялюбии и довольстве накопленным . Пески , осаждающие оазис , кажутся им красивой золотой короной . Они издеваются над докучающими им своим беспокойством . Они не хотят сменить дозорных , задремавших у г раницы благословенной земли , рождающей родники. Их сгноило призрачное счастье потреблять готовое . Не бывает счастливых без рабочего пота и творческих мук . Отказавшись тратить себя и получая пищу из чужих рук , изысканную пищу и утончённую , читая чужие стихи и не желая писать свои , они изнашивают оазис , не продлевая ему жизнь , изнашивают песнопения , которые им достались . Они сами привязали себя к кормушке в хлеву и сделались домашней скотиной . Они приготовили себя к рабству». И вот ещё что я сказал : «Вы завою ете оазис , но суть вещей останется прежней . Оазис — тот же лагерь в пустыне , но только в ином обличье . Со всех сторон опасности грозят моему царству . Оно построено из домов , гор , овец и коз ; стоит развязать узелок , связавший их воедино , как не останется н и чего , кроме груды строительных материалов — подарка грабителям». VIII Мне показалось , что люди нередко ошибаются , требуя уважения к своим правам . Я озабочен правами Господа в человеке и любого нищего , если он не преувеличивает собственной значимости , чту как Его посланца. Но я не признаю прав самого нищего , прав его гнойников и калечества , чтимых как божество. Я не видел ничего грязнее городской окраины на склоне холма , она сползала к морю , как нечистоты . Из дверей на узкие улочки влажными клубами выполза ло смрадное дыхание домов . Человеческое отребье вылезало из вонючих нор и без гнева и обиды , грязно , сипло перекорялось , как будто хлюпала и лопалась пузырями болотная жижа. Я вгляделся в хохочущих до слёз , вытиравших глаза грязными лохмотьями прокажённых, — они были низки и ничего больше . Они были довольны собственной низостью. «Сжечь !» — решил мой отец . И весь сброд , вцепившись в затхлые свои трущобы , завопил о своих правах . Правах гнойной язвы. — Иначе и быть не может, — сказал мне отец. — Они понимают с праведливость как нескончаемость сегодняшнего. А сброд вопил , защищая своё право гнить . Созданный гниением , он за него боролся. — Расплоди тараканов, — сказал отец, — и у тараканов появятся права . Права , очевидные для всех . Набегут певцы , которые будут вос певать их . Они придут к тебе и будут петь о великой скорби тараканов , обречённых на гибель. Быть справедливым… вЂ” продолжал отец, — но сначала ты должен решить , какая справедливость тебе ближе : Божественная или человеческая ? Язвы или здоровой кожи ? И почему я должен прислушиваться к голосам , защищающим гниль ? Ради Господа я возьмусь лечить прогнившего . Ибо и в нём живёт Господь . Но слушать его я не буду , он говорит голосом своей болезни. Когда я очищу , отмою и обучу его , он захочет совсем другого и сам отвер нётся от того , каким был . Зачем же пособничать тому , от чего человек потом откажется сам ? Зачем , послушавшись низости и болезни , мешать здоровью и благородству ? Зачем защищать то , что есть , и бороться против того , что будет ? Защищать гниение , а не цветение ? — Каждый для меня хранитель сокровища , я чту сокровище в каждом , и в этом моя справедливость, — говорил отец. — Чту я и самого себя . В нищем теплится тот же с вет , но его едва видно . Справедливо видеть в каждом путь и повозку . Моё милосердие в том , чтобы каждый сбылся. Но ползущая к морю грязь ? Мне горько смотреть на гниющие отбросы . Как исказился в них облик Господа ! Я жду , что они однажды поступят по-человечес ки , но жду напрасно. — Я видел среди них и тех , кто делился хлебом с голодным , нёс мешок увечному , жалел больного ребёнка, — возразил я отцу. — У них всё общее, — ответил отец, — они свалили всё в общую кучу , так им видится милосердие . Так они его понимают . Они научились делиться и хотят заменить милосердие делёжкой добычи , какой заняты и шакалы . Но милосердие — высокое чувство . А они хотят убедить нас , что делёжка и есть благотворение . Нет . Главное знать , кому творишь благо . Здесь низость домогается низос т ей . Пьяница домогается водки , ему хочется одного — пить . Конечно , можно потворствовать и болезни . Но если я озабочен здоровьем , мне приходится отсекать болезнь… и она меня ненавидит. Своим милосердием они помогают гниению, — добавил отец. — А что делать , е сли мне по душе здоровье ? Если тебе спасут жизнь, — продолжал отец, — не благодари . Не преувеличивай собственной благодарности . Если твой спаситель ждёт её от тебя , он — низок . Неужели он полагает , что оказал услугу тебе ? Нет , Господу , если ты хоть чего-то стоишь . А если ты изнемогаешь от благодарности , значит , у тебя нет гордости и нет скромности . В спасении твоей жизни значимо не твоё маленькое везенье , а дело , которому ты служишь и которое зависит и от тебя тоже . Ты и твой спаситель трудились над одним, так за что же тебе благодарить его ? Его вознаградил собственный труд : он сумел спасти тебя . Это я и называю сотрудничеством в общем деле. У тебя нет гордости , если ты идёшь на поводу низменных чувств твоего спасителя . Потакая его мелочному самолюбию , ты пр одаёшься ему в рабство . Будь он благороден , он не нуждался бы в твоей благодарности. Меня заботит одно : общее дело , где каждый в помощь благодаря другому . Мне в помощь и ты , и камень . Кто благодарен камню , положенному в основу храма ? Обитатели трущоб работ ают только на себя . Отбросы , сползающие к морю , не тратят себя на песнопения , на статуи из мрамора , на самодисциплину во имя грядущих завоеваний . Единственное их занятие — поиск наивыгоднейших условий для дележа . Смотри не споткнись тут . Пища необходима , н о она куда опаснее голода. Они поделили всё . Даже жизнь они поделили на две части , и обе эти части лишены всякого смысла : сперва они достигают , потом хотят наслаждаться достигнутым . Все видели , как растёт дерево . Но когда оно выросло , видел ли кто-нибудь , чтобы оно наслаждалось своими плодами ? Дерево растёт и растёт . Запомни : завоеватель , превратившийся в обывателя , погиб… В сотрудничестве — милосердие моего царства. Я приказываю хирургу изнурять себя долгим путём по пустыне ради того , чтобы поправить слома нный инструмент . Пусть инструментом будет рука простого работяги , который рубит камень в каменоломне . А хирург мой будет искуснейшим врачом . Нет , я не возвеличиваю посредственность , я хочу , чтобы починили повозку . А вожатый и у одного , и у другого — один. Я забочусь о том , о чём заботятся ухаживающие за беременной . Ради будущего ребёнка они занимаются её тошнотой и недомоганиями . А благодарности она заслуживает только потому , что родит . Но вот женщины начинают требовать внимания и ухода , потому что их тошн и т и они недомогают . Я отворачиваюсь , ибо сама по себе рвота отвратительна . Женщина — сосуд , сосуд не благодарят . И сама она , и её помощники служат рождению , так о какой благодарности может идти речь ? * * * К моему отцу пришёл генерал : — Смешно смотреть н а тебя ! Ты возвеличиваешь царство и служишь ему . Но я тебе помогу , я заставлю всех чтить прежде всего тебя , а во имя тебя и твоё царство ! Я видел и доброту моего отца . Он говорил : — Нельзя унижать тех , кто главенствовал и кому воздавали почести . Нельзя от бирать у царя царство и превращать в нищего подававшего милостыню . Если ты так поступишь , ты разрушишь остов своего корабля . Я всегда ищу наказания , соразмерного виновнику . Князю , если он оступился , я отрубаю голову , но не превращаю его в раба. Однажды я п овстречал принцессу , которую сделали прачкой . Её товарки издевались над ней : «Куда подевалось твоё величие , постирушка ? Раньше ты могла казнить и наказывать , а теперь мы можем грязнить тебя в своё удовольствие . Вот она , справедливость !» Ибо справедливость ю они считали возмездие. Принцесса-прачка молчала в ответ . Она чувствовала своё унижение , но ещё больше унижение того , что куда значительнее её . Бледная и прямая , склонялась принцесса над корытом . Сама она вряд ли вызвала бы озлобление : она была миловидна , скромна , молчалива . И я понял : издеваются не над ней — над её падением . Если вызывающий зависть сравняется с нами , мы его с наслаждением разорвём . Я подозвал к себе принцессу. — Я знаю , что ты царствовала . С сегодняшнего дня жизнь и смерть твоих товарок в твоей власти . Я возвращаю тебе трон . Царствуй. Возвысившись над низким сбродом , она презрела воспоминания о перенесённых обидах . И прачки больше не злобились , потому что порядок был восстановлен . Теперь они восхищались благородством принцессы . Они устроили празднество в честь её воцарения и кланялись , когда она проходила . Они чувствовали , что возвысились , если могли коснуться её платья. Вот почему я не отдаю принцев на посмешище черни и издевательство тюремщиков . Нет , под трубные звуки золочёных рогов им на круглой площади по моему приказу отрубают голову. — Унижает тот , кто низок сам, — говорил мне отец. — И никогда не позволяй слугам судить хозяина. IX Отец говорил мне так : — Заставь их строить башню , и они почувствуют себя братьями . Но если ты хочешь , чтобы они возненавидели друг друга , брось им маковое зерно. И ещё говорил мне отец : — Плоды их трудов — вот моя забота . Жатва их ручейками должна стекаться ко мне в житницу . Жи тница для них — я . И пусть они служат моей славе , обмолачивая зерно в ореоле золотой пыли . Только так попечение о хлебе насущном можно сделать духовным песнопением . И тогда не жаль тех , кто сгибается под тяжестью мешка по дороге на мельницу . Или идёт с ме л ьницы , поседев от мучной пыли . Тяжёлый мешок с зерном возвышает душу точно так же , как молитва . Посмотри , как они счастливы , стоя со снопом в руках , похожим на свечу , мерцающую золотом колосьев . Облагораживает взыскательность , а не сытость . Что же до зерн а , то , конечно же , они получат его и съедят . Но пища для человека не самое насущное . Душа жива не тем , что получено от зерна, — тем , что было ему отдано. И я повторяю вновь и вновь : племена , что довольствуются чужими сказаниями , едят чужой хлеб и нанимают з а деньги архитекторов , желая построить себе город , достойны презрения . Я называю их стоячим болотом . И не вижу над ними золотящегося ореола пылинок , поднимающихся при молотьбе. Разумеется , отдавая , я и получаю тоже . Иначе что я буду отдавать ? Благословен н ескончаемый обмен отданного и полученного , благодаря ему можно отдавать всё больше и больше . Полученное укрепляет тело , душу питает отданное. Я смотрел на танцовщиц , которые танцуют . Танец придуман , станцован . Кто может воспользоваться им , унести и преврат ить в припас на будущее ? Он миновал , как пожар . Но я назову благородным народ , танцующий свои танцы , хоть нет для них ни закромов , ни житниц . А тех , кто расставляет по полкам прекраснейшие творения чужих рук , несмотря на умение восхищаться , я назову варва р ами. Мой отец говорил : — Человек — это тот , кто творит . Сотворчество превращает людей в братьев . Живущему не принесёт покоя сделанный им запас. Моему отцу возразили : — Ты говоришь о творчестве , что ты имеешь в виду ? Немногие способны создать что-то выдающе еся . Ты , стало быть , обращаешься к немногим . А остальные ? Что делать им ? Отец ответил : — Творить — значит оступиться в танце . Неудачно ударить резцом по камню . Дело не в движении . Усилие показалось тебе бесплодным ? Слепец , отойди на несколько шагов . Посмот ри издалека на суетливый город . Что ты видишь , кроме усердия и золотистого ореола пыли над занятыми работой ? Как тут различить , кто ошибся ? Народ занят , и мало-помалу возникают дворцы , водоёмы и висячие сады . Волшебство искусных рук сотворило шедевры , не т ак ли ? Но поверь мне , удачи и неудачи равно сотворили их , потому как , подумай , можно ли расчленить человека ? И если спасать только великих ваятелей , можно остаться без ваятелей вообще . Кому достанет безумства избрать себе ремесло , сулящее так мало шансов в ыжить ? Великие ваятели поднимаются на чернозёме плохих . Они для них вместо лестницы . Ступенька за ступенькой стремится лестница вверх . Прекрасный танец рождается из желания танцевать . Когда хочется , танцуют все , даже те , кто танцует плохо . А что остаётся, если пропадает желание ? Мёртвая выучка , бессмысленное зрелище . Историку видны ошибки , он рассматривает прошедшее . Но кто станет упрекать кедр за то , что он ещё семечко , росток или растёт не так , как надо ? Его дело расти . Ошибка за ошибкой , и поднимется ке д ровый лес , благоухающий в ветреный день птицами. Я тебе уже говорил, — добавил отец, — неудача одного , успех другого, — не утруждай себя , не дели . Плодотворно лишь сотрудничество всех благодаря каждому . Любой неудачный шаг помогает удачному , а удача ведёт к цели и того , кто промахнулся , они идут к ней рука об руку . Нашедший Бога находит Его для всех . Царство моё подобно храму , я бужу и побуждаю людей . Я созываю их возводить его стены . И вот уже это их храм . Воздвигнутый храм возвышает людей в собственных г л азах . И они придумывают позолоту . Все вместе , и тот , кто искал и не нашёл , тоже . Потому что замысел позолоты рождён всеобщим усердием. В другой раз отец сказал мне : — Не желай государства , где царило бы совершенство . Безупречный вкус — добродетель хранител я в музее . Неоткуда ждать картин , садов , замков и танцев , если презирать дурной вкус . Боязнь чёрной работы и грязной земли рождает снобов . Праздное совершенство оставит тебя ни с чем . Заботься о государстве , где всё было бы проникнуто усердием. X Словно от непосильной тяжести изнемогли мои воины . Их командиры пришли ко мне и спросили : — Когда мы вернёмся домой ? Наши женщины лучше женщин завоёванного оазиса. Один из них сказал мне : — Господин мой , мне снится та , которой принадлежало моё время и с которой я ссорился . Я хотел бы вернуться к себе и сажать деревья . Я перестал видеть смысл вещей , мой господин . Позволь мне самому пуститься в рост в тишине моей деревни . Я чувствую , для меня настала пора подумать , что же такое моя жизнь. И я понял : они нуждаются в тишине . В тишине каждый найдёт свою истину и укоренится в ней . Но для этого необходимо время , как при вскармливании младенца . Материнская любовь поначалу и есть вскармливание . Кто видел , чтобы ребёнок вырос в одну секунду ? Никто . Удивляются гости и говоря т : «Как он вырос !» Но ни мать , ни отец не видят , что ребёнок вырос . Его неспешно лепит время , и в каждый миг он таков , каким должен быть. Теперь время понадобилось и моим воинам . Не для того ли , чтобы постигнуть суть дерева ? Чтобы из вечера в вече р садиться на пороге и смотреть на одно и то же дерево , с теми же самыми ветвями ? Чтобы мало-помалу дерево открылось им. Как-то у костра в пустыне поэт рассказал нам о своём дереве . Мои воины внимательно слушали его , хотя многие из них не видели ничего , кр оме верблюжьей колючки , саксаула , карликовых пальм. — Вы даже не представляете себе , что такое дерево, — говорил он. — Однажды по прихоти случая дерево выросло в заброшенной лачуге без окон и отправилось на поиски света . Человеку нужен воздух , рыбе — вода, а дереву — свет . Корнями оно уходит в землю , а ветвями к звёздам , оно — путь , соединяющий нас с небом . Дерево , о котором я рассказываю , родилось слепым , но и в темноте оно сумело набраться сил и поползло на ощупь от стены к стене , запечатлевая свою боль и скривлениями ствола . Наконец оно добралось до окна в потолке , разбило его и потянулось к солнцу , прямое , как колонна . Я видел его победу со стороны и мог только засвидетельствовать её с бесстрастием историка. Какое великолепное несходство — искорёженный ус илиями узловатый ствол , запертый в тёмном гробу , и разросшаяся в тишине и спокойствии мощная крона , вскормленная небесным светом , обильно питаемая богами , похожая на обширный стол , за который садится пировать солнце. Каждое утро я видел , как просыпалось эт о дерево — всё , от ликующих листьев до искривлённых корней . Крона его была переполнена птицами . С зарёй они пробуждались и начинали петь . Но стоило показаться солнцу , как дерево , словно добрый пастырь , отпускало своих обитательниц в небо , дерево-дом , дере в о-замок , опустевший до вечерней зари… Поэт говорил , а мы вдруг ощутили , как долго нужно смотреть на деревья , чтобы они проросли и в нас . И каждый позавидовал сердцу , отягощённому птицами и листвой. — Когда же, — спрашивали меня воины, — кончится наконец во йна ? Нам тоже есть о чём подумать . Мы тоже хотим найти себя… Случалось , что мои воины ловили лисёнка , и он соглашался брать пищу из рук , и его из рук кормили . Случалось , из рук кормили газель , которая снизошла до жизни в неволе . День ото дня моим воинам ст ановилось дороже их сокровище : как радовала их солнечная шкурка , шалости и голод лисёнка , настоятельно требующего от них усердия . Они жили тщетной иллюзией , веря , что зверёк нуждается в них , что его создала , вскормила и питает их любовь. Но приходил день , и лисёнок , который любил только свою пустыню , убегал к ней , и пустыней становилось человеческое сердце . Я видел , как посланный в засаду воин погиб , потому что ему не захотелось защищаться . Нам принесли весть о его гибели , и мне вспомнились загадочные слов а , какими он ответил на утешения товарищей после бегства его лисёнка, — ему советовали поймать другого , а он ответил : «Нужно слишком много терпения не для того , чтобы поймать , для того , чтобы любить его». Они устали от лисят и газелей , когда поняли , что тра титься на них бесполезно , потому что лисёнок любит пустыню , но ни пустыня , ни лисёнок не нуждаются в человеке. — У меня три сына, — говорил мне один из них, — они растут , а я ничему не научил их . Ничего им не передал . Что останется от меня после смерти ? * * * Укрывая всех моей молчаливой любовью , я смотрел , как моя армия истаивает среди песков , подобно потоку , рождённому грозой . У такого потока нет надёжного русла , и он умирает бесплодным , не перевоплотившись дорогой в дерево , траву , хлеб для деревень. Ра ди блага моего царства мои воины хотели стать оазисом , украсить мой замок новым отдалённым владением , чтобы с законной гордостью говорить : — Сколько прелести придают нашему царству зеленеющие на юге пальмы , наши новые пальмовые рощи и деревня , где режут сл оновую кость… Да , мы завоевали оазис , но ни для кого он не сделался домом , и каждый теперь мечтал об одном : вернуться . Исчезло единое царство , оно разделилось , дробность мира затуманила его облик. — Для чего нам нужен чужой оазис ? Что он нам прибавит ? Чем обогатит ? — роптали они. — Для чего он нам в деревне , куда мы вернёмся и где проживём до старости ? Он для тех , кто поселится в нём , будет собирать инжир и стирать бельё в торопливом ручье… XI Они не правы , но я ничего не могу поделать . Угасает вера , и ум ирает Бог . Он кажется никому не нужным . Истощилось рвение , распалось царство , потому что скрепляло его усердие . Нет , оно не было обманом . Дорога под оливами и дом , который любят от всего сердца и берегут, — вот моё царство , но если оливы точно такие же , к а к сотни других , а дом под ними защищает только от дождя , то где оно , моё царство , и как уберечь его от разрушения ? И проданные оливы останутся оливами , а дом домом. Посмотрите на князя , хозяина здешних мест, — одинокий шагает он по дороге , и плащ его влаже н от утренней росы . Где богатства его ? Что в них толку ? Он вязнет в грязи после вчерашнего дождя , он отводит палкой колючие ветки, — как бродяга , любой бродяга , бродяга из бродяг . Спустился в ложбинку и потерял из виду все свои владения . Но , несмотря ни н а что , он — князь. Ты встретишь его , он на тебя посмотрит , и это будет взгляд князя . Он спокоен , он уверен в себе , опорой ему всё , что сейчас ему не служит . Да , сейчас он не пользуется ничем , но ничего и не утратил . Его владения : пастбища , ячменные поля , па льмовые рощи — прочная опора . Поля отдыхают . Дремлют житницы . Молотильщики не вздымают цепами золотого ореола пылинок . Но всё это живёт в сердце князя . И не кто-нибудь , а хозяин шагает по своей люцерне… Слеп тот , кто судит о человеке по его занятиям , плода м трудов или достижениям . Значимо для человека совсем не то , чем он располагает в эту секунду : на прогулке в руке у князя пучок колосьев или сорванное дорогой яблоко. Воин , что ушёл со мной воевать , полон своей любимой . Он не может увидеть её , обнять , косн уться — её как бы и не существует ; в ранний , предрассветный час она и не помнит о нём , шагающем где-то вдалеке с тяжким грузом своих воспоминаний , потому что ушла далеко-далеко от мира живущих . Потому что её как бы и нет на свете , потому что она крепко сп и т . Но для мужчины она живёт и бодрствует , и он несёт в себе , словно зерно в житнице , груз нежности , сейчас бесполезной , и которая тоже спит , несёт ароматы , которые не вдыхает , журчанье родника — сердце своего дома, — он не слышит его , но несёт с собой всё своё царство , и оно отличает владельца от всех остальных людей. Вот твой друг , ты повстречал его , а у него болен ребёнок , и тяжесть его болезни он повсюду носит с собой . Малыш далеко . Отец не держит горячей ручки , не слышит плача , жизнь его течёт привычной чередой . Но я вижу , как придавила его тяжкая забота о малыше , к оторый живёт в его сердце. Они похожи : князь , который не может охватить взглядом своего царства , не пользуется своим богатством , но знает , что они есть , и всегда остаётся властелином ; отец больного ребёнка , который страдает за него , и мой воин , который слу жит своей любви , пока любимая блуждает по стране сновидений . Смысл , которым окрашено происходящее, — вот что значимо для человека. Бывает и по-другому , я знаю . Кузнец из моей деревни пришёл ко мне и сказал : — Какое мне дело до чужих и далёких ? У меня есть сахар и чай , мой осёл сыт , жена со мной рядом , дети растут и умнеют . У меня всё хорошо , и большего мне не нужно . Что мне до каких-то страданий ? Но хорошо ли в доме , одиноко стоящем посреди Вселенной ? Если ты и твоя семья под полотняным шатром , затерявшимс я в пустыне ? Я заставил поправиться кузнеца. — Хорошо , если по вечерам приходят друзья из шатра по соседству , если есть о чём потолковать и есть новости о пустыне… Я же видел вас , не забывайте об этом ! Видел , как вы сидели ночью вокруг костра , как жарили б арашка , слушал всплески ваших голосов . Не спеша , с молчаливой любовью подходил я к вам . Да , конечно , вы говорили о детях : один растёт , а другой болеет ; говорили , конечно , и о доме , но без особого воодушевления . Зато как вы оживлялись , когда к вашему костр у подсаживался странник , пришедший с караваном из дальних мест , и рассказывал о тамошних чудесах : о княжеских белых слонах , о замужестве девушки , чьё имя едва вам знакомо , о переполохе в стане врагов . Он мог рассказывать о комете или обиде , о любви или муж е стве в смертный час , о ненависти к вам или , напротив , участии . Множество событий соприкасалось с вами , пространство расширяло вас , и ваш собственный шатёр , любимый и ненавистный , уязвимый и надёжный , становился вам во сто крат дороже . Вас ловила волшебная сеть , и вы становились куда пространственней , чем были сами по себе… Вам необходим простор , а высвобождает его в вас только слово. Я вспомнил случай с беженцами-берберами . Мой отец поселил их отдельно , в небольшом селенье на севере от города . Он не хотел , чтобы они смешались с нами . Он был к ним добр : давал чай , сахар и полотно на одежду . Он не требовал от них никакой работы в уплату за свою щедрость . Кому ещё жилось беззаботнее , и каждый из них мог сказать : — Какое мне дело до чужих и далёких ? У меня есть сахар и чай , мой осёл сыт , жена со мной рядом , дети растут и умнеют . У меня всё хорошо , и большего мне не нужно… Но кому они показались бы счастливыми ? Мы изредка навещали их , когда отец меня учил. — Смотри, — говорил он, — они сделались домашним скотом и потихоньку гниют… не плотью , а сердцем… Ибо мир для них обессмыслился. Даже если ты не поставил на кон состояния , игра в кости для тебя мечта об отарах , земле , золотых слитках и бриллиантах . У тебя их нет . Но они есть у других . Однако приходит день , и ты п ерестаёшь мечтать при помощи игры в кости . И бросаешь игру. А наши подопечные бросили разговаривать , им стало не о чем говорить . Истёрлись похожие друг на друга семейные истории . О своих шатрах , похожих , как две капли воды , они всё рассказали друг другу . О ни ничего не боялись , ни на что не надеялись , ничего не придумывали . Слова служили им для самых обыденных дел . «Одолжи мне таганок», — просил один . «Где мой сын ?» — спрашивал другой . Чего хотеть , когда лежишь у кормушки ? Ради чего стараться ? Ради хлеба ? И х кормят . Ради свободы ? Но в пределах своей крошечной вселенной они свободны до беспредельности . Они захлёбывались от своей безграничной свободы , и у богатых от неё пучило животы . Ради того , чтобы восторжествовать над врагами ? Но у них не было врагов. Отец говорил : — Ты можешь прийти к ним один , пройти по всему селенью , хлеща их бичом по лицу . Они оскалятся , как свора собак , попятятся , огрызаясь и желая укусить , но ни один не пожертвует собой . Ты останешься безнаказанным , скрестишь руки на груди и почувствуе шь оскомину от презрения… Он говорил : — На вид они люди . Но под оболочкой не осталось ничего человеческого . Они могут убить тебя по-подлому , в спину, — воры тоже бывают опасны, — взгляда в глаза они не выдержат. А берберы тем временем занемогли враждой . Не той , что делит людей на два лагеря, — бестолковой враждой каждого ко всем остальным : ведь каждый , кто съел свой припас , мог своровать что-то у других . Они следили друг за другом , как собаки , что кружат вокруг лакомого куска . Равенство было для них справе д ливостью , и во имя равенства они начали убивать . Убивать того , кто хоть чем-то был отличен от большинства. — Толпа, — говорил отец, — ненавидит человека , потому что всегда бестолкова и расползается во все стороны разом , уничтожая любое творческое усилие . П лохо , если человек подавил толпу . Но это ещё не безысходность рабства . Безысходное рабство там , где толпе дано право уничтожать человека. И вот во имя сомнительной справедливости кинжалы вспарывали животы , начиняя ночь трупами . А на заре эти трупы сваливал и , словно мусор , на пустыре , откуда забирали их наши могильщики . Работы у них не убавлялось . И мне вспомнились отцовские слова : «Заставь их строить башню , и они почувствуют себя братьями . Но если хочешь увидеть их ненависть , брось им маковое зерно». Мы зам етили , что берберы , пользуясь словами всё реже и реже , отвыкают от них . Когда мы с отцом шли мимо , берберы сидели с пустыми тупыми лицами , смотрели и не узнавали . Иногда мы слышали глухое ворчанье и догадывались , что приближается час кормёжки . Берберы быт о вали , позабыв , что значит горевать и хотеть , любить и ненавидеть . Они не мылись , не уничтожали паразитов . Пошли болезни , язвы . От поселения стал исходить смрад . Мой отец опасался чумы . И вот что он сказал : — Я должен разбудить ангела , что задыхается под эт им гноищем . Не их почитаю я , но Господа , который и в них тоже… XII — Вот одна из великих загадок человеческой души, — сказал отец. — Утратив главное , человек даже не подозревает об утрате . Разве знают об утрате жители оазиса , стерегущие свои припасы ? Откуда им знать о ней , раз припасы при них ? На прежних местах дома , овцы , козы , горы , но они уже не царство . Не ощущая себя частичкой царства , люди , сами того не замечая , понемногу ссыхаются и пустеют , потому что всё вокруг обессмыслилось . На взгляд , всё осталось прежним , но бриллиант , если он никому не нужен , становится дешё в ой стекляшкой . Твой ребёнок , он больше не подарок царству , не драгоценность . Но ты пока не знаешь об этом , ты держишь его на руках , а он тебе улыбается. Никто не заметил , что обеднел , потому что в обиходе у нас всё те же вещи . Но каков обиход бриллианта ? Д ля чего он , если нет праздничного торжества ? Для чего дети , если не существует царства и мы не мечтаем , что они станут воителями , князьями , зодчими ? Если судьба их быть слабым комочком плоти ? Люди не знают , что царство вскармливает их , как мать младенца , ч то оно питает душу , словно спящая где-то вдали и словно бы несуществующая возлюбленная . Но ты её любишь , и благодаря твоей любви обретает смысл всё , что с тобой происходит . Ты не слышишь её тихого дыхания , но благодаря ему мир сделался чудом . Князь шагает по росистой траве на рассвете , и , пока не проснулись его землепашцы , царство бодрствует в его сердце. И вот что ещё загадочно в человеке : он в отчаянии , если его разлюбят , но когда разочаруется в царстве или разлюбит сам , не замечает , что стал беднее . Он д умает : «Мне казалось , что она куда красивее… или милее…» , и уходит , довольный собой , доверившись ветру случайности . Мир для него уже не чудо . Не радует рассвет , он не возвращает ему объятий любимой . Ночь больше не святая святых любви и не плащ пастуха , ка к ой была когда-то благодаря милому сонному дыханию . Всё потускнело . Одеревенело . Но человек не догадывается о несчастье , не оплакивает утраченную полноту , он радуется свободе — свободе небытия. Тот , в ком умерло царство , похож на разлюбившего . «Моё усердие — наваждение идиота !» — восклицает он . И прав . Потому что видит вокруг коз , овец , дома и горы . Царство было творением его влюблённого сердца. Для чего женщине красота , если мужчины не вдохновляются ею ? Чем драгоценен бриллиант , если никто не жаждет им обла дать ? Где царство , если никто ему не служит ? Влюблённый в чудесную картину хранит её в своём сердце , живёт и питается ею , как младенец материнским молоком , она для него суть и смысл , полнота и пространство , краеугольный камень и возможность подняться ввысь . Если отнять её , влюблённый погибнет от недостатка воздуха , словно дерево с подсечённым корнем . Но когда картина вместе с человеком меркнет день за днём сама по себе , человек не страдает , он сживается с серостью и не замечает её. Вот почему нужно неусыпно следить , чтобы в человеке бодрствовало великое , нужно его понуждать служить только значимому в себе. Не вещественность питает , а узел , благодаря которому дробный мир обрёл целостность . Не алмаз , но желание им любоваться . Не песок , а любовь к нему племени, рождённого в пустыне . Не слова в книге , но любовь , поэзия и Господня мудрость , запечатлевшиеся в словах. Если я понуждаю вас к сотрудничеству , если , сотрудничая , вы становитесь единым целым и целое , нуждаясь в каждом , каждого обогащает , если я замкнул вас крепостью моей любви , то как вы сможете воспротивиться мне и не возвыситься ? Лицо прекрасно глубинным созвучием черт . На прекрасное лицо душа отзывается трепетом . Созвучные сердцу стихи вызывают на глаза слёзы . Я взял звёзды , родник сожаления . Ничего бол ь ше . Я соединил их произволом моего творчества , и теперь они ступени божественной гармонии , которой не обладали по отдельности и которая теперь овевает их. Мой отец послал сказителя к опустившимся берберам . Наступили сумерки , сказитель сел посреди площади и запел . Его песня бередила души , будя созвучия , напоминая о многом . Сказитель пел о царевне и о долгом пути к любимой по безводным пескам под палящим солнцем . Жажда влюблённого была готовностью к жертве и одержимостью страстью , а глоток воды — молитвой , п риближающей его к возлюбленной . Сказитель пел : «Сгораю без тенистых пальм и ласки капель , измучен жаждой улыбнуться милой , не знаю , что больнее жалит — зной солнца или зной любви ?» Жажда жаждать обожгла берберов , и , потрясая кулаками , они закричали моему о тцу : «Негодяй ! Ты отнял у нас жажду , а она — жертва во имя любви !» Сказитель запел о могуществе опасности , она приходит вместе с войной и царит , превращая золотой песок в гнездо змей . Она возвеличивает каждый холм , наделяя его властью над жизнью и смертью. И берберам захотелось соседства смерти , оживляющей мёртвый песок . Сказитель пел о величии врага , которого ждут отовсюду , который , словно солнце , странствует с одного края света на другой , и неведомо откуда ждать его . И берберы возжаждали близости врага , ч ьё могущество окружило бы их , словно море. В них вспыхнула жажда любить , они словно бы заглянули в лицо любви и вспомнили о своих кинжалах . Плача от радости , ласкали берберы стальные клинки — забытые , заржавленные , зазубренные, — но клинки для них были вно вь обретённой мужественностью , без которой мужчине не сотворить мира . Клинок стал призывом к бунту . И бунт был великолепен , как пылающий огонь страсти. Берберы умерли людьми. XIII Вспомнив о берберах , мы решили лечить моё умирающее войско поэзией . И вот какое случилось чудо — поэты оказались бессильными , солдаты над ними потешались. — Лучше бы пели о всамделишном, — говорили они, — о колодце в нашем дворе и как вкусно за ужином пахнет похлёбка . А всякая ерунда нам неинтересна. Так я понял ещё одну истину : утраченное могущество невозвратимо . Моё царство никого больше не вдохновляет . Прекрасные картины умирают , как деревья . Истощив возможность завораживать , они превращаются в пепел и удобряют другие деревья . Я отошёл в сторону , желая поразмыслить над новой з агадкой . Да , видно , не существует в мире большей или меньшей подлинности . Существует большая или меньшая действенность . Я выпустил из рук волшебный узел , когда-то сливший дробный мир воедино . Узел ускользнул от меня и развязался . Теперь моё царство распад а ется будто само по себе . Но если буря обламывает ветки кедра , если суховей иссушает его древесину , если пустыня одолевает кедр , то не потому , что песок стал сильнее, — потому , что кедр перестал сопротивляться и распахнул ворота варварам. Сказитель пел , а с лушатели упрекали его в фальши . Патетика сказителя и впрямь звучала фальшиво , казалась отжившей и старомодной . «Неужто он и в самом деле влюблён до потери сознания во всю эту чепуху — в коз , овец , дома и пригорки ? — интересовались мои солдаты. — Он что , в с ерьёз обожает речную излучину ? Но что она по сравнению с ужасом войны ? Она не стоит и капли крови !» Ничего не поделать , и мне показалось , что поэты кривили душой , что рассказывали малым детям дурацкие побасёнки , а дети смеялись над ними… Мои генералы , дото шные и недалёкие , пришли ко мне с жалобой на сказителей . «Они не умеют петь !» — кричали генералы . Но я знал , почему фальшивят сказители : они воспевали бога , который умер. А мои генералы , дотошные и недалёкие , стали задавать мне вопросы . «Почему солдаты не хотят воевать ?» — спросили они , обижаясь за своё ремесло , как могли бы спросить : «Почему жнецы не хотят жать хлеб ?» Вопрос их не имел смысла . Речь шла не о ремесле . И с безмолвной моей любвью я спросил по-другому : «Почему мои солдаты отказываются умирать ? » И моя мудрость стала искать ответа . Нет , не умирают ради овец , коз , домов и гор . Всё вещественное существует , и ему не нужны жертвы. Умирают ради спасения незримого узла , который объединил всё воедино и превратил дробность мира в царство , в крепость , в ро дную , близкую картину . Тратят себя ради целостности , ибо и смерть укрепляет её . Смерть , которая стала данью любви . Тот , кто неспешно тратил жизнь на добротную работу , что долговечнее человека, — на постройку храма , например , который будет шествовать сквоз ь века, — тоже согласится на смерть , если дробный мир покажется ему прекрасным замком и , влюбившись в замок , он захочет с ним слиться . Его примет большее , чем он сам . Он отдаст себя своей любви. Но как согласиться отдать жизнь из выгоды ? Выгоднее всего жить . Песни моих сказителей не будили в душе созвучий — значит , за кровь моим воинам платили фальшивой монетой . Их лишили возможности умереть во имя любви . Так зачем тогда умирать ? А тот , кто всё-таки шёл на смерть , повинуясь долгу , который стал непонятен , умирал в тоске : вытянувшись , он молчаливо смотрел тяжёлым взглядом , от отвращения став жестоким. И я стал искать в своём сердце слова для нового поучения , чтобы вернуть себе моих в оинов . Но понял : человека ведёт не логика и не мудрость , мне нужна новая картина , а картины творят художники и ваятели , заставляя камень и краски служить произволу своего творчества , и я стал молиться Господу , чтобы он мне открыл новую картину. Всю ночь я бодрствовал среди моих воинов и слушал , как скрипит песок , неторопливо перемещая барханы . Ветер то завешивал луну красноватой дымкой , то сдувал её . Я слышал , как перекликаются дозорные , стоя по углам моего треугольного лагеря , и так пусты были их громкие безнадёжные голоса. Я сказал Господу : «Нет у них больше крова… Слова истёрлись и износились . Берберы ни во что не верили , но вокруг них было мощное царство . Мой отец послал к ним сказителя , и его голосом заговорила мощь царства . За одну ночь всемогущее сло во обратило их в нашу веру . Но сильными были не слова , а царство. У меня нет сказителя , нет истины , нет плаща , чтобы быть пастухом , и теперь они начнут по ночам убивать друг друга ударом ножа в живот , бессмысленным , словно проказа . Как мне собрать их снова ?» Там и здесь возвышали голос пророки , и люди прислушивались к ним . Уверовавшие — пусть их было немного — воодушевлялись и во имя своей новой веры готовы были умереть . Но их вера не интересовала других . Веры враждовали между собою . Ненавидя инакомыслящих , каждый строил свой маленький храм , привычно деля всех на заблудших и праведных . И то , что не признавалось истиной , объявлялось заблуждением , а то , что не считалось заблуждением , становилось истиной . Но я-то знаю , что заблуждение не противоположность ист и ны , оно тоже храм и выстроено из тех же камней , но по-другому . Сердце моё кровоточило , видя готовность людей умереть за миражи . Я молился Господу : «Открой мне истину , в которой поместились бы все их маленькие правды , которая укрыла бы их всех одним плащом. Чтобы из враждующих былинок я сотворил дерево , душа его одухотворяла бы всех и одна ветка росла бы благодаря мощи другой , потому что дерево всегда чудо сотрудничества и цветение под солнцем. Неужели у меня недостанет сердца , чтобы приютить их всех ?» И на стало время торжества торгашей . Время издевательств над добродетелями . Всё продавалось . Покупали невинность . Расхищали запасы , собранные мной на случай голода . Убивали . Но я не так простодушен , чтобы в разгуле страстей и порока видеть причину упадка моего царства . Я знаю , добродетели истощились , потому что умерло царство. — Господи ! — просил я. — Дай мне увидеть картину , которую они полюбили бы всем сердцем . И все вместе , благодаря усилиям каждого , становились бы сильнее и сильнее . Вот тогда у них появятся добродетели. XIV В безмолвии моей любви я казнил многих . И каждая смерть питала подземную лаву возмущения . Соглашаются с очевидным . Но очевидность исчезла . Никто уже не понимал , во имя какой из истин гибнет ещё и этот . И тогда Божьей мудростью мне было д ано поучение о власти. Внятность языка правит лучше , чем принуждение . Принуждение помогает обучить языку , который ничем не обусловлен извне , который не истинней и не лживей других , но просто говорит об ином . Однако если благодаря принуждению люди выучили я зык , а он разобщил их , то никаким насилием ты не заставишь их жить вместе. Много насилия в моём произволе . Многое я спрямляю. Я принуждаю человека стать иным — более раскованным , просветлённым , благородным , усердным и цельным в своих устремлениях . Когда он становится таким , ему не нравится та личинка , какой он был . Он удивляется свету в себе и , обрадованный , становится моим союзником и защитником моей суровости . Оправдание моей суровости — в действенности . Она — ворота , и удары бича понуждают стадо пройти ч ерез них , чтобы избавиться от кокона и преобразиться . Преобразившись , они не смогут быть несогласными , они будут обращёнными. Но что толку в суровости , если , пройдя через ворота и потеряв былого себя вместе с коконом , человек не ощутит за спиной крыльев , а узнает , что он — жалкий калека ? Разве станет он воспевать искалечившую его суровость ? Нет , он с тоской повернётся к берегу , который покинул. Как горестно бесполезна тогда алая кровь , переполнившая реку ! И казни мои — знак того , что я не могу обратить казн имых в свою веру , знак , что я заблудился . И вот с какой молитвой обратился я к Господу : — Господи ! Плащ мой короток , я — дурной пастух , и народ мой остался без крова . Я насыщаю одних , но другие обижены мною… Господи ! Я знаю , что любая любовь — благо . Любов ь к свободе и любовь к порядку . Любовь к достатку в семье и любовь к нищете и жертвенности . Любовь к науке , которая хочет всё рассмотреть , и любовь к вере , которая укрепляет слепотой . Любовь к иерархии , которая учит обожествлять , и любовь к равенству , кот о рое учит делить всё на всех . К досугу , позволяющему созерцать , и к работе , не оставляющей досуга . К духовности , бичующей плоть и возвышающей душу , и к жалости , пеленающей израненную плоть . Любовь к созидаемому будущему и любовь к прошлому , нуждающемуся в с пасении . Любовь к войне , сеющей семена , и любовь к миру , собирающему жатву. Я знаю : противостоят друг другу только слова , а человек , поднимаясь ступенька за ступенькой вверх , видит всякий раз новую картину , и нет для него никаких противоречий. Господи ! Я х очу преисполнить моих воинов благородством , а храм , на который люди тратят себя и который для них смысл их жизни , переполнить красотой . Но сегодня вечером , когда я шёл с пустыней моей любви , я увидел маленькую девочку . Она плакала . Я повернул её к себе и п осмотрел в глаза . Горе её ослепило меня . Если , Господи , я пренебрегу им , я пренебрегу одной из частичек мира , и творение моё не будет завершено . Я не отворачиваюсь от великих целей , но не хочу , чтобы плакала и малышка . Только тогда мир будет в порядке . Ма л енькая девочка — тоже крупица Вселенной. XV Трудное дело война , если она не неизбежность и не страсть . Мои генералы , дотошные и недалёкие , взялись за изучение хитроумных тактик , стремясь достичь победы раньше , чем начали воевать . Бог не воодушевлял их , они были только трудолюбивы и добросовестны . И конечно , их ожидало поражение . Я собрал их и стал учить : — Вы никогда не победите , потому что ищете совершенства . Но совершенство годится только для музеев . Вы запрещаете ошибаться и , прежде чем начать действовать , хотите обрести уверенность , что ваше дейс твие достигнет цели . Но откуда вам известно , что такое будущее ? Вы никогда не победите , если прогоните художников , скульпторов и выдумщиков-изобретателей . Повторяю вам ещё и ещё раз : башня , город и царство подобны дереву . Они — живые , ибо рождает их челов е к . Человек уверен , что главное — правильный расчёт . Он не сомневается , что стены воздвигаются умом и соображением . Нет , их воздвигает страсть . Человек носит в себе свой город , он хранит его в своём сердце , как дерево — семечко . Вычисления , расчёты — оболо ч ка его желания . Контур . Не объяснишь дерева , показав воду , минеральные соли и солнце , наделившие его своей силой . Не объяснишь города , сказав : «Своды будут стоять потому , что… вот расчёты строителей» . Если город должен родиться , всегда найдутся расчётчики, которые правильно сделают расчёт . Но они только помощники . Если считать их главными и верить , что их руки создали город , ни одного города не вырастет больше в пустыне . Они знают , как строятся города , но не знают почему . Отправь неграмотного вождя вместе с его племенем покорять скудный и каменистый край , а потом навести — новый город будет сверкать на солнце тридцатью куполами . Ветвями кедра покажутся тянущиеся к солнцу купола . Покоритель загорелся страстью иметь город с тридцатью куполами и как средство , п уть и возможность удовлетворить свою страсть нашёл столько расчётчиков , сколько нужно . Вы ничего не хотите , вы проиграете вашу войну, — сказал я моим генералам. — В вас нет одержимости . Вы утонули в разноголосице разумных решений . Посмотрите : увлекаемый с о бственной тяжестью , камень катится вниз по склону . Остановится он , только достигнув дна . Все пылинки и все песчинки , благодаря которым он обрёл свою тяжесть , стремятся вниз и только вниз . Посмотрите на воду в копани. 4 4 Копань — яма , колодец , выкопанные для собирания воды. Напирая на земляные стенки , вода ждёт благоприятной случайности . Потому что случайность неизбежно возникнет . Не уставая , днём и ночью давит и давит на стенки вода . Она кажется спящей , но она живёт . И стоит возникнуть узкой трещине , к ак вода уже в пути . Она втекла в неё , обогнула , если получилось , препятствие и , оказавшись в тупике , вновь погрузилась в мнимый сон до новой трещины , которая откроет перед ней новую дорогу . Ни единой возможности не упустит вода . И неведомыми путями , какие не вычислит ни один вычислитель , утечёт просто потому , что весома , и вы останетесь без воды. Ваша армия — вода , не перегороженная плотиной . А сами вы — тесто без закваски . Земля без семени . Толпа без желаний . Вы распоряжаетесь , а не увлекаете . Вы — несведу щие свидетели . А тёмные силы , что напирают , да , напирают на стены царства , не станут дожидаться ваших распоряжений, — захлестнув , они погребут его под собой . Зато потом ваши ещё более бестолковые историки объяснят вам причины катастрофы и скажут , что прот и вники одержали победу благодаря лучшей выучке , расчёту и военной науке . Но говорю вам : нет выучки , расчёта и военной науки у воды , сметающей плотины и затопляющей города людей. Я занимаюсь будущим , как ваятель : он ударяет резцом по глыбе мрамора , высвобожд ая своё творение . Отлетает осколок за осколком , за которыми пряталось лицо бога . Кто-то скажет : «В мраморе уже был этот бог . Ваятель нашёл его . Нашёл , умея работать резцом» . А я говорю вам : ваятель не рассчитывал и не находил . Он работал с камнем . Не капл и пота , не блеск мелькающего резца заставили улыбнуться мрамор . Улыбаться умел ваятель . Освободи человека , и ему захочется творить. XVI Собрались мои генералы , дотошные и недалёкие . «Нужно разобраться, — сказали они, — почему у нас люди враждуют и ненавид ят друг друга ?» И генералы устроили судилище . Они выслушивали одних , выслушивали других , вникали в притязания тяжущихся и восстанавливали справедливость , возвращая положенное по закону одним и лишая других незаконного обладания . Но вот причиной раздора ст а ла ревность . Генералы пытались выяснить , кто прав , а кто виноват . И ничего не могли понять , так безнадёжно запутывалось дело . Один и тот же поступок выглядел благородным в глазах одного и низким в глазах другого , великодушным и одновременно жестоким . Гене р алы засиживались до глубокой ночи , и чем меньше спали , тем больше тупели . Наконец они явились ко мне . «Всё это безобразие, — сказали они, — заслушивает одного — потопа !» А я вспомнил слова моего отца : «Когда зерно покрывается плесенью , не перебирай зёрен , поменяй амбар . Если люди ненавидят друг друга , не вникай в дурацкие причины , какие они нашли для ненависти . У них найдутся другие и для любви , и для безразличия , но они о них позабыли . Я не обращаю внимания на слова , я знаю : они — вывеска , и прочесть её т р удно . Не умеют же камни передать тишину и прохладу храма ; вода и минеральные соли — тень и листву дерева , так зачем мне знать , из чего выросла их ненависть ? Она выросла , словно храм , и сложили её из тех же камней , из каких можно было сложить любовь». Они о тягощали свою ненависть всяческими причинами , а я смотрел и не помышлял лечить их тщетным лекарством справедливости . Поиск справедливости только укрепил бы весомость причин , подтвердив правоту одних и вину других . Он укрепил бы озлобление наказанных и сам о довольство оправданных . И вырыл бы между ними пропасть . Мой отец был мудр , и вот какую историю я вспомнил. В давние времена отец завоевал новые земли и , не вполне доверяя жителям , оставил в помощь губернатору ещё и генерала . Побывав в новых провинциях , пут ешественники поспешили к моему отцу. — В такой-то области, — сказали они, — генерал оскорбил губернатора . Они больше не разговаривают. Приехал путешественник из другой провинции : — Государь , губернатор возненавидел генерала. Приехали из третьей : — Государь , тебя умоляют разобрать великую тяжбу — судятся генерал с губернатором. Поначалу отец выслушивал причины ссор . И причины всегда были . Одного обидели , и он решил отомстить . Другого постыдно предали . Были неразрешимые споры , были кражи и оскорбления . И разу меется , всегда были правые и виноватые . Но пересуды и россказни утомили моего отца. — У меня есть дела поважнее, — сказал он, — мне недосуг разбирать их дурацкие ссоры . Они вспыхивают во всех концах страны , всякий раз новые и всегда одинаковые . Каким чудом я ухитрился набрать столько генералов и губернаторов , которые не могут ужиться друг с другом ? Когда у тебя падает скот , не копайся в падали , отыскивая причину зла, — сожги хлев. Отец позвал к себе гонца : — Я не определил права генерала и права губернатора . Они не знают , кто из них возглавляет торжества . Они ревнуют друг друга . Плечом к плечу идут к столу , но во главе садится либо тот , кто толще , либо тот , кто умнее , а второй его ненавидит . И клянётся быть в следующий раз проворнее , поторопиться и усесться первым . Конечно , потом они будут сманивать друг у друга жён , красть овец и браниться . Они купаются в грязных сплетнях , а им кажется , доискиваются до истины . Но я не вслушиваюсь в бестолковый шум. Если хочешь , чтобы они любили друг друга , не бросай им зёрна власти , которое пришлось бы делить . Пусть один служит другому , а другой — царству . Тогда они будут помогать друг другу и строить вместе. Отец жестоко наказал губернаторов и генералов за гвалт бессмысленных ссор. — Царству нет дела до ваших распрей ! — сказ ал им отец. — Я приказываю генералу подчиняться губернатору . С губернатора взыщу за неумение приказывать , с генерала — за неумение повиноваться . И обоим советую замолчать. Во всех концах страны начались примирения . Вернулись похищенные верблюды . Неверных жён простили и оправдали . Оскорбления извинили . Похвалы начальника радовали подчинённого , и жизнь у него стала намного приятнее . А начальника радовала власть , и своей власт ь ю он возвышал подчинённого : пропускал его вперёд и сажал во главе стола на торжествах. — Дело не в чьей-то глупости, — говорил отец. — Дело в словах , которые передают пустяки , не достойные внимания . Приучи себя не вслушиваться в ветер слов и не вникай в ра ссуждения , которыми обманывают себя люди . Будь проницателен . Ненависть совсем не бессмысленна . Пока каждый камень не встал на место , храма нет . Но когда все камни на месте и служат храму , значимы только тишина и молитва . И к чему тогда вспоминать о камнях ? Вот я и не обратил внимания на трудности моих генералов . А они просили меня вникнуть в проступки людей , отыскать причину их разногласий , навести порядок . Но я с молчаливой любовью обошёл мой лагерь и ещё раз посмотрел , как они ненавидят друг друга . Потом закрыл дверь и стал молиться Господу : — Господи ! Они враждуют , потому что не строят больше царства . Я не обманываюсь , думая , что царство не строится больше оттого , что они принялись враждовать . Научи меня , Господи , какой должна быть башня , чтобы они , несмо тря на все свои несогласия , захотели потратить себя на неё . Башня , которая нуждалась бы в каждом из них и каждого бы насытила , понудив достигнуть предела своих возможностей и обогатив ощущением величия. Я вЂ” дурной пастух , у меня короткий плащ , и я не умею сплотить их так , чтобы все они укрылись его полой . Они ненавидят друг друга , оттого что замёрзли . Ненависть — всегда неудовлетворённость . У всякой ненависти есть глубинный смысл , но она его прячет . Былинки , враждуя между собой , иссушают друг друга . Дерево, растя каждую из ветвей , становится мощнее . Дай мне , Господи , край Твоего плаща , чтобы укрыть им воина и землепашца , учёного мужа и просто мужа , и жену , и плачущего младенца — всех , всех до единого. Речь зашла и о добродетели . Мои генералы , дотошные и нед алёкие , пришли ко мне поговорить о ней. — Все наши беды, — сказали они, — от того , что люди развратились . Их пороки разваливают царство . Нужно устрожить законы , ужесточить наказания . Нужно рубить головы тем , кто провинился. А я ? Я размышлял : — Может , и впр ямь пора рубить головы . Но добродетель всегда только следствие . Испорченность моего народа говорит о порче царства , которое требует для себя людей под стать . Здоровое царство питает в людях благородство. И я вспомнил , что говорил мне отец : — Добродетель — не беспорочность , она — поощрение в человеке человеческого . Вот я решил выстроить город и собрал всех подонков и проходимцев , чтобы они облагородились благодаря доверию и ощущению собственной силы . Я одарил их упоением , не похожим на жалкий запой краж , вз л омов и насилия . Их жилистые руки созидают . Их гордыня становится башнями , храмом , крепостной стеной . Жестокость — величием и суровой дисциплиной . Посмотри , они стали слугами города , рождённого их руками . Города , в который вложили душу . Спасая свой город , о ни умрут у его стен . Посмотри , они — воплощённая добродетель. — Воротить нос от навоза — этой мощи земли — из-за червей и вони — значит поощрять небытие . Нельзя хотеть , чтобы человек перестал потеть . Вместе с потом ты изничтожишь и людскую силу . Во главе ц арства поставишь кастратов . Кастраты уничтожат пороки , которые свидетельствуют о силе — силе без доброго применения . Кастраты уничтожат силу и вместе с ней жизнь . Став хранителями музея , они будут блюсти мёртвое царство. — Кедр, — говорил отец, — питается брением, 5 5 Брение (церк .) — глина , мокрая земля , грязь. но превращает его в смолистую хвою , а хвою питает солнце. — Кедр, — говорил мне отец, — это грязь , достигшая совершенства . Очистившаяся до высокой добродетели грязь . Если хочешь спасти своё царс тво , позаботься об усердии . Усердие очистит и объединит людей . И тогда те же самые поступки , стремления и деяния , которые разрушали твой город , будут укреплять его. А я добавлю : — Стоит закончить строительство , город умрёт . Люди живут отдавая , а не получая . Деля накопленное , люди превращаются в волков . Усмирив их жестокостью , ты получишь скотину в хлеве . Но разве возможно закончить строительство ? Утверждая , что завершил своё творение , я сообщаю только одно : во мне иссякло усердие . Смерть приходит за теми , к то успел умереть . Совершенство недостижимо . Стать совершенным — значит стать Господом . Нет , никогда не завершить мне мою крепость… Поэтому я не уверен , что мне помогут отрубленные головы . Конечно , дурную голову лучше отсечь , чтобы не портила остальные, — гнилое яблоко выбрасывают из подпола и больную корову выводят из хлева . Но лучше поменять подпол и хлев , они в первую очередь в ответе за гниение и болезни. И зачем карать , если можно обратить в свою веру ? И я помолился Господу : — Господи ! Дай мне край Тво его плаща , чтобы я укрыл всех , кого тяготят несбыточные желания . Я устал карать в страхе за своё царство тех , кому не сумел дать приют . Я знаю , они — соблазн для других и угроза моей несовершенной истине . Но я знаю , истина есть и у них , и знаю , они тоже п о лны благородства. XVII Ветер слов — тщета , я всегда презирал его . Я не верю в пользу словесных ухищрений . И когда мои генералы , дотошные и недалёкие , говорят мне : «Народ возмущён , но вот какой фокус мы предлагаем…» — я гоню их прочь. На словах можно фокусничать как угодно , но что создашь с помощью фокусов ? Что ты делаешь , то и получаешь . То , над чем трудишься , ничуть не больше . И если , добиваясь одного , твердишь , что стремишься к другому , прямо противоположному , то только дурак сочтёт тебя ловкачом . Осуществится то , к чему ты стремился делом . Над чем работаешь , то и создаёшь . Даже если работаешь ради уничтожения чего-то . Объявив войну , я создаю врагов . Выковываю их и ожесточаю . И напрасно я стану уверять , что сегодняшнее насилие создас т завтра свободу, — я внедряю только насилие . С жизнью не слукавишь . Не обманешь дерево , оно потянется туда , куда его направят . Прочее — ветер слов. И если мне кажется , что я жертвую вот этим поколением во имя счастья последующих , я просто-напросто жертвую людьми . Не этими и не теми , а всеми разом . Всех людей я обрекаю на злосчастье . Прочее — ветер слов. И если я воюю во имя мира , я укрепляю войну . С помощью войны не установить мира . Довериться миру , который держится на оружии , и разоружиться — значит погибн уть . Я могу установить мир только с помощью мира . Иными словами , готовностью принимать и вбирать , желанием , чтобы каждый человек обрёл в моём царстве воплощение своей мечты. Люди любят одно и то же , но каждый по-своему . Несовершенство языка отторгает людей друг от друга , а желания их одинаковы . Я никогда не встречал людей , любящих беспорядки , подлость и нищету . Во всех концах Вселенной люди мечтают об одном и том же , но пути созидания у каждого свои . Один верит , что человек расцветёт на свободе , другой — ч т о человек возвеличится благодаря принуждению , но оба они мечтают о величии человека . Этот верит во всеобъединяющее милосердие , тот презирает его , видя в нём потакание зловонным язвам , и понуждает людей строить башню , чтобы они почувствовали необходимость д руг в друге , но оба они пекутся о любви . Один верит , что важнее всего благоденствие : избавленный от забот и тягот человек будет развивать ум , думать о душе и сердце . Другой не верит , что совершенство души зависит от пищи и досуга , считая , что душа возраст а ет , неустанно даря себя . Он считает прекрасным лишь тот храм , который стоит многих усилий и возводится из бескорыстного угождения Господу . Но оба они хотят облагородить сердце , душу и ум . И все по-своему правы : кого облагородят рабство , жестокость и отупе н ие от тяжких трудов ? Но не облагородят и распущенность , расхлябанность , потакание гниющим язвам и мелочная суета , рождённая желанием хоть как-то занять себя. Но смотри , люди уже взяли в руки оружие , чтобы защитить общую для всех любовь , которую эфемерные с лова сделали такой различной . Идёт война , идёт поиск , борьба , и пусть беспорядочно , но люди всё-таки движутся в направлении , которое так властно управляет ими , они похожи на дерево , о котором пел мой поэт : слепое , оно оплетало стены своей темницы , пока не вышибло наконец чердачное окно и , прямое и торжествующее , не потянулось к солнцу. Я не навязываю мира . Принудить к миру — значит создать себе врагов и растить недовольство . Действенно лишь умение обратить в свою веру , а обратить означает и приютить . Протян уть каждому удобную одежду по росту , укрыть всех одним плащом . Обилие противоречий говорит лишь об отсутствии гениальности . И я повторяю мою молитву : — Просвети меня , Господи ! Дай возвыситься мудростью и примирить всех , никого не принуждая отказаться от ро ждённых усердием желаний . Примирить , подарив новую мечту , которая покажется им старинной , знакомой . Вот и на корабле , разве не так , Господи ?! Те , кто натягивает паруса у левого борта , спорят с теми , кто натягивает их у правого . Они ненавидят друг друга , п о тому что не умеют понять . Но если научить их видеть целое , они станут помогать друг другу и служить ветру. Медленно растёт древо мира . Словно кедру , нужно ему вобрать и переработать множество песчинок , чтобы создать из них единство… Хотеть мира — значит ст роить хлев , где могло бы уснуть всё стадо . Строить дворец , где хватило бы места всем и не надо было бы оставлять свою кладь у двери . Не надо ничего отрезать и калечить ради того , чтобы войти и разместиться . Печься о мире — значит просить у Господа плащ па с туха , чтобы укрыть каждого , как бы далеко ни простирались его желания . Хватает же у матери любви на всех её сыновей , и на застенчивого и робкого , и на жадного к жизни , и на тщедушного никчёмного горбуна . Что ей до непохожести ? Каждый трогает её сердце . И к аждый , по-своему её любя , служит её славе. Но как медленно растёт древо мира . И света ему нужно куда больше , чем есть у меня . Мне ещё ничего не ясно . Я выбираю и потом отказываюсь . Легко было бы жить мирно , если бы все люди были одинаковы. Нет , ничему не помогут уловки моих генералов , а они , дотошные и недалёкие , пришли ко мне и принялись рассуждать . Мне опять вспомнился мой отец . «Искусство рассуждать — это искусство обманывать самого себя», — говаривал он. А генералы рассуждали : «Нежелание воинов служить царству означает , что они одрябли . Мы будем посылать их в засады , они закалятся , и царство будет спасено». Так мог бы рассуждать профессор , выводя из одного умозаключения другое . Но жизнь — она просто есть . Как есть дерево . И росток вовсе не средство , кот орое отыскало семечко , чтобы превратиться в ветку . Семя , росток и ветка — это совместность возрастания. Я поправил моих генералов : «Воины одрябли , потому что царство перестало снабжать их жизненной силой , и они его разлюбили . Когда кедр истощает жизненную силу , он перестаёт превращать песок в древесину и сам потихоньку превращается в песок . Нашим воинам нужна вера , тогда они воодушевятся» . Но генералы не поняли меня , они сочли мои слова преступным попустительством . Я не стал им возражать . И они довели свою игру до конца , послав людей умирать за сухой колодец , где по случайности расположился враг. Нет слов , схватка из-за колодца была прекрасна . Она была танцем вокруг вожделенного цветка , и отвоёванная земля становилась наградой победителю , вместе с давно забы тым желанием побеждать . Испугавшись нас , враг взметнулся беспорядочной стаей воронья , ища себе места то здесь , то там , где он был бы в безопасности . Песок барханов , что прятали его где-то там , впереди , пропах порохом . Каждый , играя жизнью и смертью , чувст в овал себя мужчиной . Каждый , то приближаясь , то удаляясь от колодца , участвовал в танце. Но будь в колодце вода , игра была бы другой . Лишённый воды и смысла , колодец был игральной костью , на которую не поставили состояния . Но генералы видели , как , играя в к ости , один игрок смошенничал , а другой застрелился , и поверили во всемогущество игральных костей . Они поставили на кон сухой колодец . Но кто станет стреляться , даже если партнёр смошенничал , когда на кону пусто ? Мои генералы никогда хорошенько не понимали, что значит для жизни любовь . Они видели , как радуется заре влюблённый , потому что вместе с солнцем в нём проснулось счастье . Видели , как радуются заре воины , потому что солнце приближает их победу . Победу , которая поутру потягивается в них и заставляет с м еяться . И генералы поверили во всемогущество зари. Но я говорю : если нет любви , то не стоит браться ни за какое дело . Если не верить , что осуществится твоя мечта , скучно играть в кости . Скучной будет заря , вернувшая тебя к собственной опустошённости . И со скукой в душе ты отправишься воевать ради бестолкового колодца. Но когда ты влюблён , ради своей любви ты готов на самый изнурительный труд , и чем он изнурительней , тем больше твоё воодушевление . Ты тратишь себя , ты растёшь . Но нужен тот , кто примет отданно е . Дарить себя и тратиться попусту — разные вещи. Мои генералы , видя радость , с какой отдают себя влюблённые , не догадались , что есть тот , кому они себя отдают . Им не пришло в голову , что для воодушевления мало обобрать и ограбить человека. Я увидел , с как ой горечью умирал наш раненый . Он сказал мне : — Государь , я умираю… Я отдал свою жизнь . А мне ничего не дали . Я уложил врага пулей в живот , и , пока мне за него не отомстили , я смотрел на убитого . Мне показалось , что он был счастлив , потому что отныне нераз дельно принадлежал тому , во что верил и чему служил . Смерть стала его богатством . А я , я умираю , служа капралу , моя смерть ничего ему не прибавит , а умирая зазря , трудно чувствовать себя счастливым . Я умираю достойно , но меня тошнит… Остальные ? Они разбежа лись. XVIII В тот же вечер , поднявшись на чёрную скалу , я смотрел на чёрные точки в треугольнике моего лагеря . Да , он был по-прежнему треугольным , в нём по-прежнему стояли дозорные , и было много пуль , пороха и ружей , но , несмотря на это , он готов был рас сыпаться и исчезнуть , как сухое мёртвое дерево . Я простил моих воинов. Я понял : гусеница , приготовив кокон , умирает . Дожив до семян , засыхает цветок . Кто бы ни перерождался , он мучается тоской и отчаянием . Ведь нежданно он сделался ненужным . Кто бы ни перерождался , он — тоска о былом и могила . Мой лагерь приготовился к перер о ждению . Он износил былое царство , которое никто не сумел бы омолодить. Нельзя вылечить гусеницу , цветок , ребёнка . Ребёнок переродился , но , желая быть по-прежнему счастливым , требует , чтобы его вернули в детство , вернули занимательность наскучившим играм , с ладость — материнским поцелуям , вкус — молоку . Но игры скучны , материнские поцелуи досаждают , молоко отвратительно , и подросток тоскует и мучается . Износив былое царство , люди , сами того не подозревая , требуют нового . Ребёнок , став мужчиной , вырос из мате р инских объятий и будет страдать от неприкаянности до тех пор , пока не найдёт себе жену . Только жена вновь примирит его с самим собой и даст покой. Но кто в силах показать людям новое царство ? Кто из дробности мира может мощью своего гения создать новую кар тину и заставить людей всмотреться в неё ? Всмотреться и полюбить ? Нет , не логик , а художник , ваятель . Ваятелю не нужны словесные ухищрения , он наделяет камень силой будить любовь. XIX Я позвал к себе зодчих и сказал : — Вы в ответе за будущий город, — не за душу — за лицо и улыбку . Постарайтесь расселить людей как можно лучше . Город должен быть удобным , чтобы силы в нём не тратились понапрасну . Но имейте в виду и никогда не забывайте разницы между существенным и насущным . Хлеб — насущен , человек должен бы т ь накормлен : голодный — недочеловек , он теряет способность думать . Но любовь , смысл жизни и близость к Богу важнее хлеба . Мне не интересно достоинство пищи . Меня не заботит , будет ли человек счастлив , благополучен и удобно устроен . Меня заботит , какой чел о век будет счастлив , благополучен и устроен . Лавочнику , распухшему от безмятежной жизни , я предпочитаю номада , он всегда бежит по следам ветра , и служение такому просторному Богу совершенствует его день ото дня . Бог отказал в величии лавочнику и дал его но м аду , поэтому я отправляю мой народ в пустыню . В человеке я люблю свет . Толщина свечи меня не волнует . Пламя скажет мне , хороша ли свеча. Но я не считаю , что принц хуже грузчика , генерал — сержанта , начальник — подчинённого только потому , что они богаты . Жи вущие за каменной стеной не кажутся мне хуже тех , кто построил для себя земляной вал . Я не разрушаю иерархическую лестницу , которая позволяет человеку подниматься всё выше и выше . Но никогда не спутаю цель и средство , храм и ступени к нему . Лестница необх о дима для храма , иначе он будет пуст . Но значим только храм . Необходимо , чтобы каждый жил и у каждого была возможность подниматься всё выше . Однако жизнь — только ступени , ведущие к человеку . Храмом будет душа , которую я создам в человеке , душа и есть само е главное. Я запрещаю вам заниматься насущным , считать его своей целью . Да , дворцу нужна кухня , но значим только дворец , а кухня его обслуживает . Вот я созвал вас и спросил : — Зодчие ! Что главное в вашей работе ? Вы стояли передо мной и молчали. Наконец вы о тветили : — Мы служим людям . Даём им кров. Так служат скоту , строя ему хлев , привязывая в стойле . Да , конечно , стены нужны человеку , он должен быть укрыт , чтобы стать семенем . Но ему нужен и Млечный Путь , и морской простор , хотя ни звёзды , ни море никак ему не служат . Но что это значит — служить ? Я видел , как долго и тяжело взбирались люди на гору , обдирали колени и ладони , изнуряли себя тяготой подъёма , торопясь встретить рассвет на вершине и утолить свою жажду голубой глубиной долины , как утоляют её водой долгожданного озера . Они садились , они смотрели , они дышали полной грудью . В сердце у них билась радость , они нашли лекарство против усталости от жизни. Я видел , как стрёмили люди медленный шаг своих караванов к морю , потому что оно им было нужно . Они стоя ли на высоком берегу , оглядывая сгустившийся простор , таящий в своих глубинах тишину , кораллы и водоросли , вдыхали горечь соли и любовались бесполезным зрелищем , ведь моря с собой не унесёшь . Любовались , и сердца их высвобождались из рабства будничности . М ожет , с отвращением и тоской , как на решётки тюрьмы , смотрели они на чайник , кухонную утварь , недовольную жену, — на пелену обыденности , которая может быть любимой картиной , таящей сокровенную суть мира , а порой становится саваном , связывает по рукам и но г ам , не даёт вздохнуть. Они запасались простором и приносили в дом покой и счастье , которым надышались . Дом становился другим от того , что где-то голубела долина на восходе солнца , где-то плескалось море . Всё тянется к большему , чем оно само . Всё хочет стат ь дорогой в неведомый мир , окном в него. Так что не говорите , что служите людям , когда складываете кирпичные стены . Если люди не видели звёзд и в вашей власти выстроить для них Млечный Путь с небывалыми пролётами и арками , потратив на строительство целое с остояние , неужели вы сочтёте , что выбросили деньги на ветер ? Ещё и ещё раз повторяю вам : если вы построили храм — бесполезный , потому что он не служит для стряпни , отдыха , заседаний именитых граждан , хранения воды , а только растит в человеке душу , умиротво ряет страсти и помогает времени вынашивать зрелость , если храм этот похож на сердце , где царит безмятежный покой , растворение чувств и справедливость без обездоленности , если в этом храме болезнетворные язвы становятся Божьим даром и молитвой , а смерть — т ихой пристанью среди безбурных вод, — неужели вы сочтёте , что усилия ваши пропали даром ? Если ты в силах хоть изредка привечать тех , чьи руки покрылись кровавыми мозолями , кто , не щадя себя , натягивал в бурю паруса , кто от солёной ласки моря превратился в кровоточащую рану , привечать в мирных водах гавани , где остановилось движение , время , ратоборство , где мерцает водная гладь , чуть примятая прибытием большого корабля , неужели и тут ты сочтёшь свои труды бесполезными ? А как сладостна для усталых тихая вода залива после мятущейся гривы морских бурунов… Вот чем ваш талант может одарить человека . Сложив камни по-своему , вы выстроите тишину , необычайные надежды и мечту о тихой гавани. Ваш храм своей тишиной зовёт их погрузиться в себя . И они открывают , каковы он и . Без храма звать их будут только лавки . И они откроют в себе покупателя . Никогда не родится в них величие . Никогда не узнать им , как они пространственны. Я знаю , вы скажете : толстяк лавочник и так всем доволен , ему ничего больше не нужно . Когда у человек а мало сердца , удовольствовать его не трудно. Глупый язык именует ваши творения бесполезными . Но сами люди опровергают словесное суждение . Вы же видите , со всех концов света стекаются они к каменным чудесам , от строительства которых вы отказались . Вы отказ ались строить житницы для души и сердца . Но видели ли вы когда-нибудь , чтобы люди объезжали мир ради складских помещений ? Да , все пользуются товарами и продуктами , пользуются , поддерживая своё существование , но они ошибаются , если думают , что пища для них важнее всего . В странствие они пускаются не ради пищи . Кто не видел путешественников ? Куда они едут ? Что их соблазняет ? Иногда чудесный залив или одетая снегом гора , вулкан , обросший наплывами лавы , но чаще всего утонувший во времени корабль , который один и может увезти куда-то. Они обходят его со всех сторон и , сами того не подозревая , мечтают стать пассажирами . Потому что этот корабль увозит от небытия . Но храмы не берут больше странников , не ведут их и не перерождают , как куколка из личинки в благородную бабочку . Теперешние странники лишились каменных кораблей , у них нет возможности переродиться . В конце странствия они не получат вместо скудной увечной души щедрую и благородную . И вот они кружат вокруг затонувших храмов , осматривают , вглядываются , бродят по истёртым до блеска каменным плитам и , заблудившись в лесу мраморных колонн , слышат в величественной тишине только эхо собственных голосов . Им кажется , что они обогащаются знанием истории , но биение собственного сердца могло бы подсказать им , что , перех о дя от колонны к колонне , из зала в зал , из нефа 6 6 Неф (от лат . navis — корабль ) — вытянутое помещение , часть интерьера (обычно базилики ), ограниченная с одной стороны или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов. в неф , они ищут вожатого ; ч то , озябнув сердцем , собрались здесь , взывая о помощи , которой неоткуда ждать , что жаждут перерождения , в котором им отказано . Они погребены сами в себе , потому что храмы мертвы и засыпаны песком , потому что здесь лишь корабли , получившие пробоину и потер я вшие драгоценный груз полумрака и тишины ; голубая вода неба хлещет в обвалившиеся купола , и тихо шуршит песок , всыпаясь сквозь трещины стен . А голод , которым голодны люди , не утолён… Так вот что вы будете строить , говорю я вам . Да , человеку нужны непроходимые леса , Млечный Путь и равнина в голубой дымке , на которую смотрят с вершины горы . Но сравнится ли необъятность Млечного Пути , голубеющей долины и моря с необъятностью тьмы в камен н ом чреве , если зодчий сумел наполнить его тишиной ? И вы , зодчие , вы сами обретёте величие , потеряв интерес к насущному . Созидая поистине великое , вы переродитесь . Оно не станет служить вам , оно заставит вас служить себе , и вам придётся вырасти . Вы превзой д ёте самих себя . Невозможно стать великим зодчим , строя всю жизнь балаганы. Вы станете великими , если камни , над которыми вам дана власть , перестанут быть просто камнями , предназначенными служить нехитрым будничным удобствам , если эти камни станут ступенями , ведущими к престолу Господа. XX Я устал от рассуждений моих генералов , дотошных и недалёких . А они обсуждали будущее , как обсуждают закон в парламенте . И полагали , что очень предусмотрительны . Лучше всего мои генералы знали историю , даты моих побед , да ты моих поражений . Даты рождений и смертей они знали наизусть . Они не сомневались , что события вытекают одно из другого . История человечества представлялась им длинной цепочкой причин и следствий , начиналась она с первой строки исторического учебника и пр о должалась до той главы , где до сведения грядущих поколений доводилось , что пройденный путь благополучно привёл к рождению целого созвездия генералов . Теперь генералы от следствия к следствию усердно выстраивали будущее и со своими тяжеловесными конструкци я ми шли ко мне . «Вот так ты должен поступать , чтобы народ был счастлив… так , чтобы установить мир… так , чтобы царство процветало . Всё у нас по науке , мы изучили историю». Но я-то знаю , что наукой становится только то , что неизменно повторяется . Сажая семечк о кедра , предвидят , что вырастет дерево . Бросая камень , предвидят , что он упадёт . Потому что кедр повторяет кедр , падение повторяет падение . И не важно , что камень брошен впервые и впервые посажено семечко . Но кто возьмётся предсказать судьбу этого кедра ? Из семечка он переродился в дерево , из дерева в семечко , и то , как он будет перерождаться , не имеет себе подобий . Этот кедр существует впервые , он растёт по-своему , он — таков , каких ещё не бывало . И я не знаю , каким он вырастет . Не знаю я , и куда движетс я мой народ. Да , причины того , что произошло , генералы отыскали с помощью логики . «Ибо всё имеет свои причины, — объяснили они мне, — и всё — свои последствия» . Двигаясь от причин к последствиям , они велеречиво вышли на ложный путь . Потому что случившемуся можно отыскать причину , но понять , что случится , по тому , что имеешь , невозможно. После схватки с врагом я могу прочитать на твёрдом , мелком песке всё , что с ним было . Потому что и мне известно , что одному шагу непременно предшествовал другой , что цепочка вытягивается звено за звеном , не потеряв ни единого . Если только не было ветра , что пренебрежительно смахнул все письмена , словно вытер ребячью грифельную доску . А без ветра след за следом я доберусь до истока пути и вновь возвращусь к ложбине , где остано в ился наш враг , сочтя себя в безопасности , и где мы застигли его врасплох . Я прочитал его историю , но у меня нет и намёка на то , что случится с ним в будущем . То , что ведёт караван , не имеет ничего общего с песком , которым располагаю я . Следы начертили мне контур , но он пуст , он ничего не знает о ненависти , страхе и любви , которые правят людьми. — Ну что ж, — сказали мне генералы , увязшие в своей безнадёжной тупости, — нам всё ясно . Мы узнаем , что управляет ими : ненависть , любовь или страх , и поймём , чего жд ать в будущем . Будущее укоренено в настоящем… Я ответил им : да , мы можем предвидеть следующий шаг каравана . Он должен повторить предыдущий и быть точно таким же , как он . Повторяемость — вот основа нашей науки . Но караван в ту же секунду свернёт с пути , пре дначертанного моей логикой , потому что ему захотелось чего-то совсем иного… Генералы не поняли меня , и я рассказал им историю о великом бегстве. Случилось это на соляных копях . Песок и голые камни не слишком пригодны для жизни , но люди кое-как приспособили сь . В небе палило белое солнце , а в глубине узких штолен сверкала не вода , а глыбы соли . Соль убила бы любую воду , если б колодцы не высохли сами . Солнце и каменная соль ждали людей , которые приходили сюда с водой в бурдюках и кирками , чтобы крошить прозр а чные глыбы , которые были для них и жизнью , и смертью . А поработав , они возвращались на благодатную , щедрую водой землю , привязанные к ней , словно дети к матери. Жестоким и жгучим , как голод , было здешнее солнце . Вокруг соляных копей гладь песка пропороли ч ёрные скалы , твёрдостью превосходящие алмаз , и ветер с тщетной злобой вгрызался в них . Веками ничего не менялось в незыблемом порядке пустыни , и скалам этим было предназначено стоять ещё много-много веков . Веками будет стачивать гору тончайшее лезвие ветр а , веками будут добывать соль люди , а верблюды подвозить припасы и воду и отвозить домой этих каторжных… Но однажды на заре люди взглянули на гору , и явлено им было то , чего они никогда не видали. Волей ветра , точившего скалу вот уже много веков подряд , на ней показался гигантский лик , и был он гневен . На пустыню , на копи , горстку людей , прижившихся на окаменевшей соли , куда более жестокой , чем солёная гладь океана , смотрел из пропасти ясного неба чёрный разгневанный лик , и рот его приготовился изрыгать про к лятия . Ужас обуял людей , и в панике они обратились в бегство . Весть достигла работавших в глубине копей , они выбрались наверх , взглянули на гору и со смятенным сердцем заторопились к палаткам , наскоро собрали пожитки , браня жён , детей и рабов , двинулись н а север , палимые жестоким солнцем . У них не было воды . Они все погибли. Бессмыслицей оказались предсказания логиков , которые видели , как медленно выветривается гора , как жадно люди цепляются за жизнь . Откуда было знать логикам , что нежданно возникнет ? Когд а я обращаю взгляд к истокам , я вижу вместо храма кучу кирпичей и камня . Мне не трудно их увидеть . Как не трудно расчленить труп и увидеть кости и мускулы , расчленить дом и получить кучу щебня , расчленить царство и получить горы , дома , коз и овец… Но если я направляю свой шаг в будущее , я должен буду считаться с постоянным рождением чего-то нового , оно будет преобразовывать существующее , но предугадать его мне не дано , потому что оно иной природы . Это новое исчезает и рассеивается , стоит только попробовать его расчленить . Если сложить камни , родится новое — тишина , но она исчезнет , если их разобрать . Лицо возникает как новое для мрамора и исчезает , если мрамор разобьётся . Для губ , носа и глаз лицо тоже что-то новое и исчезает , если смотреть только на губы и л и нос . Что-то новое и царство для домов , гор , овец и коз… Я не в силах предвидеть , я в силах созидать . Будущее создают . Если у меня рука ваятеля , то прекрасным лицом станут дробные черты моего времени и то , чего я хочу , осуществится . Но я скажу неправду , у тверждая , что сумел предугадать будущее . Я сумел его сотворить . Дробные черты окружающего я превратил в картину , заставил полюбить её , и она стала управлять людьми . Так управляет подданными царство , требуя иной раз заплатить за своё существование жизнью. В от я постиг и ещё одну истину : попечение о будущем — тщета и самообман . Проявлять уже присутствующее — вот единственное , над чем можно трудиться . Проявить — значит из дробности создать целостность , которая преодолеет и уничтожит разброд . Значит , из кучи к а мней создать тишину. Остальные притязания — ветер слов… XXI Все мы знаем : в рассуждениях есть логика , но нет истины . Как изощрённы были мои доказательства , как весомы доводы , но мои противники не стронулись с места . «Да , конечно , ты прав, — услышал я в о твет, — но всё-таки мы думаем по-другому». — «Тупицы !» — можно сказать о них . «Нет , мудрецы !» — не соглашусь я . Они чтут истину , которая не в словах. А ведь многие считают , что слова несут в себе весь мир , что человеческое слово исчерпывает Вселенную , что слово вмещает в себя и звёзды , и счастье , и закат , и царство , и любовь , и зодчество , и боль , и тишину… Но я знаю , человек стоит перед огромной горой и горсть за горстью делает её своим достоянием. Я не сомневаюсь , что архитектор , который спроектировал крепостную стену , знает , что такое стена , и по его проекту возможно её построить . Стена и есть истина для архитектора . Но какой архитектор понимает всю значимость крепостной стены ? Разве прочитаешь по чертежу , что стена — это плотина ? Поймёшь , что она — кора кедра , укрывающая живую плоть города ? Откуда узнаешь , что она — ограда для усердия , что она — помощь и что ограждённые незыблемой крепостью люди , поколение за поколением , будут работать на Господа. Для строителей стена — расчёты , кирпич и цемент . Так оно и есть , стена — расчёты , кирпич и цемент . Но она и мидель-шпангоут корабля , и дом , где есть место каждому . Я верю только в личную обособленную жизнь . Обособленная , частная вовсе на означает ограниче н ная , скудная . Она — цветок , она — окно , раскрытое , чтобы понять весну . Она — весна , преобразившаяся в цветок . Если нет ни одного цветка у весны , она для меня не весна. Может , и не важна та любовь , с какой жена ждёт возвращения мужа . Не важен и прощальный в змах руки . Но этот взмах — примета чего-то бесконечно важного . Может , и не важен свет одного окошка в городе — светит маленький фонарик на корабле, — но за ним чья-то жизнь , и у меня нет меры , чтобы измерить её важность , смысл и значение. Стены — кора , кок он . Город — личинка , город — дерево . Светящееся окно — цветок на его ветке . И , возможно , за этим окном бледный малыш пьёт молоко , не умеет пока молиться , играет , шалит и станет завоевателем будущего , заложит новые города и обнесёт их крепостными стенами . О н — семечко моего дерева . Важное семечко , неважное семечко — откуда мне знать ? Я и не думаю об этом . Ведь я уже говорил : не надо членить дерево , чтобы понять и почувствовать его. Но строитель не подозревает о растущем дереве . Он уверен , что знает толк в кр епостных стенах , потому что поставил их . Он уверен : его расчёты — основа и суть любой стены , подкрепи их кирпичом и цементом , и встанет стена — укрепление города . Но смысл стены несводим к чертежу и расчёту , и если возникнет необходимость объяснить вам , ч т о такое стена , то я соберу вас вокруг себя и год за годом вы будете учиться постигать её , и трудам вашим не будет конца , потому что нет такого слова , которое исчерпало бы её смысл , суть и сущность . Ведь и я только обозначаю что-то знаками . Только знак — р а счёты строителей . И кольцо мужских рук , оберегающее беременную жену , таящую в себе мир и будущее, — тоже только знак. Все мы похожи на человека , который бедными своими словами объясняет печальному , что печалиться ему не о чем . Но разве словом справиться с горем ? Или с радостью ? Или с любовью ? Слово — это попытка соединиться с сущим и присвоить его себе . Вот я сказал «гора» и забрал её вместе с гиенами , шакалами , затишками , тропой к звёздам , выветренным гребнем… Но у меня всего-навсего слово , и его нужно на п олнить . И если я сказал : «Крепостная стена» , то нужно наполнить и это слово . Каждый по-своему , наполняют его строители , поэты , завоеватели , бледный малыш и его мама , которая благодаря этой стене спокойно раздувает огонь в очаге и ставит греть к ужину моло к о , не опасаясь , что её потревожит кровавая резня . Можно рассуждать о постройке моих стен , но как рассуждать о самих стенах , если наш язык не в силах вместить их целиком ? Если знак верен для чего-то одного и неверен для чего-то другого ? Желая показать мне г ород , меня пригласили подняться на гору . «Посмотри , вот наш город», — сказали мне . И я залюбовался чётким порядком улиц и рисунком крепостных стен . «Вот улей, — подумал я, — в котором уснули пчёлы . Ранним утром они разлетятся по полям за мёдом . Люди трудя т ся и пожинают плоды . Вереница осликов повезёт в житницы , амбары и на рынки плоды их дневных трудов… Город отпускает своих жителей на заре , чтобы вечером собрать их с грузом припасов на зиму . Человек — это тот , кто производит и потребляет . Я помогу ему , ес л и упорядочу производство и распределение , отладив их , как в муравейнике». Другие , показывая мне город , перевезли меня через реку , чтобы я полюбовался им с противоположного берега . На закатном небе нарисовались тёмные силуэты : дома повыше , пониже , побольше, поменьше и минареты , как мачты , дотянулись до пурпуровых дымных облаков . Мне показалось , я вижу флот , готовый к отплытию . Незыблемый порядок , установленный зодчими , перестал быть сутью города , ею стало обживание новых земель при попутном ветре для каждог о корабля . «Вот, — сказал я, — горделивая поступь завоевания . Пусть главными в моих городах станут капитаны , только вкус незнаемого , творчество и победа делают человека счастливым» . И слова мои не были ложью , но не были и истиной , они просто говорили о дру г ом. Третьи , желая , чтобы я полюбовался их городом , увлекли меня в глубь крепости и привели в храм . Я вошёл , и меня обняла тишина , полумрак и прохлада . Я задумался . И размышление показалось мне драгоценней и побед , и пищи . Я ем , чтобы жить , живу , чтобы побе ждать , и побеждаю , чтобы вернуться к себе и предаться размышлениям , чувствуя , как ширится душа в тиши моего отдохновения . «Вот, — сказал я, — истинная сущность человека , душа живит его . Главными в моих городах будут пастыри и поэты . Благодаря им расцветут души» . И эти слова не были ложью , но не были и истиной , они опять были о другом. Теперь , став мудрее , я не пользуюсь словом «город» для логических рассуждений , словом «город» я обозначаю всё , что легло мне на сердце , всё , что я узнал и пережил : моё одиноче ство на его улицах , распределение пищи под кровом , горделивый силуэт на равнине , прекрасный чёткий рисунок с высоты горы . И многое другое , чего мне не дано выразить в слове или что я позабыл в эту минуту . Так как же рассуждать при помощи слов , если знак в е рен для чего-то одного и неверен для чего-то другого ?.. XXII Мне показалось , что нет ничего драгоценней наследства , какое передают друг другу люди из поколения в поколение… Не спеша я иду по моему городу , смотрю на него с молчаливой любовью и вижу : вот н евеста говорит с наречённым и улыбается ему с робкой нежностью , вот жена , она ждёт с войны мужа , вот хозяйка , она выговаривает за нерадивость служанке , вот оратор , он проповедует смирение , а может быть , необходимость справедливости , вот прохожий , он возму т ился , раздвинул толпу зевак и встал на защиту слабого , вот резчик , он режет слоновую кость и в сотый раз начинает работу сызнова , приближаясь шаг за шагом к таящемуся в нём совершенству. Я смотрю , как засыпает мой город , слушаю молкнущий шум , похожий на за мирающее гуденье потревоженных цимбал , и мне кажется , что звенеть его заставило солнце , как заставляет оно звенеть летящих пчёл , а вечер отяжеляет их , он закрывает цветы , запирает аромат , чтобы не вился больше тропкой в русле ветра . Я вижу , меркнут мои уг о льки , подёргиваются пеплом , укрыв своё достояние — кто зерно в амбар , кто детей , игравших на пороге , кто собаку , осла , кто стариковский табурет… Город мой затихает , словно огонь , дремлющий под пеплом , и все размышления , молитвы , намеренья , рвение , страхи , сердечные желания , да и нет , нерешённые вопросы , ждущие разрешения , ненависть , ожидающая зари , чтобы начать убивать , самолюбивые притязания , ослепшие в темноте , мольбы , обращённые к Господу , оставлены и не нужны , словно лестницы в закрытом магазине , всё о т ложено , всё кажется мёртвым , но родовое наследство , никому не нужное сейчас , не уничтожено , оно сохраняется , и солнце , разбудив улей , оделит им каждого , и разберут : кто — свои поиски , кто — счастье , кто — горе , ненависть или гордыню , и когда мои пчёлы вно в ь устремятся к своему чертополоху и своим лилиям , я задумаюсь : «Что же они такое , эти люди — хранилища множества картин ?» Я знаю : если бы мне повелели воспитать , научить и наполнить тысячью разноречивых биений ещё неодушевлённого человека , то язык как сред ство сообщения был бы для меня мостком слишком узким. Да , мы способны что-то сообщить , но наши книги хранят лишь ничтожную часть общеродового наследия . Если я соберу детей , устрою кучу малу и буду каждого учить чему попало , я пущу на ветер немалую часть на шего наследства . Дурная участь ждёт и моё войско , если я не буду поддерживать в нём преемственность поколений и не сделаю его династией без смутных времён . Конечно , капралы всегда будут обучать новобранцев . Конечно , новобранцы всегда будут подчиняться ген е ралам . Но слова капралов и генералов слишком малы , чтобы передать весь необъятный накопленный жизнью опыт , не сводимый ни к одной из формул . Невозможно передать полноту понятия словом или книгой . Ведь каждая жизнь определена внутренними пристрастиями , осо б енностями восприятия , нежеланиями , образом мыслей , способом действий… Но если бы я попробовал всё это растолковать , то не осталось бы вообще ничего. Моя любовь создала царство , но если я расскажу о козах , овцах , домах , горах , что от него останется ? Сокрове нное и сущностное передаётся не словом , а приобщением к любви . Любовью , пробуждающей любовь , передают люди накопленное наследство . Но отторгните один-единственный раз одно поколение от другого , и любовь умрёт . Если старшие в моём войске перестанут заботит ь ся о младших , войско станет вывеской на нежилом доме , он рассыплется при первом же толчке . Если отнять у мельника сына , улетит душа мельницы , исчезнет уклад , усердие , тысяча неприметных умений и навыков , объяснить которые невозможно , но они существуют . В т ом , что существует , запрятано больше премудрости , чем может вместить слово . А вы требуете , чтобы люди перестроили мир только потому , что прочитали какую-то книжонку . В этой книжонке нет ничего , кроме умозрительных схем , пустых и неплодотворных по сравнени ю с живым опытом жизни . Человек показался вам нехитро устроенной беспамятной скотинкой , но вы позабыли , что человечество живёт подобно дереву , живёт потому , что один человек важен для другого , узловатый ствол , ветки , листья — всё это одно и то же дерево . В о т оно , моё огромное дерево , и откуда мне знать , что такое смерть ? Я смотрю с холма на мой город : там и здесь слетает листок , там и здесь набухает почка , и густота кроны неизменна . Частные неблагополучия не вредят живоносной сердцевине : смотри — храм продо л жает строиться , житница одарять и полниться , песня украшаться , а родник сверкать всё ярче . Но вот ты порвал связь времён , отторг одно поколение от другого , ты захотел , чтобы зрелый человек стал бессмысленным младенцем , забыл всё , что узнал , постиг , перечу в ствовал , чего хотел и чего опасался ; ты предложил вместо нажитой плоти опыта скудную книжную схему и уничтожил живые соки , бежавшие по стволу, — в людях осталось только то , что годится для схемы . Слова искажают , чтобы вместить , упрощают , чтобы передать , и убивают , чтобы понять, — твоих людей перестала питать жизнь. И я напоминаю : чтобы город жил , нужно заботиться о династиях . Если мои целители будут всегда из одних и тех же семей и в их распоряжении будет наследственный опыт всех поколений , а не горстка сло в , то врачевать мои врачи будут лучше , чем те , каких с великим тщанием я отберу среди сыновей мельников и солдат . Но я не отрицаю призвания , плодоносному дереву можно привить и чужеродную ветку . Династии примут и преобразуют то новое , что будет поставлять им призвание. Ещё и ещё раз мне показали : логика убивает жизнь . И сама по себе она пуста… Любители формул и схем не знают человеческой сущности . Они спутали плоскую тень и объёмное золотисто-коричневое дерево с раскидистой смолистой кроной , полной птиц, — ветер слов слаб , ему не выдюжить тяжести кедра . Они спутали обозначение явления с самим явлением. И я понял , не нужно и вредно избегать противоречий . И сообщил об этом генералам , которые пришли поговорить со мной о порядке , но спутали силу , которая всё рас ставляет по местам , с упорядоченностью музея. Дерево для меня и есть порядок . Порядок дерева — это целостность и единство , торжествующие над дробностью и разнородностью . На одной его ветке — гнездо , на другой — нет . Одна ветка тянется к небу , другая клонит ся к земле . Но мои генералы в рабстве у картинок из военных журналов , и порядок для них — единообразие . Если я дам им волю и позволю упорядочить святые книги , где явлен порядок Господней мудрости , они начнут с букв , ведь и ребёнку ясно , что они перемешали с ь… В одно место они соберут все «А» , потом все «Б» , потом все «В» , и книга наконец будет упорядочена . Специальная книга для генералов. Генералам невмоготу терпеть то , что никак не укладывается в формулу , что ещё в пути , что вступило в противоречие с какой- нибудь из общеизвестных истин . Откуда им знать , что слова только обозначают , но не передают суть , поэтому словесные истины могут противоречить друг другу ? Какое противоречие , если я скажу «лес» и скажу «царство» ? Хотя леса могут быть разбросаны по многим ц арствам и нет царства , целиком покрытого лесом , хотя у меня в царстве может быть множество лесов и ни одного , который целиком помещался бы в моём . Но мои генералы , если уж они взялись славить царство , то будут рубить головы поэтам , которые славят лес. Одно дело — противостоять и другое — противоречить . Жизнь — единственная истина для меня , и я не признаю иного порядка , кроме целостности , которая объединила в одно дробность мира . Дробность сама по себе не занимает меня . Мой порядок — это общее дело , где каж д ый в помощь благодаря другому . Я должен стать творцом , чтобы поддерживать такой порядок . Я должен творить язык , который будет истощать противоречия . Потому что язык — это тоже жизнь . Нельзя отказываться от чего бы то ни было ради порядка . Можно отказаться от жизни и выстроить мой народ , как горшки вдоль дороги, — порядок будет безупречным . Можно заставить мой народ жить по законам муравейника , и опять будет безупречным порядок . Но по нраву ли мне муравьи ? Я люблю человека , одухотворённого животворящими бож е ствами , которые я вырастил в нём , чтобы он тратил себя и свою жизнь на большее , чем он сам : на дом , родину , Господнее царство . Так зачем мне мешать людям спорить , раз я знаю : успех рождается множеством безуспешных усилий . Раз я знаю : человека растит творч е ство , а не воспроизведение готового . Воспроизведение по образцам губительно для живого . Даже корабль нужно изменить и расширить , если плыть ему по жизни дальше . Уцепившись за неизменность формы , создаёшь экспонаты для музея , цепляешься за смерть , за рутин у . Я различаю : вот преемственность , а вот повторение . Вот устойчивость , а вот косность . Косность не служит крепости кедра , крепости царства . «Ну наконец-то ! — обрадовались генералы. — Мы обрели истину , и она останется незыблемой» . А я ? Я ненавижу оседлых и обывателей . Завершённый город — некрополь. XXIII Плохо , если сердце возобладало над душой . Плохо , если чувство возобладало над духом . Вглядываясь в моё царство , я понял : легко объединяет людей не дух , а чувство , но дух выше чувства . Значит , дух должен сделаться чувством , но совсем не потому , что чувство важнее . Поэтому-то и нельзя , чтобы художник был в подчинении у народа . Творчество должно открыть народу , чего ему желать . Он должен вкусить от духа и полученное сделать чувством . Народ — желудок, полученную пищу он должен переработать в свет и благодать. Соседний государь создал царство , выносив его в своём сердце . Народ его стал величальной песней созданному царству . Но этот народ не доверял одиноким , боялся горных троп , вьющихся , словно плащ про рока , бесед со звёздами и их ледяных вопросов , тишины и голоса , звучащего и молчащего в тишине . Тот , кто в одиночестве поднялся на горную вершину , вернулся , причастившись Божественной пищи . Он спустился спокойный и величавый , пряча неведомый мёд под своим плащом . Мёд приносит лишь тот , кто уединился . И мёд его всегда горек . Новое плодоносное слово всегда горько , ибо , повторяю , нет радостных перерождений . Я ращу вас и , значит , словно нож из ножен , извлекаю из собственной кожи , чтобы нарастить , как на змее , н овую . Только так из припевки родится псалом , от искры займётся лес. Но человек , отвернувшийся от псалма , но народ , запретивший одному из себе подобных быть свободным и подниматься в горы , убивает дух . Тишина — единственный простор , где дух расправляет крыл ья. XXIV Я размышлял о тех , кто использует , ничего не давая взамен . Вот государственный муж , он лжёт , хотя власть его держится на доверии к сказанному . Благодаря доверию его слово действенно . Благодаря доверию действенна его ложь . Но , воспользовавшись мо им оружием так , я притупил его . Сегодня я победил противника ложью , но завтра у меня не найдётся против него оружия. Вот стихотворец , он прославился , сломав общепринятые правила синтаксиса . Шоковый эффект часто ведёт к успеху . Но он — браконьер , из личной выгоды он разбил сосуд с общим достоянием . Ради самовыражения не пощадил возможности выражать себя каждому . Желая посветить себе , поджёг лес и всем остальным оставил пепел . Нарушения войдут в привычку , я никого больше не изумлю неожиданностью . Но мне уже н е воспользоваться благородной красотой утраченного стиля . Я сам обессмыслил его фигуры , прищур , умолчания , намёки — всю гамму условных знаков , которую так долго и так тщательно отрабатывали , научившись говорить с их помощью о самом тайном , самом сокровенн о м. Я выразил себя тем , что сломал инструмент для самовыражения . Инструмент , который принадлежал всем. Не люблю издёвок , насмехаются всегда циники . Нами правит правитель , мы относимся к нему почтительно , но , издеваясь , я сравнил его с ослом и поразил всех с воей дерзостью . Со временем осёл сольётся с правителем , такая очевидность совсем не смешна . Я разрушил иерархию , возможность подняться вверх , полезное честолюбие , представление о величии . Я растратил капитал , которым пользовался . Ограбил житницу и зёрна п у стил на ветер . Я использовал величие правителя в своих целях и разрушил то , что создавали другие . Вот в чём моё предательство , моё преступление . Мне предоставили возможность выразить себя . Я выразил себя тем , что уничтожил все возможности . И предал всех. П оэт , который жестоко работает над собой , желая воспользоваться накопленным наследством , совершенствует инструмент , пользуясь им . Правитель , говорящий правду своему народу , несмотря на тягость её и горечь , не растеряет союзников , ведя войну . Тот , кто забот и тся о возможностях роста для человека , готовит себе помощь , которая завтра сослужит ему службу. XXV Вот почему я созвал воспитателей и сказал им : — Ваш долг не убить человека в маленьких людях , не превратить их в муравьёв , обрекая на жизнь муравейника . М еня не заботит , насколько будет доволен человек . Меня заботит , сколько будет в нём человеческого . Не моя забота — счастье людей . Кто из людей будет счастлив — вот что меня заботит . А довольство сытых возле кормушки — скотское довольство — мне не интересно. Не снабжайте детей готовыми формулами , формулы — пустота , обогатите их образами и картинками , на которых видны связующие нити. Не отягощайте детей мёртвым грузом фактов , обучите их приёмам и способам , которые помогут им постигать. Не судите о способностях по лёгкости усвоения . Успешнее и дальше идёт тот , кто мучительно преодолевает себя и препятствия . Любовь к познанию — вот главное мерило. Не учите их , что польза — главное . Главное — возрастание в человеке человеческого . Честный и верный человек гладко вы стругает и доску. Научите их почтению , потому что насмехаться любят циники , для них не существует целостной картины. Боритесь против жадности к вещам . Они станут людьми , если вы научите их тратить себя , не жалея ; если человек не тратит себя , он закостенева ет. Научите их размышлению и молитве , благодаря им расширяется душа . Научите не скудеть в любви . Чем заменишь любовь ? Ничем . А любовь к самому себе — противоположность любви. Карайте ложь и доносительство . Бывает , что и они помогают человеку и на первый вз гляд в помощь царству . Но силу рождает только верность . Нельзя быть верным одним и неверным другим . Верный всегда верен . Нет верности в том , кто способен предать того , с кем вместе трудится . Мне нужно сильное царство , и я не собираюсь основывать его мощь н а человеческом отребье. Привейте им вкус к совершенству , ибо любое дело — это путь к Господу и завершает его только смерть. Не учите их , что главное — прощение и милосердие . Плохо понятые , обе эти добродетели обернутся потаканием нечести и гниению . Научите их благому сотрудничеству — общему делу , где каждый в помощь благодаря другому . И тогда хирург поспешит через пустыню к каменотёсу с разбитой коленкой . Потому что речь идёт об исправности повозки . Вожатый у них один. XXVI Я задумался о великом таинстве перерождения и изменения самого себя . Жил когда-то в нашем городе прокажённый. — Я хочу показать тебе бездну, — сказал отец. И он повёл меня на окраину , где за домами виднелся голый замусоренный пустырь . Маленький домишко сто ял посреди пустыря за забором , отгородившим прокажённого от остального мира. — Ты , верно , думаешь , что он в отчаянии ? Присмотрись , он сидит на пороге и зевает . В нём умерла любовь , только и всего . Его сгноило изгойство , всего-навсего . Запомни , изгойство не терзает болью , оно изнашивает тебя день за днём . В изгнании питаются снами и в кости играют понарошку . Да , он сыт , но что толку в сытости ? Он — король царства теней. Наше спасение в необходимости, — продолжал отец. — Что за игра в кости без денег ? Что за жизнь в мечтах ? Мечты не приносят счастья , они слишком податливы . Как безнадёжен рой мечтаний , заполняющий пустоты юности . На пользу каждому всё , что сопротивляется и противится . Не болезнь беда прокажённого — податливость жизни . У него нет необходимости и дти , он осел у своей кормушки. Горожане приходили поглядеть на него . Окружив забор , они затаивали дыхание , словно заглядывали после тяжёлого подъёма в кратер вулкана . Они бледнели , словно уже услышали грозный гул в глубине земли . Жизнь за забором казалась им исполненной тайны . Но тайны в ней не было. — Не тешь себя иллюзиями, — сказал отец, — не выдумывай прокажённому бессонных ночей , отчаяния и рук , заломленных в бессильной ярости против самого себя , Господа и всех людей на свете . Он — неучастие , и с кажд ым днём он от нас всё дальше и дальше . Что связывает его с людьми ? Глаза ему затянула пелена гноя , бессильные руки повисли плетьми . Городской шум для него — шум проезжающей неведомо где телеги . Жизнь — не слишком понятное зрелище . А что такое зрелище , спе к такль ? Пустяк , он ничего не стоит . Живит только то , что переделывает тебя . Нельзя жить , превратившись в склад с мёртвым грузом . Мог бы жить и прокажённый , подвози он на лошади камни для постройки храма . Но нет , этого снабдили всем. Со временем вошло в обыч ай навещать прокажённого каждый день , сострадать ему и через забор , отгородивший его от мира , перекидывать ему приношения . Он стал божком , ему служили , его украшали и одевали , кормили лучшими яствами . В праздник чествовали музыкой . И всё же он оставался н и щим . Он нуждался во всех и не был нужен никому . Ему давали всё , но ему отдать было нечего. — Ты видел деревянных идолов, — сказал отец, — они тоже обвешаны дарами . Перед ними возжигают свечи , им кадят дымом жертвоприношений , украшают драгоценностями . Но по верь , преображаются и растут люди , жертвуя своему божеству золотые браслеты , драгоценные каменья, — деревянный идол пребывает деревом . Он не может переродиться . Дерево живёт , преображая землю в цветы. Я смотрел на прокажённого , он вышел из лачуги и обвёл толпу незрячим , тусклым взглядом . Говор собравшейся толпы мог бы польстить ему , но для него он значил не больше дальнего шума волн . Он был для нас недосягаем . Нас ничего не связывало друг с другом . И если кто-то в толпе громко жалел его , взгляд прокажённо г о туманился презрением… Изгой . Его воротило от игры , где всё понарошку . Что за жалость , если не берут на руки и не баюкают ? Ведь для нас как живой , настоящий он не существовал . И когда вдруг в нём просыпалось что-то древнее , инстинктивное , когда он вдруг з агорался яростью , не желая больше служить ярмарочной забавой, — яростью , по существу поверхностной , ибо мы не были частью его жизни , а чем-то вроде детей у пруда , где едва шевелится одинокий карп, — ярость его не задевала нас . Ярость , неспособная нанести у дар , швыряющая на ветер пустоту слов . Мне показалось : взяв на себя его пропитание , мы ограбили его. Я вспомнил прокажённых Юга , они взирали на оазисы с высоты своего коня , с которого , по закону о проказе , не имели права спешиться . Они опускали вниз палку с плошкой и смотрели вокруг тяжёлым равнодушным взглядом : счастливое лицо для них — лишняя возможность удачной охоты . Да и чем могло досадить им чужое счастье ? Чуждое и далёкое , вроде незаметной возни полёвок на лугу . Вот они и смотрели вокруг тяжёлым равн о душным взглядом . Тихим шагом подъезжали к лавчонке , опускали на верёвке корзину и терпеливо ждали , пока лавочник наполнит её . Не по себе становилось от их тяжёлого равнодушного терпенья . Неподвижно стояли они вдоль нашей улицы и были для нас лишь пристани щ ем страшной болезни , жадной , прожорливой печью , сжигающей человеческую плоть . Они были для нас тем , что стараешься миновать, — заброшенным пустырём , обителью зла . Но чего ждали они сами ? Ничего . Ждут ведь не от себя , ждут от иного , чем ты . И чем скуднее т в ой язык , тем грубее и проще твоя связь с людьми , тем меньше знакомы тебе скука и томление ожидания. Так чего они могли ждать от нас , эти люди , ничем не связанные с нами ? Они ничего от нас и не ждали. — Смотри, — сказал мне отец, — он больше не зевает . Он разучился скучать , скука — тоже тоска по людям. XXVII Я понял , что все несчастны . Ночь — вот корабль , на который Господь посадил всех странников , не дав им кормчего . И я решил объединить людей . Но сперва решил понять , что же такое счастье. Я ударил в ко локол . «Придите ко мне , счастливые», — позвал я . Счастливый подобен зрелому плоду , источающему сок и сладость . Я видел — женщины , наклонившись вперёд , прижимают руки к груди , боясь расплескать полноту счастья . И пришли счастливые и встали по правую мою ру к у. «Придите , несчастные !» — позвал я и ударил в колокол для несчастных . «Встаньте от меня по левую руку», — сказал я им. И , разделив всех , я задумался : «Что же такое несчастье ?» Я не верю в арифметику Не перемножишь горе на радость . Если среди моего народа страдает один-единственный человек , мука его так велика , как если бы мучился весь народ . Плохо и то , что , мучаясь , человек забывает о царстве. А радость ? Когда замуж выходит при нцесса , танцует и пляшет весь народ . Дерево потратило себя , и распустился бутон . Дерево — это каждая из его веточек , по ним я и сужу о дереве. XXVIII Слишком просторным показалось мне одиночество . Тишины и неспешности искал я для моего народа . И вот напи лся простором души и горней тоской до горечи . А внизу я видел огни вечернего города . Город звал сбиться всех потеснее , запереть двери , прижаться друг к другу . Так все и поступали , а я — я смотрел , как одно за другим гаснут окна , и за каждым из них угадыва л любовь . А потом тоску и разочарованье , если любовь не становилась большим , чем просто любовь… Свет в окне говорил о болезни . Два-три неизлечимо больных — негасимые свечи в ночи . А вот и ещё одна мерцающая внизу звёздочка — кто-то творит , единоборствуя с н еподатливой глиной , он не уснёт , пока не вплетёт в венок ещё одного бессмертника . Несколько окон зажжены безнадёжной мукой ожидания . Господь и сегодня собрал свою жатву , кому-то никогда уже не возвратиться домой. Но были в моём городе и те , кто не спал и б дением своим противостоял опасностям ночи — так бдит дозорный в открытом море . «Это блюстители, — сказал я, — они блюдут жизнь перед лицом непроницаемой стихии . Они на переднем крае , на пограничье . Нас мало , бдящих в ночи над спящими , с нами беседуют звёз д ы . Нас мало стойких , мы положились на произвол Господень . Нас мало среди мирных городских жителей , на наших плечах тяжесть города , нас обжигает ветер , упавший со звёзд , словно ледяной плащ». Капитаны , друзья мои , тяжка необъятная ночь . Спящим неведомо , что жизнь — это нескончаемые перемены , напряжение до стона древесины и мука перерождения . Нас мало , мы за всех несём общий груз , мы на пограничье , нас обожгла боль , и мы выгребаем к восходу , мы дозорные на вахте , застывшие в ожидании ответа на немой вопрос , м ы из тех , кто не устаёт верить , что любимая возвратится… И я понял , что усердие и тоска сродни друг другу . Их питает одно и то же . Бескрайность — их пространство , бесконечность времени — их пища. — Пусть бдят со мной лишь тоскующие и усердные, — сказал я. — Остальные пусть спят . Они трудятся днём , и не их призвание — пограничье… Но этой ночью город не спал , он лишился сна из-за человека , который на заре искупит смертью своё преступление . Город верил , что он невиновен . Улицы обходила стража , следя , чтобы лю ди не собирались вместе , но людей будто что-то выталкивало из дома и притягивало друг к другу как магнит. А я ? Я думал : «Один мученик разжёг пожар . Тюремный узник реет над целым городом , словно знамя». И мне захотелось посмотреть на него . Я направился к тю рьме — глухим квадратом чернела она на звёздном небе . Стражники отомкнули мне ворота , и , заскрипев , они медленно повернулись на петлях . Толстые стены , зарешечённые окна — тяжело от них . Чёрные стражники сторожили дворы и коридоры , возникая на моём пути , с л овно ночные хищные птицы… Всюду спёртый воздух , всюду глухое эхо подземелья , вторящее шагам по плитам , звону обронённого ключа . Я подумал : «Для чего воздвигать эту громадину , стремясь придавить человека , он так слаб , так уязвим — гвоздя довольно , чтобы ли ш ить его жизни . Неужели же преступник так опасен ?» Все ноги , чьи шаги я слышал , топтали узника . Все стены , все двери , все столбы давили на него . «Он — душа тюрьмы, — сказал я себе , размышляя об узнике. — Он её смысл , суть и оправдание . И он же — кучка тряпь я , сваленная за решёткой , возможно , он спит и похрапывает во сне . Но каким бы он ни был , он взбудоражил весь город . Вот он отвернулся от одной стены , повернулся к другой , и произошло землетрясение». Мне приоткрыли глазок , я стал смотреть на узника . Я знал, что мне есть над чем поразмыслить . Я долго смотрел на него , пока наконец его не увидел . А увидев , подумал : «Наверное , ему не в чем себя упрекнуть , кроме как в своей любви к людям . Но каждый зодчий строит свою крепость по-своему . Все способы хороши . Но не все вместе . Потому что тогда не построить крепости». Лицо , изваянное в мраморе , отвергло множество других возможностей . Каждая была прекрасна . Но не все вместе . Я не сомневаюсь , мечта узника была не хуже моей. Он и я — на вершине горы . Я один , и он тоже . Э той ночью мы поднялись с ним на вершину мира . Встретились , сошлись . Что делить нам на такой высоте ? Как и мне , ему нужна только справедливость . Но умрёт всё-таки он. Мне стало больно. Прежде чем желание станет деянием , дерево — веткой , женщина — матерью , б удет сделан выбор . Жизнь укрепляется несправедливостью выбора . В красавицу влюблены многие . Послушная жизни , она выберет одного и многих обречёт на отчаяние . Сущему не до справедливости . И я понял — творчество прежде всего жестоко. * * * Я затворил дверь и долго шёл коридорами . Меня переполняли восхищение и любовь . На что ему жизнь раба , когда он велик гордыней ? Я проходил мимо стражников , подметальщиков , все они верно служили своему узнику . Толстые стены берегли его и были похожи на руины замка , они что- то значили лишь благодаря спрятанному в них сокровищу . Я ещё раз обернулся и посмотрел на тюрьму. Башня в зубчатой короне тянулась к звёздам — сторожевой корабль шёл с важным грузом… «Куда он его везёт ?» — спросил я у самого себя . А потом , когда я уже был далеко , ружейный залп в ночи… Я подумал о своих горожанах : «Они будут плакать о нём». «Хорошо , что они будут плакать», — подумал я. Я вспомнил , о чём поёт мой народ , на что ропщет , о чём думает . Они похоронят его . И не похоронят . Опущенное в землю даёт всходы . Не мне противостоять жизни , и однажды он окажется правее меня . Я обрёк его на позорную казнь . Придёт день , я услышу , как воспе в ают его смерть . Песню полюбит ищущий путь к тому , что мной отвергнуто . А я ? Куда иду я ? Я иду к иерархии , но не такой , какая сложилась, — к иной . Благо покоя я хочу отличать от омертвения . Стремясь к покою , не хочу расправляться с противоречиями . Я должен вобрать их . Зная при этом , что одна сторона хороша , другая — нет . Не терплю , когда плохое и хорошее смешивают в одну кучу , сладкой кашкой питаются слабаки , поддерживая своё бессилие . Я принял моего врага , чтобы стать больше и сильнее его. XXIX Я задумалс я , разглядывая маску плясуньи, — её лицо своенравной балованной упрямицы . «Во времена величия царства, — подумал я, — она выбрала себе такую маску . Теперь эта маска — крышка пустой коробки . В человеке исчезла страсть . Исчезли и пристрастия . Никто не хочет выстрадать своего . А если своего не выстрадать , то откуда ему взяться ?» Человек желал добиться . Добился . Но стал ли он счастливее ? Счастье в служении желанному . Смотри , стебель трудится над цветком . Счастлив ли он , когда цветок распустился ? Нет , наступил к онец работы , растение приготовилось умереть. Я знаю , что такое хотеть . Жаждать дела . Желать достигнуть , преуспеть . И отдохнуть . Но кто жив отдыхом ? Отдых не питает нас . Не перепутайте : питающая среда и достигнутая цель — разное . Бегун бежал быстрее всех . О н победил . Но не получится жить победой . Не может моряк жить побеждённой бурей . Побеждённая буря — взмах руки в долгом-предолгом плавании . Следующий взмах неминуем . Радость трудиться над цветком , бороться с бурей , строить храм не похожа на радость сорвать цветок , вспоминать о буре , любоваться храмом . Надежда , что в старости насладишься тем , в чём отказывал себе всю жизнь, — иллюзия . Напрасно надеется воин , что в радость ему будет жизнь обывателя . Хотя на первый взгляд кажется , что воюет он за возможность и м стать . Но вот он стал обывателем , и тоскует , и снова не прав. Не прав тот , кто , тоскуя , твердит : «Человеческие желания неутолимы»… Он просто не знает , чего хочет . «Я иду по следам своего счастья , а оно никак не даётся в руки», — жалуется он . Могло бы пожа ловаться и дерево : как я трудилось над цветком , зачем он засох и стал семечком , которое зачем-то станет деревом , а на нём будут ещё какие-то цветы ?! Одолев бурю , ты отдыхаешь , но , пока ты отдыхаешь , собирается новая буря. Я повторяю : у Бога нет отпусков , О н не помилует тебя от становления . Ты захотел быть ? Бытие — это Бог . Он вернёт тебя в Свою житницу только после того , как ты мало-помалу сбудешься , после того , как твои труды обозначат тебя , ибо человек , как ты мог заметить , рождается очень медленно. Скуде ют те , кто поверил , будто чего-то добился , будто чем-то владеет , кто встал посреди дороги , желая наслаждаться полученным — или достигнутым , как принято говорить . Нет достигнутого , нет полученного , нет запаса , который можно тратить . Об этом знаю я, — я , ко т орый не раз позволял завлечь себя в женские сети и вдруг узнал , что в чужедальних краях живёт красавица , источающая аромат совершенства , и она может стать моей . Опьянение восторга я счёл любовью . Мне показалось , что я умру , если она не станет моей. Пышно и радостно праздновалась свадьба , всех в моём царстве словно бы закружил хмель любви . Цветы рассыпали корзинами , курили драгоценные благовония , не жалели сверкающих бриллиантов ; цена им — людские пот , страдание и кровь ; множество роз губится ради капли мас л а , множество людей губится ради капли света, — но кто сейчас вспоминал об этом : каждый расточал себя в любви . И вот моя нежная пленница , принесённая ветром любви на парусах своих покрывал , рядом со мной на террасе . Я вЂ” мужчина , я — воин , я — победитель де р жу наконец долгожданную награду в этой войне . Но , оказавшись с ней рядом , не знаю , что делать… — Голубка моя , горлица, — шепчу я, — длинноногая газель… — Я придумываю слова , чтобы дотянуться до неё , и не нахожу слов . Её всё меньше , она тает , будто утренний снег . Я ждал себе другого подарка . Я кричу : «Где вы ?» Потому что никак не могу её найти . «Как мне выйти хотя бы на пограничье ?» Я превратился в дозорную башню , в крепостной вал . Мой город славил любовь фейерверками . А я , одинокий в своей иссушающей пусты н е , смотрел на неё вЂ” обнажённую , спящую . «Я охотился не на ту дичь , шёл не в ту сторону . Она бежала так быстро , я схватил её , желая сделать своей… Держу , но со мной её нет…» И я понял , что я ошибся . Думал жить , одержав победу в беге . Стал похож на безумца, который запирает кувшин с водой в шкаф , потому что любит журчанье родника… Я не прикасаюсь к тебе , я творю тебя , словно храм . Творю в сиянии света . Твоя тишина одевает поля , леса . Я учусь любить тебя больше , чем люблю тебя , себя . Я пою хвалебный гимн твоем у царству . Ты закрыла глаза — глаза мира . Ты устала , я держу тебя в кольце своих рук , словно город . Ты — ступень на пути моём к Господу . Тебя создали , чтобы воспламенять , испепелять, — не для того , чтобы сберегать впрок… Прошло несколько дней , город облач и лся в траур , в моём дворце все рыдали , потому что я с тысячью воинов вышел из городских ворот ; я шёл в пустыню , я томился , и жажда гнала меня туда. Я уже говорил тебе об этом , боль одного — не меньше боли целого мира . И любовь одного — какой бы несуразной она ни была — раскачивает звёзды Млечного Пути . Округлый корпус корабля обхватили мои руки , обнимая тебя . Мы выходим сегодня в открытое море , в грозную стихию любви… Вот так , мало-помалу , я нащупываю границы моего царства . Ограничения всегда говорят о сути , и я люблю то , что умеет противостоять . Противостоят и человек , и дерево . Барельефы , изображающие своенравных плясуний , я сравнил с крышками пустых коробок , но когда-то они были масками , а под маской и впрямь таились упрямство , коварство и поэзия стропти в ых капризниц . Я люблю выявляющих себя в противостоянии , люблю замкнутых и молчаливых , укрепляющих свою твёрдость , тех , кто сжимает зубы под пыткой , кто выдерживает пытку любви . Тех , кто несправедливо предпочитает вообще не любить . Вас , уподобляющих себя г р озным башням , которые невозможно взять приступом… Ненавижу податливость . Нет человека , если он не противостоит . Нет противостояния в муравейнике , нет в нём и Бога , нет образа и подобия Божия . Податливый человек — человек , в котором нет всхожести . И я вспом нил чудо , увиденное мной в тюрьме . Слабый узник был сильнее тебя , меня , нас всех , вместе взятых , сильнее моих тюремщиков , подъёмных мостов , стен . Та же загадка мучила меня и тогда , когда я размышлял о любви , держа её в своих объятиях , обнажённую и покорну ю . Мне трудно сладить с тем , что человек одновременно велик и ничтожен , велик своей верой , ничтожен гордыней бунта. XXX И ещё я понял : человек без стержня , без внутренней формы — ничто . Если он слился с толпой , послушен ей , живёт по её законам , он никогда не пожертвует собой , не воспротивится соблазну , не смирится со смертью . Вепрь , слон и человек на вершине горы сродни друг другу . Люди не вправе посягать на тишину в человеке , не вправе из ненависти к одиноким лишать его вершины горы , где он вырастет , под о бно кедру. Он пришёл ко мне , он уверен , что логикой можно исчерпать человека . Он показался мне ребёнком . С совком и ведёрком подошёл малыш к Атласским горам в безмятежной уверенности , что возьмёт их и передвинет . Человек — прежде всего то , что есть , а не т о , что он о себе знает . Да , сознание стремится узнать и выразить то , что существует , но путь его труден , медленен , извилист . Не стоит забывать : существует и то , чего мы не можем выразить , оно тоже есть . А выражаем мы только то , что сумели постигнуть . Как м ало умею я выразить о человеке . Открывшееся мне сегодня существовало и вчера , я солгал бы себе , сказав : «То , чего я передать не в силах , не стоит и внимания» . Гору я тоже только назвал . Я путаю понятия «назвать» и «выразить» . Называют для знающего . Но есл и человек не видел гор , как передать ему ущелья , камнепады , лавандовые склоны , уступчатый силуэт на звёздном небе ? Знать не означает получить во владение обломки славной крепости или лёгкий челнок , который можно отвязать от причала и повести куда угодно ; зн ание — та же жизнь , в нём есть нежданные откровения , есть свои законы внутреннего тяготения , есть своё безмолвие , столь же многозначительное , как безмолвие небесных сфер. И вот я в разладе с самим собой : меня радует послушливость человека и его непокорство , свидетельствующее о крепости нутра . Вечно противоречащая самой себе суть мне понятна , но её не уложить в формулу . Взять , к примеру , моих воинов , они послушны , их вымуштровала суровая дисциплина , по взмаху моей руки они пойдут на смерть , повиновение вошл о у них в плоть и кровь , я могу отругать их и ими распорядиться , словно малыми детьми… но в нежданной схватке с врагом они будут твёрже стали , благородны в ярости и мужественны в смерти. Я понял : твёрдость и послушание — две стороны одной медали . «Твёрдый о решек» вЂ” говорим мы с одобрением об одном , «сама себе хозяйк໠— о другой, — я обнял её , но она была далека от меня , словно яхта на морском горизонте, — их я и называю людьми : они не торгуются , не вступают в сделки , не подлаживаются , не идут на компромисс ы , не предают себя из корысти , сладострастия , усталости , сердце их твёрже оливковой косточки . Я могу стереть их в порошок , но не выдавлю масла тайны , и я не позволю тирану или толпе властвовать над их алмазными сердцами , потому что именно такие люди и быва ю т по-настоящему послушны . Именно они бывают кроткими , дисциплинированными , почтительными , они способны на веру и на жертву , став покорными сыновьями глубинной мудрости , став хранителями добродетели… А те , кого принято называть свободными , кто решает всё по -своему и всегда одинок от неумения слушать и слушаться , лишаются попутного ветра в парусах . Их вечное несогласие — бестолковый каприз , не более. Поэтому я , ненавистник покорной скотины , человека без нутра и сердечной родины , я — правитель , я — мастер , не желающий кастрировать свой народ и превращать его в слепых исполнительных муравьёв, — вижу : моё принуждение не калечит — оно служит духу жизни . Смирение в храме , послушание и готовность прийти на помощь — добродетели , не любимые лицедеями , но для моего ца р ства добродетели эти — краеугольный камень . Много ли хорошего дождёшься от самого себя ? Положиться можно лишь на общее дело , где каждый в помощь благодаря другому. Я ошибусь , если назову строптивцем моего узника . Его сдавили крепостные стены , за ним следит стража , но он молчит под пытками или отвечает моим палачам презрительной усмешкой . Сильным его сделала вера , но он верит в другое , чем я . Его жестокость — обратная сторона любви и мягкости . Я вижу моего узника и другим тоже : сложив на коленях руки , он си д ит и слушает с ясной улыбкой , он приник к благодатному роднику . Вот та , которую я сделал пленницей моего замка, — она бродит по террасе , и горизонт ей кажется решёткой клетки — невозможно приручить её , принудить к словам любви . Она другого племени , другой страны , в ней иной огонь , иная вера . Не обратив её в свою , мне её не дозваться. Больше всех я ненавижу отказавшихся быть . Они сродни шакалам , но думают , что свободны , потому что свободно меняют мнения и предают . (Откуда им знать о предательстве ? Они сами с ебе судьи… ) Им свободно лукавить , передёргивать , оговаривать ; и если они голодны , то свободно переметнутся ко мне , стоит мне указать им на кормушку. Была свадебная ночь , была ночь перед казнью . Благодаря им я ощутил , что значит быть . Потрудитесь же над со бственной формой , станьте долговечным форштевнем , превратите в собственное тело то , что хочет вас износить, — так и только так поступает кедр . Я вЂ” контур , стержень , усилие творца , благодаря которым вы рождаетесь , но , родившись , вы должны , будто кедр , раст и ть ветви — собственные , а не чужеродные, — свою хвою и свои листья , вы должны тянуться ввысь и укореняться… Я зову негодяями тех , кто живёт за счёт чужих усилий , как хамелеон меняет цвет , любит похвалы и подношения , упивается рукоплесканиями и судит о себ е , смотрясь в лицо толпы . Что они такое ? Пустота. Нет у них сокровищ ; нет крепости , которая бы их хранила , нет весомых слов для детей , они не растили их — дети выросли , как трава под забором. XXXI Они пришли и сказали мне , что для жизни нужны удобства. А я ? Я вспомнил своих воинов в пустыне . Я знаю , сколько тратится сил на достижение житейского благополучия , но , когда оно наступает , жизнь уходит. Поэтому я любил войну , мир с ней так ощутимо сладок . Военный поход по безмятежно-тихой знойной пустыне, — пуст ыне , кишащей змеями , пустыне девственных песков , засад и укрытий. Я вспомнил , как играют дети , они строят полки из белых камешков . «Это солдаты, — говорят они, — они спрятались в засаде» . Но прохожий видит только кучку белой гальки , он не видит сокровищ , т аящихся в детской душе . Вспомнил человека-жаворонка , он наслаждается зарёй , под ледяным солнцем плещется в ледяной воде и греется потом в лучах разгорающегося дня. А жаждущий ? Он хочет пить , он идёт к колодцу , скрипит ворот , гремит цепь , ползёт вверх ведро , вот он вытянул полное ведро на край колодца, — вода для него стала песней , он запомнил все её переливы . Благодаря жажде он ощутил крепость своих рук , ног , зоркость глаз , жажда возвысила его , словно поэзия . Другой подозвал раба , тот поднёс к его губам во д у , но песни он не слышал . Удобство — это чаще всего пустота и безмолвие . Люди не верят в необходимость напряжения и боли , поэтому живут так безрадостно. С пустотой встречаются и те , кто слушает музыку , не пожелав потратить усилий на музыкальную грамоту . Он и повелели внести себя в музыку на носилках , не пожелав добраться до неё самостоятельно . Отказались от апельсина , потому что нужно очистить кожуру . Но я-то знаю : нет кожуры — нет и мякоти . Почему-то вам кажется счастьем несуществование . Вы не правы . Богач и не наслаждаются своим богатством , для них оно пропадает втуне . Нет пейзажа , если никто не вскарабкался в гору , пейзаж не зрелище , он — преодоление . Но если принести тебя на вершину на носилках , ты увидишь что-то туманное , невразумительное , да и почему , с о бственно , это должно для тебя что-то значить ? Тот , кто с удовлетворением скрестил на груди руки и любуется после трудного подъёма открывшимся пейзажем , украшает сладостью отдохновения голубизну угасающего дня . Ему нравится композиция пейзажа , каждым своим шагом он расставлял по местам реки , холмы , отодвигал вдаль деревню . Он — автор этого пейзажа и рад , как ребёнок , который выложил из камушков город и любуется творением своих рук . Но попробуй заставь ребёнка залюбоваться кучкой камней — зрелищем , доставшим с я даром… Я видел жаждущих — жажда сродни ревности , она мучительнее болезни : тело знает целительное снадобье и требует его , как требовало бы женщину , оно видит во сне , как другие приникли к воде . Ревнивцы тоже видят женщин , которые улыбаются не им . Неоплаче нное душевно и телесно — не ощущается как значимое . Не существует случайности , если я не попал в случай . Из ночи в ночь смотрят на Млечный Путь мои астрологи . Благодаря ночам , проведённым в бдении , он стал для них книгой премудрости , страницы её переворач и ваются с едва слышным шелестом , и астрологов переполняет благоговейная любовь к Господу , насытившему Вселенную такой мучительно сладкой для сердца существенностью. Повторяю вам : право не сделать усилие даётся вам лишь ради другого усилия , потому что вы дол жны расти. XXXII Умер князь , он властвовал от меня на востоке . Князь , с которым мы так жестоко воевали и кто после множества войн стал мне надёжной опорой . Я вспомнил , как мы встречались . В пустыне раскладывали пурпурный шатёр , и мы — я и он — входили в его пустоту . Наши воины стояли поодаль — не годится , чтобы войска , смешавшись , сбились в толпу . Толпа — стадо , в ней никогда не будет благородства . Положившись про себя на мощь своих копий , воины ревниво следили за нами , не размякая от дешёвого умиления . Т ысячу раз прав был мой отец , повторяя : «Не суди о человеке по тому , что увидал на поверхности , встреться с ним в глубинах его души , ума , сердца . Если придавать значение каждому движению , сколько крови прольётся понапрасну…» В глубинах души искал я встречи с моим врагом , когда оба мы , безоружные , защищённые лишь своим одиночеством , входили в шатёр и садились напротив друг друга на песок . Не знаю , кто из нас — он или я — был сильнее . В нашем священном одиночестве от силы требовалась сдержанность . Малейшее дв и жение потрясло бы мир , и двигались мы с величайшей осторожностью . Спор у нас был тогда о пастбищах . «У меня двадцать пять тысяч голов скота, — сказал он, — скот гибнет . У тебя он бы прокормился» . Но как пустить к себе целое воинство пастухов с чуждыми нам обычаями ? Они посеют в моих людях сомнение , а сомнение — начало порчи . Как принять на своей земле пастухов из чужой вселенной ? Я ответил : «У меня двадцать пять тысяч человеческих детей , они должны научиться молиться по-нашему , иначе останутся без лица и ст ержня» . Правоту каждого из нас отстаивало оружие . Как прилив и отлив , надвигались мы и отступали . Всей силой давили мы друг на друга , но никто не мог взять верх — от взаимных поражений сила наша сравнялась . «Ты победил — значит , сделал меня сильнее». Нет , не было во мне презрительного высокомерия , когда я взирал на величие моего соседа . На висячие сады его столицы . На благовония , привозимые его купцами . На прекрасные кувшины его чеканщиков . На мощные его плотины . Презрительность — помощница неполноценных , т олько их истине мешают все остальные . Но мы из тех , кто знает , что истин на свете много , нас не унижает признание добротности чужой истины , хотя мне она всё равно будет казаться заблуждением , но ни яблоня к виноградной лозе , ни пальма к кедру не относятся с презрением . Каждое дерево стремится стать как можно выше и не сплетает своих корней с чужими . Каждое хранит свой облик и естество — сокровища , которые не должны расточиться. — Если хочешь поговорить с соседом по существу, — говорил отец, — пришли ему лар чик с благовониями , пряности или спелый лимон , пусть в его доме запахнет твоим домом . Твой воинственный клич в горах — тоже подлинный разговор . И привезённое тебе послом объявление войны тоже . Посланника долго обучали , воспитывали , закаляли , он — твой про т ивник , и он — твой друг . Ему чужд твой обиход , но вы встречаетесь как друзья там , где человек в долгу лишь перед самим собой , где он возвысился над ненавистью . Уважение врага — одно-единственное чего-то стоит . Уважение друзей стоит чего-то только тогда , к о гда они отрешились от признательности , благодарности и прочей пошлости . Если ты отдаёшь за друга жизнь , обойдись без дешёвого умиления. Я не солгу , сказав , что соседний князь был моим другом . Наши встречи были радостью . Я поставил слово «радость» и направи л расхожее мнение по ложному следу . Радостью не для нас — для Господа . К Нему мы искали дорогу . Наши встречи замыкали ключом свод . Но сказать друг другу нам было нечего . Господь простит мне , что , когда он умер , я заплакал. Кому , как не мне , знать о собственном несовершенстве . «Если я плачу, — думал я, — значит , я не очистился ещё от своекорыстия» . Я знаю , мой сосед узнал бы о моей смерти , как узнал бы , что на западе его земли уже ночь . На потрясённый моей смертью мир он смо т рел бы , как смотрят на спустившиеся сумерки . На гладь озера , потревоженную пловцом . «Господи, — сказал бы он своему Богу, — день сменяется ночью по Твоей воле . Что потерялось , если увязали сноп , если кончилось наше время ? Я уже был» . Он приобщил бы меня к своему незыблемому покою . Но я ещё не чист , я ещё не проникся вечностью . Я по-женски томлюсь легковесной тоской , видя , как от вечернего ветра вянут розы в моём живом саду . Вяну и я с увядающей розой . Я чувствую : я умираю вместе с ней. Жизнь шла и шла , я хо ронил моих полководцев , смещал министров , терял женщин . Позади , словно сотня змеиных выползков, 7 7 Выползок — кожа , из которой змея выползает во время линьки. сотня разных былых моих «я» . Но неизменно , как неизменно возвращается солнце — мера и маятни к дня , как возвращается лето — мера и равновесие года, — мои воины опять и опять , от встречи к встрече , от договора к новому договору , ставили в пустыне пустой шатёр . И мы входили в него . Наша встреча была торжественным обрядом , улыбкой сурового пергамент а , покоем перед смертным часом . Тишиной , творимой не человеком , а Господом. И вот я остался один , один отвечаю за прошлое , и нет возле меня свидетеля , который видел , как я жил . Мои поступки , которые я не снисходил объяснять моему народу , понимал мой восточн ый сосед ; томления мои и порывы , которые я никогда не выставлял напоказ , он постигал своей внутренней тишиной . Тяжесть долгов и обязанностей , которые угнетали меня и о которых не подозревал мой народ , веря , что я действую лишь по своему произволу , взвешив а л мой сосед , не ведающий пустого сочувствия , почитая не меня , а то , что меня превосходит , и вот он уснул , одетый багряницей пустыни , сочтя песок достойной для себя гробницей , замолчал , улыбаясь той печальной улыбкой , обращённой только к Господу , означающе й согласие , что пора унести срезанный сноп , пора хранить под сомкнутыми веками пережитое . Как себялюбиво моё отчаяние ! Как я слаб , если столько значения придаю своим жизненным перипетиям , а они так ничтожны , если меряю собой царство , а не растворился в нём, если чувствую , что жизнь моя , будто странствие , может кончиться на этой вершине. Эта ночь , будто горный хребет , изменила течение моей жизни : медленно взбиралась она по склону вверх и вот заструилась вниз по противоположному склону . Всё вокруг незнакомо . Я понял , что стал стариком : вокруг незнакомые лица , чужие люди , ко всем к ним я равнодушен так же , как к самому себе ; за хребтом остались мои капитаны , мои женщины , мои враги и единственный , может быть , друг — я один в этом чуждом мире , заселённом чужими м н е племенами. И тогда я обрёл новые силы . «Меня лишили последней кожи, — подумал я, — может быть , теперь я очищусь ?» Не было во мне величия , раз я так почитал себя . Я одряб , и мне послали испытание . Размяк от дешёвых сердечных сантиментов . Но я сумею возвыс иться , я не оскорблю слезами величие друга . Он уже был . Пустыня покажется мне богаче , ибо в ней он мне улыбался . Все улыбки станут мне ближе благодаря его улыбке . Его улыбка обогатит все остальные . В каждом я увижу набросок человека, — никакому резчику не отделить его от целиковой породы, — но в породе я лучше разгляжу человеческое лицо , потому что одному человеку смотрел прямо в глаза. Да , я начал спускаться с горы , но , народ мой , не пугайся , я связал оборванную нить . Плохо , что я так нуждался в человеческ ом . Рука , что лечила и сшивала меня , рассыпалась , но сшитое осталось . Я спускаюсь с горы , я встречаю овец , ягнят . Я глажу их . В мире я одинок перед ликом Господа , но погладил ягнёнка и ожил сердцем : не ягнёнок — уязвимость живого в нём напомнила мне о чел о веке , и я опять заодно с людьми. Для моего друга я тоже нашёл царство , нигде не царствовалось ему лучше, — царство смерти . Каждый год раскидывается шатёр в пустыне , и мой народ молится . Воины опираются на заряженные ружья , кружат всадники , оберегая порядок в пустыне , они отсекут голову всякому , кто отважится проникнуть сюда . Я иду один . Приподымаю полотно шатра , вхожу и сажусь . На земле становится тихо. XXXIII Что ж , пусть ноют и ноют у меня кости и никакой лекарь не уймёт мою боль , пусть я похож на дерев о , которое подсёк дровосек , и Господь скоро уберёт меня с лица земли , как обветшавшую башню . Пусть я только вспоминаю , как просыпаются в двадцать лет : освежённые сном , готовые воспарить душой, — мне дано утешение : мою душу не огорчают вести тела , я не зан я т своими болестями , они — моё личное , маленькое , ничего не значащее дело , они касаются только меня , историки не посвятят им и строчки в хрониках : кому интересно , что у меня шатался зуб и его выдернули , с моей стороны было бы низостью искать сочувствия. Не жалость к себе , а гнев поднимается во мне , когда я чувствую боль . Трещины бегут по сосуду , содержимое неизменно. Мне рассказали , когда моего соседа с востока разбил удар и половина его тела , заледенев , омертвела , когда ему повсюду сопутствовал этот сиамски й близнец , разучившийся улыбаться , достоинство его не пострадало , напротив , несчастье послужило его величию . А тем , кто восхищался твёрдостью его духа , он не без презрительности отвечал : «Вы ошиблись , принимая меня за лавочника , для них поберегите свои во с торги . Правитель , не властный в собственном теле, — смешной самозванец . Не потерю — чудесную радость высвобождения чувствую я». Да-а , человеческая старость… Неудивительно , что я ничего не узнаю на противоположном склоне моей горы . Сердце моё переполнено у тратой друга . Я смотрю на деревни глазами , сухими от горя , и жду , когда , будто прилив , увлажнит их любовь. XXXIV И вновь я смотрю на город , зажигающий в сумерках огни , светящийся приглушённым голубовато-белым светом горящих в домах окон . Смотрю на рисуно к улиц . Смотрю на тишину , потому что город рождает тишину , и она достигает прибрежных скал. Но , любуясь рисунком улиц и площадей , высящимися там и здесь храмами — житницами духа , тёмным кольцом холмов вокруг , я невольно думаю , что мой город , несмотря на ощ утимость его присутствия, — высохшее дерево с подсечённым корнем , пустой амбар . Нет в нём общей жизни , что течёт сама по себе и животворит каждого , нет общего сердца , питающего кровью каждую клеточку плоти , нет общей плоти , радующейся общему празднику и п о ющей один псалом . Здесь в чужих раковинах живут нахлебники , праздные в своих тюрьмах , не желающие трудиться со всеми вместе . Нет города , есть видимость , есть некрополь , не сомневающийся , что по-прежнему жив. И я сказал себе : «Вот оно , дерево , что вот-вот з асохнет . Яблоко , источенное червём . Мёртвая черепаха в панцире» . Я понял : мой город нуждается в животворящем соке . Ветви нужно приживить к питающему стволу . Житницы и амбары наполнить тишиной . Сделать это должен я . Больше некому любить людей. XXXV Я слыш у музыку , а они не понимают её . И опять я перед неразрешимым противоречием : если играть для них только доступное , они не сдвинутся с места , если учить только понятному , они не получат ничего лишнего. Можно ограничить их укладом , в котором живут они уже не одну сотню лет , и умертвить дерево , которое растёт , трудясь над новым цветком , новым плодом , но получить взамен тишину молитвы , мудрость и почивание в Господе . Можно , напротив , торопить их в будущее, толкать и расшевеливать , понуждать забыть тяжкое бремя традиций , но увидеть вскоре , что ведёшь вперёд стадо нищих переселенцев без роду и племени , войско в походе , которое умеет быстро раскинуть лагерь , но никогда не построит дом. Всякое восхождение мучите льно . Преображение болезненно . Не измучившись , мне не услышать музыки . Страдания , усилия помогают музыке зазвучать . Я не верю в тех , кто наслаждается чужим мёдом . Не верю , что одаришь детей благодатным хмелем любви , послушав с ними концерт , прочитав стихи, поговорив . Да , конечно , в человеке заложена способность любить , но заложена и способность страдать . И скучать . И погружаться в безнадёжную тоску , сродни осенним дождям . Ведь и умеющим наслаждаться поэзией стихи не всегда в радость , иначе бы они никогда н е грустили , они бы читали стихи и ликовали . Всё человечество читало бы стихи и ликовало , и больше ему ничего не было бы нужно . Но в радость человеку только то , над чем он хорошенько потрудился, — так уж он устроен. Чтобы насладиться поэзией , нужно дотянутьс я до неё и её преодолеть . Доступные стихи быстро изнашиваются сердцем , так же быстро , как открывшийся с вершины пейзаж . Усталость и желание отдохнуть придали ему столько прелести , но вот ты отдохнул , тебе хочется идти дальше , и ты зевнул , глядя на пейзаж, которому больше нечего тебе предложить. Чужие стихи — тоже плод твоих усилий , твоё внутреннее восхождение . Запасы радуют обывателя , но обыватель — недочеловек . Нет любви про запас , которую можно было тратить себе и тратить , любовь — труд сердца. Меня не уд ивляет , что так много людей не находят царства в царстве , храма в храме , поэзии в стихах и музыки в музыке . Они расселись , как в театре , и говорят : «Вокруг — сплошной хаос . Он недостоин того , чтобы служить ему и подчиняться» . Они верят в свой здравый смыс л , они скептики и насмешники , но издёвка в помощь бездельнику — не человеку . Любовь не подарок от прелестного личика , безмятежность не подарок от прелестного пейзажа , любовь — итог преодолённой тобой высоты . Ты превозмог гору и живёшь теперь в небесах. Любо вь — то же восхождение . Не думай , что достаточно знать о любви , чтобы её узнать . Обманывается тот , кто , блуждая по жизни , мечтает сдаться в плен ; краткие вспышки страсти научили его любить волнение сердца , он ищет великую страсть , которая зажжёт его на вс ю жизнь . Но скуден его дух , мал пригорок , на который он взбирается , жалка победа , так откуда взяться великой страсти ? Если не изменяться день ото дня , словно в материнстве , не догнать любви . А ты хочешь усесться в гондолу и всю жизнь звучать песней — ты не прав . Вне пути и восхождения ничего не существует . Стоит остановиться , как тебя одолевает скука , потому что пейзажу больше нечего тебе рассказать , и тогда ты бросаешь женщину , хотя надо было бы выбросить тебя. Логики и неверы просят : «Покажи нам царство , покажи нам Бога , вот я трогаю камень , трогаю землю и тогда верю , что есть и земля , и камень , которые я потрогал» . Но что мне до их просьб . Таинства , о которых я говорю , не так скудны , что их можно исчерпать логической формулой . Не могу я доставить невера н а вершину горы и подарить ему радость открывшегося пейзажа , ведь он не его победа . Не могу помочь насладиться музыкой человеку , который её не преодолел . Одни пришли ко мне , желая получить всё без усилий , другие так ищут женщину , которая вложит в них любов ь . Но это не в моей власти. Я беру человека , запираю его , истязаю ученьем , потому что слишком хорошо знаю : лёгкое и доступное — бесплодно , потому что оно — легко и доступно . Напряжение и пот — вот чем мерится польза от работы . Я собираю учителей и говорю им : «Не ошибитесь . Я доверил вам человеческих детей не с тем , чтобы взвешивать потом груз их познаний, — с тем , чтобы порадоваться высоте их восхождения . Мне не нужен ученик , который оглядел из носилок тысячу гор и тысячу пейзажей ; тысяча гор — пылинка в бе с конечной Вселенной, — по-настоящему он не видел ни одной . Мне нужен тот , кто напряжётся и одолеет подъём , пусть это будет невысокая горка , в будущем он поймёт все другие куда лучше , чем мнимый знаток , с чужих слов рассуждающий о доброй сотне гор. Если я хо чу , чтобы они узнали , что такое любовь , я буду помогать им любить , уча молиться». Умеющий любить непременно встретит красавицу , которая воспламенит его сердце , но , видя , как он пламенеет , люди убеждаются в могуществе прекрасных лиц — и ошибаются . Преодолев ший стихотворение воспламенён им , и все верят в могущество стихов. Но повторяю : сказав «гора» , я обозначил её для тебя , а тебя колола ежевика на склоне , у тебя кружилась голова над пропастью , ты потел , взбираясь на скалу , рвал цветы , дышал на вершине полно й грудью . Я назвал , но не донёс ни полноты понятия , ни его сути . Я сказал «гора» толстому лавочнику и оставил пустым его сердце. Исчезает поэзия не потому , что исчерпали силу стихи . Исчезает любовь не потому , что красота исчерпала силу . Отдаляется Господь, но не потому , что человеческое сердце уже не девственная земля в ночной тьме , которая так нуждалась когда-то в плуге ради цветов и кедров. Я внимательно всматривался в отношения людей и понял : ум опасен — ум , который верит , что слово передаёт суть , что в споре рождается истина . Нет , не язык передаёт меня . Я не знаю таких слов , которые бы меня высказали . Я лишь обозначаю что-то в себе , и ты меня понимаешь в той мере , в какой для тебя открыты иные пути постижения . Например , нас открыло друг другу чудо любв и , или мы — дети одного и того же Бога . Если этого нет , я напрасно пытаюсь извлечь на поверхность таящийся во мне мир и неуклюже выговариваю то одно , то другое, — так о горе , например , я сказал , что она высока , но хотел сказать о холоде близких звёзд и мог у ществе ночи. XXXVI Ты пишешь , ты обращаешься к людям , ты словно бы снаряжаешь корабль . Немногие из кораблей достигнут гавани . Большинство затеряется в море . Не так уж много значимых слов продолжает плыть по реке истории . Может , я многое обозначил , но нем ного выразил сущностного. Вот и ещё одна сложность : людей нужно научить постигать , а не обозначать . Научить , как ставить всевозможные ловушки . Ты привёл ко мне человека , что мне до его учёности ? Учёности много и в словарях . Что это за человек — вот что важ но . Поэт написал стихи , они согреты его рвением , но ловил он на мелководье , нам ничего не досталось из глубины . Он обозначил весну , но не разбудил весну в моём сердце , я не насытился ею. Историки , логики , критики совершили открытие : мощное творение всегда хорошо построено . Значит , сила в продуманном плане , обрадовались они . Да , когда город построен , я отчётливо вижу его планировку , но не планировке обязан город своим рождением. XXXVII Я смотрю на танцовщиц , певичек и куртизанок моего города . Они заказали себе серебряные носилки и , отправляясь на прогулку , посылают вперёд слуг , которые кричат об этом , собирая толпу . Когда рукоплескания толпы , развеяв лёгкую задумчивость красавицы , вконец измучат её , она чуть-чуть отодвинет шёлковую занавесь и , снисходя до с трастного желания обожателей , наклонит к ним своё белоснежное личико , стыдливо улыбнувшись . А слуги будут кричать во всю глотку . Вечером их ждёт порка , если любовь тиранов-обожателей не вынудит красавицу нарушить свою стыдливость. Ванны у красавиц из золот а , и толпу приглашают взглянуть , как готовится молоко для купанья . Доят сотню ослиц , добавляют благовония и цветочное молочко , стоит оно бешеных денег , а аромат его так скромен , что его и не почувствуешь. Я не возмущаюсь цветочному молочку . Немного тратитс я на него сил в моём царстве , и безумная его цена — иллюзорна . Я не против того , чтобы тратили себя и на роскошества , дорога мне не польза , а рвение . И коль скоро такое молочко существует , то что мне в том , умащаются им мои куртизанки или нет. Логики осуждают меня , но рвение — единственный закон моего царства . Я вмешаюсь , если народ мой увлечётся изготовлением позолоты в ущерб хлебу , но я не против самой позолоты , она золотит их труды , хоть и не нужна насущному . Предназначение её меня не заботи т , но мне кажется , что лучше золотить волосы красавицы , чем дурацкий памятник . Ты возражаешь , что памятник — достояние всех горожан ? Но горожане любуются и красавицами . Беда памятников — будь они даже Господни храмы — в том , что они радуют взгляд позолотой, но не требуют взамен никаких даров . Красавица пробуждает желание одарять и жертвовать , ты блаженен возможностью дарить . Дарить , а не получать. Пусть купаются мои красавицы в цветочном молочке . Пусть воплощают собой красоту . Пусть наслаждаются изысканными вредоносными яствами и умирают , поперхнувшись рыбьей косточкой . Они ходят в жемчуге и теряют его . Пусть теряют , жемчуг должен быть эфемерен . Они слушают сказителей и лишаются чувств от переживаний , не забывая грациозно опуститься на ту из подушек , которая лучше всего подходит к их шарфу. Иногда они позволяют себе и другую роскошь — роскошь любить . Они продают свои жемчуга и гуляют по городу с юным солдатиком : пусть все видят , что он — самый красивый , самый умный , самый стройный , самый мужественный… Доверчив ый мальчик от признательности теряет голову , он не сомневается в щедрости дара , хотя служит лишь тщеславию красавицы, — в городе о ней должны говорить. XXXVIII Ах , как жаловалась на обидчика эта женщина : — Разбойник, — кричала она, — тварь продажная ! Гре ховодник ! Бесстыжий лгун ! Мерзавец !.. — Ты в грязи, — сказал я ей, — пойди умойся. Жаловался и другой на несправедливость и клевету. Никогда не заботься , чтобы твои поступки правильно поняли . Их не поймут , но какая тут несправедливость ? Справедливость — х имера и чревата несправедливостью . Ты видел в пустыне моих полководцев ? Они — благородны ; благородны , бедны и выдублены постоянной жаждой . Они спят на голом песке в глухой тени царства . Они добры и готовы повиноваться , хватаясь за оружие при малейшем шоро х е . Такими хотел их видеть мой отец , когда позвал : «Встаньте , готовые к смерти , уместившие всё своё добро в заплечном мешке ! Умеющие подчиняться , великодушные в сражении , великодушные сердцем ! Встаньте , я вручу вам ключи своего царства». И вот они встали во круг моей крепости , словно бдительные архангелы . Их достоинство отлично от достоинства министерской прислуги и самих министров тоже . И вот их позвали в столицу , но не посадили во главе праздничного стола, — теперь они обивают пороги в приёмных и жалуются : их , воистину достойных , унизили , отведя место слуг . «Горька участь тех , кого не ценят по достоинству», — твердят они. Я ответил им : «Горька участь тех , кто оценён , возвышен , отблагодарён , кто оказался в чести и разбогател» . Он раздулся от дешёвых амбиций , променял звёздные часы на магазинные покупки . Он был богаче других , достойнее , удивительнее . Для чего же король-одиночка покорился мечтам обывателя ? Старого плотника отблагодарит идеальная гладкость его доски . Полководца — идеальный покой в его пустыне . Н о в людском водовороте незаметны твои заслуги . Если тебя это обижает , значит , ты не очистился от своекорыстия . Я уже говорил : «Каковы люди , таково и царство . Каждый — частичка царства» . И от каждого зависит великолепие кроны . Если этого ты видишь купцом с б арышами , отправь его за барышом в пустыню и жди , набравшись терпения . Пройдёт несколько лет , и купец твой станет хозяином , ровней ему будет ветер , а другой останется жалким лавочником в своей лавке. Я покровительствую достойным . Покровительство уже не несп раведливость . Не обижайся на слова . Как уродливы на песке длинные голубые рыбы с вуалевыми плавниками , как это несправедливо ! Несправедливо наше суждение : рыбы созданы для воды . Они прекрасны там , где кончается песчаный берег . Полководцы пустыни прекрасны там , где утих шум города , крик рыночных зазывал , тщеславие и суета . У них в пустыне нет суетности. Так пусть они утешатся . Стоит им захотеть , и они вновь вернутся в своё царство , я не уничтожал его и не хочу , чтобы они страдали. Ко мне пришла женщина. — Я вЂ” верная жена своему мужу, — сказала она, — я послушна ему и недурна собой . Я дышу только им одним . Шью ему плащи , перевязываю раны . Все его тяготы я делила с ним . А теперь он проводит время с той , что обворовывает его и над ним смеётся. Я ответил ей : — Т ы судишь и ошибаешься . Кто знает самого себя ? Каждый идёт к истине , но путь души похож на горное восхождение . Вершина близка , кажется , ты добрался , но с неё видны новые вершины , новые тропы и новые пропасти . Кто может знать , что утолит его жажду ? Один не м ожет жить без плеска реки , чтобы услышать его , он готов пожертвовать жизнью . Другого греет лисёнок на плече , он пойдёт за ним во вражеские владенья . Может , та , о которой ты говоришь , обязана ему своим рожденьем . И он за неё в ответе . Ты всегда в долгу пер е д тем , кого создал . Он идёт к ней для того , чтобы она его обокрала . Идёт , чтобы она утолила свою жажду . Его не вознаградит нежность , но не ударит и упрёк . Наградой ему собственная жертвенность . И ещё те слова , которым он её научил . Он похож на тех , кто во з вращается из пустыни : ордена для них не награда , но и неблагодарность не обида . Ты же знаешь , дело не в том , чтобы нажить и пользоваться нажитым, — в том , чтобы нажить самого себя и умереть полным собственной сущности . Пойми , единственная наша награда — с м ерть , в ней тонет корабль . И счастье , если он полон сокровищ. На что ты жалуешься ? На то , что не в силах его догнать ? Так я понял , что существует брачный союз и существует общность двоих . «Как беден язык, — думал я, — им кажется , что они себя выразили , а о ни едва-едва что-то обозначили . И как тщательно они всё взвешивают , мерят , мерятся . Всё разумней , точнее , правильней . Правильней некуда . И когда каждый остаётся со своей правотой — они в тупике . И превращают друг друга в мишень для взаимной стрельбы. Да , м ы в союзе , но всё-таки я постараюсь тебя ранить. XXXIX Не поддавайся шантажу . Если тебя сегодня зацепили одним , и ты уступил , то завтра зацепят другим , и ты уступишь снова , а значит , сегодняшняя жертва пропала зря. Нужно чувствовать себя собой , только тогда ты будешь доверять собственному разумению . Поэтому так горд верующий . Чужие сомнения не смущают его , они от тех , кто не способен «понять». Умей отличать соглашательство от любви . Тот , кто смотрит мне в рот , ожидая , когда я заговорю , мне не нужен . Я иду и ищу в людях свет , подобный моему . Петь хором — одно . Придумать песню — другое . Кто тебе в помощь , когда ты творишь ? Вот и ещё одна сложность , над которой придётся задуматься : для созидания , творчества плодотворно с отрудничество и совместные поиски . Если ствол дерева пронизывают токи любви , и творчество расцветает . Но это не значит , что человека нужно растворить в сообществе , нет, — речь идёт лишь об общем направлении питающих соков, — благодаря им ветви дотягиваютс я до неба и превращаются в храм . Ошибка здесь та же , что и у логиков : выявив в произведении план , они считают , что план создал произведение, — нет , так оно себя овеществило . План — это обозначившееся лицо . Не нужно каждого подчинять обществу , пусть каждый п одчинится своему делу и понуждает всех остальных расти , хотя бы из чувства противоречия . Я побуждаю всех к созиданию и творчеству . Если они будут жить только полученным от меня , они оскудеют и обнищают . Но я тот , кто готов принять их творения , и они возве л ичатся в собственных глазах , глядя на мою мощь , созданную их усилиями . Я оградил своими объятьями их коз , овец , зерно и даже дома , я присвоил их и вернул им обратно , как дар моей любви к ним . Я подарил им и храмы , которые они сами построили… Но как свобода — не своеволие , так и порядок — не неволя . (О свободе речь ещё впереди .) Славить я буду тишину — музу плодов , жительницу полных житниц , изобильных подвалов и погребов . Восковые соты медвяного проворства пчёл , умиротворённое собственной полнотой море. Гляд я с вершины , я погружаю в тебя — о тишина ! — свой город . В нём остановились повозки , смолкла уличная разноголосица и звон наковален . Всё бережно сложено в чашу вечера . Бдит Господь над усердными , укрыты Его плащом встревоженные и обеспокоенные. Тишина в же нщине , вынашивающей дитя . Тишина налитых молоком сонных грудей . Тишина в женщине — молчание дневных сует , умиротворение жизни , собирающей дни в сноп . Тишина в женщине — святыня и продолжение . В тишине женщины зачинается единственный путь , который непремен н о куда-то поведёт . Она ждёт ребёнка , он раздвигает ей живот . Тишина — хранилище , куда я поместил свою кровь и свою честь. Тишина в мужчине — он облокотился на стол , он задумался , он питает и питается соком мысли . Тишина позволяет ему знать и не знать . Как благотворно иной раз незнание . Тишина — это отметание вредоносных паразитов и сорняков . Тишина — хранительница и русло его мыслей. Тишина самих мыслей . Отдых пчёл , они собрали мёд , мёд — сокровище , его нужно хранить . Ему нужно созреть . Тишина мысли , растящ ей крылья , как она не любит тревог ума и сердца !.. Тишина сердца . Чувств . Слов в тебе , ибо хорошо , когда ты становишься ближе к Господу , а Он — тишина вечности . В ней всё уже высказано , всё уже сделано. Тишина Господа — сон пастуха , нет его слаще , хотя овц ы и ягнята всегда в опасности , но как отделить пастуха от овец , когда есть только сон при свете звёзд , когда только и есть что руно снов ? Ах , Господи ! Перейдут времена , Ты станешь складывать в житницу сотворённое . Ты отворишь дверь болтливому человеческому роду , чтобы навек поместить его у Себя в хлеву , и , как от болезни , разрешишь нас от всех вопросов. Ибо я понял : продвинуться вперёд — значит узнать , что вопрос , который тебя мучил , потерял смысл . Я спросил своих учёных , а они — нет , не то чтобы они ответи ли на свои прошлогодние вопросы , они — о Господи ! — рассмеялись , потому что истина явилась перед ними как ненужность этих вопросов. Я ведь знаю , Господи , что мудрость не умение отвечать , а избавление нашей речи от превратностей . Вот влюблённые сидят на низ кой ограде апельсинового сада , они сидят рядышком и болтают ногами , они не нашли ответов на вопросы , которые задавали вчера . Но я знаю любовь, — им не о чем больше спрашивать. Я перерастаю одно противоречие за другим , и всё меньше у меня вопросов , и всё бл иже я к благости тишины. Болтуны ! Сколько вреда они принесли людям ! Только безумец может уповать на ответ от Господа . Если Он примет тебя , Он избавит тебя от лихорадки вопросов , отведя их Своей рукой как головную боль . Вот так. Собирая в житницу сотворённо е , открой нам , Господи , створки Твоих ворот , позволь войти туда , где не понадобятся ответы , где вместо ответов будет блаженная безмятежность , которая и есть конец всех вопросов и полнота удовлетворения, — ключ свода , прекрасное лицо. Вошедшему откроется чи стейшая гладь воды , куда просторнее морских гладей , он смутно догадывался о ней , когда , болтая ногами , сидел с любимой на ограде сада , и любимая его была похожа на газель , остановленную на бегу , и слегка задыхалась. Тишина — гавань для корабля . Тишина Госп одня — гавань всех кораблей. Х L Бог послал мне обворожительную лгунью , как просто , мелодично и жестоко она лгала ! Я заинтересовался ею , словно ветром , прилетевшим с далёкого моря. — Почему ты лжёшь ? — спросил я. А она заплакала и спряталась за своими сле зами . Я задумался : почему она плачет ? «Она плачет, — подумал я, — потому что я не поверил её выдумкам . Я не подыгрываю людям в их пьесах . Не вижу в этом смысла . Она хочет представиться мне другой . Я не вижу тут трагедии . Трагедию переживает женщина , которой так не хочется быть собой . Я совсем не о добродетели , её устои чтут чаще всего ханжи , а не поистине добродетельные . Добродетельной , как дурнушкой , нужно родиться . А всем остальным — им так хочется быть добродетельными , но и любимыми тоже , они не в силах сладить с собой , а вернее , с окружающ и ми . Они постоянно бунтуют и восстают . И лгут , чтоб оставаться хорошими». Причина , высказанная словами , никогда не бывает подлинной . Я упрекаю мою лгунью только в том , что она всё перевернула с ног на голову . Я не слушаю её историй , не слушаю шума слов — с молчаливой моей любовью я вглядываюсь в её усилия . Она рвётся и мечется , как лисица в капкане . Птица , окровавившая грудь о прутья клетки . И я обратился к Господу и спросил Его : — Господи ! Почему Ты не дал нам языка , чтобы высказать себя ? Слушай я её не люб я , я бы её повесил . А ведь её можно и пожалеть : окровавленной птицей мечется она во тьме своего сердца и боится меня . Она похожа на лисицу , которая дрожит , скалится и кусает , пока не вырвет наконец у меня из рук кусочек мяса и не потащит его к себе в нору. — Повелитель ! — обратилась она ко мне. — Они не знают , что я ни в чём не повинна. Но я-то знал , сколько смуты она внесла в мой дом . Но жестокость Господа терзала мне сердце. — Помоги ей заплакать , Господи ! Пусть она устанет от самой себя и затихнет у меня на плече : она ещё не знает , что такое усталость. Она не понимает , что мечется в ловушке , и мне хочется освободить её . Да , Господи , я нарушил свой долг , я её пожалел . Но разве можно пренебречь одной маленькой девочкой в слезах ? Она не вся Вселенная , но она — частичка Вселенной . Она мучается , потому что не в силах сбыться . Потому что вспыхивает и рассеивается дымком . Её лодку перевернула река , она тащит её , и ей не справиться с течением . Но вот прихожу я , я — ваш берег , кров , суть . Я вЂ” новый язык , дом , гран и цы , внутренний стержень. — Послушай меня, — говорю я ей. Нужно принять и её . И других человеческих детей тоже . Особенно тех , кто не узнает , что в силах знать… Я хочу взять вас за руку и повести к воплощению… Я вЂ” время цветения человека. XLI Я видел людей счастливых без очевидной радости свадьбы или здоровья , видел несчастных без очевидного горя смерти или болезни . Больного можно поднять на ноги , сообщив ему необыкновенно важную новость , например , известив о победе , он встанет и побежит в город . Я исцелил целую крепость , войдя на заре с моим победоносным войском, — все были на улицах , все обнимались . Ты спросишь : «А почему бы , собственно , не поддерживать в них счастье вечно гремящими победными фанфарами ?» Я отвечу : «Потому что победа — тот же пейзаж , его н е получишь в пользование , увидев с вершины горы , его создали твои ноющие от усталости ноги . Пейзаж , победа — переход от одного состояния к другому . Нет победы , которая длилась бы вечно . Дли её , и она уже не живит , наступает лень , скука , нет победы , есть бу д ни . Так что же ? Значит , жить надо , переходя от богатства к бедности и от бедности к богатству ? Нет , потому что всю свою жизнь ты можешь бороться с лишениями , с нищетой и накопить только усталость ; должник , преследуемый заимодавцами , вешается : мелкие радос т и , кратковременное благополучие не возместят ему ночей , изношенных бессонницей . Как не живит человека богатство или победа , так не живят его и мелкие радости , которые подбрасывают ему , будто охапки сена корове. Я хочу видеть в мужчинах пылкость и благородс тво , а у женщин сияющие счастьем глаза . Где мне взять таких мужчин и таких женщин ? Нет их вокруг меня , нет их и для себя самих тоже. Я отвечу : они становятся такими , когда картина мира наполняется смыслом и связями , когда ты повёл солдат в военный поход , н ачал строить храм или одержал победу. Правда , победа — пища одного дня . Победа одержана , и теперь можно только пожинать её плоды , но это не значит жить . Почему победа так радостна ? Потому что ты рад очутиться со всеми вместе . Вчера в горе , своём или своих детей , ты был один или с немногими друзьями , но вот ты расцвёл победой — и с тобой множество людей. На строительство храма нужен век , целых сто лет богато сердце зодчего . Вкладывая , растёшь и растишь возможность выкладываться . Строя изо дня в день свою жиз нь , ты обошёл круг моего года и , оглянувшись , счастлив ему как празднику , хоть и не сделал никаких припасов . Помни о празднике , ты дарил и дарил и стал куда счастливее , чем если бы устроил праздник один-единственный раз . И в детей мы вкладываем себя , дети нам тоже в радость . В радость и наши гружёные корабли в открытом море , им грозят опасности , они их преодолевают и вплывают вместе с командой в новый рассвет. Вокруг меня возрастает рвение , растёт оно от успешных трудов . И писатель — графоманам такое не в п омощь, — чем больше пишет , тем строже оттачивает стиль . Но мне не по нраву усердие , которое во что бы то ни стало хочет преуспеть . Чем больше я узнаю ́, тем больше хочу знать и тем больше потребляю чужого , тем больше обираю других и , пожирая их , жирею. Тем скуднее у меня душа. Одержав победу , человек хочет насладиться её плодами и видит вдруг , что обманулся : он перепутал жар творчества со скучным присутствием вещи , которая его не греет . Конечно , завоёванным пользуются , но желательно пользоваться им , пр иготовляясь к новой победе , чтобы воспользоваться вновь завоёванным . Одно должно подстёгивать другое . Так танцуется танец , поётся песня , так молятся , молитвы рождают рвение , а рвение приводит к молитве . И точно так же живёт любовь . Но если я изменился и б о льше не меняюсь , если не двигаюсь и ни к чему не стремлюсь , чем я отличаюсь от умершего ? Вид , открывшийся тебе с горы , в радость до тех пор , пока ноют ноги , трудившиеся ради него , пока тело радо отдыху. XLII Я сказал им : «Не стыдитесь ненавидеть» . И они приговорили к смерти сто тысяч человек . Смертники сидели по тюрьмам с досками на груди , словно меченый скот в стаде . Я обошёл тюрьмы , я смотрел на узников . Люди как люди . Я не нашёл отличий . Я вслушивался , наблюдал , смотрел. Видел , что в тюрьме , как на сво боде , делятся хлебом , суетятся вокруг больного ребёнка , укачивают его , не спят ночей . Видел , что и в тюрьмах , как на свободе , мучаются одиночеством , если остались одни . Плачут , когда в толще стен вдруг узнали любовь. Я вспомнил рассказы моих тюремщиков . И попросил привести ко мне преступника , чей нож ещё вчера обагряла кровь . Я допрашивал его сам . Я вглядывался , но не в него , он уже обречён смерти, — в непостижимое в человеке. Жизнь берёт своё где только может . В трещине скалы вырос мох . Первый суховей пустыни уничтожит его . Но мох спрячет свои семена , они будут жить . Кто скажет , что он здесь вырос напрасно ? Смертник объяснил , что над ним смеялись , что уязвляли его гордость , его самолюбие… Самолюбие обречённого смерти… Я видел : озябнув , узники жались друг к другу . Те же овцы , такие же , что и повсюду на земле. Тогда я решил посмотреть на судей , созвал их и спросил : — Почему вы отделили вот этих от всех остальных ? Почему у них на груди доски смертников ? — Такова справедливость, — отвечали они. Я размышлял : да , такова справедливость . Справедливость для судей — это уничтожение того , кто посягнул на общепринятое . Но и негр — посягательство на общепринятое , если он среди белых . И прин цесса среди чернорабочих . И художник среди чуждых художеству… Я сказал судьям : — Мне хотелось бы , чтобы вам показалось справедливым отпустить их всех на свободу . Попробуйте понять меня . Представьте : узники захватили власть в тюрьме и , значит , они вынуждены посадить в тюрьму вас , а потом , может быть , и уничтожить . Я не думаю , что от таких мер царство улучшится. Так я въяве увидел кровавое безумие , причина которого — образ мыслей , и стал молиться Господу : — Безумие владело и Тобой , Господи , когда Ты позволил им довериться своему жалкому лепету . Кто научит их , нет , не словам, — тому , как ими пользоваться . Ветер слов , перепутавший всё на свете , убедил их в необходимости пыток . От неловких , неумелых , бессильных слов родилась умелая , ловкая сила пыток. Но в тот ж е миг мои рассуждения показались мне жалким лепетом и вместе с тем желанием кого-то рассудить. XLIII Всё , что не живётся тобой и сейчас, — выдумка . Слава — выдумка . И наше восхищение вот этим победителем тоже выдумка. Выдумка и новости , потому что завтр а от них ничего не уцелеет. Учись , ощупывая форму , нащупывая структуру . Наполнение , содержание — всегда чьи-то выдумки. Я выявлю тебя в тебе как пространный пейзаж , над которым мало-помалу рассеивается туманная пелена, — из близи , часть за частью , тебя не разглядишь . Так обнимает истину ваятель . Он не лепит отдельно нос , потом подбородок , потом ухо . Творчество — всегда созидание целостности , а не последовательное присоединение одной детали к другой . Творят все , кого вдохновила рождённая картина , кто сгруд и лся вокруг неё , спорит , строит , трудится. XLIV Наступил вечер и для меня , я спускаюсь с моей горы по склону нового поколения, — лица его я не знаю . Я заранее устал от слов ; в скрипе повозок , в звоне наковален я не слышу биения его сердца, — я безразличен к этим незнакомцам , как если бы не знал их языка , равнодушен к будущему , которого для меня не будет, — меня ждёт земля . Но мне стало горько : как крепко я замурован в крепости эгоизма . «Господи ! — воскликнул я. — Ты оставил меня , а я оставил людей !» И я з а думался , что же меня в них так разочаровало. Ведь мне ничего , совсем ничего от них не нужно . Моим пальмовым рощам не нужна новая отара . Моему замку не нужны новые башни — плащ мой тянется из залы в залу и кажется мне кораблём , преодолевающим морской простор . Мне не нужны слуги , я и так кормлю тех , ч т о по семь или восемь человек выстроились у каждой двери , словно колонны , и вжимаются в стены , заслышав шорох моего плаща на галерее . Мне не нужны новые женщины , я укрыл их всех моей молчаливой любовью и не слушаю больше ни одной , чтобы лучше услышать… Я у ж е видел , как они засыпают , сомкнув ресницы и погрузив глаза в бархат сна… Я оставил их и поднялся на самую высокую из башен , купающуюся в звёздах , я хотел узнать у Господа , что же такое сон . Вот они спят , и нет больше дрязг , мелочности , жалких уловок , тщес лавия и суетности , но настанет утро , и всё это проснётся вместе с ними , и для каждой не будет важнее заботы , чем унизить свою товарку и занять её место в моём сердце. (Но если позабыть их слова , останется щебетанье птиц и трогательность слёз… ) XLV Вечеро м , когда я стал спускаться с моей горы по склону , где никого не знал , чувствуя себя погребённым в ангельской немоте покойником , меня утешили за то , что я состарился , за то , что стал раскидистым деревом с узловатым стволом и морщинистой корой , которую так т рудно поранить , за то , что от пергамента моих пальцев веет запахом времени , будто я успел сбыться . Вот оно моё утешение : я подумал , нет больше тирана , который устрашил бы меня , старика , запахом пытки — у пыток запах кислого молока, — ничего не изменить ти р ану в том , что уже состоялось , какова бы ни была моя жизнь , она уже есть у меня , она позади , словно плащ , и держится на тонкой тесёмке . Люди уже запомнили меня , и отрекайся не отрекайся — ничего уже не изменишь. Утешало меня и то , что вскоре я избавлюсь от своих тягостных пут , мне казалось , что я уже обменял заскорузлую плоть на лёгкие неосязаемые крылья . Будто разрешился от бремени самим собой и гуляю наконец подле ангела , которого искал так долго . Словно сбросил старую оболочку и снова стал юнцом . Но не п орывы , не желания сопутствуют моей юности — безмятежная ясность . Моя юность тяготеет к вечности , а не к сумятице жизни . Новая моя юность была пространством и временем . Мне показалось , я стал вечным. Я напоминал себе путника , который подобрал на дороге ран енную ножом девушку . Он поднял её и несёт , словно охапку роз , а она без сил , без сознания , усыплённая стальной молнией , улыбается , отдыхая на крылатом плече смерти , но несёт он её к поляне , где собрались те , кто могут её исцелить. Задремавшее чудо , я напол ню тебя своей жизнью , я простился с суетностью , вспышками гнева , гордыней и притязаниями , свойственными людям ; с радостями , которые выпали на мою долю , с горестями , которые меня мучили, — есть только ты , которой становлюсь я ; и пока я несу тебя к целителя м на поляне , я превращаюсь в сияние глаз , в прядь волос , упавшую на чистый лоб , ты поправишься , и я научу тебя молиться , чтобы совершенство души помогло тебе выпрямиться , словно стебель цветка с прочными корнями… Я больше моего тела , оно треснуло , как скор лупа перезрелого ореха . Не спеша спускаюсь я с моей горы , и плащом за мной тянутся склоны и поляны с разбросанными там и сям золотыми звёздочками — огоньками моих домов . Я клонюсь под тяжестью моих даров , словно дерево. Спящий народ мой , благословляю тебя — спи. Пусть помедлит солнце лишать тебя ласкового крова ночи ! Пусть мой город как следует выспится перед тем , как расправить пчелиные крылья и приняться с зарёй за работу . Пусть те , кого постигло вчера горе и кому Господь дал сейчас отсрочку , не спешат в ернуться к трауру , нищете , смертному приговору или смертельной болезни . Пусть помедлят они на груди Господа , прощённые и обогретые. Я тебе охрана. Я не сплю , так поспи ещё ты , мой народ. XLVI Сердцу моему так тяжело от тяжести мира , словно я взял весь эт от мир на себя . Я стою один , опёршись спиной на моё дерево , я скрестил на груди руки , чувствуя холод ночного ветра , и как заложников принимаю тех , кто ищет с моей помощью утраченный смысл своей жизни , своё в ней место . Нет места у той , что была только мат е рью и потеряла ребёнка . Она стоит перед бездной как никому не нужное прошлое . Она была лесом лиан , обвивая цветущее дерево , и вот дерева больше нет . «Куда деть мне нежность ? — думает она. — И молоко , когда оно прибывает ?..» Нет места у прокажённого . Медлен ным огнём тлеет в нём болезнь , он обречён людьми на изгойство , он не знает , зачем ему желания сердца , которые просыпаются у него в груди . Нет места у твоего друга , он узнал , что болен раком , а у него множество работ в начале , им нужны десятилетия , чтобы о с уществиться, — он похож на дерево , оно терпеливо тянуло корни , и они дотянулись до пустоты , висят над бездной . Что делать хозяину — у него сгорели амбары ? Чеканщику , потерявшему правую руку ? Человеку , который ослеп ? На сердце у меня тяжесть всех , кому не н а кого опереться . Того , от кого отвернулись близкие , и того , кто сам от них отвернулся . Того , кто мучается на смертном ложе и со стоном ворочается с боку на бок : тело его бесполезнее сломанной повозки , он призывает смерть , а она не идёт за ним . Он кричит : «За что же , Господи ? За что ?!» Все они — солдаты разбитой армии . Но я соберу их и помогу одержать победу . Нет разбитых армий , каждая побеждает , но по-своему . Ведь в каждом продолжает свой путь жизнь . Цветок вянет , оставляя семечко , сгнивает семечко , пуска я росток , и из каждой треснувшей куколки показываются крылья. Да , все вы — земля , пища и повозки прекрасного шествия Господа ! XLVII Я спросил : «Не стыдно ли вам своей ненависти , гнева , распрь , ссор ?» Не сжимайте кулаков из-за пролитой вчера крови , благодаря ей в вас родилось что-то новое , ребёнок рассасывает до кровавых трещин материнскую грудь , бабочка платит за крылья обломками куко л ки . Чем вы обогатитесь , ратуя за вчерашний день ? Он отошёл , нет в нём ни истины , ни подлинности . Опыт учит меня , что палач и жертва — любовники первого кровавого часа любви . Плод будущего рождается от них обоих . И плод этот значимей тех , кто его породил . В нём они примиряются друг с другом до того дня , когда новое поколение проживёт свой кровавый час любви. Да , роды болезненны , человек страдает и мучается . Но вот отпустила боль , и стало радостно . Человек обретает себя в народившемся . Знаете , когда каждого и з вас укрывает ночь и вы засыпаете , вы все так похожи друг на друга . Все , все , и тот тоже , кто спит в тюрьме с доской смертника на груди , и он тоже ничуть не отличается от всех остальных . Важно одно — отдать себя своей любви . Язык , он не подпустит меня к с ути , поэтому я прощу всех убийц . Этот убил из любви к своему гнезду , ибо не жалеют жизни только ради любимого . И другой убил из любви к своему гнезду . Постарайтесь понять это — это главное — и не считайте заблуждением ценности , отличные от ваших . Не счита й те истиной то , что , по вашему мнению , безошибочно . Мы во власти очевидности , и тебе , например , очевидна необходимость подниматься вот на эту гору , но помни : твой сосед тоже во власти очевидности , когда старательно карабкается на свою . Очевидная для тебя н е обходимость лишила тебя сна , и такая же очевидность заставила вскочить раньше всех соседа . Очевидно для вас разное , но настоятельность очевидного одинакова и для тебя , и для него. Однако тебе кажется , что сосед каждым своим шагом попирает тебя . А соседу ка жется , что ты попираешь его всеми твоими делами и поступками . Каждый из вас знает : кроме холода недоброжелательства или откровенной ненависти , в вас живёт ещё и такая очевидная , такая чистая и ясная картина мира , за которую не жалко отдать и жизнь . Но дру г друга вы ненавидите , воображая , что у соседа пустое сердце и лживый неправильный , грубый язык. Я смотрю на вас со своей вершины и говорю : «Вы любите одну и ту же картину , хотя , может быть , она не слишком отчётлива». Очиститесь от пролитой крови , освободит есь от плена прошлого : рабство рождает только бунт . Если нет стремления уверовать , чему поможет насилие ? Если старая вера умерла и люди ищут новую , чему поможет принуждение ? Так для чего вам , едва начнёт светать , хвататься за оружие ? Что завоюете вы в кров авых схватках , убивая и не зная даже , кого убиваете ? Мне претит голос крови , он взращивает только одно братство — братство тюремщиков. Я не советую тебе спорить . Спор лишён смысла . Твой противник , исходя из очевидной для него картины , отвергает твои истин ы — он не прав . Не прав и ты — ты , исходя из своей очевидности , отвергаешь его истины. Прими самих людей . Возьми за руку и веди . Скажи им : «Конечно , вы правы , но прежде нам придётся подняться на эту гору» . Только так ты установишь в мире порядок , и люди вз дохнут полной грудью , завоевав простор. Когда один скажет : «В городе тридцать тысяч жителей» , а другой возразит : «Нет , только двадцать пять», — они договорятся : цифры для всех одни , кто-то из них и впрямь ошибся . Другое дело , когда один говорит : «Город — творение архитектора . Город вечен . Он — корабль и везёт людей» . А другой отвечает : «Город — чудесный гимн множества людей , объединённых общей работой…» Один : «Благотворны свобода и противоречия , они питают новое в человеке , помогая ему родиться» . Другой : « Свобода развращает . Кедр вырастает по принуждению внутренней необходимости» . И вот они проливают кровь друг друга . Не огорчайся , это родовые схватки , поиски себя и вопль , обращённый к Господу . Скажи каждому из них : «Ты прав . Потому что прав каждый» . И вед и их дальше , к вершине . Сами они ленятся карабкаться вверх : то у них сердцебиение , то ломит ноги . Но , перестрадав страдание , они откроют в себе мужество . Если боишься хищников , ищешь места повыше . Если ты — дерево , ищешь в вышине солнце . И враги помогают т е бе , потому что нет на свете врагов . Враги обозначают твои границы , формируют тебя , уплотняют . Да будет ведомо всем : свобода и принуждение — две стороны единой необходимости , необходимости быть таким и не быть иным . Ты свободен поступать так и принуждён та к не делать . Свободно говоришь на своём языке и принуждён не устраивать мешанину из разных . Свободен играть в кости , но принуждён соблюдать правила игры , не портя их новыми условиями . Свободен строить новое , но принуждён охранять и беречь старое . Писатель, добившийся скандальной славы нарочитым нарушением всех привычных норм , закрывает путь к успеху всем другим писателям да и самому себе тоже . Утратив чувство стиля , читатель не найдёт вкуса и в нарушениях . Издёвка — та же кража : я назвал короля ослом , все х и хикают , потому что привыкли чтить короля . Но почтение мало-помалу изнашивается , король и осёл сливаются воедино , слова мои уже сама очевидность . Никому больше не смешно. О том , что свобода и принуждение — одно целое , знают все : ревнители свободы всегда рат уют за мораль , признавая тем самым необходимость принуждения . «Полицейский надзор должен осуществляться изнутри» вЂ” вот что , по сути , заявляют они . Поборники принуждения настаивают , что главное для человека — свобода духа ; сколько простора в твоём тесном д о ме , ты волен переходить из комнаты в комнату , можешь спуститься в прихожую , открыть и закрыть дверь , ходить вверх и вниз по лестницам . Чем больше стен , порогов , засовов , тем ты свободнее . Незыблемость каменных стен обязывает тебя ко многому , навязывая сво б оду выбора между множеством путей . Беспорядочная жизнь сообща не свобода , а разврат. На деле все мечтают об одном и том же городе . Но один требует дать возможность действовать каждому . Другой требует воспитать каждого , прежде чем тот начнёт действовать . Об а пекутся о человеке. Оба правы . Первый считает , что человек неизменен и независим . Он забыл о тех двадцати годах обучения , принуждения , тренировки , которые так или иначе сформировали этого человека . Забыл , что умение любить приходит от молитвенного состоя ния души , наученной молиться , а не от отсутствия внутренних обязательств перед чем бы то ни было . Если не освоить музыкальный инструмент , как играть ? Если не выучиться грамоте , как писать стихи ? Но не прав и второй , он полагается на поддержку стен , а не н а самого человека . На храм , а не на молитву . Но не камни главное в храме — тишина , ради которой их сложили . В храме и в человеческом сердце . Сердце , исполненное тишины . Мой храм — сердце . А кто-то обожествил камень и молится ему , для того чтобы камень… Точн о так же я молюсь царству . Я обожествил его для того , чтобы оно помогало людям . Я не жертвую людьми царству . Я создаю царство , чтобы заполнить и одухотворить человека . Главное для меня — человек . Я подчиняю человека царству , чтобы он нашёл себя и своё мес т о в жизни . Я не ищу для своего царства рабов . Давай оставим свойственный нам язык , он не передаёт сути , разделяет причину и следствие , слугу и хозяина . Но в жизни осязаемы и реальны только связи , взаимосвязи и внутренние зависимости . Я вЂ” царь , я подчинён м оему народу жёстче , чем мне любой из моих подданных . Я выхожу на террасу дворца и вслушиваюсь , как они ночью жалуются , бормочут , стонут и всхлипывают от боли , радостно смеются . Их жизнь я превращаю в гимн Господу . Такова суть моего им служения . Я вЂ” вестни к , я собрал их и помогаю переправиться . Я вЂ” раб и подставил плечо носилкам . Я вЂ” толмач. Я вЂ” узел , увязавший их в одно целое , ключ свода , преобразивший их в храм . На что роптать им ? Разве унизительно для камней поддерживать свод ? Так не спорь же о путях — спор лишён смысла. Бессмысленно спорить и о людях . Мы всегда путаем следствие с причиной . Откуда узнать людям , что проницает их , если не существует слов , чтобы выразить это ощущение ? Как капле почувствовать себя рекой ? Но течёт всё-таки река . Как клетке д ерева почувствовать себя деревом ? Но растёт всё-таки дерево . Как камню ощутить себя храмом ? Но всё-таки храм сберегает тишину , словно житница. Откуда знать людям , что они делают, — никогда не поднимались они на гору , никогда не пытались обрести себя в один очестве и тишине . Одному Господу ведомо , каким вырастет дерево . Люди знают другое : этот тянет вправо , а этот влево . И каждый мечтает уничтожить соперника . Но никто из них не знает , куда же они все вместе плывут . Точно так же враждуют деревья в тропиках . О н и теснят друг друга и крадут друг у друга солнце . А лес тем временем разрастается и одевает густым мехом гору , одаряя зарю птицами . Неужели ты веришь , что их слова уместили в себе всю жизнь ? Что ни год поют сказители о невозможности войн . Разве есть на св е те люди , которые хотят страдать , оставлять жён и детей , воевать за землю , на которой они никогда не поселятся ? Никто не хочет лежать под палящим солнцем с вывороченными вражеским снарядом кишками . Спроси любого , хочет ли он воевать , и каждый ответит : «Нет ! » Но проходит год , и царство вооружается . Все , кто не признавал войны, — ибо суть её не исчерпать скудным человеческим словом, — проникаются общим для всех духом , который никак не выразишь , и идут на войну , что не имеет ни малейшего смысла для каждого по о тдельности . Дерево растёт и ничего не знает о себе . Постичь его может лишь поднявшийся на вершину пророк . Нарождающееся , отмирающее всегда больше , чем люди , оно проходит сквозь них , но они не в силах уловить его словом . Чувство безнадёжности — вот знак на с тупивших перемен ; царство при смерти , ты узнал об этом , потому что жители его изверились в нём . Но ты будешь не прав , если призовёшь неверов к ответу , обвиняя их в близкой смерти царства . Неверие — свидетельство неблагополучия . Но как узнать , что причина, а что следствие ? О том , что морали больше нет , ты узнаешь , увидев министров-взяточников . Можно отрубить министрам головы , но они — только свидетельство общего разложения . Закопать покойника не значит бороться против смерти. Но покойников нужно закапывать , и я их закапываю . Министры развращаются , я уничтожаю их . Хотя хочу сохранить им достоинство и запрещаю обсуждать их дела публично . Мне претят слепцы , укоряющие друг друга за слепоту . Я не вправе терять своё время на их пререкания . Мои солдаты дали стрекач а , генерал обвинил их в трусости , они стали винить во всём генерала . И сообща , генерал и солдаты , стали ругать вооружение . Армия винит поставщиков . Поставщики ругают армию . И те и другие вместе честят систему . Я объясняю им : сухие ветки нужно обрубить , пот о му что они свидетельствуют о смерти , но считать их причиной смерти дерева — глупо . Дерево при смерти , поэтому ветки сохнут . Сухая ветка — знак близкой смерти. Видя безнравственность , я караю её , но не провинившиеся занимают меня — другое . Плохи не люди , плохо то , что в людях сгнил человек . Меня заботит занемогший ангел… Я знаю , объяснения не лечат, — излечивает поэзия . Кого спасли объяснения врача ? Врач определил : «Причина смерти в…» Да , действительно , причина ясна : человек умер и з-за больных почек . Но почки ещё не вся жизнь . Мы так логично всё выстроили , так аккуратно собрали керосиновую лампу , заправили её , но света нет : не поднесли огня. Любишь потому , что любишь . Нет доводов , на основании которых вспыхивает любовь . Средство одн о — творчество ; если сердца забьются в унисон , значит , люди вместе , ты помог им объединиться . И мало-помалу музыка , завладевшая их душой , станет мотивом их деятельности. Спустя какое-то время музыка обрастёт доводами , причинами , станет силой , потом догмой. Вокруг твоей статуи соберутся логики и перечислят все основания , по которым твоя статуя прекрасна . И не ошибутся . Она прекрасна . Но не логика открыла им это. XLVIII Я знаю : нам не о чем жалеть , и это величайшее из утешений . Ни о чём не стоит жалеть и ни от чего не нужно отказываться. — Прошлое — тот же пейзаж, — говорил мне отец, — здесь у тебя гора , там речка , по прихоти памяти ты расставляешь между ними города , которые любишь навещать . Если тебе чего-то недостало , ты строишь воздушный замок . Построить его легко : ничем не помешаешь нашему мечтанью , потому-то оно так летуче , податливо , ненадёжно , потому-то оно всегда во власти случая . Но не сожалей , твердя , что лучше бы помнить другое . Воспоминания хороши тем , что они есть . В наличии — главное достоинств о моего замка , его дверей и стен. Какой завоеватель , завладев землями , сожалел , что гора поднимается здесь , а река течёт там ? Для вышивки необходима ткань , для пения и танцев — правила , для человеческих трудов — выучка. Сожалеть о полученных ранах — всё ра вно что сожалеть о том , что родился на свет или родился не в то время . Прошлое — это то , что сплело твоё настоящее . С ним уже ничего не поделать . Прими его и не двигай в нём горы . Их всё равно не сдвинуть с места. XLIX Главное — идти . Дорога не кончается , а цель — всегда обман зрения : странник поднялся на вершину , и ему уже видится другая цель . А достигнутая перестала ощущаться целью . Но ты не сдвинешься с места , если не примешь того , что существует вокруг тебя . Путь для того , чтобы вечно уходить от суще с твующего . Я не верю в отдых . Если мучает противоречие , недостойно закрыть на него глаза и постараться поскорей успокоиться , согласившись с какой-нибудь из сторон . Кто видел , чтобы кедр прятался от ветра ? Ветер раскачивает его и укрепляет . Умудрится тот , к т о из дурного извлечёт благо . Ты ищешь смысла в жизни , но единственный её смысл в том , чтобы ты наконец сбылся , а совсем не в ничтожном покое , позволившем позабыть о противоречиях . Если что-то сопротивляется тебе и причиняет боль , не утешай , пусть растёт — значит , ты пускаешь корни , ты выбираешься из кокона . Благословенны муки , рождающие тебя , нет подлинности , нет истины , которые явились бы как очевидность . А то расхожее решение , что тебе обычно предлагается, — удобная сделка , снотворное при бессоннице. Я пр езираю тех , кто валяет дурака , лишь бы позабыть о сложностях , кто ради спокойной жизни душит порывы сердца и тупеет . Запомни : неразрешимая проблема , непримиримое противоречие вынуждают тебя превозмочь себя , а значит , вырасти — иначе с ними не справишься . И скривляя корни , ты пробиваешь безликую каменистую землю , и питаешься ею , и творишь во славу Божию кедр . Истинна слава лишь того храма , который вытерпел износ не от одного десятка поколений . И ты , если хочешь вырасти , позволь противоречиям изнашивать тебя, они — твой путь к Господу . Нет в этом мире другого пути . Согласись , прими страдание , и оно поможет тебе подняться. Но есть слабые деревья , они не выдерживают песчаных бурь . Есть слабые люди , они не в силах себя превозмочь . Убив в себе величие , они кроят се бе счастье из посредственности . И согласны вековать на постоялом дворе . Они согласились на выкидыш , они скинули самих себя . Мне нет дела до того , что с ними станется . Они плесневеют среди скудости готового и верят , что счастливы . Они не пожелали видеть вр а гов в себе и вокруг себя . Они отвернулись от необходимости , неудовлетворённости и неутолимой жажды , через которые говорит с ними Господь . Они не тянутся к свету , как тянутся к нему в гуще леса деревья, — солнце не может сделаться запасом , они всегда будут гнаться за ним сквозь густую тень соседних , будут вытягиваться и расти , пока не станут ровными стройными колоннами , их породила земля , но они возвеличились , потому что искали своего Бога . Бог никого не ловит . Он существует , и человек может взрастить себя н а Его просторе , как дерево с могучей кроной. Не снисходи до общепринятых мнений . Люди сосредоточат тебя на тебе самом и помешают расти . Они привыкли считать заблуждением всё , что противоположно их истине , твои метания и противоречия для них легки и разреши мы , и , как плод заблуждения , они отбросят семя твоего будущего роста . Они хотят , чтобы ты обобрал сам себя , стал потребителем , довольствовался готовым и делал вид , будто сбылся . Для чего тебе тогда искать Господа , слагать гимн , карабкаться на горную верши н у , чтобы упорядочить пейзаж , который клубится сейчас перед тобой хаосом ? Для чего спасать в себе свет ? Ведь его не поймать раз и навсегда , его нужно ловить каждый день. Не мешай , пусть они говорят . Советуют тебе легковесные души , они хотят , чтобы ты был сч астлив . Прежде времени хотят успокоить тебя , но покой обретаешь ты только в смерти . После смерти послужит тебе накопленное . Копишь ты не запас на жизнь , а мёд на зиму вечности. Если ты спросишь меня : «Так будить ли мне спящего или оставить спать , не мешая его счастью ?» — я отвечу , что ничего не знаю о счастье . Но если на рассвете заморозки , неужели ты не разбудишь друга ? Неужели оставишь его без восходящего солнца ? Многие любят спать и не хотят просыпаться , но всё же высвободи их из блаженных объятий сна , в ыгони из дома , они должны сбыться. L Женщина обирает тебя ради дома . Кому не желанна любовь — запах жилого , журчание во дворе родника и едва слышный звон кувшинов, — любовь , благословлённая детьми , следующими один за другим , и в глазах их покой вечера ? Н о не пытайся выразить благо словесно и отдать предпочтение либо славе воина в пустыне , либо дарам домашней любви . Отделили одно от другого слова . Всерьёз любит воин , он узнал безбрежность пустыни , всерьёз бьётся за колодец влюблённый — он любит и не жалее т себя ради своей любви . Если воюет не человек , а несущий смерть автомат , то где тогда достоинство воина и честь ? Битва тогда — чудовищная возня муравьёв . Где величие любви , если под боком у жены сопит ленивый обитатель хлева ? Я вижу величие , если воин , отл ожив оружие , укачивает ребёнка , если муж-защитник отправился на войну. * * * Я не о том , что одно должно сменять другое , что значима то одна правда , то другая . Я о том , что правда всегда одна . Чем мужественней ты как воин , тем слаще любишь , а чем крепче любишь , тем лучше будешь воевать. Но женщина , заполучив тебя для своих ночей , п ознав сладость твоего ложа , обольщает тебя : «Разве плохо я тебя целую ? Разве в нашем доме мало прохлады ? Разве мы не счастливы вечерами ?» И ты согласно улыбаешься в ответ . «Так оставайся со мной , оберегай меня, — продолжает она. — Стоит тебе захотеть , ты п ротянешь ко мне руки , и я склонюсь к тебе апельсиновой веткой , полной сладких оранжевых плодов . Жизнь в разлуке сурова , она отучает от ласки . Любовь твоего сердца уйдёт в песок , как вода , лишившись возможности расцвести на лугу цветами». Но ты-то успел узн ать , как безудержно влечёт тебя к той , чей образ подарен тебе ночным одиночеством , как украшает его тишина… Ты убеждён : война отняла у тебя чудесную возможность любить . Но поверь , только разлука научит тебя любить по-настоящему . Ты научишься видеть голубиз ну долины , карабкаясь по скалистому склону к вершине . Ты научишься чувствовать Бога , безответно Ему молясь . Только так наполнишься ты , не изнашиваясь , не расплескав полноту в потоке дней , и она останется с тобой , когда дни твои кончатся и тебе позволено б у дет быть , ибо ты сбылся. Конечно , ты можешь обмануться и пожалеть воина , который тщетно зовёт в ночи любимую и верит , что время течёт для него бесплодно , отняв его драгоценное сокровище . Можешь тревожиться о неутолённой жажде любви , забыв , что суть любви — жажда . Знают об этом танцующие , танец сложен из приближений , а кто мешал бы им приникнуть друг к другу ? Повторяю : драгоценна неосуществлённая возможность . Нежность среди тюремных стен — великая нежность . И молитва благодатна молчанием Господа . Шипы и кре мни питают любовь. Так не смешивай рвение с потреблением готового . Рвение , урывающее частичку и для себя , не рвение . Дерево усердствует ради плодов , но на что плоды дереву ? Так и я с моим народом . Я усердно возделываю сад , но плоды его не для меня. Не зам ыкай и ты себя в женщине . Не ищи то , что уже нашёл . Будь с нею время от времени , житель гор по временам нуждается в ласковом море. LI Как несправедлив тот , кто показывает на тесный домик и говорит : «Он построен для истинных моих друзей…» Что он думает о людях , этот брюзгливый подагрик ? Если бы я решил выстроить дом для истинных моих друзей , я бы не справился : так он должен быть огромен ; нет человека , который не был бы мне другом , хотя бы одной своей малоприметной чёрточкой . Тот , кому по моему приказу руб я т голову , тоже мне друг , и в нём есть согласие со мной , но расчленить человека невозможно . Друг мне и тот , кто считает , что ненавидит меня , и с удовольствием отрубил бы голову мне . Не подумай , что я говорю из дешёвого прекраснодушия , снисходительности или пошлого желания понравиться, — нет , я по-прежнему твёрд , суров и молчалив . Но дружественное мне и в самом деле обильно , оно рассеяно повсюду и быстро наполнило бы мой дом , помоги я ему сдвинуться с места. А ты ? Кого ты называешь своим истинным другом ? Если того , кому доверяешь без опаски деньги , значит , дружба для тебя — честность слуги . Если того , к кому обращаешься за помощью и получаешь её , значит , дружба для тебя — выгода , которую можно извлечь из других . Если того , кто в нужный момент встанет на твою з ащиту , значит , дружба — долг чести . Но я презираю арифметику и называю другом того , кого вижу внутри каждого из нас , он может спать в глубинах естества , но при моём приближении проснётся , узнает и улыбнётся мне , хотя , возможно , завтра этот человек предаст меня. А ты зовёшь в друзья только тех , кто выпьет вместо тебя цикуту . На такую будущность и впрямь немного охотников. Слывущие добряками ничего не смыслят в дружбе . Мои отец был жесток , но у него были друзья , он умел любить их и не знал разочарований . Разо чарование в дружбе — это обманувшееся корыстолюбие . Разочарование низко , куда же подевалось в человеке всё то , что ты полюбил ? Ведь и вначале в нём было то , что тебе не нравилось . Но и любимого тобой , и любящего тебя ты превращаешь в раба и , если он не вы д ерживает тягот рабства , казнишь его. Друг подарил тебе любовь , а ты вменил ему любовь в обязанность . Свободный дар любви стал долговым обязательством жить в рабстве и пить цикуту . Но друг почему-то не рад цикуте . Ты разочарован , но в разочаровании твоём не т благородства . Ты разочарован рабом , который плохо служит тебе. LII Я расскажу тебе об усердии . Потому что со всех сторон ты будешь слышать укоры . Например , от жены за то , что не принадлежишь ей одной . Жёны убеждены : вне дома ты отдаёшь украденное в дом е . Мы забыли о Господе и выучились торговаться . Мы забыли , что , отдавая , не истощаешь , а расширяешь возможность отдавать . Любящий в людях Господа любит любого из людей щедрее , чем тот , кто сосредоточился на любви к единственному и поселил любимого в тесно м садике своего «я» . Воин , преодолевающий вдали опасности , щедрее одаряет любовью любимую , хотя , наверно , она не задумывается об этом , чем тот , кто день и ночь при своей жене , но сам не сбылся. Не экономь на душе . Не наготовить припасов там , где должно труд иться сердце . Отдать — значит перебросить мост через бездну своего одиночества. Отдавая , не старайся узнать кому . К тебе и так придут и скажут : «Он не стоит такого подарка» . Как будто ты открыл лавочку и вознамерился торговать . Знай : взявший без отдачи под арил тебе возможность бескорыстно послужить Господу . И служит Ему не тот , кто охает над раной ближнего, — тот , кто пустился не медля в далёкий путь по горным тропам , чтобы вылечить рану слуги своего слуги. Но если ты ждёшь благодарности , ты низок , ты — лакей больше , чем все лакеи , вместе взятые , ведь за твою заботу не расплатиться и вырванным из груди куском мяса . Через нуждающегося в твоей помощи ты послужил Господу , так поклонись ему до земли за то , что о н согласился взять у тебя. LIII Я был молод , я ждал прибытия наречённой , что была предназначена мне в жёны . Караван вёз мне её из такого дальнего далека , что дорогой успел состариться . Ты видел когда-нибудь состарившийся в пути караван ? Караванщики , что с тояли перед моими дозорными на границе , не знали своей родины . За время странствия умерли те , кто ещё помнил её и мог о ней рассказать . Они умерли один за другим , и их похоронили в песках . Пришедшие к нам хранили воспоминания о воспоминаниях . Песни , котор ы е они переняли от стариков , были легендами о легендах . Ты видел чудо чудеснее , чем приближение корабля , который построили и оснастили в открытом море ? Юная девушка , что вышла из золотого с серебром ковчега , выговорила слово «родник» . Она знала : когда-то да вным-давно в счастливые времена существовали родники , и выговорила это слово , будто молитву , но не ждала ответа , ибо и Господу молятся по памяти других людей. Ещё удивительнее было её умение танцевать , танцам её научили среди гранитных скал пустыни , она зн ала , что танец — тоже мольба и молитва , что на эту мольбу может ответить царь , но в пустыне и на неё не ждала ответа . Безответно молишься и ты до самой смерти , танцуя свой танец перед Господом. И ещё одно чудо : жизнь будто и не прикасалась к ней , будто тол ько сейчас вылепили её тёплые , словно голубки , груди , её гладкий живот , чтобы рожала царству сыновей . Да , казалось , она родилась совершенной — безупречное зёрнышко , принесённое из заморских стран , прекрасное , переполненное дарами , которые самому ему не ну ж ны, — мы станем такими после смерти , собрав все свои дела , заслуги , усвоенные уроки , как доказательство , что мы сбылись . Жизнь не посягала на её приданое , девственным было её тело , девственными — танцы без зрителей , девственным оставался родник , которого н е касались её губы , цветы , которых она никогда не видела , но из которых её научили составлять букеты . Совершенство моей наречённой не нуждалось в свершениях , ей оставалось одно — умереть. LIV Я уже говорил : благодаря молчанию Господа , молясь , ты нарабаты ваешь в своём сердце умение любить . Если Господь тебе откроется , ты истаешь в Нём и сбудешься . Зачем тебе тогда расти и возвышаться ? И вот тот , кто отыскал Господа , видит женщину , огородившуюся гордыней , подобно моему треугольному военному лагерю, — как с п асти её ? В безнадёжности он печалится о человеческом жребии . «Господи ! — говорит он. — Я обо всём догадался и думал , она расплачется . Слёзы — дождь , отводящий грозу , они умягчают гордость , молят о прощении . Если бы она почувствовала себя слабой и заплакал а , я простил бы её . Но она стала хищной куницей , кусается и царапается , защищаясь от несправедливостей Твоей Вселенной , она больше не умеет не лгать». Он пожалел её , потому что ей так страшно . И стал рассказывать Господу о людях : «Ты внушил им страх перед к лыками , когтями , шипами , ядами , острыми ракушками и скалами Твоей Вселенной . Пройдёт немало времени , прежде чем они успокоятся и вернутся опять к Тебе» . Он ведь знает , в каких далях плутает эта лгунья и как долго ей придётся идти , чтобы вернуться ! Он жалее т людей , видя пустое пространство в их душах , отделяющее их от Господа , а они о нём и не подозревают. Кое-кто удивлён его откровенному потаканью отвратительной распущенности . Но он-то знает , что ничему не потакает . Он молится : «Господи ! Я не судья им . Быва ют времена судилищ , тогда любого — и меня тоже — могут сделать судьёй . Но лгунью я взял с собой , потому что она боится , а совсем не для того , чтобы наказать её . Видано ли , чтобы спаситель , сочтя спасённого недостойным , столкнул его обратно в воду ? Спасаеш ь , и всё . Спасаешь не человека , а Господа в нём . А когда спасёшь , человека можно и наказать . Ведь и смертника , если он болен , лечат , прежде чем повесить . Нет права пренебрегать человеческим телом , хотя тело — возможность осуществить кару». Тем , кто мне ска жет : «Ради чего ты суетишься , надежда спасти её так ничтожна !» — я отвечу : «Царство очеловечивается не результатом поиска — усердием в поиске . Никто не требует от врача оправдания за то , что он вмешивался в жизнь больного . Необходимо предпринять попытку , п уститься в путь , цель всегда приблизительна , на дороге множество случайностей , ты не можешь знать , куда придёшь . С одной вершины горы видна другая . Кроме человека , ты спасаешь и ещё что-то , если воодушевлён чистой верой в спасение . Но если ты стараешься р а ди платы , если работаешь за вознаграждение , словно нанятый по контракту , ты — лавочник , а не человек. Что ты можешь знать о превратностях пути ? Всё , что о них говорится, — слова и ничего больше . Значимо только направление пути . Важно идти , а не прийти куда -то , ибо приходим мы только в смерть». * * * Беспутна она от тоски и безнадёжности . Руки опускаются , когда ничего не хотят удержать . Беспутность — тоже отчаяние : сокровища , к какому ни прикоснись , рассыпаются одно за другим в прах . Цветок увял и оставил семечко , но ты-то думал , что он будет цвести вечно , и теперь ты в безнадёжности и тоске . Я уже говорил , что зову оседлым не того , кто в молодости любил девушек , потом завёл дом , женился , качал детей , учил их , растил и на старости лет оделял житейской мудр о стью, — этот человек всю жизнь шёл и шёл вперёд . Оседлому хочется стоять возле женщины и восхищаться ею , как прекраснейшим из стихотворений , черпать сокровища , будто из сокровищницы , но вскоре он видит : усилия его тщетны , нет на земле неисчерпаемых источн и ков — пейзаж , увиденный с вершины горы , радует , пока сохраняет вкус победы. Мужчина тогда бросает женщину , женщина меняет возлюбленного , потому что они разочаровались . Они на ложном пути , в этом всё дело . Невозможно любить саму женщину , можно любить благод аря ей , любить с её помощью . Любить благодаря стихам , но не сами стихи . Любить благодаря пейзажу , открывшемуся с вершины горы . Беспутство порождено тоской , человеку никак не удаётся сбыться . Так мучаются от бессонницы , ворочаясь с боку на бок , ища у подуш к и щеки попрохладнее . Но стоит прилечь , подушка опять горячая , её отшвыривают прочь и снова ищут прохлады . Но откуда ей взяться ? Она исчезает от прикосновения. Меняют возлюбленных и те , кто видит пустоту в людях ; люди и впрямь пусты , если не стали окном , см отрящим на Господа . Вот почему посредственность любит только то , что не даётся в руки : стоит насытиться — и становится тошно . Лучше всех знают об этом танцовщицы , которые танцевали передо мной танец любви. Я хотел бы помочь стать цельной той , что обирает м ир и кормится репьями, — истинные плоды протягивают нам из-за предела ощутимого , а здесь каждый играет свою игру , и стоит её разглядеть , как остывает сердце. Но она просыпается , когда от человеческого существа повеет на тебя безнадёжностью . Когда ты не чув ствуешь в нём жизненности и видишь его заблудшей овцой , слабым ребёнком или обезумевшей от ужаса лисицей , что вцепляется тебе в руку , если ты её кормишь . Разве обидят тебя её страх , её ненависть ? Неужели ты оскорбишься злобным словом или укусом ? Стоит отв л ечься от слов с их бессмысленным смыслом , как сразу ты ощутишь близость Господа. Я первый за то , чтобы отрубить обидчику голову , если этого требует моё чувство справедливости , если мне нанесено оскорбление . Но я неизмеримо больше лисицы , мечущейся в ловушк е , и могу — нет , не простить , меня не достигают обиды на вершине моей горы , где я всегда одинок, — я могу расслышать в её бессмысленных воплях глухую безнадёжность. С самой прекрасной , благородной и совершенной из девушек ты можешь оказаться вдали от Господа . Её не нужно утешать , собирать , укреплять . И если она просит тебя позаботиться о ней и целиком принадлежать любви , она призывает тебя к эгоизму на двоих , который по ошибке зовут светом любви, — нет , это бесплодный пожар , грабёж житниц. Я коплю себя не для того , чтобы замкнуть себя женщиной и успокоиться. Зато распутная , лживая , неверная требует от меня столько сердца , чтобы её любить , столько терпения и молчаливос ти , которые так красноречиво говорят о подлинной любви , что благодаря ей я начинаю ощущать вкус вечности. Есть время судить , но есть время сбываться… А теперь я расскажу тебе , что означает принять человека . Если ты открыл дверь бродяге , он вошёл и сел, — не распекай его за бродяжничество . Не суди . Больше всего он нуждается в приюте — наконец-то пришёл и принёс кому-то груз своей усталости , воспоминаний , свою одышку , наконец-то поставил свою палку в угол . Ему нужно тихонько посидеть , он глядит на твоё спо к ойное участливое лицо , не вороша прошлого , своих явных изъянов и бед , потому что ты его не осуждаешь . Он позабыл даже о костыле , потому что ты не просишь его станцевать . Мало-помалу он успокаивается , ты наливаешь ему молока , и он пьёт , отламываешь хлеб , и он ест , и твоя улыбка , обращённая к нему , становится тёплым плащом , словно солнце слепому. Почему ты решил , что он низок и недостоин твоей улыбки ? Почему решил , что дал ему что-то , если не дал главного — не принял его ? Вот ты принял смертельного врага , и к ак благородны теперь ваши отношения ! Ты хочешь выжать из него благодарность тяжестью своих даров ? Он возненавидит тебя , если уйдёт обременённый долгами. LV Не смешивай любовь с жаждой завладеть . Эта жажда приносит только мучения . Вопреки общепринятому мн ению любовь не причиняет мук . Мучает инстинкт собственности , а он противоположен любви . Любя Господа , я , хромой , ковыляю по каменистой дороге , чтобы поделиться своей любовью с людьми . Мой Бог не раб мне . Я сыт тем , чем Он оделяет других . Истинную любовь я распознаю по неуязвимости . Умирающий во имя царства не обижается на него . Можно жаловаться на неблагодарность одного человека , другого , но можно ли говорить о неблагодарности царства ? Царство создано твоими дарами , и как жалка будет арифметика , если ты по т ребуешь от царства возмещения почестями . Положивший жизнь на возведение храма — переливает себя в него , он любит свой храм и не видит от него ни в чём обиды . Настоящая любовь начинается там , где ничего не ждут взамен . Чтобы научить человека любить людей , н ужно научить его молиться , потому что молитва безответна. Под личиной любви вы прячете ненависть , вы сделали стойку возле женщины или мужчины , вы превратили их в свою добычу и , стоя как собака над костью , ненавидите всех , кто косится на ваше пиршество . Эго изм насыщения вы зовёте любовью . Как только вам дарят любовь , вы так же , как в ваших фальшивых дружбах , обращаете свободного и любящего в слугу и раба , присвоив себе право обижаться . И чтобы заставить его лучше служить себе , казните ежечасным зрелищем сво и х страданий . Да , конечно , вы всерьёз страдаете . Но именно ваше страдание и не нравится мне . А что в нём , скажите мне , хорошего ? В юности и я мерил шагами террасу под полыхающими звёздами : сбежала рабыня , которая казалась мне единственным моим лекарством . Я поднял на ноги всех моих воинов и послал за ней вдогонку . Добиваясь её , я бросил к её ногам не одну провинцию , я заплатил бы ей и собственной жизнью , но , Бог мне свидетель , никогда не называл любовью охоту. * * * Дружбу я узнаю по отсутствию разочарован ий , истинную любовь по невозможности быть обиженным. Когда приходят к тебе и говорят : «Брось эту женщину , она тебя обижает…» , выслушай их со снисхождением и люби её по-прежнему , ибо кто в силах тебя обидеть ? Тебе скажут : «Брось её , ты же видишь , старания твои бесполезны» . Выслушай их со снисхождением и люби её по-прежнему : ты уже сделал свой выбор . И если можно украсть полученное тобой , то кто в силах отнять у тебя тобой отданное ? Тебе скажут : «Здесь ты в долгах . Там у тебя их нет . Здесь смеются над твоими заслугами . Там почитают их» . Заткни уши , зачем тебе арифметика ? Всем ты можешь ответить : «Любить меня — значит вместе со мной трудиться». Вот и в храм вошли только друзья , и несть им числа. LVI Я открыл тебе этот секрет и повторяю ещё раз : твоё прошлое — это медленное рождение тебя , точно так же , как всё происходящее в царстве , вплоть до сегодняшнего дня, — рождение царства . Сожалеть о прожитом так же нелепо , как мечтать родиться в другом времен и , в другом месте , мечтать остаться навсегда ребёнком , и этими нелепыми желаниями отравлять себе жизнь . Только безумец может метаться и скрипеть зубами , глядя в прошлое ; прошлое — гранит : оно было . Прими этот день , он дан тебе , чтобы ты не боролся с непопр а вимым . Непоправимое не имеет никакого значения , прошлое никогда ничего не значит . Ведь не существует цели , которая может быть достигнута , периода , который завершился бы , эпохи , которая кончилась, — делят и обозначают границы только историки, — так откуда н ам знать , о чём стоит жалеть на этом пути, — пути , который не кончен и никогда не кончится ? Смысл не в том , чтобы нажить запасы , сесть и не спеша ими пользоваться , смысл в неостывающих стремлениях , пути и переменах . Путь побеждённого , что копит силы под с а погом победителя , удачливее , чем у хозяина , который потребляет припас вчерашней победы и близится к смерти. Ты спросишь меня , к чему же тогда стремиться , если нет никакого смысла в цели ? Я открою тебе тайну , которую прячут нехитрые , заурядные слова , котору ю мало-помалу открывала мне мудрость жизни , знай : приуготовлять будущее — значит всерьёз заниматься настоящим . Тот , кто устремлён к будущему , а оно не более чем его собственная фантазия , истает в дыме утопических иллюзий. Подлинное творчество — это разгады вание настоящего в разноречивых словах и несхожих обликах дня. Но если ты пренебрегаешь сегодняшним из-за пустых и вздорных фантазий о будущем , ты — прожектёр , который поверил , будто храм и колоннада возникнут из завитушек его пера . В мире вымысла нет враг ов , но , не встречая сопротивления , как обрести форму ? Вопреки чему потянется вверх колоннада ? Одно поколение за другим выстраивает колоннаду , противясь изнашиванию жизни . Нельзя сочинить форму , можно её нащупать , сопротивляясь жизни , которая хочет всё сгл а дить . Только так рождаются великие шедевры и царства. Приводить в порядок нужно всегда настоящее . Что толку обсуждать качество наследства ? Ты не можешь предвидеть будущего , ты можешь позволить ему быть. Конечно , у тебя будет немало работы , если сегодняшнее станет для тебя материалом для творчества . Вот и я , например , называю ячменные поля , дома , горы , коз и овец — в общем , всё , что вижу вокруг, — обителью , крепостью , царством . Я превращаю их в то , чем они не были , ощущаю как единство и целостность , хотя ко с нись этой целостности разум , он разрушит её , потому что бесчувственен, — так я укрепляю настоящее , так , не жалея сил , поднимаюсь на гору и складываю пейзаж : в нежной голубой дымке лежат на зелёном полотне полей , словно пасхальные яички , пёстрые города . Мо я картина не истинней и не лживее городов-кораблей , городов-храмов , она просто другая . В моей власти сделать так , чтобы людская жизнь помогала моей безмятежной ясности. Знай , подлинное творчество вовсе не предвосхищение будущего , не ловля химер и утопий , он о — новая картина настоящего , а настоящее — всегда беспорядочная куча самых разнородных вещей и предметов , доставшихся тебе по наследству , доставшихся не для радости , не для горя , они — точно такие , как ты , и они и ты — есть. Будущее ? Пусть оно , как дерево , тянет вверх одну за другой свои ветви от настоящего к настоящему , дерево станет сильным и мощным , достигнет зрелости и примет смерть . Не беспокойся о моём царстве . С тех пор как вместо дробного мира люди увидели целостную картину , с тех пор как я взял н а себя труд ваятеля и стал тесать камень , мощь моего творчества подхлестнула их судьбы . С этих пор они начнут побеждать , и мои сказители найдут о чём слагать песни : вместо мёртвых богов они будут славить жизнь. Взгляни на мои сады : с рассветом в них приходя т садовники растить весну , они не спорят о пестиках и тычинках , они сажают семена. Так вот , отчаявшиеся , несчастные , побеждённые , я говорю вам : вы — армия победителей , вы выступаете в поход только сегодня , и как радостно быть настолько юным. Однако не поду май , что обдумать настоящее легко . Оно противится , когда ты его обживаешь , противится так , как никогда не будут противиться твои вымыслы о будущем . Упавший на песок возле высохшего колодца изнемогает от жгучего зноя и так легко шагает в своих мечтах . Без у силий , огромными шагами торопится он к избавлению от жажды . Сладостно пить в мечтах , где шаги не потребовали усилий и одарили тебя водой , словно гибкие податливые рабыни , ты не встретил ни одного шипа , который вцепился бы в твою одежду. Но покорное завтра не наступает , наступает агония , скрипит на зубах песок , колыхание пальм , полноводная река и пение прачек медленно уносят тебя в смерть. Путник идёт по земле , сбивает о камни ноги , кровавится о шипы , карабкаясь по склону . Ему выданы все трудности восхождени я , и он должен преодолеть их одну за другой . Он создаёт воду напряжением собственного тела : мускулами , мозолями на ладонях , ранами на ногах . Вмешавшись в разброд противящейся действительности , он силой своих собственных рук выжимает воду из камней пустыни. Пекарь так месит тесто , он чувствует , как оно уплотнилось , противясь усилиям его рук , сбилось в тугой ком , который он должен разминать и разминать , но этот ком говорит : хлеб будет . Точно так же работает поэт и ваятель ; как свободны они перед наплывающими строками , перед глыбой мрамора , они могут всё — создать трагедию или комедию , наклонить голову вправо или влево , но до тех пор , пока у них столько возможностей , ничего не рождается . Но вот рыбка клюнула , удочка согнулась дугой . Ты не можешь сказать то , чт о тебе хотелось бы : поставленное слово мешает новому , но ты не хочешь вычеркнуть первое , оно тоже важно , а оба вместе не даются тебе в руки . Ты тасуешь слова то так , то этак , ты месишь глину , стараясь поймать улыбку , которая от тебя убегает . Не логика тебе в помощь , она отсечёт одно в пользу другого , ты ищешь ключ свода , он объединит твои противоречивые истины , ибо ни одна из них не должна потеряться , и вдруг чувствуешь : стихотворение вот-вот появится , мрамор вот-вот улыбнётся , потому что тебя стеснили возл ю бленные враги. Никогда не слушайся тех , кто , желая тебе помочь , советует отбросить хоть одно из твоих исканий . Ты угадаешь своё призвание по той неотвязности , с какой оно тебе сопутствует . Предать его — значит покалечить себя , но знай : твоя правда будет об означаться очень медленно , её не сведёшь к внезапно найденной формуле , она будет вырастать , как дерево , и работать на неё будет только время . А ты ? Тебе надо сбыться , подняться вверх по крутому склону . Рождённая дробным миром целостность , которую ты обрет ё шь , будет не разгадкой ребуса , а преодолением противоречий и исцелением кровоточащих ран . Обретая эту целостность , ты ощутишь и её могущество . Вот почему я так настаиваю , чтобы ты почитал тишину и неспешность — богов , о которых успели позабыть. LVII Хоро шо быть такими юными и неискушёнными , как вы, — обделённые , несчастные , побеждённые, — вы , которые из своего богатого наследства взяли себе лишь дурноту вчерашнего дня . Но если я выстрою храм , вы придёте в него и я зароню в вас зёрна своей веры , а вы , укр ы тые могущественным покровом тишины , начнёте неторопливо расти , чтобы стать великолепной жатвой , то найдётся ли у вас время отчаиваться ? Кто из вас не помнит утро победы : умирающие на одре болезни , изъеденные заживо метастазами , калеки на костылях , должник и и судебные исполнители , узники и тюремщики превратились из врагов , потерпевших , страдальцев в народ , радующийся победе . Победа стала ключом свода , а многоликая разобщённая толпа — часовней в её честь. Кто из нас не видел , как ветвилась , передаваясь от сер дца к сердцу , любовь, — любовь , которую пробудило , возможно , величайшее несчастье , ставшее ключом свода и повернувшее людей друг к другу , радуя их возможностью поделиться хлебом , потесниться у очага ? Даже ты , недовольный ворчун-подагрик , в своём тесном до м ишке , который оказался всё же слишком просторен для немногих твоих друзей , вдруг понял , что распахнулись двери храма и входят туда лишь друзья , которым несть числа. Так есть ли место отчаянию ? Вечное рождение — вот что есть . Есть и непоправимое , оно — знак свершившегося , а не причина для грусти или веселья . Непоправим факт моего рождения , раз я есть . Непоправимо прошедшее , но настоящее ждёт строителя , валяясь под ногами грудой самого разнообразного материала , вы должны сложить его , чтобы у нас было будущее. LVIII Друг тот , кто не судит . Я уже говорил : открыв свою дверь бродяге на костыле и с палкой , друг поставит палку и костыль в угол и не попросит бродягу станцевать , чтобы убедиться , как плохо он танцует . Если бродяга заговорит о весне на дальних дорогах , друг порадуется весне . А если тот расскажет о голоде в деревне , которую он проходил , друг разделит с ним огорчение . Я уже говорил , друг — это та частица в человеке , которая отдана тебе , тебе открывают дверь , которую , может быть , больше не открывают нико м у . Он твой истинный друг , всё , что он говорит тебе , чистая правда , он любит тебя , даже если в другом доме он тебя ненавидит . В храме мне друг каждый , кого я благодаря Господу встречаю и задеваю рукавом , кто поворачивает ко мне лицо , освещённое светом наше г о Господа , здесь мы одно , хотя , выйдя из храма , он — лавочник , а я — военачальник , он — садовник , а я — матрос . Я встретил его , поднявшись над тем , что нас разделяет , и стал ему другом . Я могу возле него стоять молча , не боясь , что он отправится бродить п о садам в моей душе , по моим горам , крепостям и пустыням . Ты — мне друг , ты дождёшься посланцев моего внутреннего царства и обойдёшься с ними бережно . Ты примешь их , усадишь и выслушаешь . И обоим нам хорошо . А я ? Разве видел кто-нибудь , чтобы я плохо обошё л ся с посольством или не принял его только потому , что вдали , в тысяче дней пути от меня , едят то , что мне не нравится , и обычаи их отличны от моих ? Дружба — это всегда перемирие , это душевное согласие , отрешившееся от пошлых распрей повседневности . Гость з а моим столом всегда безупречен. Знай , что гостеприимство , обходительность и дружеское участие — это присутствие человеческого в человеке . Каково мне будет в храме , если Господь станет разбирать верующих по росту и дородству , как почувствую себя в доме дру га , если он , заметив мои костыли , попросит станцевать , чтобы высказать своё мнение ? В мире достаточно судей . Помогать тебе меняться и закалять тебя будут враги . Это их дело , они с ним прекрасно справятся , бури неплохо помогают кедру . А друг создан для того , чтобы тебя принять . Знай и о Господе . Он не судит тебя , когда ты пришёл к Нему в х рам , Он тебя принял. LIX Если ты хочешь подружить тех , кто привык к вечному дележу и счётам , а значит , и к взаимной неприязни, — ты ведь помнишь : брось им зерно и узнаешь , как они ненавидят, — то постарайся вернуть им чувство уважения , невозможно дышать среди тех , кто осуждает друг друга . Если ты плохо думаешь о друге и говоришь это , значит , видишься с ним не в храме , где собираются только друзья и единомышленники. Говоря тебе всё это , я вовсе не поощряю тебя к снисходительности , малодушию или неустойчиво сти в добродетели . Просто дружба — это не жестокость . В другое время ты будешь судьёй . Когда понадобится , ты без колебаний отрубишь голову . Напоминаю , ты приговариваешь к смерти , но ты же и лечишь обречённого , если он болен . Не страшись этих противоречий, недостаточен наш язык , когда речь идёт о человеке. Противоречат друг другу слова , которыми мы изъясняем суть . В осуждённом есть тот , кого ты отдал палачу , но есть в нём и другой , кого ты сажаешь с собой за стол и не имеешь права судить . Тебе заповедано суд ить человека , но заповедано также и почитать его . Обычно судят одного , почитают другого — неправильно : одного и того же судят и почитают . Таков один из законов моего царства , от несовершенства слов он так труден для понимания. Несовместимости , смущающие ло гиков , не смущают меня . Ненавистный враг , с которым я сражаюсь в пустыне , лучше всех помогает мне утвердиться в себе . Грозен наш поединок , но и это любовь. LX Я размышляю о тщеславии . Тщеславие всегда казалось мне не пороком , а болезнью . Вот женщина , кот орую заботит мнение толпы : на людях у неё меняется походка , голос , неизъяснимое удовольствие доставляют ей похвалы и комплименты , щёки у неё розовеют , если кто-то на неё взглянул, — уверяю вас , она не дурочка , она просто больна . Ведь обычно радости от дру г их людей приходят к нам через любовь . Но для неё ни одно блаженство не сравнится с радостью удовлетворённого тщеславия , и ему она жертвует любыми другими удовольствиями. Скудная , жалкая радость сродни калечеству . Сродни чесотке : кожа зудит , и её с наслажде нием расчёсывают . Нежность и ласка совсем другое , они — кров , они — надёжность убежища . Я ласкаю малыша , и он знает , что он под защитой . Мой поцелуй на бархатистой щёчке — знак , что его оберегают. Тщеславная женщина наслаждается пародией чувств. Жизнь скуд еет в тщеславном . Если хочешь только получать , что заставит тебя тянуться вверх , перерастая самого себя ? Тщеславный стоит на месте , он ссыхается. Но когда от моей похвалы краснеет и волнуется , как мальчишка , отважный воин , я не считаю , что в нём заговорило тщеславие . Что волнует одного ? Что трогает другую ? В чём их отличие ? Тщеславная , когда она засыпает… Нет , ей не понять цветка , который дарит ветру своё семечко , чтобы оно никогда к нему не вернулось. Не понять дерева , которое отдаёт плоды и ничего не полу чает взамен. Не понять человека , который счастлив трудиться безвозмездно. Не понять стараний танцовщицы : она станцевала танец и осталась ни с чем. Не понять воина , рискующего жизнью . Он перекинул мост над пропастью , я восхищаюсь им и говорю : «Жертвенность — самое человечное в человеке» . И он горд , но не за себя — за человека. Тщеславные всё превращают в пародию . Нет , я не ратую за скромников , мне по нраву жизнестойкость и устойчивость гордецов . Скромник пасует перед ветром , как флюгер . Любой в его глазах зн ачительнее , чем он сам. Я хочу , чтобы животворило вас отданное , а не полученное , ибо возвышаешься — отдавая . Я не имею в виду отданного из пренебрежения . Каждый должен вырастить свой плод . Гордость печётся о его стойкости . Без гордости плод по воле ветра б удет менять вкус , цвет , запах. Чем одарит тебя твой плод ? Возможностью отдавать безвозмездно. Красавица возлежит на роскошном ложе и собирает дань восхищения толпы : «Я одаряю красотой , изяществом , величавой поступью , жизнь моя волей жребия прекрасный храм , мужчины молятся на меня . Я есть , и это моё дарение». У тщеславия и дары подложные . Одарить можно только тем , что сам пересотворил . Дерево дарит плод , плод — преображённая земля . Танец — преображённое умение ходить . Кровь воина преображается в храм и царс тво. Но с каких пор даром стала течка ? Конечно , кобели сбежались и все вокруг возбуждены . Но разве что-то преобразилось ? Свои радости она украла у природы . Не прилагая усилий , расходуется она на кобелей. А как наслаждается тщеславица чужой завистью ! Как ей лестны завистники ! И вот ещё одна пародия на одаривание — хвалебная речь на торжестве . Гость встал , и кажется — дерево , отягощённое плодами , протянуло окружающим свои ветки . Но что сорвёшь с них ? Однако всегда найдётся глупец , который верит , что сорвал с ветки плод , он польщён умом говорящего . Раз нашёлся облагодетельствованный , как усомниться , что ты благодетель ? Две бесплодные смоковницы кланяются друг другу. Отсутствие гордости , вечная оглядка на боль шинство , постыдное недоверие к собственным силам — вот источник тщеславия . Толпа необходима тебе как воздух , она убеждает тебя в твоей полноценности. Король одарил улыбкой подданного . «Видите , король меня знает», — говорит тщеславный . Преданный королю молч а зардеется от радости . «Король согласен , чтобы я отдал за него жизнь», — вот что прочитал преданный в королевской улыбке . И словно бы уже отдал свою жизнь королю и облёкся королевским величием . «И я служу величию моего короля, — мог бы подумать он, — кор о ль велик гордостью за него подданных». Но тщеславный завидует королю . Король улыбнулся ему , и , нацепив его улыбку , как орден , он разгуливает теперь пародией на короля , чтобы позавидовали и ему . Король одел его на полчаса в свой пурпур . А под пурпуром — ужи мки и душа обезьяны. LXI Торговцы озабочены судьбой товаров , и для нас товары стали главной ценностью . Мы уверились : нет большей радости , чем покупки . Да и откуда нам быть иными , если потрачено столько усилий , чтобы укрепить нашу привязанность к вещам ? Д а , конечно , любая вещь , если жертвовать для неё собой без остатка , обретёт величие . Например , драгоценный камень , если трудишься над ним , высвобождая свет . Камень способен стать твоей религией . Я знал куртизанку , за нетленный жемчуг она платила бренным те л ом . Я не презираю религии камня . Но недостойно кадить себе вещами . По правде сказать , в нас нет ничего , что было бы достойно каждения. Но вот я протянул малышу игрушку , он забился в угол , боясь , как бы я её не отнял . Здесь другое — малыш обрёл божество и г отов стоять за него , не щадя себя. LXII Я размышлял о безусловности власти . Мне жаль , что неосязаема пирамида , вершина которой — Бог , а основание — люди. Но возьмём короля и предположим , что власть его и впрямь безусловна , что власть его для тебя — неосп оримая данность , вроде пути из залы совета в гостиную в замке моего отца : к нему ведёт вот эта лестница , а не другая , вот эта дверь , а не соседняя , и тебе незачем изыскивать другой путь , коль скоро существует этот . Ты следуешь установленным путём свободно, ты подчинён ему не из трусости , низости или искательства , и точно так же без трусости , низости и искательства ты служишь своему государю , когда власть его безусловна , а не обязана воле случая . Но если ты кажешься себе первым в царстве после государя , а д л я государя власть не исконная данность , а случайность политической интриги , спорный результат частных мнений или успех хитрости — ты будешь ему завидовать . Завидуют только тому , на чьём месте возможно оказаться . Негр не завидует белой коже . Человек не зав и дует птице смертельной завистью , которая жаждет уничтожить для того , чтобы воспользоваться самому. Пойми , я осуждаю не честолюбие , честолюбие тоже желание созидать . Я осуждаю зависть . От зависти родятся только интриги , а интриги — гибель для творчества , ко торое в первую очередь чудо совместной работы всех с помощью каждого . Сперва ты судишь своего небезусловного государя , потом ты его презираешь . Ты знаешь , что он выше тебя , потому что у него больше власти , но отказываешь ему в справедливости , уме , благоро д стве сердца . Ты презираешь его , и его уважение к твоим трудам для тебя не награда . Уважение тех , кого мы презираем , оскорбительно нам . И вот твоё положение становится для тебя невыносимым. Приказы временщика унижают тебя , но ведь он и хочет тебя унизить , у него нет иного средства дать почувствовать весомость своей власти . Быть с тобой на равных , делить хлеб , расспрашивать , восхищаться твоими познаниями и достоинствами может только тот , кто стоит у власти так же естественно , как стоит крепость . Крепость сто и т себе и стоит , чем тут наслаждаться , чему радоваться ? Вот я пришёл и сел за стол последнего из своих слуг . Он вытер стол , поставил на огонь чугунок , он счастлив моему приходу . Разве камень фундамента упрекает замковый камень за то , что тот держит свод ? Ра зве ключ свода презирает фундамент ? Я и мой слуга , мы сидим друг напротив друга как равные . Только такое равенство я признаю исполненным долга . И если я расспрашиваю его о пахоте , то не из низкого желания польстить ему и расположить к себе — мне не нужны и збиратели, — я спрашиваю , потому что хочу поучиться . Когда спрашивают и не выслушивают ответа , ощутимо презрение . И ответивший нащупывает в кармане нож . Но мне важно знать , сколько маслин приносит оливковое дерево , я внимательно выслушиваю ответ. Я пришёл в гости просто к человеку . И этот человек принимает меня как гостя . Мой приход для него подарок , его правнуки будут знать , на каком из стульев я сидел. Моя власть безусловна , поступки мои не диктуются низкой корыстью , я способен чувствовать свойственную лю дям благодарность . Вот мне улыбнулись , поздоровались , вот жарят для меня барашка , я — гость , он — хозяин , и , кроме других разных чувств , мы испытываем друг к другу просто человеческое тепло . Дары гостеприимства , будто стрелы , вонзаются в моё сердце . Вот и Господь слышит твою самую короткую молитву , самую мимолётную мысль : нищий вздохнул о Нём в раскалённой пустыне . Но если в гостях у тебя мелкий князёк с сомнительными правами на власть , дары твои должны быть велики и обильны , по изобилию даров судит он о с о бственной значимости. Незнакомец крутит скрипучий ворот , с усилием вытянул ведро на каменный край колодца и засмеялся маленькой своей победе , он идёт под жарким солнцем в тень , в тени возле стены стою я , он наливает мне свежей воды , и сердце моё освежается любовью. LXIII На примере куртизанки объясню я то , что хочу сказать о любви . Вещь ты счёл безусловным и ошибся . Пейзаж , открывшийся тебе с вершины горы , ты создал усилиями , затраченными на подъём , вот и любовь питается затраченными усилиями . Нет ничего, что обладало бы ценностью само по себе, — нити , связующие дробность в единое целое , придают отдельной вещи и цену , и смысл . Носа , уха , подбородка , второго уха мало , чтобы мрамор сделался лицом , необходима игра мускулов , связующая их воедино . Кулак , котор ы й держит . Звёзды , число девять , родник ещё не стихи , но они появились , когда я завязал всё одним узелком , заставив девять звёзд купаться в роднике . Я не спорю , связующие нити выявляются благодаря тем предметам , которые они между собой связали . Но не вещи г лавное . В ловушке для лисиц главное не верёвка , не палка , не защёлка — творческое усилие , которой соединило их , и вот ты слышишь тявканье пойманной лисицы . Я вЂ” поэт , ваятель , танцовщик , я сумею поймать тебя в свою ловушку. А любовь такое же творчество . Чего ждут от куртизанки ? Телесного отдыха после боевых трудов , которыми завоёван оазис . Ты не нужен ей , с ней тебя словно бы и нет . Любовь пробуждает спящего в тебе ангела , и , преисполнившись благодарности , ты готов лететь на помощь любимой. Разница не в доступности : раскрой объятия , и любимая прильнёт к тебе . Разница в даримом . Невозможно одарить куртизанку , всё , что ни принесёшь ей , она сочтёт заслуженной мздой. Но если существует мзда , ты прикидываешь , по карману она тебе ил и нет . Так расставлены фигуры в танце , который танцуется с куртизанками . Солдаты с тощими кошельками в сумерках разбрелись по весёлому кварталу , они торгуются и покупают любовь , как хлеб . И , как хлеб , покупная любовь даёт им силы шагать по пустыне дальше, усмирив тело и сделав радостным одиночество . Но , покупая любовь , они примерили фартук лавочника , они не почувствовали , что означает усердие. Надо быть богаче короля , чтобы куртизанка поняла , что её одарили, — но даже если подарить ей полмира , она поблагода рит себя , похвалит за удачливость и возгордится красотой и хитростью , благодаря которым ты так раскошелился . В этот бездонный колодец ты можешь спустить золото тысяч и тысяч караванов и всё-таки ничего не подаришь . Нет того , кто принял бы от тебя дары. Вот почему мои солдаты поглаживают вечерами и чешут за ухом маленького лисёнка . Что-то похожее на любовь сжимает им сердце , когда им кажется , что они одарили дикого зверька теплом , они хмелеют от благодарности , если лисёнок нечаянно к ним прижмётся. Но в како м из весёлых кварталов куртизанка прижмётся к тебе , потому что ты ей нужен ? Случается , однако , что кто-то из моих солдат , не богаче и не беднее прочих , тратит свои деньги не глядя , словно дерево , отдающее семена ветру , он — солдат , он презирает деньги. Он заходит в один притон , в другой , ослепляя всех фейерверком своей щедрости . Он похож на сеятеля , спешащего насытить семенами жадно ждущую землю. Мой солдат расстаётся со своим богатством и не хочет ничего сохранить для себя , он единственный понял , что такое любовь . И в ответ , может быть , проснётся любовь и в куртизанках , потому что сейчас танцуется другой танец , и этот танец в радость и им. Повторяю : принимать и брать не одно и то же , ты рискуешь всегда пребывать в заблуждении , если не поймёшь разницы . Прини мается подарок , а подарок всегда дар самого себя . Скуп не тот , кто пожалел денег на подарок , скуп тот , кто не расцвёл и в ответ на твои дары . Скупа земля , если не оделась цветами , забрав у тебя семена. А свет ? Он вспыхивает иной раз и в куртизанке , и в пья ном солдате. LXIV Растратчиками — вот кем стали жители моего царства . Никто в нём больше не пестует человека . Одухотворённое лицо в нём уже не маска , оно — крышка пустой коробки. Только и знали они , что разорять Сущее , и они его разорили . Я смотрю и не в ижу среди них ни одного достойного смерти . А значит , и жизни . Потому что живёшь тем , за что готов умереть . Но они насыщались , потребляя созданное , они развлекались грохотом камней , разрушая храмы . Храмов нет , но нет им и замены . Своими руками эти люди уни ч тожили все пути самовыражения человека . И уничтожили человека. Ища радость , они ошиблись и сбились с дороги . В прежние времена говорили : «деревня» , и возникало ощущение прочности быта , устоев , неизменности обрядов . Устоями поддерживалось усердие деревни . Н о они пришли и всё перемешали . Их не радовала неторопливо нажитая , устоявшаяся целостность взаимопроникающих связей , им хотелось найти готовый припас , который был бы всегда под рукой и служил безотказно , как чужое стихотворение . Тщетная надежда. Многие , же лая величия человеку , хотят для него свободы . Они видят : принуждения сковывают возможности человека . Так оно и есть . Враг помогает тебе сформироваться и вместе с тем ограничивает тебя . Но не будь у тебя врагов , ты не родишься. Часто верят , что радует готов ое . Что можно просто-напросто наслаждаться весной . Но нет сладости у весны , если ты не преобразился в растение , чтобы насладиться ею . Нет сладости у любви , если ждёшь , что тебя одарит ею красивое лицо . Чужое произведение может растрогать тебя своей мукой, но песня галерников о лишениях и разлуке запомнится тебе , только если ты сам мучительно расставался , если неумолимая судьба казалась тебе галерой. Тот , кто без тени надежды на успех выгребал к рассвету , поймёт песню галерника ; тот , кто изнемогал от жажды в пустыне , поймёт песню о лишениях и разлуке . Но если ты ничего не выстрадал , ты пуст , и дать тебе что-то невозможно. Нет , деревня не стихотворение , которым ты можешь безмятежно наслаждаться , восторгаясь горячей похлёбкой на ужин , благорасположением людей , мирным запахом молока в хлеву и праздничным фейерверком на площади . Откуда взяться в тебе празднику , если он не завершил череду каждодневных тягот ? Если он не напоминает тебе , как после долгих лет рабства наступила свобода , после долгих лет ненависти — лю б овь , если он не память о спасительном чуде , осветившем мрак безнадёжности ? Всё вокруг для тебя молчит , и счастья у тебя не больше , чем у коровы. Но если ты сживёшься с деревенской жизнью , то мало-помалу поймёшь , что же такое деревня, — и это будет значить, что шаг за шагом ты поднялся на свою гору . Значит , я лепил тебя своими обрядами и обычаями , твоими лишениями и обязанностями , неизбежными вспышками гнева и раскаяния , и ты сменил привычное тебе на иное, — в тот давний вечер ты восторгался призраком дерев н и , теперь ты узнал её подлинную мелодию , ты учил её долго-долго и так не хотел учиться вначале , но теперь она тебя не покинет , так запомни : нелегко становиться человеком. Но если ты пришёл в деревню и всё , чем она живёт , для тебя — игра и забава, — ты огра бил её ; кто относится всерьёз к забавам ? И от деревни ничего не останется . Ни тебе , ни её жителям… LXV — И мне нужен порядок, — говорил отец, — но не ценой упрощения и скудости . Я не экономлю на времени . Узнав , что люди сделались толще , занимаясь амбарам и вместо храмов и водосточными трубами вместо скрипок , я не обрадуюсь . Самодовольное скопидомство , даже если оно лучится счастьем , достойно только презрения . Какой человек процветает — вот что меня заботит . Мне по душе человек , который не пожалеет времени на долгое омовение тишиной храма , на созерцание Млечного Пути , человек , который делает себя просторнее и упражняет сердце в любви безответной молитвой (если ответить , ты становишься только жаднее ), тот , кто чуток к поэзии, — о таком человеке я забочусь. Ес ли не строить храмов и кораблей , снаряжённых в неведомое , если не корпеть над стихами , которые разбередят человеку душу , конечно , сбережётся немало времени , но стоит ли тратить его на утучнение человечества — не лучше ли на облагораживание ? И вот я возвож у храмы и кропотливо отделываю стихи. Сколько времени уходит на похороны ! Сколько сил тратится на копание могилы ! А они пригодились бы на пахоту , на жатву… Я запрещаю сжигать покойников . Мы ничего не выиграем , если станем меньше чтить мёртвых . Кладбище — лучшая память об ушедших , медленно идут люди между могил , отыскивая своих близких , усопший для них — корень в земле , сама земля . Но они знают : от ушедшего чт о -то осталось , подобие святых мощей , пясть руки , которая когда-то ласкала , череп — опустевшая сокровищница , но как вспомнишь , сколько в ней было сокровищ ! Когда-то я приказал строить дома для усопших — да , это дорого , да , бесполезно, — но зато в них собирал ись по праздникам и чувствовали не умом , а въяве , что живые и мёртвые живут вместе , что они — единое дерево , которое тянется вверх . Если поколение за поколением учить наизусть те же стихи , восхищаться тем же кораблём и украшать ту же колоннаду , человек ул у чшится и облагородится. Глядя из близи , как смотрят близорукие , человек быстротечен , но никак не износится тень , отброшенная его светом , никак не умолкнет эхо . Не погребая усопших , не трудясь над надгробиями , я сберегаю время и хочу потратить его на укрепл ение связи между поколениями : пусть жизнь , словно дерево , тянется через них прямо к солнцу , рост вверх кажется мне достойнее роста вширь , и вот , хорошенько всё обдумав , я трачу сэкономленное время на погребения и труды над надгробиями. — Да , я чту порядок, — говорил отец, — порядок жизни . Упорядочено дерево , хотя живут в нём разом и корни , и ствол , и ветви , и плоды , и листья ; упорядочен человек , хотя живёт он и умом , и сердцем , и никак не заставишь его только пахать землю или только совершенствоваться , нет, он копает землю и молится , любит и выстаивает перед соблазном любви , работает и бездельничает , и вслушивается в мелодию вечера. Но отдельные мои сограждане прознали , что могучие и победоносные державы славились порядком . А простодушные логики , историки и толкователи убедили их , что порядок и есть отец славы . Но я говорю вам : и порядок , и слава — плод совместного усердия . Чтобы всё упорядочилось , нужна картина , которую любили бы все. А для этих порядок самоценен , они обсуждают его , совершенствуют и в конце концов приходят к упрощению и скудости . Людей просто-напросто лишают всего , что не умещается в слова. Но сущностное всегда невыразимо , и ни один профессор не мог мне объяснить , почему я так люблю ветер , дующий в пустыне при свете звёзд . Они сосредоточились на обыденном , потому что его легко уместить в слове . Кто обзовёт тебя обманщиком , если ты скажешь , что три мешка овса лучше , чем один ? Но мне кажется , я дам людям что-то лучше овса , если приведу к источнику , который расширит душу , если отправлю в путь по пустыне при свете звёзд. Порядок — это форма , которую принимает жизнь , но никак не причина жизни . Соразмерность стихов — свидетельство их завершённости . Но не с соразмерности начинаются стихи , она приходит , если ты как следует помучился . Однако любители по рядка говорят ученикам : «Вглядитесь , это — великое произведение , и как идеально оно упорядочено . Заботьтесь прежде всего об упорядоченности , она — залог величия» . Послушавшись их , вы создадите мёртвый скелет или мумию для музея. Я взращиваю любовь к царств у , и благодаря ей всё упорядочивается , на своём месте оказываются землепашец , пастух , жнец , и над ними зиждитель , оплодотворяющий их любовью . Так укладываются в ряд камни , когда ты понуждаешь их служить славе Господа . Их порядок рождён любовью зодчего. Ты споткнулся о слова . Служи жизни , и всё упорядочится . Служить порядку — значит сеять смерть . Порядок ради порядка — это уродование жизни. LXVI Я задумался о красоте вещей . В этой деревне красиво расписывали миски , в соседней — некрасиво . И понял : нет сред ства , с помощью которого все миски расписывались бы красиво . Затраты на ремесленные школы , почётные дипломы не в помощь красоте . Больше того , можно трудиться день и ночь напролёт , но если тебя занимает не роспись , а что-то ещё , она получится вычурной , гру б ой и вульгарной . Ведь сна тебя лишала не миска , а жадность , тщеславие , честолюбие . Ты занят собой , ты не служишь Господу , который дал тебе возможность пожертвовать собой , самозабвенно претворяясь в вещь . Он дал её тебе вместо алтаря , и она вместила бы всё : твои морщины , тяжкий вздох , покрасневшие веки , дрожащие , утомлённые вечной работой руки , блаженство вечернего отдыха и твоё усердие. Благодатна только молитва , а молитва — это самозабвенное дарение себя , чтобы наконец сбыться . Ты же птица , она вьёт гнездо , и в нём тепло ; ты же пчела , она собирает мёд , и он сладок ; ты же человек , он лепит вазу , любя только вазу , только любя , а значит , молитвенно . Ты влюблялся в стихи , написанные ради денег ? В стихах ради денег не бывает поэзии . В вазе для конкурса нет благ о говения перед Господом . В ней есть твоё тщеславие , корысть и притязания невысокого полёта. LXVII И вот они все пришли ко мне , поглупев от неопровержимости своих доказательств , средств и целей . Но я знаю : слово только обозначает , оно не в силах выразить с уть , и любая речь даёт лишь представление об образе мыслей и только . Поэтому бессмысленно возражать ей или её поддерживать . Я посмеялся над ними. — Твой генерал , он не прислушался к моим советам, — сказал один, — а всё вышло так , как я говорил. Да , конечно , бывает , что ветер слов и им принесёт картинку , до которой снизойдёт будущее и уподобится ей , но на следующий день тот же ветер принесёт другую картинку , потому что каждый может сказать и говорит всё , что угодно. И если генерал , который продумал , как ему расположить своё войско , взвесил шансы , прощупал обстановку , послушал , как спит его враг , и прикинул , каково будет пробуждение , если вдруг этот генерал меняет все свои планы , перемещает военачальников , разворачивает войска и импровизирует сражение только п отому , что праздный прохожий пять минут обдувал его ветром слов и они повисли в воздухе изящной цепочкой доводов, — я лишаю такого генерала погон , сажаю в карцер и не даю себе труда его кормить. Мне по нраву другой воитель , он приходит ко мне , засучивая ру кава , как пекарь , и говорит : — Я чувствую : надави покрепче на наших , что стоят в ложбинке , и они дадут дёру . Чтобы воодушевить их , нужны победные фанфары слов , они чувствительны на ухо . Я смотрел , как они спят , и сон их мне не понравился . Теперь они просну лись и завтракают… Я люблю танцоров , которые понимают толк в танцах , они хорошо танцуют . Танец — вот она , истина . Чтобы соблазнить , нужно сблизиться . И чтобы убить , тоже нужно сблизиться . Ты скрестил клинок с клинком , сталь танцует напротив стали . Ты видел когда-нибудь , чтобы человек сражался и размышлял ? Где в бою время на размышление ? А ваятель ? Погляди , его руки мнут и мнут глину , и большой палец поправляет вмятину от указательного . Где время на размышления , на поверхностные несогласия ? Да , конечно , пов е рхностные , потому что только слова обозначают и разделяют , на словах и существуют противоречия . А в жизни ? Нет , она не простая и не сложная , не понятная , не загадочная , не противоречивая , не целостная . Она есть , и всё . Язык упорядочивает её , усложняет , пр о ясняет , затемняет , разнообразит , объединяет . И если один выпад ты делаешь влево , а другой вправо , то не стоит выводить заключение , что существуют две истины, — она одна : истина встречи . И только танец сближает нас с жизнью. Тот , кто понадеялся в жизни на р азум , а не на богатство сердца , и продумывает , как разумнее всего действовать , никогда не примется за дело : на его разумное решение предложат ещё более разумное , он поразмыслит и найдёт третье , ещё умнее . Веские доводы одного адвоката , ещё более веские др у гого — нет этому конца . Очевидна только вчерашняя истина , да и истинного в ней только то , что нечто стало данностью . И если ты хочешь разумно объяснить , чем это творение замечательно , ты объяснишь . Потому что заранее знаешь , что тебе придётся объяснять . Н о творчество не работает с готовым , оно по другой епархии . Бухгалтер , даже если ты дашь ему камни , не построит храма. Но вот мои разумные инженеры обдумывают каждый свой шаг , словно ход в шахматах . И я готов согласиться , что в конце концов они выберут прави льно . (Хотя сомневаюсь : шахматные задачи одномерны — проблемы жизни не решить взвешиванием . Вот , например , тщеславный скупец , скупость спорит в нём с тщеславием , и какой расчёт , какое взвешивание определит , что возьмёт верх ?) Но предположим , что они вычис л или самый верный шаг . Но они забыли , что имеют дело с жизнью . В шахматной партии противник дожидается , пока ты снизойдёшь и сделаешь свой ход . Всё происходит вне времени , которое только и питает дерево , торопя его расти . Но время не в помощь шахматам . Тол ь ко жизнь органично связана со временем , она развивается , она растёт , как растёт живое существо , а не как механическое сцепление причин и следствий, — хотя задним числом ты сможешь показать своим ученикам и эти причины , и эти следствия , удивив их стройност ь ю . Причины и следствия лишь знаки совсем иной силы — силы всепреодолевающего творчества . В жизни противник не ждёт . Он сделает двадцать ходов , пока ты размышляешь над своим . И твой ход окажется страшной нелепостью . А чего , собственно , ему ждать ? Ты видел, чтобы ждал танцор ? Он танцует в паре и таким образом ведёт партнёра . Те , кто действуют , положившись на разум , всегда опаздывают . Поэтому я приглашаю править моим царством тех , в чьих руках кипит работа , и видно , что их руки вымесят хлеб. Работник будет раб отать и работать , а логик под давлением жизни будет менять и менять свою логику. LXVIII Ошеломило меня и ещё одно открытие — счастье ровно ничего не значит для человека , равно как и корысть . Единственное , в чём он всерьёз заинтересован, — это в том , чтобы неустанно жить . Если он богач — обогащаться , если моряк — плавать на корабле , если грабитель — сторожить в засаде при свете звёзд . Но если счастье — это беззаботность и безопасность , то я видел не однаж д ы , как легко от него отказывались. Мой отец озаботился судьбой проституток в том смрадном квартале , что , словно отбросы , сползал по откосу к морю . Они протухали в нём , как сало , и заражали гниением путешественников . Он отправил отряд солдат за проституткам и — так отправляют экспедицию за редкостными насекомыми , желая изучить их нравы . И вот отряд не спеша шагает меж отсыревших стен прогнившего квартала . Он видит : за окнами жалких лачуг , жирно пахнущих прогорклой стряпнёй , сидят под лампами , которые им вмес т о вывесок , оплывшие женщины , бледные , как тусклый фонарь под дождём , их красные , как кровь , губы на тупых коровьих лицах сложены в мёртвую улыбку — девушки ждут клиентов . По обычаю , чтобы привлечь внимание прохожих , они тянут заунывную песню, — бесформенн ы е медузы распространяют вокруг себя слизь. Обезнадёживающая жалоба оплетает улочку . Мужчина поддался ей , за ним захлопнулась дверь на полчаса , и в горькой скудости совершается обряд любви , заунывная мелодия сменяется учащённым дыханием мертвенно-бледного ч удовища и каменным молчанием солдата , который купил у призрака право больше не думать о любви . Он пришёл вытравить цвет у мучительных снов , потому что родился , возможно , среди пальм и улыбающихся девушек . Понемногу в дальнем странствии густая зелень пальм отяготила его сердце невыносимой тяжестью . Мучительно зазвенело серебро ручья , и улыбчивые девушки с гибкими , грациозными телами , с угадываемыми под лёгкой тканью нежными тёплыми грудями всё больнее и больнее касались сердца . Он принёс своё жалкое жалован ь е в весёлый квартал , прося избавить его от снов . И когда дверь открылась вновь , он твёрдо стоял на земле , самодостаточный , жёсткий , высокомерный , он погасил свет , в лучах которого играло и переливалось единственное его сокровище. Посланный отряд вернулся , отъединив несколько полипов , ослепив их стальным блеском собственной неуязвимости . Отец показал мне на бледные растения. — Благодаря им, — сказал он, — ты узнаешь , что правит всеми нами. Он приказал их одеть в новые платья , поселил каждую в чистеньком доми ке с журчащим ручьём у порога и приказал плести для него кружева . Платил он им вдвое против того , что они могли бы когда-нибудь заработать . Следить за ними он не велел. — Жалкая болотная цвель теперь счастлива, — сказал он. — Если счастье в чистоте , покое и обеспеченности… Но одна за другой они сбежали и вернулись в свою клоаку. — Им нужна была нищета, — сказал мне отец. — Не потому , что они глупы и предпочитают нищету благополучию , а потому , что важнее всего для человека напряжение сил и жизни . Уютный дом, кружева и свежие фрукты показались им каникулами , забавной игрой и бездельем . Всё это не казалось им настоящей жизнью , и они тосковали . Долгие годы нужно жить на свету , в чистоте и плести кружева , чтобы всё это перестало быть радующим глаз зрелищем , а ст а ло обязанностью , необходимостью , которые выручают тебя и поддерживают. Они получили , но ничего не отдали . И поэтому стали сожалеть о тяжких часах ожидания — не оттого , что они горьки , а вопреки их горечи, — часах , когда они сидели и смотрели на чёрный прям оугольник двери , в котором время от времени появлялся ночной гость , жёсткий и полный ненависти . С тоской вспоминали они , как перехватывало у них дыхание , будто от глотка отравы , если солдат , прежде чем войти , смотрел тяжёлым взглядом , словно собираясь вес т и на бойню , и щупал глазами грудь… Ведь бывало и так : какой-нибудь из гостей протыкал какую-нибудь из хозяек кинжалом , словно бурдюк , чтобы не орала , когда он , отодвинув кирпич или черепицу , заберёт весь её капитал — несколько серебряных монет. Они тоскова ли по своей грязной трущобе , где жили своим мирком , пили чай , если кому-то приходило в голову прикрыть весёлый квартал , подсчитывали барыши , ругались и гадали друг другу по грязным ладоням . И , быть может , нагадывали уютный , увитый цветами домик , где жили т е , что почище их . В построенных мечтами домиках они и жили такими , какими видели себя в мечтах . Но ведь не меняют же нас путешествия. Вот я поселил тебя в замке , а ты поселил в нём свои огорчения , недовольства , мании , ты идёшь по нему , прихрамывая , если ты хром , потому что нет заклинания , которое вмиг бы тебя переменило . Мало-помалу , при помощи принуждений и страданий , я заставляю тебя переродиться , чтобы ты наконец сбылся. Но с чего перерождаться той , что проснулась вдруг в чистоте и уюте, — она зевает , и, хотя ей не грозят больше трёпки , заслышав стук в дверь , невольно втягивает голову в плечи , и , если продолжают стучать , невольно надеется на что-то, — невольно , потому что знает : ночь больше не пошлёт ей гостей . Она не устаёт больше от гнусностей ночи , но и не рада свободе утра . Судьбе её можно теперь позавидовать , но она лишилась ежевечерней игры судьбы , она переселилась в будущее и живёт жизнью , какой никогда не жила . Она не знает , как ей справиться с внезапными вспышками гнева , они достались ей от той м р ачной , нечистой жизни и мучают , как мучает животных , которые долго прожили возле моря , страх перед приливом , хотя теперь они живут на равнине . Гнев возвращается , но нет несправедливой судьбы , против которой так хочется кричать и жаловаться в голос, — они п охожи на мать , потерявшую ребёнка, — прибывает молоко , но оно никому не нужно. — Человек ищет напряжения сил и жизни , а вовсе не счастья, — повторил отец. LXIX Мне опять говорят : время нужно экономить . «Для чего ?» — спросил я . И мне ответили : «Чтобы его хватало и на культуру» . Можно подумать , что культура — какое-то особое занятие. Хорошо , возьмём , к примеру , мать семейства , она кормит детей , убирает дом , штопает бельё , и вот её избавили от её обязанностей , без неё накормлены дети , вымыт дом , зашито бельё . У неё освободилось время , его надо чем-то заполнить . Я даю ей послушать песню о детях , полную поэзии взращивания их и вскармливания , поэму домашнего очага , воспевающую значимость дома . Но она зевает , слушая её, — всё это уже не её дело. Я ничего не скажу тебе словом «гора» , если ты путешествовал только на носилках , если не обдирал руки о шипы на склоне , если из-под ног у тебя не катились камни , если ветер на вершине не дул тебе в лицо. Ничего не говорит ей и слово «дом» , если дом никогда не требовал от не ё ни времени , ни усердия . Если не танцевали пылинки в солнечном луче , когда поутру она распахивала дверь , выметая из дома прах вчерашнего . Если никогда она не была королевой , вновь и вновь призывающей к порядку жизнь, — жизнь , которая вновь и вновь одним с воим присутствием нарушает все порядки , оставляя на столе грязные миски , в очаге потухшие угли и в углу мокрые пелёнки уснувшего малыша , потому что жизнь скудна и полна чудес . Если она никогда не вставала на заре , сама , без всяких будильников , чтобы верну т ь своему дому первозданную новизну, — так поутру охорашивается птица на ветке , приглаживая клювом пёрышки ; если никогда не возвращала вещам хрупкое совершенство порядка , чтобы новому дню было что нарушать своими обедами и завтраками , играми детей , возвращ е нием с работы мужа , сминая этот порядок , словно воск . Если она не знает , что дом поутру — податливое тесто , а вечером — книга , полная воспоминаний . Если никогда не готовила белоснежной страницы , что ты ей скажешь словом «дом» , когда нет в нём для неё ника к ого смысла ? Если ты хочешь видеть в женщине свет жизни , попроси её отчистить до блеска потускневший медный кувшин , и что-то от его блеска заискрится в сумерках . Если ты хочешь , чтобы женская душа стала молитвой и поэзией , ты придумаешь мало-помалу для неё дом , который нужно обновлять на заре… А иначе ?.. Да , ты высвободишь время , но какой в нём прок ? Только безумец делит : вот это культура , а вот это работа . Человек тогда возненавидит работу — мёртвый груз своей жизни , игру , где ничего не поставлено на кон и не на что надеяться . Играют не в кости — в стада , пастбища , в собственное золото . Ребёнок играет в песок , но перед ним не комочки грязи , а крепость , гора или корабль. Конечно , знаю и я , какое наслаждение для человека отдых . Я видел , как дремлет под пальмам и поэт . Видел , как воин пьёт чай с куртизанками . Видел , как тёплым вечером сидит на пороге своего дома плотник . И конечно , все они счастливы . Но повторяю : им было от чего устать , они отдыхали от людей . Воин слушал пение и смотрел на танцы . Поэт , валяясь н а траве , мечтал . Плотник дышал свежим воздухом . К себе они шли не сейчас . Существом их жизни была работа. Возьмём , к примеру , зодчего : вот у него во зник замысел , он загорелся им , но значим зодчий только тогда , когда руководит постройкой храма , а не тогда , когда играет с приятелями в кости . И это будет правдой для каждого . Если ты экономишь время на работе — я не имею в виду отдых , расслабленные руки, дремлющий после напряжения мозг, — ты получаешь мёртвое время . Если ты разрываешь жизнь на две , несовместимые друг с другом жизни : на работу и на досуг , работа становится ярмом , для которого жаль души , а досуг — пустотой небытия. Только безумцы могут хотет ь , чтобы чеканка перестала быть религией чеканщика и стала его ремеслом , не требующим души ; только безумцы могут считать , что искусно сделанный чужими руками кувшин способен облагородить человека, — культура не плащ , ею невозможно одеться . Не существует ф а брики , которая изготовляла бы культуру. И я — я настаиваю : для чеканщиков существует единственная культура — культура самих чеканщиков , и состоит она в их каждодневных трудах , горестях , радостях , страданиях , опасениях , взлётах и тяготах их работы. Для исти нной поэзии плодотворна только та часть твоей жизни , которой ты принадлежишь целиком , которая для тебя и голод , и жажда , и хлеб для твоих детей ; и она же твоё воздаяние , ты можешь получить его , а можешь и не получить . Иначе ты только играешь в жизнь , и ку л ьтура твоя — только пародия. Сбываешься только тогда , когда преодолеваешь сопротивление . Но если ты на отдыхе , если ничего от тебя не требуется , если ты мирно дремлешь под деревом или в объятиях доступной любви , если нет несправедливостей , которые тебя муч ают , нет опасности , которая угрожает, — что тебе остаётся , как не выдумать для себя работу , чтобы ощутить , что ты всё-таки существуешь ? Но не ошибись , игра мало чего стоит , она вне принуждения необходимостью , и в любой миг ты можешь перестать играть . Я зап рещаю считать , что одно и то же : лежать днём в своей , пусть пустой , пусть тёмной — ради отдыха глаз — комнате и лежать в тёмной камере , куда тебя заточили навечно , хотя поза та же и так же пусто вокруг и темно . И пусть даже свободный вообразил себя узнико м . Навести одного и другого на закате первого дня . Свободный в восторге от необычной игры , узник поседел . Узник не в силах рассказать , что пережил , у него нет подходящих слов , он похож на путника , тот преодолел перевал и оказался в неведомом для себя мире, всё для него изменилось , изменился и он сам , но какими словами расскажешь о перемене ? Только дети втыкают в песок ветку , обращаются к ней «ваше величество» и всерьёз благоговеют перед своей королевой . Но если я , желая обогатить любовью и облагородить людей , затеваю такую же игру , мне придётся сделать из своей ветки божка , заставить всех поклоняться ему и приносить тяжкие жертвы. Жертва уже не игра , и ветка принесёт плоды : в человеке зазвенит любовь или страх . И если добровольный узник узнает , что ему и впря мь до конца своих дней не покинуть своей полутёмной комнаты , он переживёт такое , о чём и не подозревал , и от нежданных видений у него побелеют волосы. Работа вживляет тебя в мир . Пахарю мешают камни на поле , глядя в небо , он ждёт дождя или , напротив , машет на дождь рукой , он в общении , он распространился , он познаёт . Ни одно из его движений не остаётся без ответа . Всякая религия тоже общение , она предуказует праведный путь , один верен ему , другой ловчит , один узнаёт , что такое душевный покой , другой — что т акое раскаяние . Желая видеть людей такими вот , а не иными , выстроил свой замок мой отец , и каждый шаг в нём был осмыслен . Отец не любил бестолкового топтания скотины в хлеве. LXX Да , она была прекрасна , эта танцовщица , которую наконец схватила стража мое го царства . Она была прекрасна , и никто не знал , откуда она . Мне казалось , если доведаться , где она живёт , в моём царстве откроются неведомые доселе земли , пространные равнины , тёмные ущелья , тропы в пустыне , открытые всем ветрам. «И у неё есть дом», — гов орил я . Но видно было , что она нездешняя и живёт среди нас как посланница моих врагов . Мои слуги попытались сломить её молчание , но её прекрасное открытое лицо затуманилось лишь печальной улыбкой. Прежде всего я чту в человеке то , что неподвластно огню . Об олочка человека , ты пьяна от тщеславия , ты — само тщеславие , когда смотришь на себя с такой любовью , будто в тебе и впрямь кто-то есть . Но палач поднёс поближе к тебе горящие угли , и нутро твоё растопилось и потекло из глотки . Дородный министр , неприятный мне своим высокомерием и составивший против меня заговор , не устоял перед угрозой пытки . Мокрый от пота , он выдал мне всех заговорщиков , он исповедался , признавшись во всех своих верованиях , тайных пристрастиях и любовных связях , он вывернулся передо мной наизнанку — те , кто носит картонные доспехи , не таят про себя ничего . После того как он оплевал и отрёкся от своих союзников , я спросил у него : — Как ты устроен ? Для чего важно выставляешь вперёд живот , гордо закидываешь голову , складываешь губы в высокоме рную улыбку ? Для чего тебе доспехи , если внутри тебя нечего защищать ? Человеку свойственно таить в себе нечто большее , чем он сам . Как самое драгоценное упасаешь ты свои дряблые телеса , гнилые зубы и толстый живот , продав мне то , чему верил и чему они дол ж ны были послужить . Ты — бурдюк , урчащий ветром дурацких слов… Когда палач ломал ему кости , на него было противно смотреть и ещё более отвратительно слушать. Но танцовщица , которой я угрожал , склонилась передо мной в плавном поклоне. — Я сожалею , государь… Я смотрел на неё , не говоря ни слова , и ей стало жутко . Побледнев , она присела ещё более плавно. — Я сожалею , государь… Она думала , какие страшные её ждут муки. — Ты же знаешь, — сказал я ей, — твоя жизнь в моей власти. — Я чту вашу власть , государь… Тайна , которую она хранила , и готовность умереть за неё исполняли её необычайной значимостью. Она казалась мне дарохранительницей с чудесным бриллиантом внутри . Но я должен был исполнить свой долг перед царством. — Твои поступки заслуживают смерти. — Увы , госуд арь… — Она стала ещё бледнее , будто призналась мне в любви. — Это будет справедливо… Я знаю людей и понял невысказанное : «Справедлива , наверно , будет не моя смерть , а сохранность моей тайны…» — Ты таишь про себя то , что для тебя дороже юности , прекрасного тела , сияющих глаз, — продолжал я. — Ты веришь , что сохраняешь в себе что-то , но не будет ничего , когда ты умрёшь. Она смешалась , но только потому , что не нашла слов для ответа. — Может , вы и правы , государь… Я чувствовал , моя правота существует для неё только в царстве слов , где она не умеет защититься. — Итак , ты покоряешься. — Покоряюсь , государь . Простите , но я не умею говорить… Я ни во что не ставлю тех , кого сбивают с ног доводы . Слова пр изваны выражать тебя , но никак не руководить тобой . Они могут обозначить , но сами по себе пусты . Моя танцовщица была не из тех , кого распахивает ветер слов. — Я не умею говорить , государь , и покоряюсь… Я чту тех , кто среди разноречивых потоков слов остаётс я неизменным , как мидель-шпангоут , кто в обезумевшем море неколебимо следует за своей звездой . По звезде я определяю и его путь . Любители логики на поводу у собственных слов , они ходят по кругу , как цепная передача. Долго и пристально смотрел я на неё. — К то выковал тебя ? Ты откуда ? — спросил я. Она улыбнулась и не ответила. — Станцуй. И она начала танцевать. Необычаен был её танец , но я и не ждал иного , ибо она хранила в себе большее , чем она сама. Ты смотрел на реку с вершины горы ? Вот ей встретилась ска ла , не в силах перепрыгнуть через неё , река её огибает , извивается по равнине , следуя понижениям почвы , медлит в излучинах , потому что мал перепад и ослабла сила , влекущая её к морю . Вот задремала , разлившись озером , и вновь торопливо устремилась вперёд , р азрезав равнину , будто клинок. И танцовщица считалась с силовыми линиями , и это мне больше всего понравилось , она останавливалась здесь , вольно летела там . Только что улыбалась , а теперь с трудом сохраняет улыбку , будто язычок пламени перед налетевшим ветр ом , то скользит с лёгкостью , будто по невидимому склону , и вдруг замедлила шаг , словно через силу карабкаясь вверх . Мне понравилось , с какой внезапностью она замерла , будто перед стеной . И как радовалась преодолению . И то , что смерть оборвала её танец . Мн е понравилось , что она торила собственный путь среди гор и равнин , а они ей противились , что были в ней помыслы благие и грешные . Что вглядывалась она в дозволенное и недозволенное . Что она сопротивлялась , отказывалась . Мне не понравилось бы , если бы она , п лавно кружась , текла во все стороны , словно желе . Мне нужен стержень и крепкий ствол живого дерева , оно не свободно , занимаемое им пространство предопределено особенностями семечка. Танец — судьба , танец — жизненный путь . Я хочу понять , каков ты и к чему с тремишься , только на такие танцы я смотрю с интересом . Поток преградил тебе путь , тебе нужно на другую сторону , ты танцуешь перед потоком . Ты догоняешь любимую , соперник встал на дороге , и опять ты танцуешь . Танцуют клинки , если ты решил его убить . Танцую т паруса , если задумал опередить его и причалить раньше в том порту , куда он направился, — паруса танцуют , ловя невидимые повороты ветра. Для танца необходим противник , но какой противник удостоит тебя танцем клинка , если ты — пустое место ? Но вот танцовщи ца прижала ладони к вискам , и сердце моё защемило болью . Я увидел в ней маску . Нет , не маску поддельного сопереживания , которую нацепляет на себя оседлый, — это не маска , это крышка пустой коробки . Ты — пустое место , если ничего в себя не впустил . Я увиде л в ней древнюю маску , хранительницу наследия многих поколений . Увидел прочность семечка , которое устоит и перед палачом, — нет жернова , который выжал бы из него масло тайны . Оно — залог , и во имя него идут на смерть , благодаря ему умеют танцевать . Упражня я душу молитвой , музыкой или поэзией , строишь себя и становишься человеком . Светло и ясно смотрит на тебя обитаемый человек . И если снять слепок с его лица , маска покажет его внутреннее царство . Ты поймёшь , что для него главное и как он станцует против сво е го врага . Но что знать о танцовщице , если она — необитаемая пустошь ? Оседлые не танцуют . Зато в краях , где земля скудна , где плуг тупится о камни , где знойное лето иссушает ниву , где человек противостоит варварству , где варварски уничтожают слабых , рождаю т ся танцы , потому что значим твой каждый шаг . Танец — это борьба в ночи с ангелом . Танец — и война , и совращение , и убийство , и раскаяние . Но каких танцев дождёшься от раскормленной скотины в хлеве ? LXXI Я запрещаю торговцам расхваливать свой товар . Слишк ом быстро они становятся учителями и научают видеть в средстве цель . Они сбивают нас с дороги , мы сбились и покатились вниз . Если торговцам нужно сбыть с рук пошлятину , они постараются опошлить тебе душу . Кто спорит : хорошо , что делаются вещи , которые слу ж ат человеку . Но нехорошо , если человек становится мусорницей для вещей. LXXII Мой отец говорил : — Созидать — вот главное . Если в тебе мощь созидателя , не работай устроителем . Сто тысяч помощников будут служить созданному тобой и питаться им , словно черви мясом . Зачиная религию , не пекись о догмах . Сто тысяч толкователей позаботятся , чтобы они были . С озидать — значит создавать жизнеспособное , в творчестве нет формул . Если однажды вечером я причалил к городскому кварталу , что сполз к морю , как нечистоты , то вовсе не для того , чтобы рыть там канавы , устраивать поля орошения и дорожную службу . Я принёс л ю бовь к выскобленному порогу , и эта любовь породит мойщиков тротуаров , службу полиции и мусорщиков. Не выдумывай вселенной , где по твоему распоряжению работа будет не отуплять человека , а возвышать его , где культуру будет нарабатывать труд , а не досуги . Не иди против законов тяготения . Измени тяжесть вещей . Воздействуй , как воздействует поэзия , руки ваятеля или музыка . Выводи как можно отчётливее мелодию благородного труда , насыщающего жизнь смыслом , заглушай пение досугов , которые видят в работе тяжкий дол г , которые делят жизнь на безрадостный рабский труд и пустое безделье, — пой и пой и не заботься о логике , доводах и специальных указах . Вот увидишь , непременно найдутся толкователи и начнут объяснять , почему хороши твои песни и как нужно браться за дело . О ни выберут этот вот путь и сумеют доказать , что он единственный . Значит , возник перепад , значит , потечёт вода , а река установит свой порядок , и правда твоя восторжествует. Главное — изменить уровень почвы , направление , устремление к… В перепадах сила прили вов и отливов , мало-помалу без помощи всякой логики подтачивают они скалы и расширяют морскую империю . Повторяю тебе : если в картине есть мощь , она воплотится . Не пытайся начать с расчётов , свода законов и всяческих нововведений . Не придумывай , каким буде т будущий город , город , который будет , не сможет на него походить . Внуши любовь к башням , вздымающимся над песком . И рабы рабов твоих зодчих лучше тебя разберутся , как доставить камни . Ведь и вода своим неуклонным стремлением к морю находит способ обмануть бдительность копани. — Потому и не может быть зримым созидание, — говорил мне отец, — незрима и любовь , объединяющая дробность мира в царство . Бороться с созиданием так же нелепо , как пытаться его показать . От невиданного ты заслонишься удивлением , и на вс ё , что бы тебе ни показали , будешь предлагать другое , ещё лучшее . Но скажи , как показать царство ? Если , рассказывая , ты начнёшь дотрагиваться до каждой вещи , то перед тобой окажется груда вещей . Представь , ты рассказываешь о тишине в полумраке храма и при этом разбираешь храм по камешку — что подтвердит твоя куча камней ? Она так далека от тишины. Но вот я беру тебя за руку , и мы идём с тобой вместе . Дорогу нам преграждает гора , и мы взбираемся на неё . Мы усаживаемся на вершине , я говорю с тобой , и мой голос кажется тебе голосом твоих собственных мыслей . Гора , которую я выбрал , расположила всё именно так , а не иначе . Отвлечённый образ превратился в картину . Она реальна . Ты сам её часть . С чем тебе спорить ? Если я поселил тебя в доме , ты живёшь в нём и судишь обо всём с точки зрения домовладельца . Если я оставил тебя наедине с красавицей , жаждущей любви , ты влюбишься в неё . Разве сможешь ты не влюбиться только потому , что мой произвол вынудил тебя встретить её здесь и сейчас , а не в другое время и в другом мес т е ? Самое важное — чтобы ты был где-то . И созидаю я только тем , что выбрал день и час без обсуждений , и вот они существуют . Тебе смешон такой произвол . Но слышал ли ты когда-нибудь , что влюблённый перестал любить , рассудив , что встреча — это чистая случайн о сть , что женщина , которая томит ему душу , могла бы уже умереть , или ещё не родиться , или жить неведомо где ? Выбрав час и место , я создал в тебе любовь ; знаешь ты или нет о моём участии — что изменит твоё знание ? Оно не защитит тебя — и вот ты у меня в пле н у. Если я хочу видеть тебя горцем , шагающим ночь напролёт к звёздной вершине , я создаю картину , и для тебя становится очевидным , что только молочный свет горних звёзд утолит твою жажду . Я для тебя буду только случайностью , высветившей твою собственную внут реннюю необходимость , вроде стихов , которые бередят твои чувства . Знаешь ты или нет о моём участии — что это меняет ? Почему твоё знание должно помешать тебе пуститься в путь ? Может ли быть , что , толкнув дверь и увидев впотьмах сияние бриллианта , ты не пле н ился им только потому , что дверь открылась случайно и могла привести тебя совсем в другую комнату ? Если я уложил тебя в постель с помощью снотворного , то и сон , и снотворное подлинные . Сотворить , создать — значит поместить человека туда , где мир явится ему как желанное , и совсем не значит предложить ему новый мир. Если я не сдвинул тебя с места и хочу показать тебе новую , придуманную мной вселенную , ты ничего не увидишь . И будешь прав . С твоей точки зрения , моя выдумка — ложь , и ты справедливо защищаешь сво ю истину . Я ничего не добьюсь красноречием , блеском остроумия , парадоксами , потому что речь красна и остроумие сверкает , когда на них смотрят со стороны . Ты в восхищении от меня , но я ничего не создал , я — жонглёр , фокусник , мнимый поэт. Но если я иду по д ороге , которая не праведна и не лжива , а просто есть , то как можно отрицать её ? И если я привожу тебя этой дорогой туда , откуда тебе открывается новая истина , ты не видишь , что сотворил эту истину я , не замечаешь ни моего красноречия , ни блеска остроумия, ни парадоксов , просто мы шли с тобой шаг за шагом ; и можно ли в чём-то упрекнуть меня , если от распахнувшейся шири у тебя захолонуло сердце , если эта женщина и впрямь сделалась красивее , а равнина просторнее . Я господствую , но моё господство не оставляет с ледов , отпечатков , знаков , ты не видишь их , против чего тебе протестовать ? Только так я воистину творец , воистину поэт . Поэт и творец ничего не выдумывают , ничего не показывают , они вынуждают быть. Суть творчества в преодолении противоречий . Свет , тьма , га рмония , дисгармония , простота , сложность — всё внутри человека Всё это — есть , есть — всё . И когда ты хочешь с этим «всем» справиться при помощи своих неуклюжих слов и заранее продумать свои действия , то , за что бы ты ни схватился , всё оказывается сплошны м и противоречиями . Но вот прихожу я , обладающий властью , и не собираюсь ничего тебе объяснять при помощи слов , потому что твои противоречия и впрямь неразрешимы . Я не собираюсь упрекать язык в лживости , он совсем не лжив , он просто неудобен . Я собираюсь по з вать тебя на прогулку , и шаг за шагом мы придём с тобой и усядемся на вершине ; оглядевшись , ты не увидишь своих противоречий , и я оставлю тебя постигать твою новую истину. LXXIII Смерть показалась мне сладкой. — Дай мне , Господи , покой хлева, — взмолился я, — порядок среди вещей и собранную жатву . Дай мне побыть , не требуй от меня становления . Я устал хоронить своё сердце . Я слишком стар , чтобы опять и опять растить молодые ветки . Одного за другим потерял я друзей , врагов , и печальный свет пустоты засвет и л мне на дороге . Я ушёл , вернулся и вижу : люди толпятся вокруг золотого тельца , не так уж они и корыстны , просто глупы . И дети , что родились сегодня , дальше от меня , чем не знающие о Боге варвары на заре веков . Во мне тяжесть сокровища , но оно бесполезно, как музыка , которой никому не слышно. Я начал трудиться с топором дровосека в руках и хмелел от пения деревьев . Думаю , если бы я нуждался в беспристрастии , я затворился бы в башне . Но я подошёл к людям слишком близко и устал. Яви мне Себя , Господи , всё нев моготу , когда отдаляешься от Тебя. После упоения торжеством мне приснился сон. Да , тогда я был победителем и вошёл в город . Осенённая цветением знамён толпа запрудила улицы , славя меня гимнами и восторженными криками . Цветы устилали путь нашей славы . Но Г осподь послал мне одно только чувство — горечь . Я чувствовал себя пленником немощной толпы. Толпа — плоть твоей славы , но как ты в ней одинок ! Всё , что льнёт к тебе , не может с тобой соединиться , близость приходит лишь на дороге к Господу . В том , кто упова ет вместе со мной , обрёл я себе близкого . Мы — зёрна одного колоса , ссыпанные в один мешок , и предназначены для испечения хлеба . Обожанием толпа иссушила меня , как пустыню . Мне не за что чтить её , она заблуждается , я не нахожу в себе того , кого можно было бы обожать . Я не чувствую чужого чувства о себе , я тягощусь собой и устал волочить себя за собой повсюду , я хочу избавиться от себя , чтобы наконец слиться с Господом . Они курят мне фимиам , наполняя меня тоской и печалью , я чувствую себя пустым колодцем , к которому , ощущая жажду , приник мой народ . Мне нечем утолить её , но и они , уповая на меня , не могут мне дать и капли воды. Я ищу того , кто похож на окно , распахнутое на море . Зачем мне зеркало с собственным отражением ? Оно переполняет меня тоской. В этой то лпе только мёртвые , которых оставила суетность , кажутся мне достойными. И когда говор толпы отдалился , как ничтожный шум , в который незачем вслушиваться , мне привиделся сон. Скользкая отвесная гора вздымалась над морем . Гром грянул , будто треснул бурдюк , и растеклась тьма . Я упрямо карабкался к Господу , чтобы спросить Его о смысле всех вещей , чтобы понять , куда поведёт путь преображений , который так настоятельно Он вменил мне. Но на вершине горы я увидел лишь большой чёрный камень — это и был Господь. «Это Он, — сказал я себе, — неизменный и вечный» . Сказал , потому что не хотел оставаться в одиночестве. — Господи , научи меня, — взмолился я. — Мои друзья , сотоварищи , слуги — все го лишь говорящие марионетки . Я держу их в руке и передвигаю по своей воле . Но не их послушливость мучительна для меня — я рад , если моя мудрость становится их достоянием . Мучает меня то , что они сделались моим отражением , и теперь я одинок , словно прокаж ё нный . Я смеюсь , и они смеются . Я молчу , и они затихают . Моими словами , каждое из которых мне знакомо , говорят они , будто деревья шумом ветра . Только я наполняю их . Нет для меня благодетельного обмена , в ответ я всегда слышу лишь собственный голос , он возв р ащается ко мне леденящим эхом пустого храма . Почему их любовь повергает меня в ужас , чего мне ждать от любви , которая множит лишь меня самого ? Мокрый , блестящий гранит каменно молчал. — Господи, — молил я, — в Твоей воле молчать . Но мне так нужен знак от Т ебя . На соседней ветке сидит ворон , сделай так , чтобы он улетел , когда я кончу молиться . Он будет взмахом ресниц другого , чем я , и я больше не буду одинок в этом мире . Тёмный , неясный , но пусть у нас будет с Тобой разговор . Подай мне знак , что дашь мне по н ять всё со временем . Я не прошу большего. Я перевёл глаза на ворона . Он сидел неподвижно . Я упал ниц перед камнем. — Господи, — сказал я, — Ты прав во всём . Не Твоему всемогуществу соблюдать мои жалкие условности . Если бы ворон улетел , мне стало бы ещё гор ше . Такой знак я мог бы получить от равного , словно бы опять от самого себя , он был бы опять отражением — отражением моего желания . Я опять бы повстречался со своим одиночеством. Я поднялся с колен и пустился в обратный путь. И случилось так , что темнота о тчаяния сменилась безмятежно-ясным покоем . Я увязал в грязи , обдирал руки о колючки , превозмогал бешеные порывы ветра и нёс в себе ясный , безмятежный свет . Я ничего не узнал , но и не хотел ничего узнать , любое знание было бы тягостно мне и не нужно . Я не к оснулся Господа , но Бог , Который позволяет дотронуться до Себя , уже не Бог . Не Бог Он , если слушается твоей молитвы . Впервые я понял , что значимость молитвы в безответности , что эту беседу не исказить уродством торгашества . Что упражнение в молитве есть у п ражнение во внутренней тишине . Что любовь начинается там , где ничего не ждут взамен . Любовь — это упражнение в молитвенном состоянии души , а молитвенное состояние души — укрепление во внутреннем покое. Я вернулся к моему народу и впервые обнял его молчание м моей любви , понуждая своим молчанием приносить мне дары всю их жизнь . Опьяняя тишиной сомкнутых губ . Я стал для них пастухом , дарохранительницей песнопений , хранилищем судеб , хозяином добра и жизней и был беднее всех и смиренней в своей гордыне , которой больше не позволял сгибаться . Я знал , что не мне брать у них . Во мне они должны были сбыться , и душа их должна была зазвучать в моём молчании . С моей помощью все мы вместе становились молитвой , которую рождало молчание Господа. LXXIV Ибо я видел , как мял и они свою глину . Приходили жёны , трогали их за плечо : наступил час обеда . Но они отсылали жён обратно к горшкам , не в силах оторваться от глины . Наступала ночь , и ты видел : при тусклом свете керосиновой лампы они ищут для своей глины формы — какой ? Они н е сумели бы сказать. Охваченные усердием , люди не выпускают из рук своего дела , они срослись с ним , как яблоня с яблоком . Они — ствол , наливающий его соком . Они не оставят его , пока оно само , словно зрелый плод , не отпадёт от них . И когда они трудятся , не щ адя сил , разве думают они о деньгах , славе или будущей судьбе их творения ? Работая , они работают не на купца и не на самого себя , они работают на глиняный кувшин , на изгиб его ручки . Не спя ночей , они вынашивают его форму , и мало-помалу она наполняет радо с тью их сердце , как наполняет женщину радость материнства по мере того , как тело её заполняется младенцем и он мягко толкается в нём. Но если я собираю вас всех вместе , чтобы вы лепили огромный кувшин , который , по моему замыслу , должен быть в сердце каждого города хранилищем священной тишины , то этот кувшин , обретая форму , должен вбирать что-то от каждого из вас для того , чтобы вы его полюбили , и тогда он будет для вас благом . Хорошо будет , если я соберу вас всех вместе строить морской фрегат , вы сладите ем у стройный корпус , палубы , мачты , и наконец в день , прекрасный , словно день свадьбы , вы благодаря мне оденете его белоснежными парусами и подарите морскому простору. Стук ваших молотков будет звенеть тогда как песня , ваш пот и крики «Эх , взяли !» станут усер дием , чудом будет спуск корабля — вода расцветёт цветком. LXXV Вот поэтому-то единство любви мне видится как разнообразие колонн , сводов , выразительных статуй . Если пытаешься передать единство , приходишь к нескончаемому разнообразию . Не пугайся его. Знач има лишь безоглядность , присущая вере , усердию , страсти . Едино стремление вперёд фрегата , но двигают его и тот , кто заточил стамеску , и тот , кто отмыл палубу , и тот , кто поднялся на мачту , и тот , кто смазал втулку. Вас смущает неупорядоченность ? Вам кажетс я , что мощь людей возрастает , если все они двигаются в одном направлении и делают одно и то же ? Но повторяю : если речь идёт о человеке , свод замыкается совсем не на очевидном . Нужно подняться , чтобы понять , где находится ключ свода . Не упрекаете же вы скул ьптора за то , что , ища выражение чему-то очень сущностному , он , пусть предельно всё упростив , передал его с помощью глаз , губ , морщин , пряди волос , он должен был сплести нити для той ловушки , которая сможет ловить добычу, — ловушки , благодаря которой , есл и только ты не слеп и не воротишь заранее носа , ты узнаешь такую несказанную тоску , что в тебе откроется что-то новое. Не упрекай и меня за неупорядоченность моего царства . Единство людей — ствол , выбрасывающий разные ветви, — вот цельность , к которой я стр емлюсь и которая и есть суть моего царства , она очевидна , когда отдалишься . А вблизи видишь суету матросов , каждый из них тянет в свою сторону свой канат . Издалека виден фрегат , плывущий по морю. Скажу больше : если я воодушевлю мой народ любовью к морским странствиям , если их отягощённые любовью сердца подтолкнут их всех к единому руслу , ты увидишь , как по-разному каждый из них будет действовать в зависимости от склада своей натуры . Один будет ткать паруса , другой блестящим топором валить сосны . Один коват ь гвозди , другой наблюдать за звёздами , чтобы научиться управлять кораблём . И всё-таки они будут единым целым . Корабль строится не потому , что ты научил их шить паруса , ковать гвозди , читать по звёздам ; корабль строится тогда , когда ты пробудил в них страс т ь к морю , и все противоречия тонут в свете общей для всех любви. Поэтому все на свете союзники мне и я открываю объятия моим врагам , чтобы они укрепляли меня и возвышали . Я знаю : есть ступень , с которой наша схватка покажется мне любовным борением. Я создаю корабль совсем не тем , что продумываю его во всех деталях . Если я примусь в одиночку чертить чертежи , я упущу главное . Когда дело дойдёт до строительства , чертежи мои не понадобятся , их сделают другие . Не мне знать каждый гвоздь корабля . Мой долг разбудить в людях стремление к морю. Я расту , словно дерево , и чем я выше , тем больше у меня корней . И мой храм — он целен , но строит его и тот , кто полон раскаяния и ваяет лик совести , и тот , кто умеет наслаждаться и ваяет улыбку . Строит тот , кто , противо стоя мне , сопротивляется , и тот , кто предан мне и пребывает верным . Не упрекайте меня за неупорядоченность и отсутствие дисциплины , я признаю одну дисциплину — дисциплину жаждущего сердца , и , когда вы войдёте в мой храм , вас покорит его цельность и величи е тишины . Увидев , что молятся в нём преданный и непокорный , ваятель и каменотёс , учёный и неграмотный , весёлый и грустный , не говорите мне о чужеродности : всех их питает один корень , благодаря их общим усилиям возник храм , благодаря храму каждый из них оты с кал собственный путь , чтобы сбыться. Не прав тот , кто печётся о внешней упорядоченности , он печётся о ней потому , что не может подняться на ту высоту , откуда виден храм , корабль и любовь . Вместо подлинного порядка он устанавливает полицейский режим , при ко тором все должны одинаково тянуть ногу и идти в одну сторону . Но если все твои подданные стали одинаковыми , то это совсем не значит , что ты достиг единства среди тысячи одинаковых колонн , ты не в храме — в зеркальной комнате . Совершенная упорядоченность в твоём понимании предполагает уничтожение всех твоих подданных , кроме одного. Храм — вот подлинный порядок . Любовь зодчего , будто корень , питает и соединяет воедино строителей и строительные материалы , она создаёт цельность , длит и придаёт силу всему , что р азнообразно. Нет , дело не в том , чтобы возмущаться людской непохожестью , противоречивостью желаний и устремлений , несхожестью языка, — радуйся этому , потому что ты — творец , ты — зодчий , и тебе придётся строить огромный храм , чтобы в нём поместились все. Я зову слепцом того , кто , воображая , будто что-то создал , разобрал храм и сложил все камни в прямую линию. LXXVI Ты будешь говорить и в ответ услышишь возмущённые крики — не обращай внимания : новая истина — это всегда новизна нежданных связей (в ней нет д оказательности логики , за которой можно проследить от следствия к следствию ). Каждый раз , когда ты будешь указывать на деталь своей новой картины , тебя упрекнут , что во всех других ей отведена совершенно иная роль , и не поймут , что именно ты им показываеш ь , и будут спорить с тобой и спорить. И тогда ты попросишь : «Откажитесь от того , что считаете вашим , позабудьте и вглядывайтесь , не противясь , в новизну моего творения . Станьте куколкой , только так вы сможете преобразиться . А преобразившись , вы мне скажете, стало ли в вас больше света , умиротворения и широты». Ни истина , ни статуя , которую я ваяю , не открываются деталь за деталью , частность за частностью . Это — целое , и судить о них можно , когда они завершены . Находясь внутри картины , невозможно её обозреть. Истинность моей истины в том человеке , который рождается благодаря ей. Представь себе , что я решил отправить тебя в монастырь , желая , чтобы ты изменился . А ты просишь , чтобы монастырской стеной я окружил твою суетную жизнь , житейские заботы , ты желаешь по нять , что такое монастырь здесь . Я не стану даже отвечать тебе , я промолчу в ответ на твою просьбу . Что такое монастырь , поймёт иной , чем ты , и его я должен извлечь из тебя . Я должен принудить тебя к становлению. Многих возмутят и твои принуждения . Не обра щай внимания . Крикуны были бы правы , если бы ты насиловал главное в них и лишал их возможности расти . Чтить в человеке можно только благородство . Но они видят справедливость в том , чтобы жить без изменений , пусть даже в гниющих язвах , потому что с ними он и появились на свет . Если ты вылечишь их , ты не оскорбишь Господа. LXXVII Вот почему я могу утверждать , что не отвергаю , но и не соглашаюсь . Я не податлив , не мягок , но и не прямолинеен . Я принимаю несовершенство человека , но к человеку я требователен . Пр отивник для меня не шпион и не виновник наших зол , которого я хочу публично унизить и сжечь на площади . Я принимаю моего противника целиком , и вместе с тем я не соглашаюсь с ним . Хороша и желанна холодная вода . Хорошо и желанно вино . Но , мешая воду с вино м , я готовлю питьё для кастратов. Нет в мире людей заведомо неправых . Кроме тех , которые выводят заключения , доказывают , аргументируют : они в плену бессодержательного языка логики и не могут ни ошибиться , ни обрести правоты . Они просто шумят , но если возгор дятся своим шумом , то из-за него может долго литься человеческая кровь . Этих я отсекаю от моего дерева. Прав только тот , кто согласен пожертвовать своим телесным сосудом , чтобы спасти хранимое в нём . Я тебе уже говорил об этом . Покровительствовать слабым и ли помогать сильным — вот вопрос , который тебя мучает . Ты поддерживаешь сильных , а твой противник — он противостоит тебе, — он покровительствует слабым . И вы принуждены сражаться , один — желая предохранить свои земли от демагогической гнили , воспевающей я з вы ради язв , другой — чтобы избавить свою землю от жестокости рабовладельцев , которые действуют бичом и принуждением и не дают возможности человеку стать самим собой . В жизни это противоречие так настоятельно , что приходится решать его оружием . Все идеи н у жны , потому что , когда остаётся только одна идея (и заполоняет всё , как трава ) и нет противоположной ей , которая бы её уравновешивала , идея станет ложью и пожрёт жизнь. Идею взрастило поле твоего разума , но какое оно крошечное , это поле, — посмотри ! И вот ещё о чём вспомни : представь , на тебя напал бандит , ты же не сможешь разом чувствовать боль ударов и продумывать тактику борьбы ; в открытом море ты не сможешь разом бояться кораблекрушения и травить от качки , боится тот , кого не тошнит , а тот , кого тошнит, не боится . Если нет возможности объясниться по-новому , то как мучительно проживать одно и по привычке думать другое. LXXVIII Пришли ко мне с упрёками — нет , даже не геометры моего царства , да и был он у меня один и уже умер, — пришли представители от то лкователей моих геометров , а было этих толкователей десять тысяч. Когда надобится корабль , хозяин заботится о гвоздях , мачтах , досках для палубы , он запирает в каземат десять тысяч рабов и несколько надсмотрщиков с бичом , и корабль является во всей своей с лаве . И я ни разу не видел раба , который тщеславился бы тем , что одержал победу над морем. И когда надобится наука расчётов , учёный не разрабатывает её сам , идя от следствия к следствию , потому что на этот труд у него не хватит ни сил , ни времени , он собир ает десять тысяч помощников , которые оттачивают теоремы , разрабатывают плодотворные находки и пользуются плодами растущего дерева . Они уже не рабы , их не подгоняет бич надсмотрщика , и многие из них мнят себя равными единственно истинному геометру , во-перв ы х , потому , что они его понимают , во-вторых , потому , что обогатили его творение. Но я , зная , что работа их драгоценна, — ибо прекрасно , когда умножается жатва разума, — и зная вместе с тем , как далека она от подлинного творчества , которое рождается в челове ке всегда бескорыстно , непреднамеренно и свободно , не приближал их к себе , опасаясь , как бы их разросшаяся гордыня не сочла и меня равным им . И слышал , как , жалуясь на это , они переговаривались между собой. И вот что они говорили. — Мы протестуем во имя разума, — говорили они. — Мы — пастыри истины . Законы царства установлены божеством куда менее надёжным , чем наше . За них стоят твои воины , и тяжесть их мускулов способна нас раздавить . Но разум , которым мы владеем даже в тюремных п о дземельях , будет против тебя. Они говорили так , понимая , что им не грозит мой гнев. И переглядывались , довольные собственным мужеством. А я ? Я размышлял . Единственно подлинного геометра я приглашал каждый день обедать . Ночами , томясь бессонницей , я приходи л к нему в шатёр и , благоговейно разувшись у порога , пил с ним чай , вкушая мёд его мудрости. — Ты — геометр, — говорил я ему. — Я в первую очередь не геометр , а человек . Человек , который время от времени размышляет о геометрии , если не занят чем-то более с ущественным , например , едой , сном или любовью . Но теперь я состарился и ты , конечно же , прав : теперь я только геометр. — Тебе открывается истина… вЂ” Я бреду на ощупь и , как малый ребёнок , осваиваю язык . Я не нашёл истины , но мой язык доступен людям , как тво я гора , и с его помощью они создают свои истины. — Слова твои горьки , геометр. — Мне бы хотелось отыскать во Вселенной след Божественного плаща и прикоснуться к истине , которая существует вне меня , словно к Богу , что так долго прятался от людей . Мне хотело сь бы ухватить эту истину за край одежды и откинуть покрывало с её лица , чтобы показать всем . Но мне было дано открыть истину только о самом себе… Так говорил геометр . А эти грозили мне гневом своего божества , вознося его над собой. — Говорите тише, — попр осил я. — Возможно , понимаю я плохо , но слышу хорошо. И , умерив голоса , они продолжали перешёптываться. Наконец один из них заговорил со мной . Они подтолкнули его вперёд , потому что он уже начал сожалеть о взятой на себя смелости. — Мы воздвигли перед тобо й твердыню истины, — начал он. — Где ты видишь в ней произвол творчества , руку ваятеля или поэта ? Наши теоремы вытекают одна из другой по законам строжайшей логики , в нашем творении нет ничего от человека. Итак , с одной стороны , они притязали на владение б езусловной истиной — вроде племён , утверждающих , что вот этот раскрашенный деревянный божок насылает молнии , и , с другой стороны , равняли себя с единственно подлинным геометром , потому что с большим или меньшим успехом разрабатывали или открывали , но ника к не творили. — Посмотри , мы покажем тебе , как соотносятся элементы в различных фигурах . Твои законы мы можем нарушить , но преодолеть наши ты не в силах . Ты должен сделать министрами нас , ибо мы знаем. Я молчал , размышляя о глупости . Моё молчание обеспокоил о их , твёрдость их поколебалась. — Прежде всего мы хотим служить тебе, — добавили они. И я им ответил : — Вы настаиваете , что обошлись без творчества , и это прекрасно . Кривые творят кривых . Надутые мехи способны сотворить только ветер . Если вы займётесь цар ством , то почтение к логике , которая хороша для свершившегося события , законченной статуи и покойника , поведёт к тому , что всё в нём будет готово сдаться мечам варваров. Однажды ранним утром вышел человек из шатра и направился к морю , поднялся на отвесную скалу и упал с неё . С нами были логики ; вглядываясь в следы , они установили истину . Потому что ни одно звено не выпало из цепочки ; шаг следовал за шагом , и не было ни единого , который бы не возникал из предыдущего . Следуя шаг за шагом , от следствия к след с твию , была определена причина смерти , и мёртвое тело принесли к шатру . Проделав обратный путь от причины смерти к её возникновению , мы подтвердили неизбежность смерти. — Теперь всё ясно ! — вскричали логики и поздравили друг друга. А мне-то казалось , что по нять — значит ощутить , как иной раз доводилось и мне , какой-то неуловимо счастливый проблеск , что пугливее замершей водной глади , потому довольно и промелькнувшей мысли , чтобы он исчез, — он мелькнул и словно бы не существует , он тронул лицо спящего — спя щ его чужака в шатре за сто дней пути от меня. Потому что творческое озарение ничуть не похоже на то , что выйдет из-под твоих рук , оно исчезает безвозвратно , и никакие следы не помогут тебе его восстановить . Следы , отпечатки , знаки говорят , выстраиваясь в це почку , вытекая одно из другого . Логика и есть та тень , которую отбросило творческое озарение на стену реальности . Но эта очевидность не очевидна ещё человеческой близорукости. И поскольку мои логики ничего не поняли , я , по доброте своей , стал наставлять их дальше. — Жил на свете один алхимик, — заговорил я, — он хотел раскрыть тайну жизни . И случилось так , что при помощи реторт , перегонных кубов , всяческих порошков и растворов ему удалось получить крошечный комочек живого теста . Набежали логики . Они повтори ли опыт , смешали порошки и растворы , зажгли огонь под ретортой и получили ещё один живой комочек . Ушли они , громко крича , что тайна жизни больше не тайна . Что жизнь — естественная последовательность причин и следствий , взаимодействие при нагревании элемен т ов , не обладающих жизнью. Логики , как всегда , всё великолепно поняли . Они не поняли , что природа созданного и природа творчества не похожи друг на друга . Творческая сила , исчерпавшись , не оставляет следов . Недаром творец всегда покидает своё творение , и тв орение поступает в распоряжение логики. И я смиренно отправился за разъяснениями к моему другу геометру . «Где увидел ты новое ? — спросил он. — Жизнь породила жизнь . Новая жизнь возникла благодаря алхимику , а алхимик , насколько я знаю , жив . О нём забыли , так оно и положено , творец растворяется и оставляет нам творение . Ты довёл своего спутника до вершины горы , и он увидел примирёнными все противоречия , гора для него — реальность , существующая помимо тебя , он на ней — в одиночестве . Никто не задумается , почему ты выбрал именно эту гору , она есть , и человек стоит на ней , потому что естественно , чтобы человек находился где-то». Но мои логики не перестали перешёптываться . На деле логики совсем не логичны. — Вы самонадеянны, — сказал я им, — вы изучили танец теней на стене и уверились , что обладаете зна нием . Шаг за шагом прослеживаете вы ход теоремы , забывая о том , кто положил свою жизнь на то , чтобы её создать . Вы читаете следы на песке , не понимая , что прошёл человек , которого разлучили с его любовью . Вы изучаете , как из мёртвых элементов возникает жи з нь , забывая о живом человеке , который подбирал эти элементы , ища и отказываясь . Не подходите ко мне , рабы, — в руках у вас жалкие молотки , но вы возомнили , что создали и пустили в плавание корабль ! Истинным геометром был тот , кто уже умер ; если бы он захот ел , я посадил бы его рядом с собой , и он направлял бы людей . В нём дышало дыхание Господа . Язык , которым он говорил , делал ощутимым присутствие далёкой возлюбленной , которая не оставила следов на песке и о которой поэтому невозможно ничего узнать. Из множе ства возможных вариантов он умел выбрать тот , который не обеспечил пока никому удачи , но был единственным , который открывал путь дальше . Нет путеводной нити в лабиринте гор , логик тебе не в помощь , если кончилась вдруг торная дорога , если перед тобой проп а сть , если ни один человек не ступал на противоположный склон ; тогда на помощь тебе посылается проводник — он словно бы уже побывал там , впереди , и намечает тебе дорогу . Пройденная дорога — очевидность . Ты забываешь о чуде , когда вёл тебя вернувшийся к теб е из неведомого проводник. LXXIX Пришёл противник моего отца. — Счастье людей… вЂ” начал он. Отец прервал его : — Не приноси в мой дом шелухи . Я принимаю лишь те слова , в которых ощутима внутренняя весомость , скорлупу я отбрасываю. — И всё же, — продолжал то т, — если правитель царства не озабочен в первую очередь счастьем подданных… — Я не бегу со всех ног , стараясь припасти как можно больше ветра, — отвечал отец, — ведь стоит остановиться , ветер стихнет. — Если бы я был государем, — настаивал тот, — мне хоте лось бы , чтобы подданные мои были счастливы… — Вот теперь, — отвечал отец, — я слышу тебя лучше . Слова твои не пусты . В самом деле , я видал людей счастливых и несчастных , видал толстяков и худышек , калек и здоровяков , живых и покойников , и мне нравятся сча стливые люди , нравится , когда они живут , а не умирают . И ещё мне нравится , когда одно поколение перетекает в другое. — Стало быть , мы думаем одинаково ! — вскричал тот. — Нет, — ответил отец. И продолжил : — Ты сказал — «счастье» . Объясни , что ты имеешь в ви ду — душевное состояние , когда человек чувствует себя счастливым , как иногда чувствует себя здоровым ? Но какое я имею отношение к усердию чужих чувств ? Или счастье кажется тебе достижимым состоянием общества и я должен хотеть достигнуть его ? Но каково оно, это состояние ? Один счастлив в покое , другой — в сражении , одного погружает в экстаз одиночество , другого — шумный и пышный праздник , один наслаждается научными изысканиями , ища ответы на вопросы , другой обрёл благодать в вере , для которой не существует в опросов. И если я начну объяснять , что такое счастье , то получится : для кузнеца счастье — ковать , для моряка — уходить в плавание , для богатого — богатеть , но , сказав так , я ничего не объяснил . К тому же для богача счастьем может быть море , для кузнеца ден ьги , а для моряка безделье . Вот и ускользнул от тебя бесплотный призрак , который ты вознамерился поймать. Не старайся во что бы то ни стало постичь смысл слова , подлинный смысл не в словах , но как вознаграждение он открывается тебе и в словах тоже . Такая ж е награда тебе красота , я ценю красоту , но не верю , что красоту можно создать целенаправленно . Разве говорит ваятель : «Из этого мрамора я высеку что-то необыкновенно красивое» ? Изготовители безделушек тешат себя такой чувствительной чепухой . Настоящий вая т ель говорит : «Что-то мучает меня , и я бьюсь над мраморной глыбой , чтобы это что-то выразить . У меня нет другого способа высказать это и избавиться от мучений» . Пусть мраморное лицо будет обрюзглым и старым , пусть будет бесформенной маской , пусть будет сон н ым и юным, — если скульптор велик , оно покажется тебе прекрасным . Красота не цель , она — вознаграждение. И когда я сказал тебе , что для богатого счастье богатеть , я солгал . Счастьем называют упоение , венчающее победу , блаженство , вознаграждающее за усилия и труды . Если богач вдруг чувствует , что раскинувшаяся перед ним жизнь упоительна , то это будет та же радость , которой одарит тебя пейзаж , созданный твоим тяжким подъёмом в гору. И если я скажу тебе , что счастье грабителя — сидеть в засаде при свете звёзд и в нём что-то можно спасти , это «что-то» и вознаграждает его счастьем . Как-никак он принял холод , опасность и одиночество . И уверяю тебя , от золота , которого он дожидается , он ждёт внезапного преображения : в один миг преображается он в ангела , у него , те л есного и уязвимого , вырастают крылья , когда , прижав золото к груди , он мчится в тучный изобильный город. В молчании моей любви я подолгу наблюдал за теми , кто лучился счастьем . И видел : счастье озаряло их , будто красота статую, — тогда , когда его не искали. Я убедился , счастье всегда знак того , что перед тобой хороший человек с добротным сердцем . Только той , что способна сказать : «Я так счастлива !» — открой свой дом на всю жизнь , потому что у неё благородное сердце. Так не требуй от меня , государя , счастья для моего народа . Не требуй от меня , ваятеля , красоты, — иначе я застыну на месте , не зная , где её искать . Красота прилагается , как прилагается и счастье . Требуй , чтобы я вложил в мой народ такую душу , которую мог бы озарить свет счастья. LXXX Я вспомнил давние слова моего отца . «Чтобы созрел апельсин, — говорил он, — мне нужны удобрения , навоз , лопата , чтобы выкопать яму , нож , чтобы отсечь ненужные ветки ; тогда вырастет дерево , способное расцвести . Но я — садовник , я занят землёй , я не забочус ь ни о цветах , ни о счастье , потому что прежде цветов должно быть дерево и прежде счастья должен быть человек , способный стать счастливым». Но собеседник продолжал спрашивать : — Но если не к счастью — к чему тогда стремятся люди ? — Об этом я расскажу чуть п озже, — отвечал отец. — Но вот что произошло : ты усвоил , что ощущение счастья сопутствует трудно доставшейся победе , и с присущей логике недальновидностью заключил , что люди борются , стремясь обрести счастье . А я , пользуясь той же самой логикой , скажу теб е : поскольку жизнь завершается смертью , всю жизнь люди стремятся к смерти . И так мы будем перебрасываться словами , словно бесформенными медузами . Но я скажу тебе другое : случается , что счастливые отказываются от своего счастья и идут воевать. — Только потом у , что исполнение долга для них — высшее счастье. — Мы не сможем разговаривать , если твоё слово будет медузой , то и дело меняющей форму . Нагрузи слово смыслом , с которым можно согласиться или отвергнуть . Если счастье в одно и то же время и откровение перво й любви , и предсмертная рвота , когда пуля , войдя в живот , открывает бездонный тёмный колодец , то как соотнести мне твоё слово с жизнью ? По существу , ты утверждаешь одно : люди ищут то , что ищут , и стремятся к тому , к чему стремятся . Возразить тебе невозмож н о , и мне нечего делать с твоей неоспоримой истиной. Ты жонглируешь словами . Но если ты откажешься от своей чепухи и согласишься , что человек уходит на войну не за счастьем , и всё-таки будешь настаивать , что все действия человека обусловлены стремлением к с частью , тебе придётся признать , что уход на войну — сумасшествие . Тогда я попрошу тебя объяснить , что такое сумасшествие . И если сумасшедший — это тот , кто , бессмысленно глядя , пускает слюни или ходит на руках , то при виде марширующих солдат твоё истолков а ние не покажется мне убедительным. Но , возможно , язык , на котором ты говоришь , мешает тебе увидеть , к чему всё-таки стремятся люди . И к чему стремлюсь привести их я . Ты взял слишком маленькие сосуды , вроде «счастья» или «сумасшествия» , и попытался вместить в них жизнь . Ты похож на малыша с совком и ведёрком , который собрался переместить Атласские горы. — Так научи же меня, — попросил тот. LXXXI Если , живя жизнь , ты послушен не велениям души или сердца , но руководствуешься соображениями , которые возможно в ыразить словами и которые умещаются в них целиком , нам не о чем с тобой говорить . Значит , ты не знаешь , что слова не более чем знак . Возьми , например , имя твоей жены , оно только знак и само по себе ничего не содержит . Ты не можешь что-то постичь из имени, потому что не в нём суть . Тебе не придёт в голову сказать : «Её зовут Мари , поэтому она такая красивая». Так что , сколько бы ты ни рассуждал о жизни , жизнь остаётся жизнью , а слова словами. С чего же ты решил , что слова о жизни равны самой жизни ? Слово обес печено неким залогом , и случается , что залог надёжней там , где слово менее искусно . Выигрыш на словах мало что значит . Жизнь — это то , что есть. Если язык , которым ты говоришь со мной , объясняя , почему поступил так , а не иначе , не иносказание , как это быва ет в поэзии , если я не чувствую сквозь него твоей глубинной сущности и стремления высказать несказанное , что мне в твоих доводах ? Я отметаю их , как пустой сор. Если распорядилась тобой не любовь , внезапно настигшая тебя благодаря чудесно явленной картине , а бестолковый ветер слов , шуршащий бесплодной логикой , я отстраняюсь от тебя. Не жертвуют жизнью знаку — умирают за то , что он обозначил . Но если ты попытаешься выразить , что же он обозначил , тебе не хватит книг всех библиотек мира . Ты ощутишь полновесност ь слова «гора» в моей поэме , только если сам карабкался по камням на вершину . Но сколько слов и сколько лет понадобится мне , чтобы объяснить тебе , что такое гора , если ты живёшь на степном берегу у моря ? Как рассказать , что такое родник , если тебе никогда не хотелось пить , ты не складывал руки ковшиком и не зачерпывал ледяной воды ? Я могу сколько угодно воспевать родники , но где память о трудной дороге , о ноющих от усталости ногах ? Я знаю , главное не родник , главное — Бог . Но для того чтобы мои слова задели за живое , чтобы и для тебя , и для меня они стали врачующим скальпелем , они должны отыскать в тебе это живое место . Да , я хочу открыть тебе Господа , но сперва заставлю вскарабкаться на вершину горы , чтобы с тобой заговорили звёзды . Отправлю умирать от жаж д ы в пустыню , чтобы родник заворожил тебя . Полгода ты будешь ломать камень в каменоломне , и каждый день тебя будет палить нещадное солнце . А потом скажу : «Истомлённый нещадным зноем , поднялся он в сумерках на вершину горы и под сияющими звёздами в тишине н а пился из Господнего родника и больше не жаждал». Ты поверишь в Бога. Против чего тебе возражать ? Ты ощутил , что такое Бог , и Он просто будет , как будет печальным лицо , если я его изваяю печальным. Нет языка вне деяний твоих и поступков , Бог един . Поэтому я называю трудом молитву и молитвой труд. LXXXII Необходимость постоянства — вот что я ощутил как великую истину. На что опереться , если всё кончается вместе с тобой ? Я вспомнил народ , который чтил как богов своих мёртвых . Родовой склеп принимал одного за другим тех , кому пришёл черёд умереть . Склеп олицетворял постоянство. — Вы счастливы ? — спросил я. — Мы знаем , как мирен ожидающий нас сон , и как же не быть нам счастливыми ? LXXXIII Я устал . Изнемог . И , наверное , был бы честнее , если б сказал : чувствую , что оставлен Господом . Больше не было надо мной ключа свода , смолкло во мне эхо . Смолк тот голос , что говорил со м ной в тишине . Я поднялся на самую высокую из башен и подумал : «Для чего они , эти звёзды ?» Оглядел мои земли и вопросил : «Для чего они , эти земли ?» Услышал жалобу сонного города и не понял : «Откуда она , эта жалоба ?» Я был иноземцем , отчуждённым от разнолико й чужеязычной толпы . Был платьем , брошенным на спинку стула . Был бессильным и одиноким . Опустелым , нежилым , как дом , и как мне не хватало ключа свода ! Всё распалось во мне , ничто ничему не служило . «Однако я всё тот же, — думал я. — Всё то же знаю , всё то же помню , всё то же вижу и , несмотря на это , тону в бессмысленном дробном мире» . Самая прекрасная из часовен — мёртвый камень и ничего больше , если перед ней никто не благоговеет , не вкушает её тишины и , сподобившись благодати , не молится от всего сердца. Что толку в моей мудрости , чувствах , памяти ? Я сухая колючка , а не травинка . И мне скучно , как бывает скучно оставшимся без Господа. Я не мучаюсь , мучается человек , а я — пустое место . Мне так скучно , что хоть разоряй от скуки сад , по которому я слоняюсь в зад и вперёд , словно жду кого-то . Жду и жду среди расплывающейся Вселенной . Я молился Господу , но молится человек , а я — оболочка , свеча , которую не зажгли . «Вернись ко мне , моё рвение , моё усердие», — просил я . Я знаю : свяжи всё воедино , и возникнет рвен и е . Оно есть , когда у корабля есть капитан . Когда есть паломники в часовне . Но что остаётся , кроме бессмысленного камня , если невнятен замысел ваятеля ? И тогда я понял : тот , кто замер перед улыбающейся статуей , прекрасным пейзажем или в тишине храма , обрета ет Господа . Он миновал вещь и потянулся за смыслом , отстранил слова , вслушиваясь в мелодию , отвёл ночь и звёзды , притрагиваясь к вечности . Господь и есть смысл твоих слов , и , напитавшись смыслом , слова открывают тебе Господа . Слёзы малыша ножом полоснули с ердце , и распахнулось окно на солёный океан . В тебе зазвенел не его плач — все плачи . Малыш взял тебя за руку и научил слышать. — Для чего , Господи , заставляешь меня идти по пустыне ? Я весь в шипах и колючках . По одному твоему знаку пустыня бы преобразилас ь — жёлтый песок , дальний горизонт , жгучий ветер не жили бы по отдельности , стали бы царством , я воспрял бы духом и проникся Твоей близостью. Но я понял : если Бог отдалился , Он подаёт о Себе весть ощущением пустоты . Море для моряка исполнено смысла . Для му жа исполнена смысла любовь . Но приходит минута , и моряк спрашивает : «Зачем оно мне , это море ?» Спрашивает муж : «Что она , эта любовь ?» Как им тоскливо , уныло . Всё при них по-прежнему , нет Божественного узла , связующего всё воедино . И у них нет больше ничег о. «Если Господь оставит и мой народ , как оставил меня, — думал я, — у меня будет муравейник с муравьями , потому что в душе их угаснет рвение . Не играют в кости , если кости — костяшки и ничего больше». И я понял , что ум мне не в помощь . Да , конечно , можно п родумать кладку храма , но кладка не главное, — главное не в камнях . Да , конечно , можно продумать , какими будут нос , уши , губы статуи , но они не главное, — главное не в глине . Главное — залучить Божественный свет . Он осеняет расставленные нами ловушки , чуж д ые его природе. Я вЂ” ваятель , я высек статую , статуя есть принуждение . Образ всегда принуждение . Я что-то уловил и сжал кулак , желая не упустить . Не говори мне о свободе поэтического слова . Я подчинил слова друг другу , следуя своему внутреннему порядку. Мо жет случиться , что мой храм разберут и сложат из камней другой . Есть смерть , есть рождение . Но не говори , что у камней есть свобода, — есть храм. Я не вижу , в чём принуждение противоречит свободе . Чем больше я проторил дорог , тем свободнее ты в выборе . Хот я каждая из дорог — принуждение , потому что я оградил её дорожными столбами . И что ты имеешь в виду , говоря «свобода» и не видя перед собой ни одной дороги ? Или ты называешь свободой блуждание наугад в пустоте ? Поверь , принуждение новой дороги увеличит тв о ю свободу. Без пианино , гитары сможешь ли ты свободно отдаться музыке ? Твоей статуе необходимы уши и нос , вот тогда ты свободно ищешь улыбку . Запреты , ограничения , правила шлифуют , оттачивают культуру , благодаря им так утончённо-изысканны её плоды . За толс тыми стенами моего замка душевная жизнь богаче , чем у подонков на пустыре. Добровольно ты принял обязательства или не добровольно , в этом отличие свободы от принуждения , с любовью или без любви , но мы обязаны поклониться королю . Желающий подняться повыше и ли собрать духовное сокровище согласен на принуждения . Ты следуешь обряду , он стеснил тебя и устремил вверх . Глядя со стороны , как самозабвенно играют другие дети , огорчённый ребёнок требует , чтобы и его научили правилам игры , он тоже хочет играть , а знач и т , жить . Грустно тому , кого не зовёт в храм вечерний благовест . Поёт рожок , но не для тебя побудка , а твой счастливый приятель кричит : «Слышишь ? Меня зовут !» Глухое раздражение и скука — спутники тех , для кого нет ни благовеста , ни пения рожка . Они свобод н ы , они вне жизни. LXXXIV Не стоит смешивать слова разных языков , хотя , верю , тебе так недостаёт прилагательного , чтобы передать яркую зелень ячменного поля , а у твоего соседа оно есть . Но слово только знак . «Жена у меня красивая», — сказал ты , но разве к то-то понял , как ты её любишь ? «Мой друг так скромен», — сказал я , но разве кто-то узнал , как я к нему привязан ? Мы не передали и малой толики того , что живит нас . Мы определили , как определили бы неодушевлённый предмет. Есть на свете народы , которые как к ачественное ценят иные , чем мы , качества , которые ищут имя совсем иной картине , что увиделась им сквозь общую для нас всех вещность мира . И они нашли имя своей картине . Можно найти особое слово и для беспричинной тоски , что щемит вдруг сердце на пороге до м а , когда садится солнце , меркнет свет и впереди лишь потёмки с тусклой луной , тоска эта сродни страху перед смертью : как быстро сонное детское дыхание становится прерывистым дыханием болезни , похожим на последние усилия усталости , карабкающейся в гору ; сл ы ша его , тебе становится так же страшно : а что , если твой малыш не захочет карабкаться дальше ? — и тебе так хочется взять его за руку и помочь . И вот ты это своё нажитое умещаешь в одно слово , им начинают пользоваться , и оно становится родовым наследием тв о его народа. Но передал ты всем нам уже известное . Мой язык не стремится передать цветущую полноту качества , в нём нет слова , обозначающего «розовый цвет ок» , зато он умеет сплетать слова и ловить тебя их сетью . Слова моего языка не представляют воочию женского лица , но красоту его ты угадаешь по тому , как у тебя вдруг захолонёт сердце , будто от глотка ледяной воды в зной. Так дорожи возможностями , которыми одарила тебя душа твоего народа , дорожи умением сплетать слова , как плетут ивовые корзины и рыболовные сети . Смешивая слова разных языков , ты не обогатишь человека — опустошишь . Человек , желая выразить переживаемое , отыскивает новые средства , но ты предл о жил ему готовое , стёртое , и он успокоился ; он стремился передать нового себя , себя прозревшего : вернувшись из пустыни , он понял , как ярок зелёный ячмень , но ты предложил ему чужой запас , он перестал вглядываться в себя , он им походя воспользовался. Ты зан ялся бестолковой работой , решив дать названия всем на свете цветам и оттенкам , собирая названия повсюду , где они только есть ; решив поименовать все оттенки чувств и обращаясь за именами во все края , где переживают и чувствуют , заимствуя из тех языков , кот о рые по воле случая запечатлели в слове опыт поколений или личный опыт души , например , ощущение щемящей тоски сумерек . Тебе кажется , всемирная тарабарщина обогатит людей . Но не словарный запас — Божественное достояние человека, — изъяснение самого себя , св о ей сокровенной сущности , которой не исчерпать никаким словом . В наших силах дать её только почувствовать , но слов , будь их как песчинок в пустыне , как капель в море , всё равно окажется мало. Какое имеет отношение то глубинное , что ищет сказаться в тебе , к куче наворованных слов , что засорили твой язык и мешаются ? Именовать стоит лишь горные пики , отличные от уже известных , благодаря которым ты по-новому увидел мир . Я создал произведение и , возможно , с его помощью сотворил в тебе новую истину, — назови её , и она останется божеством в святилище твоего сердца . Только божество по-иному связывает для нас знакомое , заставляет по-новому увидеть давно известное. Так пойми же , я постиг . И рад коснуться раскалённым железом твоего сердца , оставив клеймо , которое помож ет тебе расти . Рад , потому что не хочу , чтобы ты блуждал впотьмах. Но имей в виду , словом ты только обозначаешь ключ свода , постигаю я его не словесно , невозможно обозначить ни собственную суть , ни жизнь . Я не умилюсь , не растрогаюсь , если ты раскрасишь не бо алым , а море синим, — не задаром ли ты хочешь получить доступ к моей душе ? Связующие нити твоего языка — вот путь ко мне , стиль — это путы Бога , говорю я . С ним ты передал мне устойчивость твоего костяка , ритм твоей жизни , ни у кого другого таких не сыс кать . А если со всех сторон только и твердят что о звёздах , да о горах , да о родниках , кому придёт в голову подниматься на вершину , чтобы из звёздного родника утолить нестерпимую жажду светящимся молоком ? Даже если в чужом языке уже есть слово для того , чт о я ищу выразить , и , выразив это , я ничего не создам и не обогащу мир , не отягощай этим чужим словом свой язык , если оно не надобно тебе каждый день . Бог , которому молятся изредка , не настоящий. Но если моя картина озарила тебя иным пониманием вещей , уподо билась вершине , что упорядочила пейзаж , став подарком тебе от Господа , дай ей имя , придумай слово , чтобы она не забылась. LXXXV Тоска по жизни , питающей душу , истомила меня . И я почувствовал — ненавижу приверженцев насущного . Они твердят о своей любви к реальности , но что , кроме хлеба , обещают они человеку ? Хлеба , чей вкус так мало изменила цивилизация . Я и до сих пор говорю о воде , преобразившейся в поэзию. Ты счастлив , сделавшись губернатором моей провинции . Счастлив , потому что я , зодчий , создал царств о , которым ты восхищаешься . Ощущением счастья ты обязан мне , хотя меня нет с тобой рядом и я тебе не в помощь . Тешит тебя не реальность — утехи тщеславия неосязаемы, — тешит та значимость , какую обрела реальность , сделавшись царством. До пятнадцати лет ума щали юницу благовонными маслами , она знает , что такое поэзия , изящество , тишина . От нежного лица её веет покоем , и сколько в нём глубины и значимости , покой её сродни освежающей воде родника, — так неужели ты мне скажешь , что твою ночную жажду утолят один а ково и она , и купленная тобой девка только потому , что тела их схожи ? Тебе кажется , ты стал богаче оттого , что не отличаешь одну от другой , не тратишь времени на ухаживание, — и , конечно , девкой делаются куда скорей , чем принцессой , но поверь мне , ты обедн ел. Может быть , тебе не понравится принцесса , стихи тоже не даются задаром как нежданное наследство от дядюшки , они — твоё собственное восхождение вверх ; может быть , тебе не по вкусу будет её утончённость , ведь есть музыка , которой тебе никогда не услышать , потому что ты не пожелал учиться, — но это вовсе не значит , что принцессы плохи , это значит , что тебя ещё нет. В безмолвии моей любви я слушал , как двое беседуют . Беседа перешла в крик . Засверкали ножи . Ими решают спор подонки , осевшие в грязных лачугах. Они жадны только до жратвы и дерут глотки только из-за того , что уместилось в десяток скудных слов . Но не за женскую плоть ты готов пришить соперника , эта женщина для тебя — кров , без неё ты беспризорный изгой . И вечерний чай не в чай тебе , потому что её нет рядом. Но если , увидев , как дорожат люди вечерним чаем , ты , из присущей людям близорукости , возвеличишь чаепитие и заставишь всех поклоняться чайнику , они разлюбят чай и у тебя не будет ни вечерних чаепитий , ни любви. Если ты проникся значительностью м атеринства и радостью иметь детей , видя , каким благоговением окружена роженица — возле её постели тишина , словно у алтаря, — ты снова не видишь целого . И вот ты стараешься , чтобы рожали как можно больше , строишь повсюду больницы , огромные , как хлев или ко н юшня , и размещаешь в них стада беременных женщин. Ты убиваешь то , ради чего старался, — никому не интересны чувства коровы , когда идёт массовое разведение скота. Я взращиваю в человеке душу , поэтому ставлю перед ним преграды и границы , загораживаю от каждо го сад : я хочу благоговения перед детьми , и поэтому требую , чтобы детей было как можно меньше , на словах , только на словах, — потому что они должны стать дорогими сердцу . Я не доверяю логике , я верю только в перепады почвы , поощряющие прилив любви. Если ты есть , ты растишь своё дерево , но если дерево задумываю и создаю я — я протягиваю тебе только зёрнышко . Оно — возможность , в нём таятся самые разные цветы и плоды . И если ты принимаешь его и начинаешь расти , то вырастешь моим , но непредсказуемым деревом , п отому что предсказаниями я не занимаюсь . Я дал тебе возможность жить , жить самим собой . Но твоя любовь будет плодом моей любви. LXXXVI Я споткнулся о порог — бывают времена , когда распадается язык и при помощи слов ничего не улавливается , ничего не предсказывается . Эти люди пришли ко мне , предложили вместо ребуса мир и потребовали разгадки . Нет у мира разгадки , потому что нет в мире смыс л а. — Скажи , что нам делать — покоряться или бороться, — спрашивают они . Нужно покориться , чтобы выжить , нужно бороться , чтобы продолжать быть . Предоставь всё жизни . Правда жизни едина , но открывается всегда как противоречие , это и есть злоба дня . Но не теш ь себя иллюзиями : сегодняшний ты всегда уже мёртв . Твоя противоречивость — противоречивость преображения , ты меняешь кожу , поэтому тебе так больно , поэтому ты страдаешь . Кожа трескается , лопается . Твоё молчание — молчание зерна в земле , оно должно прозябн у ть , прежде чем пуститься в рост . Твоё бесплодие — бесплодие куколки . Но когда ты переродишься , у тебя появятся крылья. И , глядя с вершины горы , откуда ты увидишь разрешёнными все свои проблемы , ты удивишься : «Как же я сразу не понял ?» Словно существовало т о , что возможно было понять. LXXXVII Тебя не ободрят ; знамение , которого ты так ждёшь, — молчание . Камни не знают и не могут ничего знать о храме , который сложен ими . Ничего не знает нарост коры обо всём дереве , одетом и этим кусочком , и всеми остальными . А дерево и дом ничего не знают о царстве , которое они совместно составляют . Ты не знаешь о Боге . Чтобы узнать , камню должен явиться храм , кусочку коры — дерево , но и это бессмысленно , у них нет языка , чтобы вместить огромность , столь их превосходящую . Я з ык — это иерархия , которую представляет собой дерево. И понял я это после паломничества к Господу. Всегда один , замкнут в себе , один на один с собой . Собственными усилиями мне не разомкнуть одиночества . Камню перестать ли быть камнем ? Но в работе он объеди няется с другими камнями и становится частичкой храма. Я уже не жду появления ангела — может быть , он незрим , а может быть , его нет . Дожидающиеся от Господа знака уподобляют Его себе и остаются опять наедине с собой . Но вот я слился с моим народом , любовь обняла меня своим теплом и преобразила . Она и есть знак близости Господа . Потому что наступившая тишина тиха для каждого камня. Ведь сам по себе , вне других людей , я ничто , и ничто мне не будет в радость. Так будьте же зёрнами , они сложены на зиму в житниц у и пока спят. LXXXVIII Ох уж это нежелание выйти за пределы самих себя… «Я ! — говорят они. — Я !» И похлопывают себя по животу . Будто там кто-то есть , будто кто-то жив благодаря им . Так могли бы кричать камни храма : «Я ! Я !» Так кричали и те , кого я отряд ил добывать алмазы . Пот , катящийся градом , отупение усталости преображались в сверкающие бриллианты . Алмазы обеспечивали людям жизнь , алмазы делали людей значимыми . Но однажды люди взбунтовались . «Я ! Я ! Я !» — закричали они . Они не желали больше служить ал м азам . Не желали нарабатывать себя . Они требовали почтения к себе — к таким , каковы они есть . Вместо алмаза они предложили себя как перл созданья . Но сами по себе они мало чего стоили , облагораживали их алмазы . Так храм облагораживает камни . Отчее гнездо — дерево . Река — принадлежность к царству . Реку царства воспевают : «Мать наших стад , неспешная кровь полей , водительница стругов…» Но бунтари сочли , что они цель и венец творения , они стали заботиться , чтобы им служили , отказавшись служить тому , что превосхо дило их. Они перерезали князей , стёрли в порошок алмазы , чтобы всем досталось понемножку , засадили в тюрьму ищущих другую правду , чтобы никто не взял однажды над ними верх . «Настало время храму служить камням», — сказали они . Им казалось , они стали богаче, когда каждый потащил к себе кусочек храма ; лишились они святилища , приобрели кучу щебня. LXXXIX А ты всё спрашиваешь и спрашиваешь : — Скажи , что такое рабство , где начало его и где конец ? И что такое общность , где начинается она и где кончается ? И челов ек — на что он имеет право ? Я знаю только права храма , который придаёт смысл существованию камней , права царства , которое наполняет смыслом человеческую жизнь , права стихотворения , которое обогащает смыслом слова . Я не признаю за камнями права восставать н а храм , за словами права разрушать стихотворение , за людьми права бунтовать против царства. В эгоизме нет истины , эгоизм — уродство . Тот , кто идёт один , твердя : «Я , я , я…» , изгнал себя из царства . Он — камень , откатившийся от стены храма , слово-пустышка , не ставшее стихотворением, — отнятая рука. Но отцу возразили : — А почему бы не уничтожить все царства и не собрать всех под сенью одного храма , чтобы жизнь стала ещё полнее смыслом ? — Ты говоришь так потому , что ничего не понимаешь, — отвечал отец. — Посмотри , вот камни , из них изваяна рука , смысл существования этих камней в этой руке . Смысл сущес твования других — в торсе , третьих — в крыльях . Но торс , руки , крылья вместе — это ангел . Одни камни сложили стрелку свода , другие — колонну . А из ангелов , стрелки , колонн сложился храм . Храмы , собранные в одном месте , стали святым городом , который управл я ет твоим путём , потому что ты в пустыне и стремишься к нему . Так неужели ты думаешь , что камень лучше послужит святому городу , если вместо того чтобы служить руке , а благодаря руке — ангелу , а благодаря ангелу — храму , а благодаря храму — святому городу, — он встанет в ряд с другими , точно такими же камнями ? Единство города так ослепительно оттого , что составляет его богатство разнообразия . Колонна прекрасна благодаря капители , стволу , плинту , она едина , но состоит из разных частей . Чем сущностней истина , т ем выше ты должен подняться , чтобы обозреть её и постигнуть . Жизнь едина , как един и уровень моря , но , наполняя жизненной силой существо за существом , она становится похожей на лестницу с самыми разнообразными ступеньками . Един парусник , но составлен из р а зного . Подойди поближе — и увидишь паруса , мачты , нос , корпус , якорь . Подойди ещё ближе — и различишь канаты , скрепы , доски , гвозди . И каждый гвоздь , каждый канат ты можешь делить и делить. Если я сложу моё царство из ровных рядов камней , оно обессмыслится , в нём не останется жизни , в нём не будет ни городской сутолоки , ни парадно стоящих по стойке «смирно» солдат . Мне нужен очаг . Очаг собирает семью . Семьи складываются в род . Роды — в племя . Племена становятся царством . И вот ты видишь : в моём царстве — н а западе и на востоке , на севере и на юге — кипит усердие , царство моё похоже на парусник в открытом море , его гонит ветер , гонит только в нужную сторону благодаря разнообразию парусов , которые ловят изменчивый ветер. Царство построено , теперь продолжай сво ю работу , улучшай , собирай из разных царств более обширный корабль , который устремит их в одну сторону , который благодаря разнообразным парусам поставит себе на службу любой ветер и не изменит ведущей его звезде . Собрать воедино — значит связать крепко-на к репко всё разнообразие , все особенности каждого , а вовсе не уничтожить их ради бесплодного порядка. (На самом деле в жизни нет ступенек . Ты назвал ступенькой эту группу людей . И следующей — ту группу , которая включила в себя первую . Но и то и другое — усло вность .) XC Но вот пришло время тебе встревожиться : ты видишь — жестокий тиран уничтожает людей . Ростовщик держит их в рабстве . Строитель храма служит не Господу , а себе , выжимая себе на потребу из людей пот . И не заметно , чтобы людей это облагородило. З начит , ты плохо вёл их в гору . Ведь дело не в том , чтобы , подымаясь , во что бы то ни стало сложить из сопутствующих тебе камней руку , из руки и крыльев — ангела , из ангелов , колонн и стрелки — храм . Тогда каждый своевольно остановится там , где пожелал . Пл о хо , если ты насильственно принудишь людей служить рукой , и ничуть не лучше , если принудишь их стать храмом . Ни тирану , ни ростовщику , ни руке , ни храму не дано пустить в рост людей и , обогатившись , сделать богачами и их тоже. Не почвенные соли , объединивши сь по воле случая , начинают восхождение вверх , чтобы стать деревом, — чтобы вырастить дерево , ты должен бросить в землю семечко . Деревья приходят сверху , а не снизу. Что за смысл в возводимой тобой пирамиде , если не венчает её Господь ? Он преображает людей и открывается преображённым . Ты вправе беззаветно служить князю , если сам он беззаветно служит Господу . Добро твоё вернётся тебе , но иным будет его вкус , иными смысл и полнота . Ты не увидишь вокруг себя : вот ростовщик , вот рука , вот храм , вот статуя . Отк у да взяться руке , как не от тела ? А тело — вовсе не механическое соединение различных частей . Суть парусника не в том , что объединилось разнородное , а в том , что единое стремление к морю проявилось так разнообразно и даже противоречиво ; вот и в теле множес т во непохожих частей , но оно не сумма их — каждый , кто знаком с творчеством , любой садовник и любой поэт , скажет тебе : не от частности к частности возникает целое , оно рождается сразу и осуществляется в частностях . Мне достаточно воспламенить людей любовью к башням , что оживят плоскую пустыню , и рабы рабов моих зодчих изобретут тележку для перевозки камня и ещё множество полезных приспособлений. XCI С помощью правил мы делаем значимыми те или иные понятия , они не пустая условность , и если ты не знаешь об э том , то впадаешь в ошибки . Упорядочив правилами любовь , я утверждаю определённый тип любви . О том , какова она , говорят те принуждения , которые я ей навязал . Принуждать может обычай , но может и жандарм. XCII Темна была эта ночь , я смотрел на неё с высоты моей крепости — крепости , что утверждала мою власть над городом, — городом , что благодаря моим гарнизонам утверждал мою власть над всеми другими городами царства , передавая вести сигнальными огнями с холма на холм : так перекликаются порой скучающие дозорн ы е , прохаживаясь взад и вперёд по крепостной стене . (Они узнают потом , что их ночные прогулки были исполнены смысла , но пока он невнятен дозорным , у них нет языка , благодаря которому на каждый шаг откликалось бы сердце , они не знают , чем заняты на самом де л е , им кажется , что они скучают и ждут ужина . Но я-то знаю : не стоит вслушиваться в людскую болтовню ; знаю : мои зевающие в ожидании ужина дозорные ошибаются . За ужином мои дозорные едят , смеются и шутят , у них просторно внутри — а позволь я им сидеть всё в р емя вокруг котла , они стали бы домашней скотиной .) Так вот , эта ночь была так темна потому , что царство моё дало трещину , потому , что в ночи ощутимо недоставало сигнальных огней на холмах и ночь могла преуспеть и погасить один за другим оставшиеся , а это з начило бы , что царство моё погибло . Гибель царства коснётся каждого , переменится вкус вечерней похлёбки и материнский поцелуй малышу перед сном . Если твой ребёнок не частичка царства , он совсем другой ребёнок , целуя его , ты не приникаешь к Господу. От пожа ра обороняются встречным огнём . Я расставил кругом преданных мне воинов и уничтожил всё , что попало внутрь железного круга . Я испепелил тебя , преходящее поколение , но что мне в этом пепле ? Я спасал святыню осмысленного мира. Жизнь научила меня : не калечест во причиняет страдание и не смерть . Благодаря храму человеческая жизнь осмыслялась , и его величие наделило величием людей . Вскормленный царством и отторгнутый от него чувствует себя изгоем и узником в тюремной камере , он трясёт решётку и отказывается от в о ды , язык , на котором он привык говорить , утратил смысл . Кому , как не ему , рвать волосы , обдирать на руках кожу ? Отец переполнен ответственностью отцовства , и вдруг у него на глазах его сын тонет в реке — разве удержать отца на берегу ? — с криком он вырвет с я из твоих рук и кинется в воду , иначе язык , которым он привык говорить , лишится смысла . Ты увидишь горделивое торжество подданного в день , когда восторжествует царство ; ты увидишь счастье отца в день рождения сына . Горькие муки , великое счастье ты черпае ш ь из одного источника . Муками и радостями плодоносит твоя привязанность . Я сумел привязать тебя к царству . И теперь хочу спасти в тебе человека , пусть даже угрожая жизни , пусть даже толкая на путь страданий , посадив отца семейства в тюрьму и отлучив его о т семьи , изгнав верного слугу царства , отлучив его от царства , потому что люблю семью , люблю царство , ты клянёшь меня за страдания , но я говорю тебе : ты не прав , я спасаю в тебе то , что живит тебя. Преходящее поколение , дарохранительница , куда спрятан храм, ты о нём , возможно , не подозреваешь , ты от него отвернулось , но ему и только ему ты обязано простором своего сердца , смыслом слов , сиянием глубинной радости . Я спасаю храм . Так значим ли железный круг моих воинов ? Меня назвали справедливым . Да , я справедл ив . И если проливал кровь , то не для того , чтобы утвердиться в жестокости, — чтобы обрести возможность являть милосердие . Теперь мне дано благословить того , кто коленопреклонённо целует мне руку . Благословение моё для него настоящее богатство . Он уходит с миром в душе . Но если не верить в моё право на власть , что толку в моём благословении ? Я сложил пальцы , умягчил уста мёдом улыбки , но неверу некуда принять даруемое благо . Он уходит нищим . Одиночество , кричащее : «Я , я , я !..» — не обогащает , нечем ответить на этот крик . Если меня сбросят с крепостных стен , тосковать они будут не обо мне . А о сладостном чувстве сыновства . Умиротворении после полученного благословения . Об облегчённом прощением сердце . Им будет недоставать надёжного крова , осмысленности каждог о дня , тёплого плаща пастуха . Так пусть они лучше преклонят колени и почувствуют себя одарёнными моей добротой , пусть воздают мне почести , и я возвеличу их . И разве о себе я сейчас говорю ? Не собственной славе принуждаю я служить людей , я смиренно преклонён перед Господом , Господа они славят , и Он укрывает их всех Своею славою . Не ищу я и величия царства , сделав людей его подножием . Царство — подножие человеку , его хочу возвысить и облагородить . И если я присваиваю плоды их трудов и усилий , то отдаю их Госп о ду , чтобы вернулись обратно благословенным дарением . И вот как воздаяние течёт к ним из моих житниц зерно . Оно — пища им , но ещё и свет , и песнопение , и душевный покой. Вещь должна исполниться для человека смыслом . Обручение наполняет смыслом кольцо , свирепые кочевники — военный лагерь , Бог — Свой храм , царство — реку . А иначе чем владели бы люди ? Царство состоит из вещественности и невещественного . Царство вбирает в себя окружающее вещество. XCIII Существуют люди , существует преданность . Преданностью я называю твою связь с людьми через твою мукомольню , храм или сад . Преданность саду придаёт тебе вес , ты — садовник. Но вот приходит человек , который не понимает , что значи мо на самом деле . Наука , что познаёт , разлагая на части , внушила ему ложные представления о сущем . (Разложить — значит утратить содержимое , забыть о главном : о тебе в деле . Перемешай в книге буквы — уничтожишь поэта . И если сад — это сорок яблонь , то нет и садовника .) Беспонятным всё смешно , они не знают дела , они только насмехаются . Насмешники не читают книг , они перемешивают в них буквы . «Почему, — спрашивают они, — нужно жертвовать собой ради храма , ради упорядоченной кучи мёртвых камней ?» Тебе нечего и м ответить . Они спрашивают : «Зачем умирать ради сада , ради всяких там былинок и травинок ?» Тебе нечего им ответить . «Зачем умирать ради букв в алфавите ?» Незачем . И тебе не хочется умирать. Но на деле они обокрали тебя , сделали нищим . Ты не хочешь умирать , значит , ты ничего больше не любишь . Тебе кажется , ты поумнел, — нет , по глупости растратил силы и разрушил уже построенное ; ты расточил своё сокровище — смысл вещей. Насмешник тешит своё тщеславие , он — грабитель , кому он помог своей насмешкой ? Помог тот , кто шлифовал каждое слово , оттачивал способ выражения , стиль , а значит , совершенствовал инструмент , который позволит ему работать дальше . Насмешник работает на эффекте неожиданности , он грохнул о землю статую и позабавил всех бессмыслицей обломков , взорва л храм , который был для тебя прибежищем тишины и молитвенного раздумья , теперь перед тобой куча мусора , и , конечно , ради неё не стоит умирать. Тебе показали , как легко убивать богов , но тебе больше нечем дышать , жить . Любая вещь драгоценна ореолом света , пу чком нажитых связей , эти связи мы именуем культурой , они — наш язык . Очаг для нас обозначает любовь , звёзды — свет горнего мира , дело , которое я тебе доверил, — царскую почесть , я приобщил тебя к своему царскому клану . Но что тебе делать с камнями , делами, цифрами , если они только камни , дела , цифры ? Разрушили одно , разбили другое , что у тебя осталось ? Только ты сам — единственный источник света , способный расцветить черепки , которым нечем больше тебя напитать . Вот ты и завяз в болоте тщеславия . Раз все вещ и вокруг обессмыслились , ты сам наполняешь их смыслом . Ты остался в одиночестве и оделяешь всё вокруг собственным скудным светом . Вот новое платье , оно твоё . Вот стадо , оно твоё . И вот эта земля , что богаче других , тоже твоя . Но всё , что не твоё вЂ” другое п латье , земля , стадо, — враждебно тебе . Соседнее царство , созданное по тем же законам , соперничает с тобой . Ты обречён посреди своей пустыни настаивать на довольстве собой , потому что , кроме тебя самого , у тебя больше ничего нет . Ты обречён кричать в своей пустоте : «Я ! Я ! Я !» — и не получать ответа. Я ни разу не встретил тщеславного садовника , если он на самом деле любил свой сад. XCIV Всё освещено присутствием божества . Божество исчезнет , и переменится всё вокруг . Что тебе тогда дневная дань , если она не украшение чего-то иного ? Ты знал : день даётся тебе для постижения запредельного , и вдруг оказалось — постигать нечего . Для чего тебе кувшин из звонкого серебра , если трапеза вдвоём уже не обряд , предваряющий любовь ? Для чего самшитовая флейта на стене , ес л и ты не играешь на ней для возлюбленной ? Для чего ладони , если их лишили сонной тяжести любимого тела ? Ты не у дел , в твоей лавочке всё продаётся , всё ищет себе места и хозяина , и ты тоже . Ко всему прицеплены этикетки , всё ждёт , что вот-вот начнётся новая жизнь. Пуст день , если не ждёшь больше лёгких шагов , если не расцветает на твоём пороге улыбка , медовую сладость которой в тишине и тайне собирала для тебя любовь и которой ты сейчас насладишься . День пуст , если нет рокового часа прощанья . Пуст , если нет з абвения сна , когда страсть набирается сил. Нет храма , есть груда камней . Нет и тебя тоже . Так как же тебе не хотеть нового божества и храма , даже если ты знаешь , что позабудешь и этот , что опять будешь строить новый ? Так устроена жизнь : настанет утро и вер нёт тебе серебряный кувшин , пушистый ковёр , полдень и вечер , вновь обретёт смысл дань твоего дня и твоя усталость , вновь ты будешь близок или далёк , будешь идти или уходить , находить или терять . А сейчас , пока нет в твоей жизни ключа свода , ты не идёшь , н е уходишь , не находишь и не теряешь , не помогаешь и не мешаешь ничему в мире. И даже если тебе кажется , что тебе необходимы вещи , что их ты завоёвываешь , от них отказываешься , на них полагаешься , их ломаешь , раздаёшь , добиваешься , владеешь, — ты ошибаешься : берёшь , удерживаешь , обладаешь , теряешь , полагаешься , жаждешь ты только света , которым наделило их солнце . Нет мостка между тобой и вещью , есть мосток между тобой и незримой картиной , которая может быть Богом , царством или любовью. Я вижу , ты стал моряком и ушёл в море — значит , долгое отсутствие представилось кому-то сокровищем , значит , давние матросские песни рассказали о счастье возвращаться , значит , по-прежнему передаются из уст в уста легенды о чудесных островах и коралловых рифах . И я уверен , волны н ашёптывают тебе песню триер , хотя триер давным-давно нет , а коралловые рифы , несмотря на то что твой парусник пока не подходит к ним , меняют для тебя цвет воды с наступлением сумерек . А кораблекрушения , о которых тебе рассказывали ? Пусть тебе самому не до в едётся испытать ничего подобного — из-за них в жалобном вое волн , бьющихся о скалы , слышишь ты плач о мёртвых. Но если ничего этого для тебя нет , ты зеваешь , когда тянешь грубые канаты , а натянув их , складываешь на широкой , как море , груди праздные руки и опять зеваешь . Ничего и не появится , если не построить сперва в твоём сердце храма , не показать тебе картины , не обогатить связующими нитями культуры. Получив наследство , год за годом живя любовью к нему , ты не сможешь отказаться от самого себя . Не станешь искать иного смысла жизни. Что такое тюрьма для любящего ? Не в вещном живёт он — в царстве смысла вещей , а в нём нет стен . Пусть любимая далеко , пусть она даже спит и словно бы не существует , и что её хрупкие руки против стен , что ты воздвиг между ними ? Н о в таинственной тишине души он питаем своей любовью . И не в твоих силах отлучить его от любви. Как любовь питает тебя и Божественный узел , что связал для тебя воедино весь мир . Та , которую ты не любишь , к которой лишь вожделеешь в разлуке , не насыщает , хо тя ты не спишь из-за неё ночами . Но ведь и собака не сыта воображаемым мясом . Бдит в тебе только плоть , в тебе не родилось божество , которое умеет проходить через стены, — душа твоя спит. Я уже говорил тебе о князе , хозяине царства , что идёт поутру по роси стой траве . Царство ему сейчас не в помощь . Перед ним — пустынная дорога . И всё-таки его не спутать ни с кем другим — так просторно его сердце . Говорил о дозорном моего царства : всё его владение — круглая каменная площадка башни и звёзды над головой . Он х о дит по ней туда и обратно , и отовсюду ему грозит опасность . Кто обездоленней этого пленника , заключённого в тюрьму величиной в сто шагов ? Его отягощает оружие , ему грозит карцер , если он присядет , смерть — если заснёт . Он мёрзнет в мороз , мокнет в дождь , о бжигается раскалённым песком в жару , ждёт он только пули из ружья , надёжно укрытого темнотой и нацеленного ему прямо в сердце . У кого жизнь более безнадёжна ? Любой нищий счастливее и богаче : нищий может идти куда хочет , он свободен глазеть на толпу , с кот о рой смешался , свободен из всего устроить себе развлечение. Но мой дозорный — частичка царства . Царство переполняет , питает его . Нищему с ним не сравниться , настолько богаче и просторнее сердце дозорного . Даже смерть будет ему богатством , он сольётся со сво им царством. Моих узников я отправил в каменоломню . Они ломают камень , и на душе у них пусто . Но если ты строишь собственный дом , разве тот же камень ты ломаешь ? Ты кладёшь стену , и каждое твоё движение не наказание , а праздник. Понимание изменяет перспект иву . Конечно , ты увидишь , как счастлив тот , кому грозила смерть, — он спасся и продолжает жить . Но если ты поднялся на гору по соседству и увидел , что жизнь твоя завершена и похожа на увязанный сноп , то , наверное , тебя больше обрадует смерть , потому в ней для тебя главный смысл. Смерть была исполнена смысла и для «языка» , которого по моему приказу поймали ночью и у кого я хотел вызнать намерения моих врагов . «Я рождён своей родиной, — ответил он мне, — твоим палачам ничег о не поделать с этим…» У меня не было жерновов , которые выдавили бы из него масло тайны , он принадлежал своему царству. — Несчастный , ты целиком в моей власти, — сказал я. Он рассмеялся , услышав , что я назвал его несчастным , счастье его было с ним , и не в моей власти было отнять его. Потому я и говорю о непрестанном упражнении души . Истинное твоё богатство не в вещах . Вещественное значимо , пока ты пользуешься им — миска , если налил суп и ешь , осёл , если взнуздал и поехал , но вот осёл в стойле , миска на полк е, — что они для тебя ? Или ты расстался с ними , как расстался с женщиной , которую только желал , но так и не полюбил ? Конечно , животному прежде всего доступно вещественное , а не аромат , не ореол , как принято говорить . Но ты — человек , и питает тебя смысл ве щей , а не вещи. А я ? Я творю тебя , веду со ступени на ступень , учу . Не камень показываю я тебе — величие погибшего воина , каким увидело его сердце ваятеля . И твоё сердце стало богаче оттого , что где-то помнят погибшего воина . Из овец , коз , домов и гор я тв орю для тебя царство , поднимаю тебя на следующую ступень . Оно вроде бы тебе не в помощь , но ты всё-таки полон им . Я соединяю обычные слова , и возникает стихотворение , ты стал ещё богаче . Я связал горы и реки между собой , и возникло царство и озарило сердц е воодушевлением . Царство празднует победу , и в этот день умирающие в больнице от рака , узники в тюрьме , должники , замученные кредиторами, — все гордятся , потому что нет таких стен , больниц и тюрем , которые помешали бы ощутить благодать . Разброд сущего я п р еобразил в Бога , божество смеётся над стенами , и что ему пытки ?.. Поэтому я и говорю : я творю человека , разрушаю стены , вырываю решётки , мой человек свободен . Я творю человека , он неизменен в своих привязанностях , и что ему крепостные стены ? Что тюремщики ? Он смеётся над пытками палачей , потому что они не в силах его принизить. Я говорю «общение» , но имею в виду не беседы то с одним , то с другим . Я имею в виду твою привязанность к царству и привязанность другого к царству — к тому самому царству , что значи мо для вас обоих . И если ты меня спросишь : «Как мне догнать любимую , нас разлучил мир , а может быть , мор , а может быть , смерть», — я отвечу : «Не зови её , она не услышит , лучше оберегай её присутствие , которого не отнять у тебя никому , сохраняй облик созда н ного ею дома : чайный поднос , чайник , пушистый ковёр — она им хозяйка , ключ свода , жена , которая устала и заснула , ведь тебе дано любить её и спящей , и далёкой , и в разлуке…» Поэтому я и говорю : создавая человека , не заботься о знаниях — что толку , если он станет ходячей энциклопедией, — поднимайся с ним со ступеньки на ступеньку , чтобы видеть не отдельные вещи , а картину , созданную тем Божественным узлом , который один только и способен связать всё воедино . Ничего не жди от вещей : они обретают голос , став з н аком чего-то большего , и сердцу внятен только такой разговор. Вот , к примеру , твоя работа : она может быть хлебом для твоих детей , а может быть расширением в тебе пространства . И твоя любовь может стать большим , чем жажда обладать телом , потому что радости тела слишком тесны. Ты вернулся из пустыни и скучной , душной ночью идёшь в весёлый квартал , чтобы выбрать ту , с которой забудешь о любви . Ты ласкаешь её , она что-то спрашивает , ты отвечаешь , но объятия разомкнутся , и ты уйдёшь опустошённый : даже если она б ыла красива , тебе нечем вспомнить её. Но если то же лицо , стать и слова окажутся у принцессы , которую так медленно из далёкой дали везли мои караваны , которую пятнадцать лет взращивали музыка , поэзия и мудрость , научив на оскорбления отвечать гневом и хран ить верность в испытаниях , выковав в ней твёрдость и преданность богам , которым она не умеет изменить ; не задумываясь , пожертвует принцесса своей красотой , но не снизойдёт и не вымолвит ни слова , которого потребовал палач , так естественно для неё благород с тво , и последний её шаг будет выразительней танца ; так вот , если эта принцесса будет ждать тебя в залитом светом зале , и , протянув руки , пойдёт к тебе навстречу по мерцающим плитам , и скажет тебе те же слова привета , но в голосе её ты услышишь совершенств о души, — уверяю тебя , на рассвете ты уйдёшь в свою скалистую пустыню обновлённым , благодать будет петь у тебя в душе. Не телесная оболочка , не толкотня мыслей — значима только душа , её простор , её времена года , горные пики , молчаливые пустыни , снежные обва лы , цветущие склоны , дремлющие воды — вот он , этот весомый для жизни залог , незримый , но надёжный . В нём твоё счастье . И тебе никак себя не обмануть. Разные вещи — странствие по могучему океану или по скудной речонке , пусть ты даже закрыл глаза , чтобы лучш е чувствовать качку . Разная радость , пусть брошки будут одинаковы , от стекляшки и алмаза чистой воды . И та , что сейчас примолкла , совсем не похожа на ту , что ушла в глубины своего молчания. Да ты и сам никогда не ошибёшься ! Потому я и не хочу облегчать тво й труд , раз женщины сладки тебе . Не стану облегчать тебе охоту за добычей , пустив на ветер условности , запреты , отказы , благородство обхождения и души : вместе с ними я уничтожу и то , что ты так жаждешь поймать. Гулящие предоставляют тебе одну возможность — возможность забыть о любви , а я занят лишь тем , что придаст тебе сил для завтрашних свершений , я побуждаю тебя преодолеть эту гору , чтобы завтра ты преодолел другую , ещё выше . Я хочу , чтобы ты узнал любовь , побуждаю тебя преодолеть неприступную душу. XCV Алмаз — плод политой потом земли , земли , политой потом целого народа , но алмаз , добытый такими трудами , невозможно поделить , невозможно съесть , невозможно раздать каждому из работников понемножку . Должен ли я из-за этого отказаться от добычи алмазов — зв ёзд , проснувшихся в земле ? Если я изгоню из цеха чеканщиков , тех , кто чеканит золотые кувшины, — золотой кувшин тоже невозможно поделить , потому что он стоит целой жизни и всю эту жизнь я должен кормить мастера хлебом , который добывают другие, — и если , из гнав этих мастеров , я пошлю их пахать землю и золотых кувшинов больше не будет , зато будет больше пшеницы , которую можно поделить, — ты одобришь меня и скажешь , что жизнь без бриллиантов и золотых кувшинов послужит к чести человека ? Но скажи , как облагоро д ится ею человек ? Об алмазах ли я пекусь ? В угоду завистливой и жадной толпе я бы согласился сжечь на огромном костре все добытые за год алмазы в день всенародного праздника или одел бы сиянием алмазов праздничную королеву , чтобы народ гордился своей брилли антовой царицей . Алмазы вернулись бы к ним царским величием или блеском пышного празднества . Но чем обогатят их бриллианты , если запереть их в музей , где они попадутся на глаза двум-трём праздным зевакам и грубому толстяку смотрителю ? Согласись , ценится ли шь то , на что затрачено немалое время , например , храм ; согласись , слава моего царства сияет в тех самых алмазах , которые я заставил добывать , и к славе этой приобщён каждый , любуясь горделивой королевой в бриллиантах. Я знаю одну свободу — свободу упражнят ь свою душу . Любая другая иллюзорна . Я докажу тебе , смотри : ты нуждаешься в двери , не умея проходить через стены , не волен обрести молодость , не волен наслаждаться солнцем среди ночи . Я заставил тебя выбрать эту дверь , а не другую , и ты жалуешься на прите с нение , но ты забыл — будь дверь только одна , ты был бы притеснён точно так же . Я запретил тебе соединить твою судьбу с той , что кажется тебе красавицей , и ты кричишь о моём тиранстве , но ты не знаешь , что все красавицы твоей деревни косят , потому что нико г да не покидал своей деревни. Ты женишься на той , которую я принуждал сбыться и ради тебя пестовал в ней душу, — теперь вы вдвоём обретёте единственную свободу , суть которой полнота смысла и непрестанное расширение души. Своеволие изнашивает тебя . Мой отец говорил : «Не быть — не значит жить свободно». XCVI Я буду говорить с тобой о необходимости , или безусловном : это и есть Божественный узел , что связует всё воедино. Невозможно до смерти увлечься игрой , если кости всего-навсего костяшки и ничего больше . Вот я отдал приказ отплыть в море , море неспокойно , и капитан долго и пристально вглядывается в него — взвешивает тяжесть туч , словно силу противника , прикидывает высо т у валов , определяет напор ветра . Своим приказом я связал для него воедино тучи , ветер и волны . Мой приказ — необходимость , с которой не поспоришь , мы с моим капитаном не на ярмарке , не на базаре , мы — святилище , где я — ключ свода , утверждающий его незыбл е мость . И как не преисполниться ему величия , правя своим кораблём ? Вот другой , он не подчинён мне , он приехал полюбоваться морем , он может идти куда хочет , может повернуть назад с полдороги , он не подозревает о святилище , тучи для него не испытание , не угро за — красивая декорация , не больше , крепнущий ветер не грозит опрокинуть мир , он обдувает ему щёки , а морские валы опасны разве что качкой , неприятной и тягостной для желудка. Поэтому я и говорю : долг — тот же Божественный узел , что связует всё воедино . Но царство , храм и твой дом построятся только тогда , когда долг станет для тебя неоспоримой необходимостью , когда перестанет быть игрой , в которой можно менять правила. — Долг не выбирают, — говорил мой отец, — в этом его главная особенность. Поэтому и обреч ены на неуспех те , кто хочет в первую очередь нравиться . Желание нравиться делает их податливыми и гибкими . Они бегут тебе навстречу и предают на каждом шагу , желая остаться желанными . На что мне медузы без костяка и формы ? Я изрыгаю их , возвращая хаосу : в ы придёте ко мне , когда создадите самих себя. Даже женщина устаёт от возлюбленного , если он только эхо её и зеркало, — кто нуждается в собственном отражении ? Ты мне нужен , если выстроил себя как крепость , если внутри тебя я чувствую плотную сердцевину . Сад ись рядом , ты есть. Преданного царству выберет себе в мужья женщина и будет ему служить. XCVII И вот что я хотел ещё сказать о свободе . Мой отец после смерти стал для подданных горным хребтом , заслонившим горизонт . Логики , историки , критики очнулись , раз дулись от ветра снов и объявили , что человек прекрасен. Да , созданный моим отцом человек был прекрасен. — Раз он так прекрасен, — шумели логики и критики, — отпустите его на свободу . На воле он расцветёт , каждый шаг его будет чудом . Принуждения застят его свет. А я вечерами гуляю среди апельсиновых деревьев , ветки их обрезают , верхушки вытягивают . Почему бы мне не сказать : — Деревья мои прекрасны , они сгибаются под тяжестью апельсинов . Для чего обрезать им ветки , которые тоже могут плодоносить ? Нужно дать д ереву волю . На свободе оно расцветёт . Мы мешаем полноте цветения. Логики освободили человека . Люди выпрямились ещё больше , потому что росли с прямой спиной . И когда пришли жандармы , захотев подчинить их былым принуждениям , но не потому , что видели в них ма теринское лоно , рождающее совершенство , а из низменного желания повелевать , люди взбунтовались против утеснения . Жажда свободы воспламенила их , и пожар восстания вспыхнул во всех концах моего царства . Быть свободными означало для них быть прекрасными . Уми р ая за свободу , они умирали за величие своей души , и в их смерти было величие . Слово «свобода» звенело чище серебряной трубы. Но я вспомнил , что говорил мне отец : — Свобода для них — это свобода не быть никем. Посмотри , вместо свободы возникла сутолока , как на городской площади . Ты протоптал тропку здесь , твой сосед стал ходить там , но дороги у вас нет . Свою часть дома ты покрасил в красный цвет , твой сосед — в синий , а квартирант — в жёлтый ; неведомо какого цвета у вас дом. Вот вы решили устроить праздничну ю процессию , но каждый настаивает на своём маршруте , неразумие размело вас , словно пыль , и не было никакого праздника . Если свою власть ты делишь между всеми , наступит безвластие . Если каждый выберет место для храма и начнёт сносить туда камни , ты увидишь каменистую пустыню , а не храм . Творец всегда один , твоё дерево — взрыв одного семечка . И конечно , это дерево — вопиющая несправедливость , потому что другие семена уже не проросли. Желание подавить всех я не назову силой , а назову глупой гордыней . Но если э то сила созидающего творца и она противостоит естественному течению событий , превращающему горный ледник в болото , храм в песок , жар солнца в скудное тепло , книгу в кипу разрозненных страниц , язык в смесь чужеродных слов, — течению , которое уравнивает все возможности и уравновешивает все усилия , рано или поздно развязывая тот Божественный узел , что связал всё воедино , заменяя картину разбродом сущего, — я приветствую эту силу и прославляю её . Она сродни кедру , который положился на каменистую пустыню , котор ы й углубляет свои корни в почву , хотя нет в ней обильных питательных соков , который протянул ветви солнцу — тому самому солнцу , что уподобило песок бесстрастному зеркалу , выгладило всё , выровняло и уравновесило , но теперь это злое солнце в помощь несправед л ивому кедру , который преображает песок и камни , который раскидывает в солнечных лучах смолистый храм , который поёт вместе с ветром , как эолова арфа, 8 8 Эол — бог ветров . Древний музыкальный инструмент , созданный в X в . Струны его приводятся в колебание д вижением ветра. и возвращает движение неподвижному. Ибо жизнь — это единство связей , сплетение силовых линий и несправедливость . Увидев детей , томящихся от скуки , что ты делаешь , как не навязываешь им принуждение , которое зовётся «правила игры» , и вот они уже бегают в догонялки. Наступило время , когда нече го стало высвобождать и свободой стали называть делёжку материальных благ среди равных и равно ненавидящих друг друга. Ты свободен , ты толкаешь в бок соседа , а он толкает тебя . Шарики толкаются , катятся , и если вдруг остановятся , то остановку ты называешь отдыхом . Такая свобода требует непременного равенства , а равенство неизбежно требует равновесия , а когда всё уравновешено , наступает смерть. Не лучше ли жизнь ? Она поведёт тебя за собой , ты столкнёшься с силовыми линиями , и они покажутся тебе препятствием, но они — направляющие для растущего вверх дерева . Единственная зависимость , которая может тебя умалить и которую должно ненавидеть, — это зависимость от недовольства соседа , от зависти равного тебе и необходимость не выделяться из толпы . Попав в плен под о бных зависимостей , ты превратишься в отброс среди кучи других отбросов . Но если речь идёт о растущем вверх дереве , каким нелепым покажется тебе ветер слов , гудящий о тирании. Так вот , наступили времена , когда свободно стало не лучшему в человеке , а худшему — тому , чему потворствует толпа , а человеческое стало таять и таять . Но толпа не свободна , она никуда не стремится , в ней есть только тяжесть , и эта тяжесть придавливает её к земле . Толпа называет свободой свободу гнить и справедливостью — своё гниение. Т ак вот , наступили времена , когда слово «свобода» , которое звенело когда-то призывно , словно военный рожок , сникло , полиняло , и люди стыдливо мечтают о новом звонком рожке , который разбудит их на заре и позовёт строить. Потому что хорош только тот рожок , ко торый тебя разбудил. А принуждение плодотворно только тогда , когда , служа храму , ты служишь и самому значимому в себе . Камни не могут сами стронуться с места и построить собственный храм , но если для камня нашлось его место , то неважно , чему он служит, — п олученное будет значимо. Подчинись рожку , если он разбудил в тебе большее , чем ты сам . Те , что умерли за свободу , выбрали её , потому что она была самым лучшим в них и возможностью ещё большего совершенства . Они служили радости быть свободными и подчинились зову рожка , поднявшись ночью , отказавшись от свободы спать дальше или обниматься с женой , они стали ведомыми , и если ты послушен голосу долга , зачем мне знать , где были жандармы — рядом с тобой или в тебе самом. И если они были в тебе , то , значит , когда-т о были рядом , потому что чувство чести ты унаследовал от отца , который растил тебя с честью. Когда я говорю «принуждение» вЂ” я подразумеваю противоположность своеволия , в котором всегда есть недобросовестность , но не имею в виду принуждений моей полиции, — я бродил по городу в безмолвии моей любви , видел играющих детей , они подчинялись правилам игры , им было стыдно их нарушить . Они дорожили игрой , тем , что получали от игры . Дорожили рвением и радостью справиться с заданной игрой задачей , дорожили своей юной дерзостью — словом , вкусом этой игры , а не другой , этим вот божеством , которое сделало их дерзкими и радостными . Ведь каждая игра требует от тебя своего , и , желая измениться , ты меняешь игру . Но вот ты , который только что был в игре всемогущ и благороден, вдруг сплутовал и тут же понял , что разрушил собственными руками то , ради чего играл, — всемогущество и благородство . И всё-таки ты успел полюбить их , а значит , примешь принуждение правил. Что может создать жандарм ? Всеобщее единообразие . Откуда ему знать о большем ? Порядок для него — порядок музея , где всё выстроено в ряд . Но единству моего царства не нужны подобия . И ты , и твой сосед лепите себя как частичку царства , как колонну , как статую в храме , который сам по себе един. Мои принуждения сродни ухажив анию за любимой. XCVIII Если ты любишь без надежды на взаимность , молчи о своей любви . В тишине она сделается плодоносной . Кто , как не она , направляет твою жизнь , и любой путь тебе на пользу , ибо подходишь , удаляешься , входишь , выходишь , находишь , теряеш ь . Ты ведь тот , кто должен жить . Но нет жизни , если ни один бог не напряг вокруг тебя силовых линий. Если тебя не любят , а у тебя недостаёт твёрдости души молчать о своей любви и ты вымаливал ответную любовь как вознаграждение за верность , но тщетно , попыт айся найти врача и исцелиться . Потому что вредно путать любовь с рабством сердца . Прекрасна любовь , которая молится , но та , что клянчит и вымогает , сродни лакею. Если бесстрастное течение жизни поставило на пути твоей любви преграду вроде изгнания или молч аливых монастырских стен и тебе надо преодолеть её , возблагодари Господа , если твоя любимая отвечает тебе взаимностью , пусть в этот миг она для тебя всё равно что слепоглухонемая . Знай , в этом мире мерцает для тебя негасимый огонёк ночника . И поверь , совс е м не важно , видишь ты его или нет . Умирающий в пустыне богат теплом своего далёкого дома , несмотря на то что умирает. Если я пестую величие души и выбрал самую совершенную , чтобы она вызревала в тишине и молчании , тебе , наверное , покажется , что совершенств о её никому не в помощь . Но посмотри , благодаря ей облагородилось всё моё царство . Издалека приходят к ней на поклон . Являются чудеса и знамения. Если любят тебя , пусть даже неощутимо , и ты любишь в ответ , ты идёшь в луче света . Когда чувствуешь Господа , б лагодатна та молитва , на которую отвечают тишиной. Если твоя любовь взаимна , если тебе раскрыты объятья , молись Господу , чтоб Он спас твою любовь от порчи , я боюсь за сытое сердце. XCIX И поскольку я всё же полюбил свободу , научившую петь моё сердце , пос кольку проливал кровь , чтобы её завоевать , и видел сияющие глаза тех , кто бился со мной рядом (видел я и других , низких сердцем, — угрюмо набычившись , ломились они к кормушке и , отвоевав себе место в хлеву , превращались в чавкающих свиней ). Поскольку я видел и тех , кого оживил свет свободы , и тех , кого тирания превратила в скотов. Поскольку я живу жизнь и не отворачиваюсь от малой малости в самом себе , но зато не принимаю всерьёз разноголосицу идей , твёрдо зная , что , если слова сделались тесн ы для жизни , нужно их поменять ; если тебя поставило в тупик неразрешимое противоречие , нужно перестроить фразу , нужно , чтобы поднялась гора , с которой видна будет целиком вся равнина. И поскольку я знаю , что благородство души закладывается , выстраивается и созидается , словно крепость , что созидает его принуждение , вера и безусловность долга , которые овеществились в традициях , молитве и обрядах. Поскольку я знаю , что прекрасны только гордые души , которые не желают сгибаться и помогают человеку держаться прям о даже под пыткой , которые освобождают от тирании самолюбия , но умеют хранить верность себе , выбирать , решать и жениться на любимой вопреки наговорам толпы и немилости короля… Потому я и понял , что главное не свобода и не принуждение . Главное — не отвернут ься ни от одного из биений жизни . А слова ? Пусть дразнятся , показывая друг другу язык. C Если ты заранее определил , что такое зло , и стал за него наказывать , злодеев окажется очень много (ты можешь посадить в тюрьму всех , потому что в каждом есть крупица зла , которое ты искореняешь , а если карать за недозволенные желания , то в тюрьму отправятся и святые ). Страшна твоя предвзятость , ты поднялся на запретную гору , одетую кровавым туманом , и вслепую уничтожаешь человека вообще . Ты видишь его злодеем , но в н ё м есть и ангел . Ты уничтожаешь их вместе. Если твои жандармы — а они неизбежно тупые исполнители твоей воли , тупость — их профессия , от них не требуется чутья , напротив , оно им запрещено , потому как не их дело вникать и судить , их дело выявлять по данным т обой признакам, — так вот , если твои жандармы получат приказ разделить всех на чёрных и белых — а других цветов для жандармов не существует — и к чёрным ты отнесёшь , например , того , кто насвистывает в одиночестве , кто порой сомневается в Боге , кто зевнул, копая землю , кто вот так думает , поступает , любит , ненавидит , восхищается , презирает, — тогда наступают отвратительные времена и оказывается , что у тебя не народ , а сплошные предатели , и сколько ни руби голов , всё будет мало , и в толпе так и кишат подозри т ельные и шпионы. Ты поделил не людей , разведя направо одних и налево других , чтобы картина стала яснее, — ты разрубил человека , разделил , разлучил его с самим собой , завербовал в нём соглядатая , сделал подозрительным для самого себя и готовым себя предать, потому что в одну из томительных ночей каждый сомневался в Боге , потому что каждый насвистывал в одиночестве , зевал , копая землю , и думал , делал , любил , ненавидел , восхищался или презирал не должное . Ибо человек живой , и он живёт . Но святым , праведным и ж еланным тебе показался тот , кто громыхает сегодня одной идеей , завтра другой , смешной ярмарочный паяц ; тебе оказался ненужным тот , кто живёт сердцем. А раз ты послал жандармов искать не какого-то человека , а человеческое в человеке , то с присущим им усерди ем они отыщут его в каждом , ужаснутся обилию зла , ужаснут тебя своими донесениями и убедят в необходимости самых срочных мер . Ты согласился и построил тюрьму , куда заключил весь свой народ. Но если ты всё-таки хочешь , чтобы крестьяне у тебя пахали землю , п олагаясь на щедрое солнце , чтобы ваятели резали камень , геометры чертили фигуры , ты должен подняться на другую гору . С другой вершины теперешние каторжники покажутся тебе святыми , и ты воздвигнешь памятник тем , кого послал ломать камень. CI Наконец-то я понял , что такое грабёж , я давно размышлял о нём , но не был просветлён Господом . Я знал и раньше , что грабительствует писатель , ломая основы стиля , корёжа устоявшиеся средства выражения , желая эффектней выразить себя. На первый взгляд что тут непохвального ? Средства выражения и выработаны для того , чтобы выражать себя . Но ты , вместо того чтобы пуститься в путь , сломал повозку , ты похож на неразумного хозяина , неимоверной кладью он перешиб хребет своему ослу . Набавляя день за днём понемногу , он мог бы приуч и ть своего осла к более тяжёлой клади , и осёл служил бы ему лучше , чем раньше . Я гоню нарушителей . Пусть пыхтят и выражают себя по правилам , трудясь над тем , чтобы правила всё-таки существовали. Грабежом , своеобразной растратой нажитого запаса оказываются и прорывы к свободе людей добродетельных . Хотя запас , лежащий без движения , бессмыслен . Точно так же , как и добродетель , если она всегда обречена существовать под спудом , задавленная обилием обязанностей . Бессмысленно строить хранилища для хранения зерна . Х ранилище имеет смысл только тогда , когда из него черпают зерно в зимнюю бескормицу . Суть хранилища прямо противоположна хранению , в него складывают , чтобы тратить . Неуклюжий язык — единственная причина противоречия , дерутся между собой слова «складывать» и «черпать» , так что не стоит утверждать : «Хранилище — место , куда складывают», — логик может тут же возразить : «Хранилище — место , откуда берут» ; ты справишься с ветром слов , обозначив хранилище как перевалочный пункт. Но ведь и свобода — вкушение тех плод ов , которые были взращены моим принуждением , ибо только принуждение способно созидать то , что достойно свободы . Созданный мной человек свободен от страха пыток , он не хочет отказываться от себя , он противится приказам тирана и его палачей , и я называю его свободным . Свободен и тот , кто способен устоять перед низменной страстью . Но как назвать свободным того , кто попадает в рабство любому соблазну . Сам он зовёт это свободой , он свободно выбрал для себя вечное рабство. Что значит создать человека ? Мне кажется , это значит высвободить в нём ту деятельность , что свойственна человеку . Создать поэта означает высвободить в нём стихи . И если я хочу видеть тебя ангелом , я высвобождаю из тебя окрылённые слова и уверенные движения танцора. С II Я сторонюсь тех , кто суд ит обо всём с определённой точки зрения . Вот этому борцу кажется , что он борется за великое дело ; кроме своего дела , он ничего не видит вокруг . Мне важно , чтобы в нём очнулся человек , когда я заговорю с ним . Но я не верю , что от нашей встречи будет какой- т о толк . Наш разговор станет военным манёвром и плутовством , собеседник переиначит мою истину , чтобы она послужила его собственному царству . И я не буду упрекать его , раз он ощутил себя значимым благодаря своему делу. Идеально поймёт и не исказит моих истин тот , кого я назвал бы совершенным и просветлённым , он не превратит их в свои и не повернёт при случае против меня , он не работает , не действует , не борется и не разрешает никаких проблем . В моём царстве есть бесполезный светильник , он освещает лишь самог о себя , но бескорыстно , он — самый утончённый и хрупкий цветок моего дерева , бесплодный цветок , ибо слишком чист. Вот она , проблема взаимопонимания , проблема мостика между борцом за великое дело , совсем непохожее на моё , и мной . Проблема смысла в нашем язык е. Объединяет только Бог , который сделался явью . Ощутимое понятие «царство» связывает меня и моего воина , потому что и для него , и для меня оно одинаково значимо . Любящий вопреки всем стенам — одно целое с той , что стала душой и теплом его дома , которую да но ему любить и далёкой , и спящей. Но вот передо мной посланник иного царства , и если я хочу играть с ним в игру более сложную , чем шахматы , если хочу встретиться с ним как с человеком , перешагнув ступеньку подвохов и взаимообманов, — ведь и воюя , мы можем уважать друг друга и чувствовать взаимное приятство , как это было с восточным государем , возлюбленным моим врагом, — так вот , если я хочу поговорить с ним по-человечески , мне нужен новый образ , новая картина мира , которая станет для нас новой мерой в сех вещей. Если он верит в Бога и я тоже , если он хочет привести к Богу свой народ , а я хочу открыть Божественное своему , то мы встретимся с ним как равные в шатре перемирия посреди пустыни , вдалеке от наших коленопреклонённых воинов , и будем молиться вмес те , потому что нас объединяет Бог. Но если для нас не найдётся Бога , который превосходил бы и его , и меня , у нас нет надежды на взаимопонимание , на связующие нити , ибо одна и та же вещь обладает различным смыслом , принадлежа твоей целостности и моей . Из од инаковых камней наши архитекторы строят разные храмы , и как нам договориться , если слово «победа» для тебя означает то , что я побеждён , а для меня то , что я победил ? И я понял , зная , что в разговоре ничего не значат мои слова , а только залог — тот , что об еспечивает их смысл и весомость , зная , что житейское не затрагивает ни души , ни сердца и просьба «передай мне чайник» взволнует только потому , что перед глазами возникло любимое лицо , что чайник был частичкой твоего домашнего царства , когда вы вдвоём пили чай после вашей любви , или , наоборот , возлюбленная навещала тебя только изредка и чаепитие для вас было редкостным праздником… Так вот , я понял , почему берберы-изгнанники , для которых развязался Божественный узел , оставив их среди хаоса разноликих вещей , с тали похожи на бессмысленную скотину, — кормили их хорошо , но они не преобразили хаос в незримую часовню , зримыми камнями которой были бы сами, — они были хуже скотины , потому что коровам не нужны незримые часовни , их небогатая радость в переваривании мал о й толики вещного. Я понял , почему перевернула им душу песня сказителя , которого послал к ним мой отец, — сказитель пел о том , как безликие вещи , отражаясь друг в друге , обретают лицо и значимость. Какое богатство — три белых камешка в руках мальчишки , хаос разноликого мира ничто перед ним. CIII Мои тюремщики разбираются в людях лучше , чем геометры . Поручи им дело — и убедишься . А если речь зашла , кому править царством , я подумаю ещё , кому его поручить — генералам или тюремщикам . Но уж конечно , предпочту т юремщика геометру. Да , геометры научены вычислять , соразмерять , но они перепутали : искусство вычислений вовсе не мудрость . «Мы владеем истиной», — твердят они . Да , истиной вычислений . Конечно , можно попробовать управлять и с помощью их языка , но как он неу клюж , как неприспособлен для управления ! И сложно , и кропотливо ты будешь сопоставлять и соизмерять , прежде чем принять меры , и меры твои будут всегда отвлечёнными . Реальные меры умеют принимать только танцоры и тюремщики . Потому что узники те же дети . И о стальные люди тоже. CIV Геометры донимали моего отца. — Править людьми должны мы, — утверждали толкователи геометрии. — Мы владеем истиной. — Истиной геометров… вЂ” отвечал им отец. — Так что же ? Разве она не истинна ? — Нет, — отвечал отец. — Они знают ис тину треугольников, — говорил он мне. — Пекарь знает истину хлеба . Если плохо вымесил тесто , хлеб не поднимется . Если перегрел печь — подгорит , если недогрел — сядет . И хотя мой пекарь печёт пышный хлеб с хрустящей корочкой и есть его одно удовольствие , о н почему-то не приходит ко мне требовать , чтобы я поставил его управлять царством. Ты можешь согласиться , что , возможно , я прав относительно геометров , но есть ещё историки , критики . Они показывают нам деяния людей . Они разбираются в людях… Но я, — продолжа л отец, — отдаю управление государством тем , кто сродни чёрту . Надо сказать , что с некоторых пор чёрт весьма усовершенствовался и недурно проясняет тьму человеческих взаимоотношений . Но скажи , есть ли чертовщина в пересечении линий ? Потому-то я и не жду , ч то геометры , копаясь в треугольниках , сообщат мне что-то новенькое о дьяволе . В их треугольниках нет ничего такого , что помогло бы управлять людьми. — Ты говоришь тёмно, — сказал я отцу. — Выходит , ты веришь в дьявола ? — Нет, — ответил отец. И добавил : — Что , собственно , значит верить ? Я верю , что летом вызревает ячмень , вера моя не полезна и не вредна , потому что я просто обозначил лето как время года , когда вызревает ячмень . Некая уверенность есть у меня и относительно других времён года . Но вот я соп о ставил свои уверенности и вывел некоторую закономерность : рожь , оказывается , созревает раньше ячменя , и я верю в это , потому что так оно и есть . Мне не важен ячмень , не важна рожь , мне важно было соотношение летних месяцев , я поймал его , а ловушкой были р о жь и ячмень. И он продолжил : — Я могу объяснить тебе то же самое на примере статуи . Вряд ли ты думаешь , что для скульптора важнее всего нос именно таких очертаний , такой вот рот и подбородок . Нет , конечно . Ему важно их соотношение , которое воплотит , наприм ер , человеческую скорбь , потому что человек общается не с вещами — с тем узлом , который связывает их воедино. Один дикарь верит , что звук спрятан в барабане . Он боготворит барабан . Другой верит , что звук в палочках , он боготворит палочки . Третий верит , что всему причиной его сильные руки , и посмотри , как он гордится ими , поднимая их вверх . А ты уверен , что барабанная дробь прячется не в барабане , не в палочках и не так уж зависит от силы рук ; искусство барабанщика — вот для тебя главное. Не будут править мо им царством истолкователи геометрии , подспорье они возвели в абсолют , их позвали помогать строить храм , а они обожествили свою власть над камнями . А теперь с помощью законов о треугольниках хотят управлять людьми. Мне стало горько. — Что же , истины нет ? — спросил я. — Если бы ты сумел мне назвать то , что мучается в тебе от безответности, — улыбаясь , сказал мне отец, — я заплакал бы вместе с тобой , чувствуя себя калекой , лишённым возможности двигаться . Но я просто не вижу , что же ты пытаешься поймать . Влюбл ённый читает письмо любимой и счастлив независимо от качества бумаги и чернил . Любовь исходит не от чернил , не от бумаги. CV И вот что я ещё понял : люди попались в плен словесным фантомам , и они убедили их , что знания добываются путём расчленения целого ; теперь , расчленяя , люди уничтожают собственное наследство . Уничтожают , потому что всё относительно верное для телесного неверно для духовного . А человек — ничего не поделать — создан так , что вещи для него пусты и мертвы , если не связаны и с бестелесным т оже ; богатый скупец выбирает для себя всё-таки самую красивую вещь , потому что собственный дом он представляет богатым и прекрасным и золото для него — средоточие незримых сокровищ ; и его жена просит драгоценную диадему не для того , чтобы причёска стала т я желее , но потому , что эта диадема — условный знак , ступень иерархии , эмблема тайного господства. Я отыскал тот таинственный родник , что утолит жажду твоей души и сердца . Единственный хлеб , который напитает тебя . Единственное достояние , которое нужно спасти . И если ты растратил его , то должен нажить непременно . Оглянись , ты оказался среди кучи обломков , и если животному в тебе хорошо и так , то человек в тебе голодает , не зная даже , какая пища утолит его голод, — ты так создан : чем больше ты пьёшь , тем больш е жаждешь , но если одряб без живительной влаги , без трудов и погрузился в дремоту , то уже не ищешь себе ни трудов , ни чистой воды . Поэтому нет у тебя возможности узнать , в чем твоё спасение , и кто-то должен спуститься с горы и осветить тебе путь . И как бы у мно тебе ни рассказывали , тебе не узнать , какого ты наработаешь в себе человека, — его же пока ещё нет . Моё принуждение сродни господству растущего дерева , дерево — это путь , преображающий песок и камень. Ступень за ступенью приобщаю я тебя к сокровищам вс ё более весомым и всеобъемлющим . Хороши любовь , дом , царство , храм и год , что похож на часовню , освящённую праздниками , но если ты позволишь мне помочь тебе подняться на самую высокую из вершин , ты увидишь , есть у меня и другие сокровища , но добыть их так трудно , что многие отказываются от них по дороге , ибо новую картину я складываю из камней , взятых от тех храмов , что дороги их сердцу. Но те , кто всё-таки рассмотрел мою новую картину , так вдохновлены ею , что в душе их пламенеет огонь . Открывшаяся цельност ь так светла , что кажется душе пламенем . Пылающими любовью назвал бы я этих людей. Доверься мне и позволь созидать тебя , в душе твоей загорится свет. Но тускнеет и ощущение Господа . Я уже говорил тебе : приходит день — и стихи смолкают . Как бы ни были они хороши , они не в силах питать тебя каждый день… Дозорный , что день и ночь ходит взад и вперёд , не может всё время пламенеть усердием во имя царства . То и дело развязывается для человека Божественный узел , что связует всё воедино . Загляни к ваятелю . Ему се г одня грустно . Глядя на мрамор , он покачивает головой : «К чему этот нос , подбородок , ухо ?» — он не видит того , что хотел поймать . Сомнение — тоже твоя дань Господу , тебе недостаёт Его , и ты страдаешь. CVI Исполняя ритуал , ты приобщаешься . Рассеянно послуш ав музыку , обведя глазами храм , ты останешься прежним , в тебе ничего не рождается , не напитывается . У меня нет иного способа открыть тебе жизнь , которой я хочу для тебя , я могу только принудить тебя к ней , чтобы ты почувствовал её вкус . Как мне объяснить т ебе эту музыку ? Ты слышишь и не слышишь её , сердце у тебя не готово , ему некуда принять её и напитаться . Как уязвима твоя картина царства , от одного дуновения рассыпается она в пыль . Насмешка циника , недосып , капанье воды из крана — и вот ты уже лишился Г о спода . Ты уже оставлен . Сидишь на пороге у запертых дверей , ты в разладе с миром , и мир — только свалка ненужных вещей . Потому что привязан ты не к вещам — к Божественному узлу , связующему всё воедино. Как мне приживить тебя , когда ты так легко отделяешься ? Приживляя , я заставляю тебя чтить обряды . Я хочу уберечь тебя от поражения , когда выпадет тебе час сидеть на пороге у закрытых дверей . По той же причине не люблю я беспорядочного чтения . Я строю тебя изо дня в день , поддерживаю твой дух бодрствующим , чт о бы ты приникал к источнику не из-за минутной слабости сердца , а пил из него постоянно , чтобы стал торной дорогой , открытой дверью , благодатным храмом , всегда готовым принять . Стань скрипкой , которая ждёт скрипача . И стихи , что я приготовил для тебя , это т о же твой путь наверх . Истинное знание у тех , кто восстанавливает позабытые дороги и подбирает людей , раскатившихся , словно щебень. Я хочу , чтобы ты нашёл свою родину под стать и душе твоей , и складу . И опять , и опять я повторяю : моё принуждение освобождает тебя , принося единственно ощутимую свободу . Ты называешь свободой возможность разрушить храм , переставить слова в стихотворении , уравнять дни года . А я этот год превратил своими обрядами в часовню . Твоя свобода сродни пустоте пустыни . И где тебе обрести с е бя ? А я ? Я зову свободой высвобождение тебя из тебя . Потому и спрашиваю у тебя : какая свобода ? Свобода раба или человека ? Свобода язвы или здоровья ? Справедливость для человека или для грабителя ? Против тебя , через тебя и ради тебя моя несправедливость . И конечно , раз я принуждаю отказаться от привычного и искать себя , я несправедлив к грабителю и бездельнику — гусеницам , которые не желают преобразиться , и заставляю их силой отказаться от привычного и всё-таки обрести самих себя. CVII Приучить — уже принудить . Но принуждение , ставшее привычкой , незаметно ; ты не станешь упрекать меня и жаловаться на то , что коридор поворачивает , ведя к выходу. Правила детских игр — тоже принуждение . Но детям нравится подчиняться им . Как интригуют мои име нитые граждане ради почётных обязанностей , а что они , как не принуждение ? А женщины ? Как послушны они моде , выбирая свои наряды , а мода меняется что ни год . Мода — тоже язык , а значит , и принуждение . Никто не хочет остаться непонятым , хотя это обещает сво б оду. Если камни , сложенные таким образом , я называю домом , ты не волен именовать их по-другому , потому что иначе останешься в пустыне непонимания. Если я объявил этот день весёлым и радостным праздником , ты не волен сделать его будним днём , иначе останешьс я в одиночестве , отделив себя от народа , к которому принадлежишь. Если я объединил в одно целое и назвал царством коз , овец , дома и горы , ты не волен отъединиться от него , иначе останешься в одиночестве , нет у тебя соратников , потому что все трудятся на бл аго царства. Твоя свобода растопила горный ледник и превратила его в лужу : первое , чего ты добился, — одиночество : ты уже не крупинка ледника , который добрался до солнца , укрытый снежным плащом , ты — равный среди равных , ты такой же , как все , и всё же вы в се разные и готовы возненавидеть друг друга , ваш покой — покой на секунду замерших шариков , ничто не превосходит вас в вашем мире , от всего вы свободны , даже от безусловных условностей языка, — все возможности общаться друг с другом утрачены , каждый ищет с обственный язык , каждый празднует собственные праздники , все отделены друг от друга и более одиноки , чем одинокие звёзды , затерянные в пространстве. Чего ждать от братства ? Дерево не знает братства , а вы — частички дерева , оно вбирает вас в себя , оно прихо дит за вами извне , поэтому я и не устаю повторять : кедр — это принуждение для песка , не песок порождает кедр , а семечко. Но как вам стать кедром , если каждый хочет вырастить своё дерево , а эти и вовсе не желают подчиняться дереву , они зовут его тираном и ж аждут сами сделаться тиранами ? Вас нужно расставить по местам и научить служить дереву , глупо настаивать на том , что дерево должно служить вам. Поэтому я бросаю семечко и хочу подчинить вас его власти . Да , я несправедлив , если справедливость — это равенств о . Я создаю картины , силовые линии и напряжённость . Но благодаря мне вы преобразились в обильную крону , и питать вас будет солнце. CVIII Я увидел : дозорный спит. Его ждёт казнь . От его бодрствования зависят слишком много спящих , дыхание их замедлилось , ж изнь течёт сквозь них , словно волны по тихой бухте . Зависят храмы , сокровища и святыни , что копились долго и медленно , словно мёд, — потом , мозолями на руках , ударами резца , ударами молотка , тяжестью камней , глазами , что слепнут от танца иголки по золотой парче , расцветающей цветами и узорами благодаря старанию набожных рук . Зависят житницы , полные зерна , собранного , чтобы облегчить суровую зиму . Священные книги в житницах мудрости , где покоятся залоги , обеспечивающие человеческое в человеке . Тяжелобольные, которым я облегчил мысль о смерти : смерть — необходимый , совершаемый в кругу семьи обряд , она легка и почти незаметна , она — передача в родные руки наследства. Дозорный , дозорный , ты — смысл моих стен , а они — оболочка хрупкого тела города , они не дают ем у расточиться ; появись в них брешь — и тело обескровится . Ты ходишь по стене взад-вперёд , вслушиваешься в шорохи пустыни , что вечно бряцает оружием , постоянно волнуется , словно морская зыбь , вечно угрожает тебе и своей угрозой закаляет и укрепляет тебя . К а к отделить то , что уничтожает тебя , от того , что тебя созидает ? Один и тот же ветер строит барханы и разрушает их , один и тот же поток выглаживает скалу и стирает её в песок , одно и то же принуждение выковывает в тебе душу и лишает тебя души , одна и та же работа даёт тебе жизнь и отнимает её , одна и та же любовь переполняет тебя и опустошает . Враг придаёт тебе форму , он принуждает тебя к строительству внутренних укреплений , он для тебя то же , что море для корабля : море — враг , оно готово поглотить корабль, и корабль без устали сопротивляется ему , но то же море для корабля опора , ограничение и возможность обрести форму , веками форштевень разрезал волны , а они , обхватывая судно , лепили ему корпус , делая его всё более обтекаемым и изящным . Ветер рвёт паруса и н адувает их , делая похожими на крылья . Не будь у тебя врагов , у тебя не было бы ни меры , ни формы. Но что значат стены , если нет дозорного ? Часовой заснул — город беззащитен . Идёт враг и топит спящего в его собственном сне. А дозорный мой спал , привалившись головой к плоскому камню , приоткрыв рот . Спал с младенческим выражением лица . Он прижал к себе ружьё , будто игрушку , которую берут с собой в сон . Я смотрел на него , и мне его было жалко . Жаркой ночью мне жаль человека за то , что он так непрочен. Нестоек д озорный , бдительность его усыпил варвар . Пустыня одолела его , и он позволил воротам бесшумно повернуться в ночной тишине на смазанных петлях , чтобы варвары оплодотворили крепость , истощённой крепости нужен варвар. Спящий часовой . Авангард противника . Ты уж е завоёван , твой сон означает , что ты уже не принадлежишь городу , узел развязался , ты ждёшь преображения , ты — поле , приготовившееся принять семена. А я представил себе город , разрушенный по милости твоего сна , потому что ты узел всему и ты всему развязка . Как ты прекрасен , дозорный , когда ты настороже , ты — чуткие уши и зоркие глаза моего города… Как благородна твоя любовь к городу и куда умнее рассуждений всех логиков , которые не любят , а делят его . Для них вот здесь больница , там тюрьма , а тут дом друз е й . И дом этот тоже разделён на части , они видят одну комнату , другую , третью . А в комнатах видят вещи — одну вещь , другую , третью . И что они сделают с такой грудой вещей , из которой ничего не хотят построить ? Но , дозорный , если ты не спишь , ты оберегаешь г ород как целое , город , раскинувшийся под звёздами . Не этот дом и не другой , не больницу и не дворец — весь город . Не стонущего при смерти , не кричащую роженицу , не блаженный стон влюблённых , не писк новорождённого — оберегаешь многообразное дыхание единог о тела разом . Целый город . Не бессонницу этого , не сон другого , не стихи поэта , не эксперимент учёного — переплетение сна и усердия , угли , подёрнутые пеплом , на которые смотрит Млечный Путь . Целый город . Дозорный , дозорный , ты приник ухом к груди возлюблен н ой и слушаешь тишину , покой и вздохи , которые не имеет смысла делить и различать , потому что это биение её сердца . Просто биение сердца . И ничего другого. Дозорный , если ты не спишь , ты равен мне . Город покоится на тебе , а на городе покоится царство . Хотя я не сомневаюсь , что , когда я прохожу , ты преклонишь колени : таков порядок в этом мире , так восходит сок от корней к листве . Прекрасно , что ты воздаёшь мне почести, — кровь течёт по жилам царства , течёт любовь от юного мужа к юной жене , течёт молоко матер и к младенцу , течёт уважение неоперившихся к мудрым, — но ты же не скажешь , что , принимая почести , я тебя обделяю ? Ибо прежде других я служу тебе. Когда ты стоишь в профиль и опираешься на ружьё , равный мне , подобие моё в Господе , никто не различит краеугол ьный камень и ключ свода , и разве кто-то из них ревнив к другому ? Вот поэтому сердце моё переполнено к тебе любовью , и всё-таки я позову стражу и отправлю тебя под арест . Под арест , потому что ты спишь . Спящий часовой . Мёртвый часовой . Я смотрю на тебя с у жасом — в тебе спит , в тебе умирает царство . В тебе я вижу своё царство больным , о его болезни сообщает мне сон дозорных… «Да, — думал я, — палач справится со своим делом и утопит моего дозорного в его собственном сне…» Но жалость поставила меня перед новы м , нежданным противоречием . Сильные царства отрубают голову уснувшим дозорным , но царство , что снаряжает своих часовых для того , чтобы они хорошенько выспались , не вправе казнить . Ни в коем случае нельзя заблуждаться относительно суровости . Рубя головы сп я щим часовым , не пробудишь омертвелое царство , хотя царство неусыпно бдящее отсекает сонных стражей . Смотри не перепутай причину и следствие . Ты видел , что сильные царства рубят головы , и хочешь обрести силу казнями — нет , ты по-прежнему останешься бессиль н ым шутом посреди кровавого месива. Разбуди любовь , и в дозорных проснётся бдительность , они сами осудят тех , кто способен заснуть на посту : этот пренебрёг царством , значит , сделал себя изгоем. Ты справляешься с собой при помощи дисциплины , к которой принуждает тебя начальник-капрал . Капралов школят сержанты . Сержантов — полковники . И все вместе вы зависите от меня , которого ведёт Господь Бог . Но если я усомнюсь , все мы окажемся посреди пустыни и над нами нависнет катастрофа. Так вот , я хочу поговорить с тобой об одной таинственной вещи — о преданности . Ты спишь , жизнь для тебя словно бы исчезла . Исчезает она и тогда , когда помрачается в тебе вдруг сердце и ты чувствуешь только усталость . Вокруг н ичего не переменилось , всё переменилось в тебе . Ты — дозорный , ты наедине с городом , но ты не влюблённый , что приник к груди любимой , ловя биение её сердца , ты не знаешь , размеренно оно бьётся или учащённо , слушать его стук можно только любя ; твоя любимая затерялась в ночной разноголосице , ты слышишь голоса , мешающие друг другу : пьяная песня заглушает стон больного , плач по усопшему — крик новорождённого , шум ярмарки — пение в храме . Ты спрашиваешь себя : «При чём тут я ? На что мне эта сутолока , этот балага н ?» Ты забыл , что перед тобой дерево с корнями , стволом , ветвями , листьями , что нет для них общей мерки . Но откуда взяться преданности , если не ощущаешь того , кто в ней нуждается ? Я уверен , ты не уснул бы , сидя у постели больной возлюбленной . Но сейчас рас п ылилось то , что ты мог любить , ты — перед свалкой вещей , чужих , ненужных. Развязался Божественный узел , что связывал их воедино . Но знаю : ты вернёшься , и хочу , чтобы сейчас ты хранил верность хотя бы самому себе . Я не требую от тебя лицемерия , не требую , ч тобы ты немедленно что-то понял , почувствовал , откликнулся . Я слишком хорошо знаю , сколько душевных пустот претерпевает самая преданная любовь . Глядя на любимейшую из любимых , ты вдруг думаешь : «Вот , оказывается , какое у неё лицо… Как я мог полюбить его ? И какой тонкий голос . Какую страшную глупость она сейчас сказала . Как нелепо поступила…» Твоя любимая распылилась на досадные частности , она больше не вдохновляет тебя , и тебе кажется — ты её ненавидишь . Но как ты можешь ненавидеть её ? Раз сейчас ты не в с и лах любить… И ты замолкаешь , смутно догадываясь , что настало для тебя какое-то помрачение . Любимая стала чужой и тебе не нравится . Не понравятся и стихи , если начать их читать . Чужими покажутся дом и царство . Ты утратил возможность голодать , насыщаться , ощ ущать Божественные узлы , что связуют всё воедино , теперь ты ничего не любишь , ничего не понимаешь . Мой уснувший дозорный , твои привязанности вернутся к тебе , и не по одной , а все вместе , как родная любимая семья , но , когда тебя постигло горе неверности , д о ́лжно чтить в тебе дом , что опустел на время. Вот мои часовые обходят по кругу крепость , и я вовсе не думаю , что все они пылают усердием . Большинство зевает и мечтает об ужине . Если все боги спят в тебе , то не спит желание телесного довольства : все , к ому скучно , думают о еде . И я вовсе не жду , что их души будут непрестанно бодрствовать . Сопричастность целостности , Божественному узлу , что связует всё воедино , зову я душой , душа не ведает о преградах . Я жду , чтобы в одном из моих дозорных замерцала душа. Забилось сердце . Проснулась любовь , и на миг он ощутил щемящую значимость городской многоголосицы . Ощутил бы вдруг в себе пространство , дотянулся до звёзд , обнял горизонт и стал сродни раковине , шумящей шумом моря. Мне достаточно , если хоть раз тебя осени т такое и ты во всей полноте ощутишь , что значит жить человеком , ощутишь готовность принимать эту полноту , потому что , как сон , желание , голод , она будет к тебе возвращаться , а твои сомнения — только недолгая отлучка , и мне хочется тебя утешить. Если ты ва ятель , к тебе вернётся исполненный смысла образ . Если пастырь — вернётся ощущение близости Господа , если влюблённый — вернётся полнота любви . Если дозорный — вернётся значимость царства . Чаша наполнится , если ты сохранишь в себе верность , если будешь блюс т и свой дом , пусть сейчас он пуст и оставлен , но твой дом — единственная для тебя возможность насытить сердце . Ты не знаешь час исполнения , но знаешь — и это самое главное, — что только благодаря полноте ты полноценен. Нудными часами учений складываю я в те бе то , что однажды воспламенится от прочитанного стихотворения , отягощаю исполнением обрядов и ритуалов царства , чтобы царство проторило путь к твоему сердцу . Ибо нет возможности одарить , если ты не готов принять подарок . Гость не придёт , если ты не постр о ил дома , чтобы принять его. Ах , дозорный , дозорный , расхаживая взад-вперёд по смотровой площадке , томясь тоской и скукой , что приходят жаркой , душной ночью , слыша городской шум , который тебе безразличен , глядя на дома , которые кажутся муравейниками , чувств уя себя в пустыне и всё же , несмотря на пустоту , стараясь любить , хотя нет любви , стараясь верить , хотя нет веры , стараясь сохранить преданность , хотя это бессмысленно, — ты готовишь себя к озарению , которое приходит как награда и дар любви. Нетрудно быть верным себе , когда ты в ладу с собой , но мне хочется , чтобы , памятуя о своей полноте , ты повторял про себя : «Пусть мой дом озарится светом . Я построил его и содержу в чистоте…» Принуждение моё тебе в помощь . Своих пастырей я принуждаю приносить жертвы , хо т я , кажется , жертвы эти бессмысленны . Принуждаю ваять моих ваятелей , хотя они разуверились в собственных силах . Принуждаю моих дозорных под страхом смерти проходить туда и обратно свои сто шагов , потому иначе они погибнут, — смерть уже в их душе , и они отъ е динили себя от царства. Я спасаю их моей суровостью. Представь себе воина , что собирается в путь в пустой караульне . Я посылаю его разведчиком в стан врага . Он знает : ему не вернуться . Враг наш настороже . Он предчувствует пытки , которыми будут выжимать из него вместе с криками тайны царства . Но он из тех , кого повязала любовь , он снаряжается с радостью , потому что радостно слиться навек со своей любовью , он готовится к брачной ночи. Обнимая любимую в день свадьбы , ты счастлив не тем , что завоевал её и она наконец телесно принадлежит тебе : для тела сколько угодно девушек в весёлом квартале , и есть такие , что похожи лицом на твою любимую, — нет , благодаря твоей юной жене мир наполнился иным смыслом , всё обрело в нём иной цвет , иной тон . Иным стало вечернее в о звращение домой , иным — утреннее пробуждение , ты словно бы копишь наследство , ты ждёшь детей , ты научишь их молиться . Всё изменилось , даже чайник , он мурлычет о вашем с ней чаепитии перед ночью любви . Она переступила твой порог — и превратила пушистый ков ё р в мягкий луг . Тебя одарили счастьем . Вселенную твою одарили смыслом , но это счастье так далеко от вещей , которыми ты пользуешься . Счастье не от подарков , не от телесных ласк , не от полученных привилегий — оно от Божественного узла , связавшего всё воедин о. Вот воин , он идёт на смерть , и тебе кажется : в этот миг он лишается всего , у него не будет даже прощального поцелуя , ждёт его только жажда , палящее солнце , ветер и скрипящий на зубах песок , ждут враги , чтобы выжать из него тайну ; воин снаряжается на смер ть , чтобы войти в эту смерть в своей одежде смертника , и тебе кажется : он должен стонать от смертной муки , как стонал преступник , приговорённый к виселице , и точно так же отбиваться от палачей , заступаясь за своё несчастное тело ; так вот , воин , который сн а ряжается на смерть , совершенно спокоен, — посмотри , у него спокойные глаза , он шутит с товарищами , шутки его — знак дружеской привязанности , а вовсе не фанфаронство , не нарочитое мужество , не пренебрежительное отношение к смерти , в нём нет преувеличенного, наносного , он спокоен , словно вода , и , словно спокойная вода , он ничего от тебя не скрывает , ему немного грустно , и без смущения он говорит о том , что ему грустно . Скрывает он только свою любовь . Потом я скажу тебе почему. Он без страха застёгивает кожаны е ремни , но против него у меня есть оружие , и оно для него страшнее смерти . Он ведь так уязвим . Уязвимо каждое божество его сердца . Обыкновенная ревность может стать угрозой для царства , для смысла всех вещей , для радости вернуться домой , в один миг издер ё т она в клочья блаженное состояние покоя , умудрённости и самоотречения . Сколько всего ты забираешь у него , ведь Господу он должен вернуть не только любимую , но и дом , и виноград своих виноградников , и шуршащие снопы ячменя со своего поля . И не только свои снопы , свой виноград , свои виноградники , но и своё солнце . И не только солнце , но и ту , что освещает его дом . Смотри , он отказывается от стольких сокровищ и не замечает разорения . Но укради у него улыбку возлюбленной , и он потеряет сам себя и превратится в сумасшедшего . Подумай , не здесь ли кроется величайшая из загадок ? Жизнь в тебе питают не вещи , что находятся в твоём распоряжении, — а тот смысл , которым наделил их Божественный узел , связавший всё воедино . Поэтому и предпочитает воин собственную гибель г ибели того , на что тратит жизнь и что в ответ насыщает его жизнь смыслом . Он оберегает питающий ток . Моряк по призванию готов на гибель при кораблекрушении . Хотя в миг кораблекрушения он может пережить животный страх — страх перед захлопнувшейся ловушкой, — но он честен , он заранее согласен на этот страх , он пренебрегает им , потому что ему по сердцу мысль , что умрёт он на море . И когда я слышу жалобы моряков на неизбежность своей жестокой смерти , я понимаю : они не похваляются , соблазняя женщин , они стыдлив о высказывают тайное желание своей любви. Нет языка , на котором ты мог бы выразить себя . Говоря о царстве любви , ты говоришь «она» и веришь , что и впрямь говоришь о ней , но на деле ты ведёшь речь о смысле вещей , и «она» для тебя — Божественный узел , благода ря которому всё вокруг связано с Господом , а Господь и есть смысл твоей жизни , поэтому ты и служишь ей . Выбрав служение , ты выбрал для себя способ общения с миром . Вобрал в себя море , будто раковина , и душа звучит в тебе плеском морских волн . Ты можешь ск а зать «царство» с уверенностью , что тебя поймут , если вокруг люди , столь же естественно , как ты , чувствующие его присутствие , но над тобой посмеются другие , те , что видят вокруг лишь хаос разноликих вещей : у тебя и у них разные царства . И тебе станет непри я тно оттого , что они подумали , будто ты готов пожертвовать жизнью ради универсального магазина… Словно бы что-то прибавляется к вещам и к предметам , превосходит их и становится зримым для твоей души и для сердца , хотя ум может и не понимать , что же это тако е . Это «что-то» направляет тебя лучше , а может быть , жёстче и вернее , чем нечто понятное и разумное (хотя ты вовсе не уверен , что и другие вместе с тобой ощущают его и видят ), оно принуждает тебя к молчанию , тебе не хочется , чтобы тебя ославили сумасшедши м , не хочется издевательств циников над явственной для тебя картиной . Издёвки портят её , и даже тебе начинает казаться , что сделана она из сущей чепухи . Как объяснить насмешникам , что всё это совсем о другом, — для души , а не для глаз ? Я много размышлял о п росветлении души , только о нём мы и можем просить , и когда нам дают его , оно чудеснее , чем всё , о чём , терзаясь сомнениями душной ночью , мы привыкли просить . Усомнившись в Господе , мы привыкли просить , чтобы Он явился нам , словно визитёр с визитом, — но я в ись Он , Он стал бы нам ровней и похожим на нас , и куда бы Он нас повёл ? Одиночество твоё стало бы ещё отчаянней . И ведь если подумать , ты хотел не приобщиться к Божественному , а развлечения вроде ярмарочного балагана , и теперь коришь Господа . Но кому в по м ощь низкое ? (Ты хочешь , чтобы высокое опустилось до тебя , навестило на той ступеньке , где ты стоишь , такого , каков ты есть , непонятно ради чего снизившись до тебя , но Господь не снизится — я помню , как просил я Его , как молился, — нет , Он приоткроет тебе ц арство духа , ослепит явлением чего-то незнаемого , того , что не для ума и не для зрения , а для души и для сердца , и если ты не пожалеешь сил , то поднимешься на ту ступень , где вещей уже нет , а есть только связующие их воедино Божественные нити .) И тогда теб е не страшна смерть : боясь смерти , боятся потери . Но что тебе терять ? Ты останешься связующей нитью . Таково твоё вознаграждение за прожитое. Ты и сам шёл на смерть без страха , видел пожар , рисковал , спасая жизни . Тонул , спасая других при кораблекрушении. П осмотри : да , они умирают , но они согласны умереть , у них в глазах свет истины , хотя они краснели и чувствовали себя обворованными уродами от чужой насмешливой улыбки. Скажи им сейчас , что они заблуждаются, — они рассмеются. * * * Но ты , мой дозорный , зас нул не потому , что сбежал от города, — потому что город оставил тебя , и я , вглядываясь в твоё бледное детское лицо , беспокоюсь за моё царство , раз оно больше не в силах будить засыпающих часовых. Конечно , я ошибаюсь , когда слышу громкий голос города , когда вижу связанным воедино то , что для тебя распалось . Но знаю , тебе следовало бы ждать , вытянувшись , как свеча , и однажды ты был бы вознаграждён вспыхнувшим в тебе светом , ты воодушевился бы своими хождениями по кругу , словно таинственным танцем под звёздам и в мире , где всё исполнено смысла . Потому что там , внизу , в толще ночи , корабли сгружают золото и слоновую кость , и ты , часовой на крепостной стене , охраняешь их , а значит , украшаешь золотом и серебром царство , которому служишь . Где-то молчат влюблённые , н е решаясь заговорить , они смотрят друг на друга и хотят сказать , что… Но если один заговорит , а другой закроет глаза , то вся Вселенная изменит свой ход . И ты охраняешь их молчание . Где-то умирающий готовится в последний путь . Все склонились над ним , ловя п оследнее слово , последнее благословение , чтобы унести в своём сердце , ты оберегаешь слово умирающего. Дозорный , дозорный , я не знаю , где кончаются границы твоего царства , когда Господь освещает твою душу светом бдения , какое пространство делает он твоим . Мне не важно , что вскоре ты снова будешь мечтать о супе , ропща на своё ярмо . Хорошо , что ты спишь , хорошо , что забываешь . Плохо , что , позабыв , ты разрушаешь свой дом. Преданность — это в первую очередь верность себе. Я хочу спасти не только тебя , но и твоих товарищей . Я хочу от тебя той душевной устойчивости , которая свидетельствует об основательности наработанной тобой души . Ведь не рушится дом с моим отъездом . Не исчезают розы , если я отвожу вз гляд . Они растут и растут , пока новый взгляд не заставит их расцвести. Так что я пойду , позову мою стражу . Ты умрёшь , как положено умирать дозорным , заснувшим на посту . Тебе ничего не остаётся , кроме как собраться с силами и уповать , что твои муки всё-таки помогут тебе преобразиться , ну хотя бы в бдительность часовых. CIX Да , горько видеть , как обошёлся циничный себялюбец с бесхитростной и нежной невинностью : чистота поругана , доверчивость обманута . И вот ты хочешь защитить от опасности невинную девушку , сделав её душу опытнее , искушённее . Девушки твоего царства стали подозрительны и скупы на улыбки — ты разрушил то , что хотел сберечь . Нет неуязвимых добродетелей , каждой есть предел . Захребетник рано или поздно изнурит великодушное благородство . Циник раз в ратит целомудрие . Хамство обозлит доброту . Живущее всегда в опасности , ты захотел обезопасить и умертвил . Отказался строить прекрасный храм , испугавшись землетрясения. Но я — я хочу , чтобы невинность стала как можно доверчивее , хотя только доверчивость и м ожно обмануть . Если обольститель надругается над одной из моих простодушных роз , я буду ранен в самое сердце . Но , взращивая могучих воинов , разве не должен я помнить , что война их может убить ? Ты хочешь спасти добродетель , заковав её в броню неуязвимости, но добродетель уязвима всегда , а неуязвимая добродетель уже не добродетель. Ты пожелал совместить несовместимое , и у тебя ничего не получилось . Тебя восхищает человек , созданный укладом твоего края , но уклад тебе ненавистен , ибо принуждает служить себе сов ершенного человека . Да , уклад — принуждение , он и принудил человека стать совершенным . И если ты уничтожишь уклад , вместе с ним ты уничтожишь и человека , которого задумал спасти. Посмотри : страшась бесстыдства , хамства , цинизма , что чинят обиды великодушию и благородству , ты предлагаешь благородным и великодушным усвоить замашки хама , бесстыдника и циника. Но я — я люблю всё хрупкое , всё уязвимое . Только драгоценные вещи всегда уязвимы и ломки . Уязвимость — свидетельство их драгоценности . Мне дорога верност ь друга , чувствительного к искушениям . Не пройдя через искушения , не обретёшь верности , а без верности не узнаешь дружбы . Со смирением принимаю я неизбежность измен и соблазнов , только благодаря им так драгоценны неподкупность и преданность . Я люблю солда т , мужественно стоящих под пулями . Нет мужества , нет и воина . Со смирением принимаю я неизбежность гибели солдата , благородной гибели , придающей цену оставшимся в живых. Если ты принёс мне сокровище , пусть оно будет таким хрупким , что отнять его у меня смож ет слабое дуновение ветра. Как мне дороги юные лица , беззащитные перед старостью . Как мила улыбка , беззащитная передо мной и готовая смениться слезами. CX Наконец-то я понял , как выбраться из противоречия , что так долго меня мучило . Я вЂ” царь , со смятенно й душой склонился я над уснувшим на посту дозорным и не мог разбудить спящего счастливым сном ребёнка , чтобы передать его смерти , чтобы он за своё уже недолгое бодрствование столь многое претерпел от людей. Я увидел , что он проснулся сам , провёл рукой по л ицу и , не замечая меня , поглядел на звёзды , потом легонько вздохнул , вновь взваливая на себя тяготу службы . Тогда я понял : я должен завоевать его сердце. И вот я , повелитель и царь , повернулся и вместе с моим дозорным стал смотреть на город , город был один , но смотрели мы на него по-разному . «Не в моих силах наделить дозорного усердием и любовью, — подумал я. — Но если предложенная мной картина станет для него счастливым откровением , если дробность , которую он видит , окажется связанной воедино Божественным узлом , он станет моим единомышленником». И я понял разницу между завоеванием и принуждением . Завоевать — означает , переубедив , обратить в единоверца . Принудить — значит держать в вечном плену . Я завоевал твоё сердце , человек в тебе свободен . Если я тебя пр инудил , я связал в тебе человека по рукам и ногам . Завоёвывая , я строю нового тебя с твоей собственной помощью . Принуждая , выстраиваю камни в ряд . Что построишь потом из этих рядов ? Я понял : каждого человека нужно завоевать . Того , кто бодрствует , и того , к то спит ; того , кто ходит вокруг крепостных стен , и того , кто живёт внутри их . Того , кто радуется новорождённому , и того , кто плачет об усопшем . Того , кто молится , и того , кто усомнился . Завоевать — означает вложить в тебя остов и пробудить в твоей душе вк у с к истинной пище . Ибо существуют озёра , которые утолят твою жажду , но надо показать дорогу к ним . Я поселю в тебе своих богов , чтобы они тебе светили. Я понимаю : завоёвывать тебя нужно с детства , потому что потом ты уже слеплён , затвердел и тебе невмоготу освоить иной язык. CXI Настал день , и я убедился : нет , я не ошибся . Не потому , что оказался сильнее или рассудительнее других , а потому , что не доверился логике , которая последовательно выстраивает постулат за постулатом . Я знаю , логика обслуживает свер шившееся , она в подчинении у него , в её ведении следы на песке , а не танцор , что прошёл по песку , и если был гениален , то привёл всех к спасительному колодцу. Я убедился : все свершения поступают в ведение логики , потому что каждое из них было цепочкой шаго в . Логика умеет читать следы , но ходить , бегать , танцевать , сделать движение рукой , что взрастит будущее , она не умеет. Я убедился : культура ветвится , как ветвится дерево , и для того чтобы она зародилась на свет , необходимо семечко , она — единство , хоть и существует в миллионах обличий , в ней непременно будут и корни , и верхушка , и ствол , и листья , и цветы , и плоды , но всё это вместе живительная сила одного-единственного семечка . Я знаю : если оглядеть путь , пройденный культурой , он потянется к истокам без пустот и зияний , логики охотно следят эту дорогу вспять , но они не могут идти вперёд , потому что не слышат вожатого . Я в и дел : люди в спорах не находят истины . Я слышал , как рассуждают толкователи геометрии , они не сомневаются , что владеют истиной , но если вдруг спустя год один из них отказывался от общей истины , как корили они коллегу за святотатство , как цеплялись за своё ш аткое божество ! Я сидел за столом с единственным подлинным геометром , он был моим другом , он знал , что ищет доступный людям язык , как ищет его поэт , стремясь передать свою любовь , он говорил как равный с камнем и со звездой и понимал , что год от года язык будет изменяться , и это будет означать , что человек переходит с одной ступеньки на другую . Понял и я : не существует лжи , потому что не существует истины (изменяющееся , растущее дерево — вот единственная истина ), поэтому я в безмолвии моей любви терпеливо с лушал бессмысленный лепет , гневные вопли , смех и жалобы моего народа . Ещё в юности я понял : язык неловок и неуклюж , и оставил споры , ибо они бессмысленны . Сколько я ни приводил доводов , стремясь высказать только самую суть , не увлекаясь цветами красноречи я , мои доводы никого не убеждали . В споре со мной всегда находился более искусный в доводах противник , чем я . Однако и его искусство только помогало мне сохранять верность себе . Слушая его возражения , я понимал одно : своё я не сумел выразить , но со времене м я найду более действенные средства , ибо если хочет сказаться в тебе нечто и впрямь подлинное , убеждённость твоя неисчерпаема и похожа на родник . Раз и навсегда отказался вникать я в людскую разноголосицу . Я решил , куда плодотворнее послушание мне , и позв о лил семечку в себе расти , превращаться в дерево , множить корни , тянуть вверх ствол , пушить ветки , чтобы не о чем стало спорить : вот оно , дерево , что в нём выбирать ? Оно широко раскинуло ветви , оно может приютить всех. Я уверился , что невнятица , противоречи вость , смутность моих слов совсем не означают , что невнятно , противоречиво или смутно то , что я хочу выразить, — просто я дурно владею языком , ибо душевная потребность , ощущение внутренней значимости не бывают невнятными , смутными , противоречивыми и не пр о сят для себя обоснований и подтверждений , они просто есть , как есть потребность у скульптора , который принялся лепить ; эта потребность не обрела ещё формы , но станет тем лицом , которое он вылепит. CXII Отказом от иерархии мы поощряем тщеславие . (Вспомни распри генералов и губернаторов .) Иерархия , властно и безусловно расставив всех по местам , сводит тщеславие на нет . Сейчас все вы подобны одинаковым шарикам , для вас нет никого , кто был бы авторитетней вас и придавал своим авторитетом значимость всему окр у жающему , а если так , то любой , кто бы ни занял место короля , будет не освящать , а отбрасывать тень , все вы соперничаете с ним , тщеславитесь , завидуете , ненавидите. Есть у меня и ещё один враг — вещи . Пришло время тебе понять величайшее из своих заблуждени й : ты слишком доверился вещам . Но я говорю тебе : значимы только усердие и рвение . Преодолевший горный поток , испёкшийся под солнцем подобно яблоку , ободравший руки о камни , копаясь в земле и глине , и нашедший за весь год один-единственный чистой воды алма з, — счастлив . Несчастлив , издёрган и полон претензии тот , кто на свои деньги способен купить целую пригоршню бриллиантов , но что ему в них , они тусклее стекляшек ! Ибо не в вещах нуждаешься ты — в божестве. Да , вещь ты получаешь навсегда , но не всегда она т ебя радует . Назначение вещи — тянуть тебя вверх , она тебе в помощь , пока ты её завоёвываешь , а не тогда , когда заполучил . В друзья я взял себе того , кто вопреки трудностям понуждает тебя карабкаться в гору , взяться за тяжкий труд , пробиваться к стихам , до б иваться любви недоступной красавицы , ибо он понуждает тебя сбыться . Чему служат запасы готового ? Спячке . Ты добыл алмаз — что тебе делать с ним ? Я возвращаю вкус празднику , что давным-давно позабыт . Праздник — это завершение долгих приготовлений к праздник у , вершина горы после изнурительного подъёма , алмаз , который тебе позволено добыть из глубин земли , победа , увенчавшая долгую войну , первый завтрак после мучительной болезни , предвкушение любви , когда в ответ на признание она опустила глаза… Если бы я зах отел , я придумал бы для тебя вот какую жизнь : жизнь , что была бы исполнена труда и усердия, — люди , сплотившись , увлечённо и жадно трудились бы , а наработавшись , радостно возвращались домой , они любили бы жизнь и ждали чудес от завтрашнего дня . Сверканье з вёзд рождало бы в тебе стихи , хотя ты только бы и знал изо дня в день , что копать землю , стремясь отобрать у неё алмаз . (Алмаз — крупица солнца , огонёк папоротника в туманной ночи , преображённый свет .) Ты увидишь : насыщенной и полнокровной станет твоя жиз н ь , если я заставлю тебя изо дня в день добывать алмазы , а в конце года приглашу на пышное празднество — празднество преображения алмазов , которые будут гореть перед добывавшими их в поте лица людьми , становясь опять светом. В моём мире душа не служила бы д обытым вещам , насыщалась бы их смыслом . Впрочем , я могу и не сжигать алмазы , я могу украсить ими королеву , чтобы ты почувствовал себя королём , могу украсить ими святилище храма , чтобы они засверкали ещё ярче , но не для глаз — для души (для души ведь не су щ ествует стен ). Но если отдать этот алмаз тебе в руки, — что изменит он в твоей жизни ? Я говорю тебе это , потому что постиг глубинный смысл жертвенности , ты отдаёшь не ради того , чтобы испытать чувство обездоленности , ты отдаёшь , чтобы почувствовать себя ще дрым богачом . Словно к материнской груди , тянешься ты к вещи , но питает тебя , будто молоко , лишь смысл , которым она наделена. Вот я поселил тебя в царстве , где каждый вечер оделяют привезёнными неведомо откуда алмазами , они покажутся тебе речной галькой , о ни лишились того , чем ты стремился завладеть . Старатель , что изо дня в день дробит тяжким молотом скалу и раз в год , во время великолепного празднества , сжигает свой тяжкий труд , любуясь ослепительной вспышкой света , куда богаче праздного богатея , что пол у чает готовое , не требующее от него ни траты сил , ни душевного участия. (Как увлекательно играть в кегли : сбил и торжествуешь свою победу . Но вот тебе предложили сотню уже опрокинутых кеглей , куда пропал твой азарт ?) Празднество и жертвенность сродни друг д ругу : радостью тебя полнит отданное . Ты — дровосек , что ́ праздничнее для тебя костра из твоих поленьев ? Отдых после тяжкого подъёма в гору разве не праздник ? Сбор винограда на твоём заботливо обихоженном винограднике ? И много ли было у тебя радости , к огда ты поедал запасённое впрок ? Праздник — всегда завершение изнурительного пути . Что праздновать , если ты не сдвинулся с места ? Карабкайся ! Карабкайся вверх каждый день , не обживайся в чужой музыке , стихах , завоёванной женщине , картине , открывшейся с вер шины горы ! Если дни твои станут ровной гладью , я потеряю тебя среди этой равнины . Дни должны надуваться , как паруса корабля , плывущего в неизведанное . Если ты одолел стихи , они — праздник . Праздник — храм , потому что укрыл тебя от сует . Что ни день , город дробит тебя своим торопливым бегом . Подгоняют тебя нужда в куске хлеба , хвори близких , тот вопрос , та проблема , ты нужен здесь , нужен там , с одним горюешь , с другим радуешься . Но приходит безмятежный час тишины . Ты поднимаешься по ступеням , толкаешь дверь и оказываешься в небесной безбрежности , мерцающей звёздами Млечного Пути , в безмолвии , отрешённом от насущного . Безмолвие , безбрежность , как ты нуждаешься в них ! Они тебе вместо пищи , потому что измучила тебя дробная конкретность событий , дел , вещей , кото р ая тебе не впрок . Тебе нужно сосредоточиться , собрать самого себя воедино , протянуть между вещами связующие нити и , насытив смыслом дробную драму дня , сложить её в целостную картину. Но на что тебе храм , если ты не жил жизнью города ? Не боролся , не преодол евал , не страдал ? Если не принёс с собой камней , из которых можешь себя построить ? Мы уже говорили о войне и любви . Если ты влюблённый , и только , чем жить в тебе ? Женщина с тобой соскучится . Любят воинов . Но если ты только воин , некому умирать в тебе , ты — насекомое и хитиновом панцире . Только человек , любящий человек согласен на гибель . И если в моих словах тебе чудится противоречие , то это по вине неуклюжих слов , что дразнят друг друга . Противоречит ли плод корням дерева ? CXIII Беда в том , что мы никак не можем согласиться между собой , что же такое действительность . Для меня действительно совсем не то , что можно положить на весы (весомость такого рода смешна мне , раз я не весы , действительность веса меня не интересует ). Действительно для меня то , что ве с омо ложится на сердце, — твоё огорчённое лицо , песня , усердие моего царства , жалость к людям , благородный поступок , желание жить , оскорбление , сожаление , разлука , дружество , родившееся во время сбора винограда . (Оно мне дороже урожая , собранные грозди мог у т увезти и продать где угодно — главную драгоценность я уже получил . Я похож на представленного королём к награде : он празднует , греется в лучах пролившейся на него славы , его поздравляют друзья , он горделиво наслаждается триумфом , но король упал с лошади и умер , не успев приколоть к его груди металлической побрякушки . Неужели ты считаешь , что человек не получил награды ?) Кости — действительность для твоей собаки . Тяжесть гири — действительность для весов . Природа твоей действительности иная. Потому мне и к ажется легкомысленным финансист и мудрой танцовщица . Я совсем не гнушаюсь ремеслом финансистов , мне смешны их самодовольство , спесь , самоуверенность , они не сомневаются , что в них соль земли , они — альфа и омега Вселенной , но они только обслуга , и обслужи в ают они танцовщиц. Смотри не ошибись в значимости трудов . Есть насущные труды , вроде стряпни у меня во дворце . Без еды нет человека . Необходимо , чтобы человек был сыт , одет , имел крышу над головой . Необходимо , но не больше . Насущное не есть существенное . Н е ищи в необходимом существенного , оно для тебя в ином . Питают человека , насыщая его жизнь смыслом , танцевание танцев , писание стихов , чеканка кувшинов , решение геометрических задач , наблюдение за звёздами — занятия , которым можно предаваться благодаря ст р япухам. Но когда ко мне приходит стряпуха , ничего не видавшая , кроме своей кухни , снабжающая действительность лишь тем , что кладут на весы , да ещё костями для собак , я не слушаю её рассуждений о человеческих нуждах , потому что главное осталось вне её разум ения , она будет судить о человеке со своего шестка , как фельдфебель : для него человек — это тот , кто умеет стрелять из винтовки. Казалось бы : танец бесполезен , а отправь танцовщиц на кухню , на обед они состряпают лишнее блюдо . Для чего золотые кувшины ? Прикажи штамповать оловянные , и у тебя будет куда больше необходимой посуды . Для чего гранить алмазы , писать стихи , смотреть на звё з ды ? Если всех отправить пахать землю , станет куда больше хлеба… Но когда в твоём городе обнаружится нехватка чего-то — чего-то насущного для души , а не для глаз , не для рук, — ты станешь искусственно восполнять его и не восполнишь . Хотя наймёшь сочинителей , чтобы писали стихи , наделаешь механических кукол , чтобы танцевали , заплатишь мошенникам , чтобы выдавали гранёные стекляшки за бриллианты , желая помочь людям жить . Но кому в помощь жалкая уродливая пародия ? Суть танца , стихотворения , алмаза в преодолении. Незримое , оно насыщает твои труды смыслом . Любая подделка — солома для подстилки в хлеву . Танец — это поединок , совращение , убийство , раскаяние . Стихотворение — восхождение на вершину горы . Алмаз — год трудов , засиявший звездой . Подделка — оболочка без н у тра. Посмотри на игру в кегли : как ты рад , сбив ещё одну в ряду . Но вот ты изобрёл машину , чтобы сбивать их сотнями , много ли прибавилось тебе радости ?.. CXIV Не подумай , что я считаю пустяком твои нужды . Не считай , что противопоставляю существенное насу щному . Нет , я просто излагаю тебе мою истину при помощи слов , а они дразнятся и показывают друг другу язык : насущное отталкивает бесполезное , причина мешает следствию , кухня — танцевальному залу . Я ничего не противопоставляю , противопоставляют неуклюжие с л ова . Гора слов мешает рассмотреть человека. Если Господь изострит взор и слух часового , он увидит существо города и не станет противопоставлять крик новорождённого плачу по умершему , ярмарку — храму , весёлый квартал — супружеской верности : всё это вместе о щутит он как город , поглощающий , сливающий , объединяющий, — город , похожий на дерево , растящее себя из чуждых ему и разнородных крупиц ; похожий на храм , что обнял молитвенной тишиной статуи , колонны , алтарь и своды. Вот и я тоже , размышляя о человеке , вижу его совсем не на той ступеньке , где певец противопоставлен жнецу , танцор молотильщику , астроном кузнецу, — если я стану делить тебя , человек , я ничего в тебе не пойму и тебя потеряю. Поэтому я затворился в безмолвии моей любви и наблюдаю за людьми . Я хочу понять их. Заметка для памяти : не подчинишь работу заранее продуманной идее . Рассудок слеп . А творение совсем не сумма составляющих его частей . Нужно семечко , чтобы возникло тело . Оно будет таким , какова двигающая тебя любовь . Но предвидеть заранее , каким оно будет , невозможно. Однако логики , историки , критики , пользуясь нелепым языком логики , разнимут твоё творение на составляющие и докажут , что одно в нём надо было бы увеличить , а всё остальное уменьшить , и с той же логичностью докажут совершенно противо положное , ведь когда живёшь в царстве абстракций , когда кухня и танцевальный зал для тебя только слова , между ними нет особой разницы , ничего не стоит что-то уменьшить , что-то увеличить. Слова и есть слова . Что бы мы ни говорили о будущем , разговоры наши б ессмыслица . Тебя заботит будущее ? Строй сегодня . Пробуди страсть , она изменит настоящее , а следом и будущее . Не занимай сегодняшний день завтрашними заботами . Питает тебя настоящее , а если ты отвернёшься от него , ты умрёшь . Жизнь — это осваивание настояще г о , оно сплетено из множества продлевающихся нитей , устоявшихся связей , но язык не в силах вместить их и выразить . Равновесие настоящего составлено из тысячи равновесий . И если ты , проводя задуманный эксперимент , нарушишь одно из них, — у слона-великана ра с сечёшь одну узенькую жилку, — слон умрёт. Нет , я не о том , чтобы ты ничего не менял . Ты можешь изменить всё . На бесплодной равнине вырастить кедровый лес . Но важно , чтобы ты не конструировал кедры , а сажал семена . И тогда в каждый миг семечко или то , что р астёт из него , будет в равновесии с настоящим. С множества точек зрения можно судить об одном и том же . И если с моей вершины я примусь делить людей с точки зрения их права быть сытыми , вряд ли кто-то сочтёт мою точку зрения несправедливой . Но если я подн имусь на другую гору и по-иному взгляну на людей , то , полагаю , справедливым мне покажется что-то иное . А мне хотелось бы не позабыть ни об одной из справедливостей . Поэтому я наблюдаю за людьми. (Справедливость не одна , их бесконечное множество . Я могу рас пределить моих генералов по возрасту и старейшим воздавать почести и назначать их на всё более ответственные посты . Или , наоборот , могу вознаграждать их отдыхом , с годами предоставляя им всё больше прав на него и перекладывая ответственность и обязанности на плечи более молодых. Я могу судить обо всём с точки зрения царства . Могу судить с точки зрения частного лица . Могу судить с общечеловеческой точки зрения , ратуя за частное лицо или против него .) Основа моей армии — иерархия , но стоит мне попытаться опре делить , что для моей армии справедливо , а что несправедливо , как я попадаю в сеть неразрешимых противоречий . О человеке можно судить по заслугам , по способностям и исходя из соображений высшего блага . Вот я построил лестницу неоспоримых достоинств , но сто и ло поместить их в другое измерение , как они оказались спорными . И если мне наглядно доказывают , что решения мои чудовищны , я не впадаю в смятение . Я знаю заранее , непременно найдётся точка зрения , с которой они поразят именно своей чудовищностью , но я хоч у , чтобы новое прижилось к уже существующему , чтобы оно пустило корни , чтобы истина не была словесной , чтобы в ней была ощутимая для всех весомость. CXV Мне показалось бессмысленным выяснять , кто пользуется в моём городе привилегиями и какими . Что мне до прав . Права каждого можно оспорить . Привилегии не моя задача . Вернее , она второстепенна . Главное для меня , чтобы привилегии облагораживали обладателя , а не превращали его в скотину . Поэтому мне важно узнать , каков он , мой город. И вот я отправился на прогу лку , и меня сопровождал лейтенант , который расспрашивал прохожих. — Чем ты зарабатываешь на жизнь ? — спрашивал он наугад у одного , у другого. — Плотничаю, — ответил один. — Огородничаю, — сказал другой. — Кую, — сказал третий. — Пасу, — ответил четвёртый. Рою колодцы . Ухаживаю за больными . Пишу за неграмотных прошения и письма . Разделываю туши . Чеканю чайные подносы . Тку полотно . Шью одежду . Или… Я подумал : каждый из них трудится для всех . Потому что каждый ест мясо , нуждается в воде , лекарствах , досках , ча е , одежде . И никому из них ремесло не приносит больших избытков , потому что мясо едят раз в день , раз в жизни тяжело болеют , носят один костюм , пьют раз в день чай , отправляют одно-два письма , спят на одной постели , в одном и том же доме. Но слышал я и дру гие ответы : «Строю дворцы , граню алмазы , ваяю из мрамора статуи…» Эти работают не для всех , они трудятся для избранных , ибо сделанное ими поделить невозможно. Да и как иначе ? Художник потратил на роспись вазы год , и возможно ли оделить всех его расписными вазами ? Получается , что в городе один работает на многих , потому что есть в нём женщины , есть больные , калеки , есть дети , старики и те , кто сегодня отдыхает . Есть в городе и те , кто служит царству и не производит никаких вещей, — это мои солдаты , жандармы, поэты , танцовщицы , губернаторы . Но и они , как все остальные , едят , пьют , одеваются , обуваются , спят в кровати под кровом дома . Им нечего дать взамен необходимых для них вещей , мне приходится обирать тех , кто производит необходимое , чтобы снабдить им тех, кто его не производит . Любой ремесленник в своей мастерской делает больше вещей , чем нужно ему самому . И всё же всегда есть такие вещи , какими ты не сможешь оделить всех , потому что мало кто их делает. Но согласись , очень важно , чтобы находились охотники д елать эти как бы ненужные вещи , ибо излишества и есть прекрасное существо взращиваемой тобой культуры . Вещь , что обошлась дорого , значима для человека, — вещь , на которую потрачено много времени . В затраченном времени — суть бриллианта , год трудов стал сл е зой величиной в ноготь . Тачка розовых лепестков — каплей духов . Что мне за дело , чьей будет алмазная слеза , капля аромата ? Я заранее знаю : на всех не хватит , но знаю и другое — о культуре судят по вещам , которые она произвела , а не по тому , кто владел эти м и вещами. Я вЂ” господин , я обираю моих работников , отнимая у них хлеб и одежду , чтобы накормить и одеть моих солдат , женщин , стариков. Что смутит меня , что помешает отнять у них хлеба побольше и накормить моих скульпторов , гранильщиков , поэтов , которые , кро ме поэзии , питаются ещё и хлебом ? Без них у меня не будет бриллиантов и дворцов , о которых мечтают , к которым страстно стремятся. Ты говоришь , скульпторы и гранильщики не сделают мой народ богаче ? Неправда , разве многообразие занятий не богатство ? Ведь , кр оме насущных трудов , есть ещё и труды по взращиванию культуры . Конечно , подобные занятия требуют досуга , но немногие занимаются ими в моём городе, — я убедился в этом , расспрашивая людей. И вот что я понял : раз диадему нельзя поделить на всех , значит , вопр ос , чьей она будет , бессмыслен , и я не вправе считать её владельца грабителем , обделившим остальных . Владельцы , заказчики — основа , на которой ткутся узоры культуры , не стоит тревожить их и нарушать плетение , у них своя роль , и не моё дело , хороши они или дурны и есть ли у них моральное право на роскошь. Не спорю , действительности не чужды проблемы этики . Но есть в ней и другое , что вне этики . И если я буду разрешать проблемы при помощи слов , которые не вмещают противоречивой действительности , мне придётся отказаться от света в моём царстве и погасить его.