ИСТОРИЯ РОССИИ с 1810 по 1917 год — Д.И. Олейни..


ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ


Д.И. Олейников



ИСТОРИЯ РОССИИ


с 1801 по 1917 год


КУРС ЛЕКЦИЙ


Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебного пособия по дисциплине
DРОФА





«Отечественная история» для студентов высших учебных заведений неисторических специальностей





Москва 2005








УДК 94(47)"18/19"
ББК 63.3(2)52я73
0-53


Рецензенты:
кафедра отечественной истории
Российского государственного гуманитарного университета
(зав. кафедрой д-р ист. наук, проф. А. П. Логунов);
д-р ист. наук, проф. С. С. Секиринский (Государственный университет гуманитарных наук)




Олейников, Д. И
О-5З История России с 1801 по 1917 год. Курс лекций : пособие для вузов / Д. И. Олейников. М. : Дрофа, 2005. 414, [2] с. : ил., карт.
ISBN 5-7107-5233-9
Учебное пособие создано на основе курса лекций, прочитанного студентам Российского
гуманитарного университета. В нем освещены самые разные проблемы истории России
XIХ начала XX века, приведены новые для учебной литературы факты и данные.
Особен-ность этого курса в том, что его цель расширение культурного пространства студента,
а не помощь в овладении ремеслом историка. Издание содержит аннотированную библиогра-
фию, необходимую для углубленного изучения как всего рассматриваемого периода, так и от-
дельных тем курса.
Пособие предназначено для студентов неисторических специальностей и всех интере-
сующихся историей.

УДК 94(47)"18/19"
ББК 63.3(2)52я73
















ISBN 5-7107-5233-9
© ООО «Дрофа», 2005











Предисловие

Автор уверен в том, что историю следует толковать не как реализацию неких непреклонных «законов», а как складывание судеб людей, народов и государств. В соответствии с этим подходом и создавался данный курс лекций. Его задача не столько в том, чтобы показать причинно-следственные связи так называемого исторического процесса, сколько в том, чтобы «прислушаться к тому, что именно в истории открывается, как идущее нам навстречу, что несет нам сообщение»1. В лекциях были учтены исследования в области диалога культур и герменевтики, обосновывающие положение о связующем единстве прошедшего и современности. В соответствии с таким подходом автор попытался отойти от существующей более полутора веков традиции «пронизывать» историческую действительность тем или иным историософским стержнем. Гораздо важнее наполнить наше прошлое конкретно-историческим содержанием, помочь увидеть и почувствовать живую старину, научиться ради будущего спрашивать прошлое о настоящем.
Таким образом, предлагаемый курс лекций призван:
показать множественность и динамику развития взглядов на историю России, познакомить с их критикой и критиками, однако не в таком значительном объеме, который предлагается будущим историкам-профессионалам;
развить умение поиска конкретной исторической информации (в каждую лекцию включен обзор необходимой литературы по рассматриваемой тематике);
научить видеть в прошлом реальные события и реальных действующих лиц (в курс лекций наряду с проблемным изложением введено историческое повествование о событиях и лицах российской истории XIX в.);
раскрыть с точки зрения современной науки стереотипы восприятия отечественной истории (например, представления о подавляющем преобладании в России крепостного крестьянства, о «всемогущем» III Отделении,
3
о том, что деятели XIX в. знали, что их эпоха это эпоха смены феодализма капитализмом, о «трех этапах освободительного движения» и т. д.).
Кроме того, именно в преподавании истории XIX начала XX в. эпохи, результаты которой мы можем понять и оценить, оправдан акцент на проблеме соотношения теории и практики, «слова и дела» («в России от дурных мер, принимаемых правительством, есть спасение: дурное исполнение»2). В ходе изложения материала показываются способы и результаты реализации намерений тех или иных исторических деятелей в их соотношении с конкретно-историческим состоянием российского общества и мира в целом, с замыслами и деятельностью современников.
Автор надеялся создать такой компактный курс российской истории, который мог бы стать своего рода путеводителем по жизни Российской империи XIX начала XX в.
Пособие предназначено для студентов гуманитарной специализации и всех, кто интересуется историей России.























4



Введение в историю России XIX века






Полвека назад романист Хартли Лесли сказал: «Прошлое чужая страна, там все по-другому...» Для ознакомления с чужой страной рекомендуют начинать с путеводителя. Эта лекция и есть подобие путеводителя. Прежде чем пуститься в плавание по реке времен, мы обратимся к статическому образу страны начала XIX в. Сделать это тем более необходимо, что изложение истории вообще и истории России в частности в подавляющем числе учебных курсов проходит в какой-то торопливой динамике. Иногда кажется, что одно и то же общество занимается подсечно-огневым земледелием и бросается на штурм космоса.
Поэтому прежде всего «осмотримся» в мире исторической литературы, познакомимся с основными направлениями (фактически идеологиями) профессиональных исторических исследований. Эти направления создают исследовательскую моду, а значит, формируют основу потока доступной заинтересованному читателю исторической информации и этим очень сильно влияют на те или иные оценки нашего прошлого.
Полезной частью путеводителя будет также аннотированный список справочной литературы, помогающий в поиске самых разных подробностей истории Российской империи.

РОССИЯ на рубеже XVIIIXIX ВВ.: В России начала XIX в. нет даже тех
Статическая Картина тех хрестоматийно-лубочных
символов «самоварматрешкабалалайка», с которыми современное массовое сознание связывает Российскую империю. Почти всю расхожую атрибутику «старой России» ввел в обиход именно XIX век. В его начале самовар и цыгане только-только входят в моду, балалайка в нынешнем виде неизвестна, она, так же как гармошка и матрешка, творение XIX в.
Государственное устройство империи напоминает пирамиду, вытянутую к небу, к Богу. На ее вершине император, «помазанник Божий», верховный Судья, верховный Законодатель, верховный Командующий, верховный Руководитель всего. Власть его передается по наследству, по мужской
5

линии, в соответствии с принятым Павлом I «Учреждением об императорской фамилии» 1797 г.
Исполнителями императорской воли являются Правительствующий сенат, т. е. Верховный суд, возглавляемый генерал-прокурором, верховное духовное ведомство Святейший синод, и еще не замененные министерствами коллегии, отвечающие за основные направления деятельности исполнительной власти. На местах, в 51 губернии, правят губернаторы; их не выбирают, их назначает император в качестве представителей центральной власти, «государевых наместников». В отдельных крупных регионах (например, в Сибири) и в столицах над губернаторской властью стоит генерал-губернатор. Губернатор возглавляет губернское правление, фактически свою исполнительную канцелярию. Губернии разделены на уезды самую мелкую административно-территориальную единицу империи, вычисленную математически Екатериной II: для удобства управления в уезде должно было быть 3040 тыс. ревизских душ (т. е. 6080 тыс. населения). Хотя нынешняя основная административно-территориальная система «областьрайон» является прямой наследницей екатерининской, численность местного населения уже давно не принимается во внимание. Один из важнейших представителей власти в уезде глава уездной полиции, уездный исправник. Он же входит в состав местного суда наряду с 45 заседателями из дворян.
Границы империи немногим напоминают нынешние. Они охватывают побережье Аляски и кусочек Калифорнии в Америке, но фактически не касаются Дальнего Востока, заканчиваясь где-то в Забайкалье: протяженнейшая граница с Китаем определена приблизительно. Не входят в состав России Средняя Азия и часть Казахстана, Урал сохраняет свое значение пограничной реки. Территория империи не включает ни Кавказа, ни Закавказья: южная граница пролегает по Тереку и Кубани, здесь в постоянных стычках с горцами живут «пограничники империи» черноморские, кубанские и терские казаки. На западе в составе империи Украина, часть Молдавии, часть Польши (без Варшавы); Финляндия в то время еще принадлежит Швеции, а на Северном Ледовитом океане граница теряется во льдах и снегах.
Территория Российской империи, начиная от правления Петра до кончины Николая I, увеличилась на целую треть: с 265 126 кв. миль до 389 3113. Вообще подсчитано, что в течение четырех веков (XVIXIX) Россия в среднем росла со скоростью около 140 кв. км в день или около 50 000 кв. км в год4. Роль необъятных пространств в русской истории подчеркивалась неоднократно самыми разными специалистами.
«Необъятные пространства, которые со всех сторон окружают и теснят русского человека, не внешний материальный, а внутренний духовный фактор его жизни. Эти необъятные русские пространства находятся и внутри русской души и имеют над ней огромную власть. Русский человек, чело-
6
век земли, чувствует себя беспомощным овладеть этими пространствами и организовать их. Он слишком привык возлагать эту организацию на центральную власть... И в собственной душе чувствует он необъятность, с которой трудно ему справиться... Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности он расплывался в пространстве. И это было не внешней, а внутренней судьбой русского народа... С внешней, позитивно-научной точки зрения огромные русские пространства представляются географическим фактором русской истории. Но с более глубокой, внутренней точки зрения сами эти пространства можно рассматривать как внутренний, духовный факт в русской судьбе. Это география русской души» (Н. Бердяев)3.
Огромные пространства покажутся еще большими, если принять во внимание низкую скорость передвижения. А ведь в реальной жизни расстояние это производная величина, определяемая скоростью перемещения и затраченным на дорогу временем. Вот примеры скорости и времени рассматриваемой эпохи: Арсения Мациевича, опального митрополита, зимой 1767/68 г. доставили из Архангельска через Вологду и Ростов в Ревель, проехав безостановочно 2000 верст за 12 дней. После такого броска узник был полумертв.
Вспоминается хрестоматийный Чацкий из «Горя от ума»:
И между тем, не вспомнюсь, без души,
Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря,
Верст больше семисот пронесся, ветер, буря.
И растерялся весь, и падал сколько раз...
Расстояние указано между Петербургом и Москвой. «Ветер, буря»-
это скорость 17 верст в час. Обычные же нормативы скорости для ямщиков были установлены в 1824 г. и составляли осенью 8, летом 10, зимой 12 верст в час. Зимой скорость растет за счет гладкого твердого дорожного покрытия льда и снега. Поэтому зима была самым благоприятным временем для дальних поездок и для сухопутных перевозок, для обозов, прозванных в России «зимним судоходством».


7
Сравним прелести путешествия из Петербурга в Москву в конце
XVIII начале XIX в. и сейчас. Современный Радищев купит билет на «Красную стрелу», сядет в поезд ночью в 23.55, уснет в купе, а через восемь часов выйдет в Москве, на Ленинградском вокзале в бодром расположении духа. Тьма, промелькнувшая за окном, не оставит ни оснований для рассуж- дений на тему «Чудище обло, огромно, стозевно и лайяй», ни времени, для того чтобы съесть воспетые Пушкиным котлеты «у Пожарского в Торжке». У неспешных путешествий по империи были свои преимущества.
Очень важно отметить, что скорость передвижения это и скорость передвижения информации, в том числе государственной важности. Наполеон вторгся в Россию 12 июня 1812 г., а в Твери, например, узнали об этом только 10 июля, почти через месяц, когда были заняты Минск и Могилев, а армии Барклая де Толли и Багратиона оказались надолго разлучены. По скорости передвижения можно определить и реальные размеры Европы. В октябре 1812 г. эстафеты Наполеона покрывали расстояние Москва Париж в среднем за 15,5 дня6.
Население России составляло около 40 млн человек (по 5-й ревизии 1796г. примерно 37 млн, а по 6-й, проведенной в канун Отечественной войны 1812 г., около 44 млн человек), его плотность в среднем 8 человек на квадратную версту. Но это в среднем, ибо были места, о которых И. А. Гончаров заметил: «...даже птица, и та мимолетом здесь». Самые глухие места Европейской России это Нижняя Волга и Дон, там на версту приходится один человек. В Сибири один человек приходится на несколько верст. При этом если численность населения европейских стран того времени вполне сопоставима с российской: в 1789 г. во Франции проживало 26 млн человек, в Англии 11 млн, то плотность населения в Европе несравнимо выше 4049 человек на квадратный километр; районы с плотностью 1920 человек это дикие, глухие места Франции.
С таким запасом пространства население России в 130-летний период от Петра до Николая росло быстрее, чем от Николая до наших дней (оно увеличилось в 5,3 раза с 14 до 74 млн человек). Население в подавляющем большинстве сельское. Горожанами в начале XIX в. были примерно 7 из каждых 100 жителей: 2,8 млн человек. При этом в Санкт-Петербурге живет 336 тыс., в Москве 275, в большинстве остальных городов (в 500 из 630) меньше 5 тыс. человек. Города с населением больше 20 тыс. жителей нынешний малый город, а то и поселок городского типа тогда считались большими городами, таких было 19 на всю Россию.
Каков среднестатистический российский «город N» первой четверти
XIX в.? Его 5 тыс. жителей занимают примерно 600 домов, по 89 чело- век в каждом. Только каждый десятый дом каменный, остальные дере-

8
вянные. В городе 56 церквей, 12 учебных и 2 благотворительных заведения, 3 трактира, одна общественная баня, 1415 питейных домов и пол
сотни маленьких магазинчиков. Улицы в основном ничем не замощены (отсюда классическая гоголевская лужа как реальная «достопримечательность» такого города). Улицы не освещены, их общественной уборкой никто не занимается. Нет ни водопровода, ни канализации. Театр, музей, общественная библиотека большая редкость даже в крупных губернских городах7.
Один из отцов-основателей отечественной статистики, К. И. Арсеньев, в начале XIX в. делил все население России на два важнейших класса производящий и непроизводящий. К первому он относил тех, «кои способствуют посредственно или непосредственно умножению народного богатства», т. е. земледельцев, мануфактуристов, ремесленников и купцов. Ко второму всех живущих «за счет первого класса», а именно духовенство, дворянство, чиновничество гражданское и военное, армию, флот, прислугу. Соотношение между первым и вторым классом составляет 9:1, т. е. «9 производителей содержали одного потребителя»8. Однако общепринятым в России на протяжении всего XIX века, оставалось деление общества на сословия податные и неподатные.
Податные сословия платят подати в казну и выполняют определенные повинности (самая тяжелая поставка рекрутов). Неподатные сословия податей не платят, считается, что они и так служат, выполняют государственную повинность (вдумайтесь в слово, обозначающее работу на государство!). К неподатным относятся не только дворянство и духовенство, но также вся армия (независимо от сословной принадлежности тех, кто в ней служил), а также казаки, калмыки и башкиры, несущие пограничную службу. В число податных сословий входят крестьянство, купечество, мещане (т. е. горожане), цеховики (ремесленники).
Крестьянство, естественно, самое многочисленное сословие в сельской стране. Его наиболее крупные группы: около 13 млн государственных (казенных) крестьян, около 20 млн крепостных (владельческих) и около 1 млн удельных (бывших дворцовых), т. е. принадлежащих «уделам» царствующей фамилии и поэтому занимающих как бы промежуточное положение между государственными и крепостными. Все крестьяне прикреплены к своему месту жительства, к своей общине и могут отлучаться, только получив специальный паспорт. Разница в том, кому крестьяне платят подати. Государству платят все подушную подать (с каждой души мужского пола), но кроме нее, платят арендную плату (оброк) тому, кто считается владельцем земли: государству, царской семье, помещику. В целом наиболее распространен денежный оброк: на нем «сидит» больше половины помещичьих крестьян. Помимо денежного оброка, существует и натуральный:
9




все равно большинство владельцев потребляют в основном те же продукты, что и крестьяне. Традиционно, со времен полюдья киевских князей, натуральный оброк собирается поздней осенью, по окончании работ в поле. Продажа своих сельскохозяйственных продуктов дает крестьянам мало денег далеко продукты возить невыгодно, а в округе у всех примерно один и тот же ассортимент.
Больше прибыли приносят отхожие промыслы: когда спадает напряженность полевых работ или их вообще прерывает зима, крестьяне «отходят» от родных мест, чтобы заработать каким-либо ремеслом. Целые губернии или регионы России специализировались на определенных видах отхожих промыслов. Например, каменщики и большая часть плотников приходили в Москву и Петербург из Ярославской и Владимирской губерний, специалисты по земляным работам были выходцами из Белоруссии, огородников и садовников поставлял почти исключительно Ростовский уезд Ярославской губернии и т .п.
Помимо оброка, существовала более архаичная барщина работа на помещичьих землях. Особенно она была распространена в южных губерниях. Указ Павла I 1797 г. рекомендовал помещикам ограничивать барщину тремя днями в неделю, и многие восприняли это как руководство к действию даже там, где до этого барщина составляла два дня в неделю (на Украине). Положение барщинных крестьян считалось наименее благоприятным.
Особая категория помещичьих крестьян дворовые, у которых обычно нет своей земли, они больше привязаны к своим господам, хотя те в качестве наказания могут отправить дворовых обратно в деревню, вернуть их в положение оброчных или барщинных. Для дворовых часто применяются старые русские названия рабов: челядь или холопы. От дворовых русских князей ведет свое происхождение дворянство.
Государственные крестьяне занимаются не только земледелием значительная часть их приписана к государственным предприятиям или несет
10
почтово-дорожную службу (ямщики). Некоторые «сдаются в аренду» предоставлены частным лицам во временное пользование, обычно на 12 лет.
Крестьянин не является полноправным юридическим лицом, он несамостоятелен и находится как бы внутри «социальной матрешки» человек ограничен рамками патриархальной семьи, семья замкнута внутри общины, община подчиняется волостной сходке, сходка барину или чиновнику и т. д. Даже подушную подать платит община, а тому, кто беден, помогают платить свою долю за счет того, кто богат. В этом уравнительный общинный принцип, характерный для традиционного общества. Он не дает большинству общинников ни обнищать окончательно, ни заметно разбогатеть.
Еще одно податное сословие мещане, или горожане. Во Франции их бы называли «буржуа», в Германии «бюргеры», но в России они не имеют прямого отношения к буржуазии как к классу. По правовому положению мещане ближе всего к государственным крестьянам: они приписаны к своим городским обществам и могут покидать их только с разрешения властей; они платят подушную подать и поставляют рекрутов, их подвергают телесным наказаниям. Только занимаются мещане не сельским хозяйством, а «городскими» делами: мелкой торговлей, промыслами, работой по найму. Вместе с «цеховыми», или ремесленниками (это сословие постепенно сливалось с мещанами), мещане составляют 8084% городского населения, т. е. примерно 2,3 млн человек.
Исключительное право владеть крестьянами имеют дворяне, «первенствующее сословие», освобожденное от податей, рекрутского набора и телесных наказаний, обладающее правом выбирать место жительства и место службы или вообще не служить. Дворяне имеют свои сословные организации во всех губерниях, их возглавляют предводители дворянства. Предводители не чиновники, а что-то вроде профсоюзных лидеров, их


11


выбирают, а не назначают сверху. Дворян насчитывается около 125 тыс. семей (1% от всего населения). Этот процент постоянная величина, сохранявшаяся на протяжении всего XIX в. Естественно, дворянство было неоднородно, хотя формально все дворяне обладали одинаковыми правами. Вот свидетельство Льва Толстого: «Высшее общество тогда, да, я думаю, всегда и везде состоит из четырех сортов людей: из 1) людей богатых и придворных; 2) небогатых людей, но родившихся и выросших при дворе; 3) из богатых людей, подделывающихся к придворным; 4) из небогатых и непридворных людей, подделывающихся к первым и вторым»9. Есть и другие классификации, например, по «древности рода» и степени знатности, по способу приобретения дворянства получившие дворянство по наследству свысока относились к тем, кто получил дворянство по службе. А получить его можно было, заслужив орден или поднявшись согласно Табели о рангах до чина майора на военной службе или коллежского асессора на гражданской. Впрочем, часто за заслуги, а также по другим поводам давали только личное дворянство, которое не было наследственным. Делили дворян и по способу получения средств к существованию: служилое дворянство и владельческое, т. е. помещики.
Дворян-землевладельцев большинство около 100 тыс. семей. Помещики, как замечали острословы, бывают «бездушные, малодушные и великодушные», т. е. не имеющие «душ», имеющие мало и имеющие много. В России замечено: чем больше душ у помещика, тем легче живется его крестьянам. Стоит напомнить, что «душой» считался только мужчина так что для общего подсчета крестьян число «душ» можно умножать на 2, а то и на 2,1 (традиционно женское население было больше мужского). Более официальным было деление владельцев на мелкопоместных, имеющих до 80100 душ, среднепоместных (средней руки несколько сотен душ) и крупнопоместных (таких,, имеющих около 1000души более, было 3726 семей на всю Россию). Типичное мелкое имение дает годовой доход в 100400 руб. серебром, среднее 400800 руб. Пределы доходов крупных землевладельцев очень индивидуальны. Один из богатейших екатерининских вельмож Н. Б. Юсупов, купивший в 1806 т. знаменитое имение Архангельское за 245 тыс. руб., имел 31 тыс. душ крепостных и годовой доход, колебавшийся от полумиллиона до полутора миллионов рублей.
12
Колоритный, фактически гоголевский образ разделения провинциальных помещиков по «сортам» дан в воспоминаниях Н. Макарова о начале XIX в. Влиятельный костромской вельможа, «солигаличский император» П. А. Шипов с разными помещиками даже здоровался по-разному. «У него было три формулы обращения с разными лицами. Дворянам, владеющим не менее двухсот душ и более, он протягивал свою руку и говорил сладчайшим голосом: «Как вы поживаете, почтеннейший Мартьян Прокофьевич?» Дворянам с восьмьюдесятью и до двухсот душ он делал только легкий поклон и говорил голосом сладким, но не сладчайшим: «Здоровы ли вы, мой почтеннейший Иван Иванович?» Всем остальным, имевшим менее восьмидесяти душ, он только кивал головою и говорил просто голосом приятным: «Здравствуйте, мой любезнейший...»10
Имение не только кормило помещика, но и давало возможность на время спасаться от долгов. Для этого имение или его часть можно было заложить, т. е. взять долг под залог имения. Дворянский банк (с 1754) или Государственный заемный банк для дворян и городов (с 1786) брали под залог деревни из расчета 40 руб. за душу, на 20 лет под 8%. Когда деньги кончались, можно было перезаложить крестьян еще раз. К 1861 г. 2/3 крепостных крестьян России были заложены".
Дворяне могут покупать и продавать крестьян (иногда на имя дворян крестьян покупают купцы или богатые «капиталистые» крестьяне-предприниматели; так образовывалось «крепостничество в квадрате», крепостные крепостных). Указом о цене ревизской души 3 августа 1806 г. мужчину разрешалось продавать не менее чем за 75 руб., женщину «вполовину того»12. Для сравнения стоит привести цены той эпохи: в 18051806 гг. московский модник мог сшить фрак из лучшего сукна с панталонами за 40 руб.,

13


обзавестись сапогами за 35 руб., шляпой за те же деньги, купить билет в театр за 12 руб., бутылку цимлянского игристого вина за 40 коп. Припасы на рынках стоили: килограмм лучшего коровьего масла, как и килограмм кофе, около 70 коп., сахара 50 коп., мяса около 35 коп., лимон 10 коп. штука, килограмм пшеничной муки около 8 коп., гречки или гороха около 6 коп. Корова стоила 20 руб., теленок 4 руб.16 Отметим, что и тут свою роль играют пространства России цены в Иркутске могли быть в 2 раза выше московских.
Раз уж речь зашла о деньгах, отметим, что рубли строго делятся на серебро и бумажные ассигнации, с соотношением, напоминающим нынешнее соотношение «твердой валюты» и рубля: серебро более устойчиво к инфляции, но свободно (хотя нельзя сказать, что охотно) обменивается на ассигнации. В начале века курс был 7080 коп. серебром за бумажный рубль, а к 1810 г. он поставил рекорд упал до 25 коп.
Как уже говорилось, были дворяне исключительно служилые они целиком зависели от жалованья, а стало быть, от начальства. Эта зависимость весьма важна для понимания природы российской бюрократии, ее легендарного взяточничества как способа повышения материального благосостояния. По уровню доходов чиновники низших классов Табели о рангах (XIVIX) находятся на уровне мелкопоместного дворянства, средних (VVIII) среднепоместного.

Духовенство в России делится на черное (монахи и монахини) его было около 5 тыс. человек и белое (приходские священники и низший клир) около 35 тыс. Из черного выходило высшее духовное руководство (архиереи епископы, архиепископы и митрополиты), которое отрекалось от мирской жизни и не могло иметь собственности, гражданских связей с родственниками и т. п. Таким образом, собственно сословием, как частью общества, является белое духовенство. Оно к тому же стало поставщиком разночинцев, людей, избравших светскую деятельность и оторвавшихся от сословия. Из таких разночинцев вышло немало известных деятелей: в начале XIX в. М. М. Сперанский и упоминавшийся К. И. Арсеньев, позже Н. Г. Чернышевский, В. О. Ключевский. Вступившим на гражданскую службу детям священнослужителей положение привилегированного сословия давало права, одинаковые с детьми личных дворян.



14


Управляет всем духовенством своего рода «министерство вероисповедания» высший орган светской власти, Синод, с осуществляющим надзор за его деятельностью светским представителем императора обер-прокурором. Еще 11 мая 1722 г. последовал указ Петра: «В Синод выбрать из офицеров доброго человека, кто б имел смелость и мог управление синодского дела знать...» В XIX в. обер-прокурор это фактически «министр церкви». В Николаевскую
эпоху на официальных бумагах Синода появляется канцелярский значок В. П. И. «Ведомство Православного Исповедания», и, хотя такой известный церковный деятель, как Филарет Дроздов, говорил, что со временем петровскую Коллегию по духовным делам «промысл Божий и церковный дух обратили в Святейший Синод», это было скорее пожеланием, чем действительностью.
Немало критических замечаний было высказано по поводу падения авторитета духовенства в России. «Со времен петровых упало духовенство в России. Первосвятители наши были уже только угодниками царей и на кафедре языком библейским произносили слова похвальные. Для похвал мы имеем стихотворцев и придворных. Главная обязанность духовенства есть учить народ добродетели», писал Н. М. Карамзин. Если же церковь подчиняется мирской власти, она теряет свой священный характер, «усердие к ней слабеет, а с ним и вера». Карамзину вторил А. С. Пушкин, защищавший православие от нападок Чаадаева: «Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно дурно воспитано». Фраза о бороде указывает на гораздо большую близость простых сельских священников к народу, чем к привилегированным классам, на их тяжелый и малоблагодарный труд, связанный с бесчисленным количеством обязательных обрядов, включающих не только венчания, крестины и отпевания, но и молебны о дожде, солнце, снеге... От исполнения этих обрядов, от богатства прихода зависело материальное состояние священника. Церковнослужители, стоявшие на низшей ступени иерархии, имели маленький доход 1020 руб. в год, священники в деревне 2540 руб., в городе 3080 руб. в год. Таким образом, если с точки зрения прав рядовое духовенство приближалось к личному дворянству, то с точки зрения доходов уступало ему в среднем в 56 раз.
Полупривилегированным классом является купечество. Купцы делятся на три гильдии в зависимости от капитала (а точнее, от объявленного капи-
15



тала, ибо правительство не интересовала истина, лишь бы соответствующий налог вносился исправно). 1-я гильдия, самая высокая, дает право и на внутреннюю, и на международную торговлю; 2-я только на крупную внутреннюю; 3-я на мелкую уездную и городскую. Купцы могли откупаться от рекрутчины и не платить некоторых податей. Другой полупривилегированный класс это почетные граждане: ученые, художники, музыканты, дети личных дворян, выборные, работающие в городском самоуправлении. Эти уважаемые в обществе люди не имеют возможности выслужить дворянства, поскольку не состоят на государственной службе. Тем не менее необходимость дать этим людям привилегии, близкие к дворянским, породила сословие, освобожденное от рекрутской повинности и телесных наказаний. Внуки именитых граждан могут по достижении 30 лет просить о дворянстве.








16



КАКОЙ ИСТОРИКИ XIX век изучался и изучается исто-
ВИДЯТ ИСТОРИИЮ XIX В. риками, принадлежащими к самым
разным научным направлениям. Сторонники этих направлений сравнительно мирно сосуществуют и творят в наше время. Важно отметить, что многие современные обзорные истории XIX в., созданные весьма известными в научных кругах авторами, на протяжении 1990-х гг. издавались, да и до сих пор издаются в виде школьных учебников. Одно из следствий этого головная боль учителей и учеников, сталкивающихся с «академичными» текстами и завуалированными научными дискуссиями. Другое наличие в массовом обращении широкой палитры мнений относительно главного исторического содержания и смысла XIX в.
Практически для всех этих школ и направлений ясно, что XIX столетие столетие особенное. Для историков государственной школы это век раскрепощения сословий. Один из виднейших теоретиков государственной школы, либерал Б. Н. Чичерин, едва проводив XIX в., объявил: «Девятнадцатый век был поворотного точкой в русской истории», поскольку именно тогда самодержавие, при всем его историческом значении, исчерпало свои возможности. «Оно собрало и устроило Русскую землю, насадило в ней просвещение; наконец, оно освободило народ и поставило на ноги общественные силы»15, но в XIX в. ему пришлось решать проблему развившихся общественных сил, требовавших гражданской и политической свободы.

По В. О. Ключевскому (самому яркому, хотя не самому последовательному наследнику государственной школы), основными задачами России XIX в. были «уравнение сословий перед законом и введение их в совместную государственную деятельность». Вот тот же тезис, развернутый этим историком более подробно: «Основные вопросы времени: социально-политический, состоявший в установлении новых отношений между общественными классами, в устройстве общества и управления с участием общества; к ним вопрос кодификационный, состоявший в упорядочении нового законодательства; вопрос педагогический, состоявший в руководстве, направлении и воспитании умов, и, наконец, вопрос финансовый, состоявший в новом устройстве государственного хозяйства»17. Так Ключевский начинал главу своего «Курса», читавшегося в 1885/86 г. В 1906 г. он повторил эту мысль, уже
оглядываясь на прошедшую эпоху и связывая ее с будущей: «В непрерывном взаимодействии правительственной власти и народно-
17

го представительства, крепнущего в борьбе с ее преобладанием, и заключается залог будущего развития государства, и усвоения правительством культурных начал конституционной монархии»17. Еще одним последователем государственной школы А. А. Корниловым18 создана, пожалуй, лучшая на сегодняшний день работа по истории XIX в. Это книга основана на курсе лекций, прочитанном в 19091910 гг. в Петербургском политехническом институте. Сейчас работа переиздана по последнему изданию 1918 г., когда монархическая цензура уже не довлела над автором, а большевистская еще не довлела это позволило Корнилову писать обо всем так, как он считал нужным. В этом курсе характеристика столетия явно говорит об авторе, как о наследнике Ключевского: «Тот процесс, который совершался в России в XIX в., процесс раскрепощения сословий и смягчения деспотизма верховной власти, совершался путем борьбы отдельных сословий и классов между собой и борьбы представителей власти с освободительными стремлениями наиболее сознательных и передовых представителей общества. На ход и исход этой борьбы влияли как внутренние, так и внешние отношения и те мировые события, которые совершались в это время в остальной Европе»19.
Если государственная школа ставила во главу угла постепенно налаживающееся взаимодействие общества и государства, то историки, объявляющие XIX столетие веком непримиримого конфликта общества и государства, могут быть отнесены к представителям «антигосударственной», или пессимистической, школы. Во многом их взгляды основываются на изучении кризисных периодов русской истории, особенно 19051907 и 1915-1917 гг. По мнению сторонников этой школы, государство не может раскрепощать сословия, поскольку со временем все больше превращается в поли-цейско-бюрократическое. Неизменное отношение к людям, как к вещам, вот причина постоянного внутреннего напряжения российской истории. Эпиграфом к 1-й части книги известного американского советолога Ричарда Пайпса «Русская революция» (глава называется «Агония старого режима») стала фраза министра юстиции Ивана Щегловитова: «Паралитики власти... борются с эпилептиками революции»20.
«Мой центральный тезис, пишет Р. Пайпс в другой своей книге, состоит в том, что Россия принадлежит по преимуществу к той категории государств, которые политологическая литература определяет как вотчинные. В таких государствах политическая власть мыслится и определяется как продолжение права собственности и властитель является одновременно и сувереном государства, и его собственником»21. Иногда можно слышать восхищенные отзывы относительно такого парадоксального открытия Р. Пайпса. На самом деле теория России как вотчинного государства появилась еще в 40-е гг. XIX в. и была изложена немецким путешественни-
18

ком и экономистом Августом фон Гакстгаузеном, с трудами которого Пайпс хорошо знаком. Гакстгаузен писал еще в первой половине XIX в.: «Тогда как все страны Западной Европы должны быть по их историческому развитию причислены к феодальным государствам, Россия должна быть называема патриархальным государством. Русская семья есть микрокосм русского государства. В русской семье господствует равенство прав: но пока она не разделена, она подчинена отцу, а после его смерти старшему брату, который один распоряжается неограниченно всем имуществом и дает каждому члену семьи столько, сколько сочтет нужным»22.
Схожую с Пайпсом позицию занимает Марк Раев в работе «Понять дореволюционную Россию. Государство и общество в Российской империи» (русское издание: Лондон, 1990), которую точнее было бы перевести «Понять имперскую Россию». В России, по Раеву, с петровских времен строилось «полицейское государство» как единственный «организатор социальной активности для использования потенциальных ресурсов: духовных, материальных, человеческих». Единственный означает «относящийся к обществу как к несамостоятельному ребенку». Марк Раев видит в истории императорской России два неподвижных полюса: самодержавие и интеллигенцию. Интеллигенция намеренно идейно не желает участвовать в «производительной активности под руководством имперской администрации», считает себя силой, способной вести народ к «светлому будущему». Великие реформы Александра II, выводившие Россию в новое время, именно поэтому встретили яростное сопротивление интеллигенции. По Раеву, самодержавие и интеллигенцию сближает одно: отношение к крестьянству как к «братьям нашим меньшим», которые не могут без поводыря, без идеологии. У Раева П. А. Столыпин герой, потому что первым «хотел трактовать крестьянина как равноправного гражданина».
Для имеющей богатое наследство и все еще широко распространенной (иногда под некоторой терминологической маскировкой) марксистской школы XIX век это век освободительного движения и смены феодального строя капиталистическим. Профессор Н. А. Троицкий, яркий до воинственности историк из Саратова, дает характеристику эпохе так: «С одной стороны, Россия... это пожизненная тюрьма для всех населявших ее народов... это жандарм Европы, глава Священного союза монархов против народов, душитель восстаний в Польше и революции в Венгрии... цитадель деспотизма и обскурантизма, где властвовали невежественные солдафоны вроде Аракчеева и образованные мракобесы вроде Победоносцева, а народ прозябал в нищете и темноте... С другой стороны, Россия это родина великого, хотя и трагически противоречивого [чего, как вы думаете? литературно-художественного наследия? опыта совершенствования политической культуры? экономического подъема? нет] освободительного движения, ко-
19
торое дважды (в 18591861 и 18791881 гг.) приводило страну вплотную к демократической революции» (что воспринимается и оценивается автором как безусловно положительное явление). И только потом Россия «спасительница Европы от наполеоновской военщины и освободительница балканских народов от турецкого ига... созидательница гениальных духовных ценностей». Характерна для этого историка и его школы оптимистически -прогрессистская оценка истории как движения к светлому будущему: «При всех трудностях и потрясениях экономического, социального, политического и духовного характера... общая тенденция развития России... неизменно оставалась восходящей: от самодержавно-крепостнического произвола через все препятствия к началам законности, свободы, демократии («рег aspera ad astra», как говорили древние римляне)»23. В советскую эпоху, примерно за полвека, создано множество книг по этому вопросу. Выходили сборники всесоюзных дискуссий на тему: «Переход от феодализма к капитализму в России» (М., 1969), где авторитетнейшие ученые ломали копья в спорах о сути и хронологических рамках этого перехода. Вузовские учебники до конца 1980-х гг. были созданы в стиле иллюстрации теоретической догмы о ширящемся освободительном движении (которому никто не смог дать окончательного определения) на фоне нарастающего кризиса феодально-крепостнической системы (я цитирую почти дословно академика Н. М. Дружинина, дававшего такую установку историкам накануне написания посвященного XIX в. IV тома многотомной академической «Истории СССР»). Если придется выбирать из такого рода учебников, то посоветую учебник В. Б. Кобрина, Н. И. Павленко, В. А. Федорова «История СССР с древнейших времен до 1861 года» (М., 1989; есть и другие издания).
Западная либеральная историография, испытавшая сильное влияние российских историков-эмигрантов (особенно в США), рассматривает XIX век как век модернизации, перехода от традиционного общества к индустриальному. То же направление сильно и в Японии [Обзор японских работ представлен, например, в издании Resent trends in Japanese historiography: bibliographical essays (Tokyo. 1970. V. I)]. В России эта точка зрения все больше распространяется в последнее десятилетие. Она, например, представлена в учебниках Е. В. Анисимова и А. Б. Каменского24. Глобальный подход к истории России в контексте мировой истории применен Арнольдом Тойнби в его классической работе «Постижение истории». Россия, по Тойнби, страна православно-христианской цивилизации. В XIX в. «после разгрома Наполеона Россия оказалась на вершине успеха и власти. Однако это была лишь иллюзия, ибо череда войн 17921815 гг. завершила период, который можно назвать доиндустриальным. В Крымской войне Россия еще могла противостоять своим западным противникам более или менее на равных, да и то лишь в силу консервативных французских и бри-
20
танских военных стратегов. Однако Гражданская война в Америке и агрессивные войны Пруссии 18611871 гг. уже велись на новой индустриальной основе, с применением новейшей техники. И очень скоро обнаружилась неспособность России к перевооружению на уровне западных технологий, что вылилось в унизительное поражение 1905 г. в войне с Японией. Полное крушение постигло Россию, когда она столкнулась с военной машиной Германии в Первой мировой войне. Все это подтверждало недостаточность петровских реформ для успешного противостояния быстро индустриализующемуся миру. Ответом явилась русская революция 1905 г. Она была реакцией на поражение в русско-японской войне. Катастрофа 19141918 гг., сделавшая общепризнанной и очевидной отсталость России, способствовала приходу к власти большевиков, определив, в некоторой степени, и их программу»25.
У позитивистской школы XIX век это век собственно девятнадцатый, поскольку ее сторонники пытаются быть своеобразными продолжателями летописной традиции, призывавшей писать хроники «добру и злу внимая равнодушно». Как отмечал в начале века военный историк К. А. Военский: «Перед лицом беспристрастной истории не должно быть ни своих, ни чужих, а лишь то, что дороже, выше и прекраснее всего на свете, правда»26. В этом слышен отзвук кредо историков-позитивистов: «Описывать, как это было на самом деле». В таком направлении написана самая авторитетная англоязычная история России XIX в. Хью Сето-на-Уотсона. Автор специально отмечает в предисловии: «Моей целью было увидеть период таким, каким он был, независимо от того, что случилось потом, рассмотреть политику и действующих лиц в оценках той эпохи, а не с точки зрения принятых в наше время стандартов. Мне казалось возможным воздержаться от раздачи хороших и плохих оценок персонажам драмы, от наклеивания ярлыков «прогрессивный» и «реакционный». Тем не менее мои личные симпатии могут время от времени проявляться. Я не хочу навязывать их моим читателям, и если я в чем-то ошибся прошу прощения»27. В современной России из обзорных работ выделим неоднократно переиздававшиеся на протяжении последнего десятилетия учебники П. Н. Зырянова. Эти учебники носят универсальный характер: тексты считаются пригодными и для 9 класса, и для исторической специализации вуза28. Такого же рода самый популярный в США университетский учебник «История России» Николая Рязановского (сына российского эмигранта и видного специалиста по истории именно XIX в.).
Современные монархисты видят в истории России XIX в. расцвет и крушение крупнейшей в мире империи, монархии, единственно способной объединить такую огромную, богатую и многообразную страну, как Россия, и успешно управлять ею. Они ищут причины крушения державы, падения такого величественного и роскошного здания. Их позиция своего рода
21
негатив марксистской: монархия и империя здесь, прежде всего, положительные ценности, а освободительное движение (чаще всего под другими названиями, например «бесовщина») и революция (чаще именуемая как смута и террор) воплощение зла.
Такое многообразие исторических школ дает возможность услышать по-лифоничность истории, складывающуюся не только из разноголосицы свидетелей истории, но и разноголосицы ее интерпретаторов. Это заметил французский историк Марк Ферро, написавший любопытнейшую книгу «Как рассказывают историю детям в разных странах мира». Рассмотрев два десятка самых разных, иногда противоречащих друг другу, иногда вообще лежащих в разных плоскостях историй, М. Ферро пришел к выводу, что «иллюзорно и абсурдно было бы игнорировать существование этих разных вариантов истории, потому что они являются такой же реальностью, как верования, или религия, или власть. И ошибочно было бы вместе с тем ограничиться составлением общей истории из этих отдельных историй»29. Ф. Бродель говорил о «двойной необходимости: знания истории и воссоздания ее на новом фундаменте»30.
Как бы ни спорили представители разных направлений о содержании истории России XIX в., они чаще всего сходятся в том, что самой насущной проблемой страны была проблема земли и воли если интерпретировать ее в самом широком смысле. Проблема земли это судьба земледельцев, прежде всего крестьян, составлявших подавляющее большинство населения Российской империи, ее социальную и экономическую основу. Это, кроме того, напрямую связанный с ней вопрос о собственности на землю главный источник богатства в земледельческой стране. Проблема воли это принципы государственного устройства и общественных отношений, законодательного установления взаимоотношений сословий, создания системы гражданских прав населения России.
Завершая характеристику научных исследований, нужно остановиться на особом роде художественной литературы, созданной в форме научного исследования, но исследованием не являющейся. В ней с ученой серьезностью излагаются исторические факты, хотя обычно и объединенные некоторой псевдосистемой, но собранные исключительно для иллюстрации некоей априорной идеи. Для сторонников такой наукообразной публицистики история это сундук с бесконечным количеством фактов, из которого можно брать все, что тебе понравится, и не брать ничего, что не нравится. Если отвлечься от нашего «длинного XIX века», то самый нашумевший образец такой работы «Ледокол» В. Суворова. К началу XX в. имеют отношение «Красное колесо» А. Солженицына и «Россия, которую мы потеряли» С. Говорухина. Близко к этому жанру лежат и некоторые историософские и философские произведения вроде работы «Истоки и смысл русского коммунизма» Николая Бердяева или книги Александра Янова
22
«Русская идея и 2000-й год» (Нью-Йорк, 1988) с ее схемой «реформа контрреформазастой». В последнем случае многих умиляла казавшаяся новой схема «маятника» истории. На самом деле это просто статическое описание давно известной и пережившей века «спирали» Гегеля, взятой на вооружение и марксизмом. Колебания маятника, положенные на движущуюся ленту времени, собственно, и дают спираль.
«Изобретение маятника» и определенное влияние его на научные дискуссии доказательство некоторой легкости и легковесности многих с виду логичных историософских схем; часто их можно придумать хотя бы за время поездки в метро. На стержень теории нужные факты начинают нанизываться сами собой, а ненужные будут не менее легко «теряться» или опровергаться. Такой подход ловушка для тех, кто пытается вести добросовестные научные исследования. Автор некогда «поставил эксперимент на себе» и на удивление легко «изобрел» вполне логичные 375-летние «циклы» русской истории, опирающиеся на хрестоматийные даты: призвание варягов, 862 год нашествие Батыя, 1237 год Смутное время, 1612 год разгар перестройки, 1987 год. Наличие умиляющей глаз хронологической симметрии придаст убедительность любому объяснению «закономерности» этих циклов.
На границе между историческими и псевдоисторическими работами лежит нашумевшая работа А. Ахиезера «Россия. Критика исторического опыта» (М., 1991, есть и переиздания). Схема российской истории здесь проста противостояние соборности и авторитаризма, стремление их к синкретизму; развитие псевдосинкретизма. Главная особенность этого исследования сложная терминология, создающая практически новый язык понятий, своего рода «историческое эсперанто», для всех общее и ни для кого не родное. Но это пока единственная выделяющаяся попытка создания новой философии русской истории: современная историографическая ситуация не благоприятствует ведению долговременных исторических исследований. Если в советское время историк испытывал идеологическое давление, то теперь он испытывает экономическое. Необходимость обеспечивать себе приличное существование заставляет многих профессионалов писать быстро, на популярные «продающиеся» темы, а если и искать в архивах, то прежде всего «клубничку», а не материалы для длительного анализа.
И тем не менее в последние 1015 лет историческая литература обогатилась вдвойне. Вдвойне, потому что не только вышли в свет новые исторические исследования, вводящие в широкий оборот новые документы и материалы или предлагающие более глубокую интерпретацию фактов известных, но и потому, что появился значительный поток переизданий, сделавший доступными многие классические труды, ставшие библиографической редкостью. Правда, можно сожалеть об отсутствии в них новых комментариев и справочного аппарата, что значительно снижает ценность этих книг.
23
Рекомендуемая литература
В дальнейшем к каждой лекции будет прилагаться список рекомендуемой литературы по конкретным темам. Этот список намеренно сделан небольшим, поскольку рассчитан прежде всего на получение достоверной дополнительной информации, необходимой и достаточной для углубленного понимания темы. В рекомендованных книгах обычно есть более широкие списки библиографии и оценки основных работ и источников по многим частным проблемам. Этими списками (или литературой, указанной в ссылках и примечаниях) можно руководствоваться для поиска максимально полной информации. Ссылки в тексте также даются на литературу, представляющую значительный интерес и пользу для углубленного понимания рассматриваемых проблем.
Предлагаемый список общей справочной литературы поможет в поисках необходимых подробностей для изучения истории России XIX в.
Прежде всего укажем на справочники справочников: аннотированный указатель библиографических пособий, опубликованных на русском языке, с начала XIX в. по 1982 г. под названием «История СССР» (М., 1982. В 2 ч.) и изданный профессором П. А. Зайончковским библиографический указатель «Справочники по истории дореволюционной России» (М., 1978). Под его же руководством выходил указатель опубликованных, в том числе в периодике, мемуаров «История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях», в 4 т.; том 2 в 2 ч. охватывает 18011856 гг., том 3 в 4 ч. 18561894 гг., том 4 период до 1917 г. Существует и похожий указатель рукописей под редакцией С. В. Житомирской «Воспоминания и дневники XVIIIXX веков» (М., 1976). Наиболее полной энциклопедией обещает быть многотомное издание Большой российской энциклопедии «Отечественная история». На базе этой энциклопедии сделан однотомный «быстрый» справочник, энциклопедический словарь «История Отечества» (М., 1999), в котором, помимо статей, есть краткая хронология и обзор истории России с древнейших времен до конца XX в.
Общий свод знаний о России самого конца XIX в. был представлен в двух томах лучшего российского «Энциклопедического словаря», изд. Брокгауз и Ефрон 54-м и 55-м. В 1991 г. эти два тома были переизданы под одной обложкой и названы «Россия. Энциклопедический словарь» (Л., 1991). Полный Брокгауз доступен и в электронной версии.
Массу важных сведений по социальной истории России собрал Б. Н. Миронов в двухтомной монографии «Социальная история России» (СПб., 1999).
О важности и содержании книги Л. Е. Шепелева «Титулы, мундиры, ордена в Российской империи» говорит само ее название (первое издание называлось «Отмененные историей») (Л., 1991). Для большего проникно-
24
вения в среду русского чиновничества стоит познакомиться с работой того же автора «Чиновный мир России» (СПб., 1999).
Среди множества выпущенных биографических справочников порекомендуем выходивший в начале XX в. многотомный «Русский биографический словарь», известный в ученых кругах как РБС. Надо иметь в виду, что несколько томов не вышло, но на рубеже XXXXI вв. их по гранкам воссоздали в издательстве «Аспект-пресс» это переиздание является наиболее полным.
Так же как и «Отечественная история», не завершен важный биографический проект Большой российской энциклопедии словарь «Русские писатели. 18001917», включающий, по замыслу создателей, не только литераторов, но и всех, «кто хоть что-то писал и публиковал на русском языке». Словарь отличает прекрасный справочный аппарат: не только библиография, но и обзор архивных фондов, а также информационные материалы по историческим реалиям России XIX начала XX в. К 2003 г. вышло четыре тома из шести.
Политические биографии крупнейших российских сановников приведены в справочнике Д. Н. Шилова «Государственные деятели Российской империи. 18021917» (СПб., 2001). Биографии деятелей политических партий, а также информация о самих партиях в России начала XX в. представлены в объемной энциклопедии «Политические партии России. Конец XIX начало XX века» (М., 1996). Биографии российских купцов и предпринимателей собраны в историко-биографическом справочнике М. Н. Барышникова «Деловой мир России» (СПб., 1998). Там же представлены данные о торговых фирмах, банках, страховых обществах, ярмарках и т. п.
Для тех, кто захочет углубиться в биографические или генеалогические исследования, рекомендуем как пролегомены книгу М. Бычковой «Что значит именно родные» (М., 2000), излагающую основы генеалогии и предлагающую самую необходимую библиографию для поисков «незнаменитых» лиц в глубинах русской истории. А таких книг довольно много, например, ежегодное издание «Список находящихся в гражданской службе во всех присутственных местах с показаниями каждого вступления в службу в настоящий чин на... год», выходившее с 1766 по 1914 г. (на мелованной бумаге с золотым обрезом!), или «Вся Россия. Русская книга промышленности, торговли, сельского хозяйства, администрации. Торгово-промышленный адрес-календарь Российской Империи на... год» (выходил с 1895 по 1902 г.).
Экскурсы в российскую повседневность XIX в. помогают совершить историко-бытовые или историко-литературные справочники, такие, как «Путеводитель по Пушкину» (СПб., 1997 переиздание книги 1931 г., что объясняет некоторые политические оценки составителей), Н. С. Ашу-
25


кин, С. И. Ожегов, В. А. Филиппов «Словарь к пьесам А. Н. Островского» (М., 1993), С. Ф. Светлов «Петербургская жизнь в конце XIX столетия» (СПб., 1998), Я. Н. Ривош «Время и вещи. Очерки по истории материальной культуры в России начала XX века» (М., 1990).
Для понимания императорской России очень полезно читать записки иностранцев о ней с поправкой на естественные симпатии и антипатии гостей, на степень их доброжелательности по отношению к стране. Такую поправку помогают делать обстоятельные и добросовестные комментаторы русских переводов, поэтому выбирать желательно прокомментированные издания. Иностранцев удивляло то, что российским мемуаристам казалось повседневным, естественным, а потому неинтересным, не заслуживающим упоминания. Среди наиболее обширных по охвату российских пространств и привлекательных по авторитету авторов «Путешествие по России» и «Кавказ» Александра Дюма, «Путешествие в Россию» Теофила Готье (М., 1988); интересны и более политизированные «Сибирь и ссылка» Дж. Кеннана (СПб., 1999) и «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина (было несколько неполных изданий или даже издание «в пересказе»; для правильного понимания де Кюстина практически обязательно полное, хорошо прокомментированное издание 1996 г. в 2 т.). Конечно, при знакомстве с записками, как и с мемуарами, следует помнить о субъективности, а то и предвзятости их авторов.




















26


Внутренняя политика Александра I






Рождение нового века В час ночи с 11 на 12 марта 1801 г. ве-
ликий князь Александр Павлович вздрогнул от неожиданного обращения: «Ваше Императорское Величество!» Это обращение означало, что император Павел Петрович пополнил ряд жертв эпохи дворцовых переворотов. Началась история России XIX в. на сто дней позже самого века. Один из организаторов убийства Павла граф Пален (в кульминационный момент покушения, предусмотрительно заблудившийся в дворцовом саду) взял Александра за руку: «Будет ребячиться! Идите царствовать!»
Первая речь молодого императора была обращена к солдатам: «Император Павел скончался от апоплексического удара. Сын его пойдет по стопам Екатерины». Заключенные в речи два важнейших сообщения наутро были развернуты сенатором Д. П. Трощинским (некогда секретарем Екатерины II) в Манифест: «Мы, восприемля наследственный Императорский Всероссийский престол, восприемлем купно и обязанность управлять Богом нам врученный народ по законам и по сердцу в Бозе почившей Августейшей Бабки нашей Государыни императрицы Екатерины Великия, коея память нам и всему Отечеству вечно пребудет любезна».
Обычно историки оценивали это обращение Александра как желание противопоставить себя в глазах «общественности» нескладному Павлу и, расположив к себе всех вздыхавших по веку Екатерины, начать править совсем по-новому. Стоит все же учесть, что Александр сын вовсе не отошедшего в прошлое века Просвещения (и более, чем своего отца, ибо был отлучен от него для воспитания в духе, угодном «августейшей бабке»).
Екатерина подумывала сделать Александра своим наследником в обход сына. Именно поэтому пригласила для него в воспитатели швейцарца Ла-гарпа христианина и республиканца. Даже когда Екатерина проклинала французских революционеров «висельников, которые сами лезут в петлю», в силе оставалось ее обещание Лагарпу: «Сударь, будьте якобинцем, республиканцем, всем, чем хотите; я считаю Вас честным человеком, и мне этого достаточно».
27





Лагарп продолжал развивать перед Александром идеи Просвещения, убеждал, что все рождены равными, и лишь некоторым случай дает возможность властвовать.
Лагарп учил справедливости, а императрица решила привлечь его к плану устранения Павла от престола. Долгий разговор Лагарпа с Екатериной II 18 октября 1793 г. закончился тем, что «честный человек» дал понять, что не будет участвовать в «конспирации» против наследника. Вскоре Александр лишился воспитателя, произведенного в полковники, но уволенного и получившего целую тысячу червонцев для проезда в родную
Швейцарию. Вдогонку полетели письма Александра Павловича: «Обязан Вам всем: моим нравом, правилами, нравственностью, немногими моими познаниями, которых я мог бы приобрести и в гораздо большем количестве, если бы лучше воспользовался неисчислимыми Вашими обо мне попечениями, за которые я никогда с Вами иначе расплатиться не могу, как моими безграничными преданностью и уважением к Вам, любезный друг... Ваши советы... мне всегда драгоценны».
Сохранилось немало свидетельств того, насколько высоко ценил Александр роль Лагарпа в своей жизни. На пике своего мирового триумфа, в 1815 г., когда все признавали русского императора «спасителем Европы», Александр, едва вступив в Париж, во всеуслышание объявил посреди неслыханного для него торжества: «Если бы не было Лагарпа, не было бы и Александра». Тогда же, представляя Лагарпа прусскому королю Фридриху-Вильгельму III, Александр сказал: «Всем, что я знаю, и всем, что, быть может, есть во мне хорошего, я обязан г. Лагарпу»31. Император наградил учителя высшим российским орденом Андрея Первозванного и дал ему чин действительного тайного советника (т. е. полного генерала, II класс по Табели о рангах; чин, выше которого только канцлер)32.
К 1795 г. Александр сформировался как наследник духовных устремлений Екатерины. Краткая военная, «унтер-офицерская», как он говорил, карьера в правление Павла лишь разожгла в нем страсть к достижению справедливости через человеколюбивые распоряжения и установления. Так же, как когда-то Екатерина, Александр начал царствование с попыток реализовать на практике свои представления о справедливом устройстве общества.

28

Начало преобразований Первые распоряжения Александра
заключались, по свидетельству сов- ременника, «в трех незабвенных словах: «отменить, простить, возвратить».
«В апреле все пришло в движение. Несмотря на распутицу, на разлитие рек, на время, самое неблагоприятное для путешествий, все дороги покрылись путешественниками: изгнанные спешили возвращаться из мест заточения, отставные или выключенные потянулись толпами, чтобы проситься в службу, весьма многие прискакали в Петербург затем только, чтобы полюбоваться царем» (Ф. Вигель. Записки)33.
Вслед за преодолением самых очевидных павловских нелепостей (12 тыс. амнистированных, восстановление дворянских прав, возвращение казаков, посланных завоевывать Индию, отмена запретов на ввоз книг из-за границы и на частные типографии и т. д.) настала пора законотворчества. И тогда императору Александру пришлось ощутить реальные границы самодержавной власти.
Обратим внимание на то, что долгое время Александр рассматривал свое будущее в романтических тонах. Письмо Александра Лагарпу 1797 г. дает представление о планах наследника на будущее: «Если когда-либо придет мой черед царствовать... я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться игрушкой в руках каких-нибудь безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация имела бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль... Дай только Бог, чтобы мы когда-либо могли достигнуть нашей цели даровать России свободу и предохранить ее от поползновения деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно посвящаю все труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня». В том же 1797 г. «кружок молодых друзей» при Александре Павловиче поставил своей задачей «привести народ деспотического государства к государству, наслаждающемуся свободной конституцией».


29
Лагарп в письме, полученном Александром накануне коронации, словно благословляет императора на намеченную им с «молодыми друзьями» деятельность: «Во имя Вашего народа, государь, сохраните в неприкосновенности возложенную на Вас власть, которой Вы желаете воспользоваться только для его величайшего блага, не дайте себя сбить с пути только из-за того отвращения, которое внушает Вам неограниченная власть. Имейте мужество сохранить ее всецело и нераздельно до того момента, когда под Вашим руководством будут завершены необходимые работы и Вы сможете оставить за собой ровно столько власти, сколько необходимо для энергичного правительства». Первым важным шагом, предпринятым в этом направлении Александром, было учреждение Государственного совета. В этот Совет вошли виднейшие сановники, обладавшие властью и авторитетом. Их мнение должно было служить ориентиром для принимающего решения императора. Одним из первых важнейших решений, принятых после обсуждения с Советом, было решение о присоединении Грузии к России.
В мае 1801 г. Александр решил обсудить с Советом свой проект действий по крестьянскому вопросу. Императору хотелось начать с запрещения самого негуманного проявления крепостничества: возможности «ценою злата определять судьбу человека и в укоризну разума и нравов производить куплю себе подобных». Он уже надеялся увидеть, как становятся законом слова законопроекта: «Отныне и впредь людей и крестьян без земли ни с аукциона, ни под другим каким-либо видом не продавать, не покупать, не менять, не дарить...», однако в течение двух заседаний Государственного совета критика, рисующая множество неблагоприятных частных последствий от принятия закона, охладила пыл молодого императора. Александра уверяли в том, что крестьяне воспримут этот закон как позволение выходить из повиновения, как уже бывало в начале правления Екатерины II и Павла, что в дворян это «вселит страх, породит недоверчивость и ежечасные подозрения». Не забыли даже возможный вариант покупки без земли какого-нибудь талантливого крепостного художника или музыканта для развития его таланта такое хотя и редко, но случалось, а возможный закон препятствовал бы этому. В конце концов законодательство Российской

30
империи пополнилось кратким рескриптом, запрещавшим помещать в газетах объявления о продаже крепостных без земли.
Между тем из «кружка молодых друзей» возник так называемый Негласный комитет своеобразный неофициальный совещательный орган при императоре. Его регулярные собрания проходили в личных покоях императора (обычно два-три раза в неделю, после обеда). Здесь, среди своих друзей и единомышленников, Александр обсуждал проекты, казавшиеся ему воплощением справедливости. «Не было вопроса, который бы не затрагивался в этих беседах, вспоминал один из участников собраний, князь Адам Чарторыйский. Каждый нес туда свои мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях власти. Император вполне откровенно раскрывал нам свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти собрания долгое время представляли собой простое препровождение времени в беседах, не имевших практических результатов, все же... не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной полезной реформы, намеченной или проведенной в России в царствование Александра, которые не зародились бы на этих именно тайных совещаниях».
Что обсуждали в Негласном комитете? Среди прочего «Грамоту российскому народу». В ней должны были быть изложены те непременные законы, которые обязательны даже для монарха, если он не хочет быть деспотом. Обсуждали проект крестьянского устройства князя П. А. Зубова, предусматривавший право любого крепостного выкупиться на волю без согласия помещика и даже без его участия в выкупной операции (стоимость определялась государством). Оба эти проекта Александр очень хотел обнародовать в день коронации, 15 сентября 1801 г.
Трое суток накануне коронации чиновник А. А. Манаков, начавший карьеру благодаря чрезвычайно красивому почерку, переписывал набело указ «О даровании свободы крестьянам». В день коронации в Кремлевском дворце был зачитан Манифест, объявлявший народу о различных монарших милостях, упоминались традиционное освобождение от рекрутского набора в текущий год, освобождение от уплаты 25 копеек подушного оклада в 1802 г. Но ни «Грамота российскому народу», ни объявление свободы крестьянства не увидели свет. Чиновник Манаков стал, пожалуй, единственным, кому свободолюбивые проекты принесли реальную пользу: за писарские труды он был в 20 лет произведен в коллежские асессоры (чин, дававший тогда потомственное дворянство).
Александр мечтал начать «систематическую работу по реформе бесформенного здания управления империей», но поиск единомышленников вне круга «молодых друзей» оказался непрост. Практическая жизнь возвела не-



31
мало препятствии на пути реализации «правильных», просвещенных, но слишком умозрительных планов 23-летнего императора.
Летом 1801 г. Семен Воронцов, российский посол в Англии, писал своему брату Александру: «Проводить существенные преобразования в самой обширной империи Вселенной, среди 30-миллионного населения, не подготовленной к этому, невежественной и развращенной нации значит неизбежно вызвать возмущение в стране, вести к падению трона и распаду Империи... Такое предприятие готовит царю участь Людовика XVI, г России неминуемую анархию». К этим доводам умного и авторитетного сановника, отражающим убеждения довольно влиятельной консервативной оппозиции, стоит прибавить и никогда не забывавшийся Александром путь приведший его к престолу. Его грусть и слезы в дни коронации (и не менее его отказ обнародовать российскую конституцию и документ об освобождении крестьян) легче понять, если увидеть царя, идущего к Успенскому собору, глазами французской эмигрантки Нуасвиль: «Я видела, как этот князь шел (на коронацию. Д. О.)... предшествуемый убийцами своего деда окруженный убийцами своего отца и сопровождаемый, по всей видимости собственными убийцами». Аксиома верховной власти, по словам мадам д’Сталь, была такова: «Правление в России есть самодержавие, ограниченное удавкой».
Если такая угроза дамокловым мечом висит над самим императором, то что говорить о пределах деятельности простых смертных? Александр Воронцов, член Государственного совета, выговаривал возвращенному как тивной деятельности А. Н. Радищеву: если он не перестанет «писать свои вольнодумнических мыслей, то с ним поступлено будет еще хуже прежне го». Вскоре на то же «попенял» Радищеву его начальник, председатель Ко миссии по составлению государственных законов, граф П. В. Завадовский «Эх, Александр Николаевич! Или мало тебе было Сибири?» Затравленны автор «Путешествия из Петербурга в Москву», спасаясь от «облого, огром ного, стозевного чудища», выпил стакан «царской водки». 16 сентябр 1802 г. в журнале Комиссии Завадовского появилась запись: «По доноше нию... губернского секретаря Николая Радищева, коим показывал, что
32
дитель его, оной Комиссии член, Александр Радищев, сего сентября 12 дня, быв болен, умре...»
Важнейшие достижения А\ександра в начальный период царствования были следствием союза с влиятельными вельможами. Вставший во главе Адмиралтейств-коллегий адмирал Н. С. Мордвинов вошел в Государственный совет с инициативой: ввести в хозяйственный оборот земли, которые казна или дворяне не могли обрабатывать. Было предложено продавать такие земли (без крестьян!) недворянам. Указ был одобрен и подписан императором 12 декабря 1801 г. Монополия дворянства на землевладение таким образом сужалась, земли оказывались в руках купцов, мещан и казенных крестьян.
Через год сын знаменитого фельдмаршала, С. Румянцев, задумав отпустить на волю 199 душ крепостных, представил правительству проект общего закона о сделках помещиков со своими крепостными, отпускаемыми на волю. Благодаря этому проекту увидел свет указ от 20 февраля 1803 г. о «вольных хлебопашцах» (таковыми за все царствование Александра стали
47 153 души)34.
Два эти указа стронули с места две проблемы, земли и воли, на решение которых не хватило всего XIX в.
Одним из самых устойчивых нововведений Александра I стала министерская система, постепенно сменившая систему петровских коллегий: в 2003 г. важнейшие российские министерства (в том числе МИД и МВД) отметили свое двухсотлетие.
Если раньше дела решались коллегиально, т. е. большинством голосов на собрании («присутствии») членов коллегии, то с учреждением министерств бремя принятия решения и, главное, ответственность за это перед императором и Сенатом ложились на одного человека министра. Каждое министерство ведало особой ветвью государственного управления. Таких ветвей, или «отделений», в начале XIX в. насчитывалось восемь. Соответственно их числу и образовались министерства военно-сухопутных сил, военно-морских сил, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции. К министерствам приравняли и государственное казначейство. Обычно министерства делились на департаменты, департаменты на отделения, отделения на столы. «Столоначальник» постепенно стал символом российского чиновника-бюрократа, вспомним хотя бы гоголевского Ивана Антоновича «кувшинное рыло».
Но все совпадения практических действий с мечтами Александра были следствием не теоретизирования «кружка молодых друзей», а умелых начинаний заинтересованных практиков. Александр все больше испытывал нужду в обзаведении собственным знатоком моря законов и бюрократати-

33
ческого мира. Когда схлынула первая волна внешнеполитических забот (18041807 гг. ушли у императора на неудачную борьбу с Наполеоном за Европу), явился Михаил Сперанский.
Михаил Михайлович Этот человек буквально выпрыгнул в
Сперанский штатские генералы из безвестных
личных секретарей, да еще недворян-
ского происхождения. Не какие-либо представительные институты, а случай выдвинул этого простого человека во власть.
Того, откуда он пришел и зачем, попович Михаил Сперанский не забывал никогда. Ежегодно 1 января, в ночь своего рождения, он, имея в Петербурге большой собственный дом, отправлялся в его дальнюю каморку и стелил себе на простой лавке овчинный тулуп: «Я всегда провожу ночь таким образом, чтобы напоминать себе и свое происхождение, и все старое время с его нуждою». Даже фамилия его не была родовой ее дали только в семинарии, поскольку и дед, и отец, оба сельские священники, обходились именем-отчеством.
Управляющий экспедицией государственного благоустройства Министерства иностранных дел, действительный статский советник М. М. Сперанский стал особо приближен к императору в весьма непростые для последнего годы. Аустерлиц и Тильзит лишили Александра ореола славы, и по Европе поползли слухи о новых грядущих переменах на российском престоле.
Распался Негласный комитет, покровитель Сперанского В. П. Кочубей собрался из министров в бессрочный отпуск и стал вместо себя посылать на доклады государю Михаила Михайловича. Сперанскому уже слагали (и печатали в столичных журналах) хвалебные стихи:
Сперанский, друг людей, полезный гражданин.
Великий человек, хотя не дворянин!..
Ты свой возвысил род: твой герб, твои чины
И слава собственно тобой сотворены...
Влияние Сперанского теперь определялось не чинами и должностями, а вниманием высочайших особ: Александр распознал в Сперанском мощный государственный ум. Примечательная статистика: в 1807 г. император с императрицей приглашали его на обед (не большой, парадный, а обычный, в кругу семьи) шесть раз, а в 1809 г. уже девяносто девять! Докладчик стал собеседником, собеседник советником в самых важных делах.
В 1808 г. Александр взял Сперанского на переговоры с Наполеоном в Эрфурт. Широко бытует весьма правдоподобная легенда о том, что Наполеон после приватной беседы со Сперанским обратился к Александру с предложением обменять «этого человека на какое-нибудь королевство».


34
В конце того же 1808 г., когда окончательно вошли в обычай вечера беседы с императором Александром на политические темы (один Сперанский заменял целый «кружок молодых друзей»), Сперанскому пришлось сделать важнейший в своей судьбе выбор. Ему было предложено подготовить общий план государственных преобразований.
В беседах с императором М. Сперанский сумел объяснить отличие своих представлений о методах государственных преобразований от тех, которыми был богат XVIII в. и которые оказали влияние на реформаторские попытки в России 18011803 гг. Вместо абстрактной справедливости Сперанский предлагал в качестве главного правила для «лиц управляющих» «знать свой народ, знать свое время». В его мышлении образ преобразователя связывался не со строителем, а с садовником. Не обновлять фасады и перестраивать части государственного здания, а кропотливо работать в саду, соизмеряясь с климатом, временем года и тем, что имеешь дело не с бездушным камнем, а с живыми растениями вот как хотелось Сперанскому работать на пользу государства и общества.
Понимая, что во многом он начнет с нуля, Сперанский отмечал в записке «О постепенности усовершенствования общественного»: «...тот много сделал, кто умел избрать и насадить первый корень, хотя одно время и стечение стихий может взрастить древо».
Почти год проработал Сперанский над планом политических преобразований. За это время, не отвлекаясь от своей задачи, он представил записку «Об усовершенствовании общего народного воспитания»проект организации лицея для профессиональной подготовки высших государственных чиновников (будущего знаменитого Царскосельского), а главное, способствовал появлению указов 1809 г. о чинах. Один из них объявлял, что участие в придворных делах не дает права на чин; другой вводил общеобразователь-


35
ный экзамен для всех, претендующих на чин коллежского асессора и вместе с ним на потомственное дворянство! Исключение делалось только для имеющих свидетельство об окончании одного из российских университетов.
Взрыв чиновничьего негодования, последовавший за обнародованием этих указов, обнажил ту реальную массовую оппозицию, с которой придется столкнуться преобразователю России. Сперанскому стали ставить в вину все, что могли: от недворянского происхождения («дерзкий попович») до того, что хвосты его лошадей обрезаны на английский манер коротко и смешно.
Н. Карамзин иронизировал: «Сочинитель сего указа, предписывающий всем знать риторику, сам делает в нем ошибки грамматические!» Появились сатирические стихи, передающие стенания чиновников:

Восплачь канцелярист, повытчик, секретарь, Надсмотрщик возрыдай и вся приказна тварь!
...Какие времена! Должны мы слушать курсы, Судебные места все превратятся в бурсы...

О чин асессорский, толико вожделенный!
Ты убегаешь днесь, когда я, восхищенный.
Мнил обнимать тебя, как друга, как алтын:
Быть может, навсегда прости, любезный чин!

Сколь тяжко для меня, степенна человека,
Учиться начинать, проживши уж полвека.
Какие каверзы, какое зло для нас
О просвещении гласящий нам указ...35

До представления государю плана преобразований оставалось менее полугода, а начало длительного и постепенного процесса планировалось на 1 января 1810 г. Сперанский явно чувствовал сильное противодействие своим планам в окружении императора, но спешить не мог ибо всегда был сторонником выверенных действий. В результате преобразований он хотел увидеть и писал об этом в «Общем обозрении всех преобразований», представленном Александру в конце октября 1809 г., управление на основе разделения властей и участия общества в выборах, начиная с мельчайшей волости. В течение года (дабы ознаменовать 10-летие царствования) должны были последовательно появиться:
Государственный совет, по сути, верхняя палата российского парламента;
действительно ответственные министерства;
обновленная «судная часть».
36
Затем предполагалось собрать депутатов в Государственную думу, что завершало формирование парламентской системы (конечно, с самодержцем, сохранявшим державную исполнительную власть и законодательную инициативу; но это в начале XIX в. считалась сильной стороной монархии: наличие власти, стоящей над сословиями, лицами и партиями, а значит, над переплетением и столкновением их интересов).
Государственный совет, собравшийся 1 января 1810 г., положил начало реализации планов Сперанского и Александра. Рассмотренный на нем финансовый план Сперанского позволил в 1811 г. сократить дефицит бюджета со 105 до 6 млн. руб. Правда, сделано это было за счет удвоения доходов, а значит, роста налогов. Это спасало от банкротства государство, но увеличивало недовольство общества. С лета 1810 г. началось преобразование министерств, но оно не было завершено и в 1811 г. Блестяще разработанный и обоснованный план не был воплощен.
Отчитываясь перед Александром за деятельность в 1810 г., Сперанский заметил: «Представляясь попеременно то в виде директора комиссии, то в виде государственного секретаря, являясь по повелению Вашему то с проектами новых государственных постановлений, то с финансовыми операциями, то с множеством текущих дел, я слишком и на всех почти путях встречаюсь и со страстями, и с самолюбием, и с завистью, а еще более с неразумием... В течение одного года я попеременно был мартинистом, поборником масонства, защитником вольности, гонителем рабства и сделался, наконец, записным иллюминатом. Толпа подьячих преследовала меня за указ 6 августа [1809] карикатурами и эпиграммами. Другая такая же толпа вельмож, со всею их свитою, с женами и детьми, меня, заключенного в моем кабинете, одного, без всяких связей, меня, ни по роду моему, ни по имуществу не принадлежащего к их сословию, целыми родами преследуют меня, как опасного уловителя...»

Падение Исполнитель стал преобразовате-
«опасного уновителя» лем такого в придворных кругах
снести не могли. Сперанский затронул чины, финансы, власть, при всем при этом имел в могущественных союзниках императора, но, увы, только императора. «Без связей и родства, без опоры, без состояния, сам создатель своего счастья, знакомый при этом более с делами, нежели с людьми, он выступил на бой один. Можно ли было ему не пасть?» так написал он много позже о самом себе.
Министр юстиции А. Балашов и граф Ф. Ростопчин довели до сведения государя, что Сперанский является главой тайного революционного масонства России, что за ним готовы идти такие авторитетные люди, как адмирал Н. Мордвинов и фельдмаршал М. Кутузов. Несколько позже граф

37

А. Г. Армфельд и тот же Балашов организовали встречу со Сперанским, предложив ему объединиться в «секретный комитет для управления всеми политическими делами России». Сперанский отказался, но царю ничего не сообщил. А двое интриганов поспешили к Александру и «сознались» в случившемся, выдав М. Сперанского за организатора. Александр очень боялся тайных заговоров, ибо никогда не забывал о судьбе деда и отца. Слухи о том, что Сперанский в преддверии готовившейся войны с Наполеоном выдает тому государственные тайны, вынудили императора пойти на серьезное объяснение с подозреваемым. У императора были данные секретного надзора за Сперанским, осуществляемого через одного из организаторов интриги того же министра Балашова.
Объяснение произошло неожиданно, воскресным вечером 17 марта 1812 г. Несколько часов проговорили наедине император и государственный секретарь. Любопытные сановники, ждавшие итога в секретарской комнате, видели, как вышедший Сперанский старался скрыть волнение, но пытался тщательно уложить в портфель для бумаг собственную шляпу. Позже стали известны кусочки беседы: «Обстоятельства требуют, чтобы на время мы расстались, сказал Александр. Во всякое другое время я бы употребил год или даже два, чтобы исследовать истину полученных мною против тебя обвинений и нареканий. Теперь же, когда неприятель готов войти в пределы России, я обязан моим подданным удалить тебя от себя. Возвратись домой, там узнаешь остальное. Прощай!» Дома Сперанского ждал министр Балашов, объявивший предписание Сперанскому: немедленно ехать в ссылку, в Нижний Новгород. Его следовало исполнить немедленно, в ночь. Как писал в своих записках А. Н. Голицын: «В первом часу по полуночи знаменитый ссыльный в том же мундире и орденах, в которых за час был он у Государя, катил уже в кибитке по тряской тогдашней (бревенчатой) московской дороге».
Отставка Сперанского вызвала в обществе куда больше радости, чем огорчения. В дневники вносились записи, отражающие торжество по поводу раскрытия измены и предательства. Одни считали, что предотвращен бунт крестьян, которых Сперанский хотел «вооружить на истребление дворянства», другие что пресечена попытка отдать Россию Наполеону, и над французским императором, наконец, одержана первая победа. Лишь замкнутый, но трезво мыслящий военный министр М. Барклай де Толли заметил: «Итак, зависти и злобе удалось взять верх над правдой».

38
Так рухнули реформаторские планы, к которым Россия стала возвращаться через 60 лет (судебная реформа 1864 г.) и даже через 100 (Манифест 17 октября 1905 г.) и, возвращаясь, вспоминать начинания М. М. Сперанского. Именно Сперанский окончательно понял, что нужно реформировать учреждения, а не людей, что сила указов не может запретить те или иные социальные отношения. Представительное правление, гласность (термин, тоже введенный Сперанским), обстоятельность и конструктивность вот его опоры, призванные помочь преодолеть, преобразовать, переродить систему, которая, как он понял, «не свойственна более состоянию общественного духа». Неудача Сперанского во многом крылась в отсутствии широкого политического интереса российского общества к идеям преобразований. Лишь война 1812 г. разбудила активное общественное сознание, поскольку позволила России воспринять самое себя как страну с определенной политической системой, своими традициями и... своими проблемами. Александр вернул Сперанского в Петербург почти через десять лет. Государь снова стал приглашать сановника на семейные обеды, но это уже была другая эпоха и другой император Александр.
Влияние идей Сперанского на современников было несравненно большим, чем возможное влияние его конкретных проектов на государственное устройство империи. Он подал пример того, как можно в неблагоприятных условиях обратить нравственный конфликт неприятия существующего порядка в конструктивное русло преобразовательной деятельности. Правительство не решилось воплотить в жизнь его программу в полном объеме, хотя и не отбросило идею реформ.
Заметный след оставил Сперанский и в истории русского языка. Его считали создателем хорошего канцелярского стиля. За труды «для пользы российской словесности» он был избран почетным членом Императорской Академии наук. «Что Карамзин сделал для русской словесности... то сделал Сперанский для правительственного слога... До него и слог сей и самый почерк были варварские; в чем согласятся со мною все, подобно мне, начавшие и продолжавшие сорок лет назад гражданскую службу», писал П. Рунич в 1839 г.. откликаясь на кончину Сперанского.

Третья конституционная Французская писательница Жермена
попытка де Сталь восторгалась Александром:
«Государь, Вы сами конституция для Вашей империи, и Ваше сознание гарантия ее». Император отвечал без ложной скромности: «Если это и так, то я лишь счастливая случайность»36. По окончании Наполеоновских войн, когда установление порядка в международных отношениях требовало, казалось, только времени, можно было вернуться к обустройству России. Прерванная войнами работа над
39

проектами преобразований в двух основных областях в сфере системы правления и в крестьянском вопросе продолжилась.
В марте 1818 г. в речи на открытии Польского сейма Александр I дал понять, что хочет распространить действие конституции («законно-свободных учреждений») на всю Россию. Подготовка конституции была поручена Н. Н. Новосильцеву, одному из старых «молодых друзей». В Варшаве, где Новосильцев был императорским делегатом при конституционном правительстве Польши, разрабатывалась (с учетом польской модели) Уставная грамота Российской империи. Проект был готов к 1820 г. и предусматривал новое политическое устройство России: конституционную монархию.
Предполагалось ограниченное народное представительство и при этом федерация из 12 равноправных наместничеств. Декларировались права и свободы граждан (в том числе слова, печати, вероисповедания). Нигде ни слова не было сказано о крепостном праве.
Тем не менее относительно проблемы крепостного права поначалу можно было дать благоприятный прогноз: в 1816 г. в Эстляндии (а чуть позже в Лифляндии и Курляндии) оно было отменено. Сами эстляндские помещики заявили императору о своей готовности освободить крестьян (правда, вся земля осталась помещичьей).
Проектом отмены крепостного права в России Александр поручил заниматься самому преданному и исполнительному своему подданному: А. А. Аракчееву. Работа Аракчеева велась в такой тайне, что до сих пор в подробностях неизвестна. Не сохранился и сам текст проекта. Известно лишь, что в 1818 г. он уже лежал на столе императора и поначалу был одобрен. Предполагалось, что государство будет выкупать крестьян у помещиков. Аракчеев был лично предан Александру, исполнителен, но не талантлив («Ах, если бы у меня была треть ума Сперанского, восклицал он, я был бы великим человеком!»). По его проекту процесс освобождения растягивался как минимум до 2018 г., поскольку выделяемая сумма позволяла выкупать ежегодно не более 50 тыс. душ.
Итак, важнейшие проекты были готовы и представлены Александру I на исходе 1810-х гт. До конституционной монархии оставался один шаг. Что же помешало его сделать? Обычно говорят о ряде значительных событий:
40
о революциях в Европе, о возмущении солдат Семеновского полка в 1820 г. и известиях о тайных антиправительственных обществах в России. Все это так, но все это приобретает смысл только при рассмотрении эволюции мировоззрения самого Александра I.
В 1821 г. возвращенный из ссылки М. М. Сперанский отметил в своем дневнике перемену в настроении Александра: «Разговор о недостатке способных и деловых людей не только у нас, но и везде. Отсюда заключение: не торопиться с преобразованиями; но для тех, кто их желает, иметь вид, что ими занимаются»37. Откуда же такая перемена?

Долгострой Александр I стремился быть челове-
ком своего времени. Но время менялось и с ним менялся император. Эпоха Просвещения отошла в прошлое, а с 1812 г., когда «русский Бог» спас страну от нашествия «двунадесяти языков», Александр впервые серьезно углубился в религиозные проблемы, стал ежедневно читать Библию, много и истово молиться так, что, по утверждению его личного врача, «у него на верху берца обеих ног образовалось очень обширное омозоление общих покровов»38. В 1815 г. началась дружба императора с баронессой Юлией Крюденер, славившей его как «избранника Божьего». Религиозно-мистическое мировосприятие этой немолодой дамы оказало неизгладимое влияние на Александра, в знак особого расположения он стал молиться вместе с ней.
Его представления об усовершенствовании мира в 1820 г. резко отличались даже от представлений 1813 г. Об этом он сам говорил австрийскому канцлеру Меттерниху. Уже в 1814 г., в Париже, современники заметили, что речи Александра были «смесью либеральных идей с Библиею»39. На протяжении последующих десяти лет в речах оставалось все меньше либеральных идей. В 1820 г., в письме к княгине Мещерской, Александр объяснял свои важнейшие и труднейшие заботы так: «Дело идет об изыскании средства против владычества зла, распространяющегося с быстротою при помощи всех тайных сил, которыми владеет сатанинский дух, управляющий им. Это средство, которое мы ищем, находится, увы, вне наших слабых человеческих сил. Один только Спаситель может доставить это средство Своим божественным словом. Воззовем же к нему от всей полноты, от всей глубины наших сердец, да сподобит Он послать Духа Своего Святаго на нас и направит нас по угодному пути, который только один может привести нас к спасению»40. Как разительно отличается лексика императора от его прежних писем к Лагарпу!
Царь окончательно отвлекся от насущных дел российских и занялся решением вселенских проблем и мирового устройства, и внутренняя политика России первой половины 1820-х гг. фактически оказалась обусловлена борьбой различных группировок.
41



Для тех, кто не желал преобразований, отход императора от управления страной означал возможность максимально распространить свое влияние в подвластных областях. Именно с этим связаны и усиление деспотизма Аракчеева, и религиозно-мистическая деятельность Министерства народного просвещения и духовных дел во главе с А. Н. Голицыным, которого Н. М. Карамзин прозвал «министром затмения»: ведь Голицын, едва вступив на пост министра, предложил закрыть все университеты, кроме московского. А. А. Аракчеев, начиная с 1815 г., постепенно все более оказывался посредником между высшими органами государственной власти и императором. Он стал чуть ли не единственным докладчиком по делам и Комитета министров, и Государственного совета, и Собственной Его Императорского Величества канцелярии (через которую шли, среди прочего, представления к наградам и повышениям). К тому же он был председателем Департамента военных дел и начальником военных поселений. Очередь на прием к Аракчееву, обязательный для успешного движения крупных дел, занимали с четырех утра.
Александр I так объяснял роль Аракчеева: «Все, что делается дурного, он берет на себя; все хорошее приписывает мне»41. Цензура запретила в то время басню Крылова, в которой лев, задумав извести пестрых овец, приказывает пасти их... волку. Мораль: «...Лев был бы и хорош, да все злодеи волки»42. Даже такой близкий Александру человек, как П. М. Волконский, мог лишь сетовать в частной переписке: «Сожалею только о том, что со временем, конечно, Государь узнает все неистовства злодея [т. е. Аракчеева], коих честному человеку переносить нельзя, открыть же их нет возможности по непонятному ослеплению его к нему; между тем растеряет многих честных людей и восстановятся прежние лихоимства и беспорядок»43.
Политическая борьба начала 20-х гг. оказалась борьбой консерваторов и охранителей. Перемещение министра просвещения Голицына в далекое от политических баталий кресло управителя Почтового департамента было серьезным успехом охранителей. Попытки реализации каких-то свобод в религиозной области (поддержка мистических течений христианства, библейские общества, близкие по духу к протестантизму, перевод Священного Писания с церковнославянского языка на русский) были пресечены. Дела

42

православной религии вернулись к Синоду. А. С. Шишков, вступая в 1824 г. на пост министра народного просвещения, провозгласил во вступительной речи, что «обучать грамоте весь народ... принесло бы более вреда, нежели пользы». Православный катехизис Филарета Дроздова он отнес к числу «по настоящему карбонарских и философских произведений». Выработанный Шишковым цензурный устав был столь строг, что, по замечанию С. Н. Глинки, «пользуясь им, и Отче наш можно было перетолковать якобинским наречием». Этот устав, принятый в 1826 г., следует относить именно к закату александровского царствования, а не к началу николаевского (что обычно делают).
Царствование Александра I один сенатор сравнивал с долгостроем Иса-акиевского собора: старый разрушили, чтобы построить новый, навезли горы материала, но ни плана, ни активной работы нет:

Сей храм трех царств изображенье:
Гранит, кирпич и разоренье.

Рекомендуемая литература
Из множества биографий императора Александра Благословенного выделим три. Самым объемным и полным по собранному материалу до сих пор остается четырехтомник известного биографа Романовых: Шильдер Н. К. «Император Александр I. Его жизнь и царствование» (СПб., 18941905). Итогом работ дореволюционных историков может считаться монография внука Николая I великого князя Николая Михайловича «Император Александр I» (Пг., 1914; М., 1999). Среди множества современных работ выделим такую, которую можно считать толковым путеводителем по жизни и судьбе императора: Александр Архангельский «Александр I» (М., 2000). Ее автор выступает с современных позиций гуманитарных наук: он не стремится стать судьей над прошлым, а определяет себе роль переводчика с языка идей и образов далекой эпохи (во многом чужого) на современный, посредника (пусть и небеспристрастного) между читателем и временем Александра Первого. История реформаторских попыток первых лет царствования Александра подробно исследована в монографии М. М. Сафонова «Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIIIXIX вв.» (Л., 1988). Последние реформаторские попытки александровского царствования исследовал С. В. Мироненко в работе «Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX века» (М., 1989). Большой фактический материал по политической истории собран в старой, но не потерявшей своего значения работе А. Н. Пыпина «Общественное движение в России при Александре!» (СПб., 1908). Важность работы подтверждается ее
43
переизданием (СПб., 2001), дополненным обстоятельной библиографией по теме (основные источники и литература, включая начало XXI в.). Из множества изданных биографий Сперанского особенно рекомендуем работу В. А. Томсинова «Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского» (М., 1997), однако оценивать самого Сперанского лучше всего по изданию его собственных сочинений: Сперанский М. М. «Руководство к познанию законов» (СПб., 2002) или Сперанский М. М. «Проекты и записки» (М., Л., 1961.). В Интернете по адресу: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Speranskiy/ помещен прекрасный сборник материалов к биографии Сперанского, составленный Д. И. Луков-ской, С. С. Гречишкиным и В. И. Морозовым.
Оценка личности А. А. Аракчеева современными исследователями значительно отличается от однозначно отрицательного образа «гения зла», десятилетиями рисовавшегося самыми черными красками. Познакомиться с современной точкой зрения (во вступительной статье Е. Э. Ляминой) и мнением людей, знавших Аракчеева, можно в сборнике «Аракчеев. Свидетельства современников» (М., 2000).

















44
Внешняя политика России
в эпоху Наполеоновских войн (18011815)






Новый поворот Узнав о смерти императора Павла,
внешнеполитического курса первый консул Бонапарт в сердцах
сломал бильярдный кий. Действительно, правителю Франции было отчего так вспылить. Чуть ли не первым же распоряжением Александр Павлович повелел вернуть донских казаков, отправленных Павлом отвоевывать у англичан Индию. Это означало отказ нового императора от плана совместных военных действий России и Франции против Англии. Франция снова оказывалась в политической изоляции и, как в годы недавних революционных войн, одна вступала в единоборство со всей Европой.
Однако поначалу император Александр не чувствовал необходимости занимать чью-либо сторону в европейском конфликте. Он имел благие намерения поддерживать со всеми хорошие отношения. Такие разные люди, как опытный чиновник Н. П. Румянцев и один из «молодых друзей» императора В. П. Кочубей, предлагали Александру (а значит, России) не брать на себя никаких политических обязательств и поддерживать тесные торгово-экономические связи с двумя самыми влиятельными державами Европы Францией и Англией. И с той и с другой в 18011802 гг. Россия заключила договоры, казавшиеся взаимовыгодными. В то время в циркуляре русским посланникам в Европе Александр I писал: «Я не вмешиваюсь во внутренние несогласия, волнующие другие государства. Мне нет нужды, какую бы форму правления ни установили у себя народы, пусть только в отношении к моей империи руководствуются тем же духом терпимости, каким руководствуюсь я, и мы останемся в самых дружественных отношениях».
Тогда же он заявил в Негласном комитете: «Мы не имеем надобности
в союзе с иностранными державами».
Однако вскоре действительность показала, что молодой император воспринимал свои внешнеполитические возможности столь же идеалистически, сколь и внутриполитические. Он мечтал о вечном мире, а в 1803 г. разгорелась новая англо-французская война. Когда Бонапарт потребовал, чтобы англичане очистили Мальту, Александр принял этот остров-государство под покровительство России. Когда французские войска вторглись на тер-

45
риторию германских государств, Александр был вынужден вступить в переговоры с Пруссией о совместной защите от французской агрессии. Действительность вынуждала выбирать союзников и определять противников. А между тем поведение Бонапарта, «гражданина первого консула», как к нему обращался Александр, все больше становилось поведением тирана. Совсем недавно «его величеству» Александру хотелось стать гражданином, а вот «гражданину» Бонапарту не терпелось стать «величеством». Под предлогом борьбы с очередным роялистским заговором французские войска вторглись на территорию Германии и захватили жившего там в изгнании герцога Энгиенского (к заговору отношения не имевшего). Этот представитель Бурбонов, возможный претендент на престол, был доставлен в Париж, осужден и 21 марта 1804 г. расстрелян. Европа содрогнулась от предчувствия возвращения кровавого террора 1790-х гг. Когда же Александр, объявивший при дворе официальный траур, высказал Бонапарту свой протест, последовал ответ, нанесший Александру глубокое личное оскорбление. Бонапарт поинтересовался: а если бы Александр знал, что убийцы его отца находятся в одном переходе от русской границы, неужели он не приказал бы их схватить?
18 мая 1804 г. пожизненный консул Бонапарт провозгласил себя наследственным императором Наполеоном. (Формулировка гласила: «...во имя славы и благоденствия республики».) 2 декабря состоялась его коронация. За это время в Европе практически сложилась третья по счету антифранцузская (точнее было бы сказать, антинаполеоновская) коалиция. Потребовалось еще полгода, чтобы эта коалиция оформилась системой договоров. Россия заключила союз с Австрией 25 октября/6 ноября 1804 г. и с Англией 30 марта/11 апреля 1805 г. Австрия и Англия подписали между собой подобный договор 28 июля/9 августа 1805 г. Немного запоздав, в коалицию вошла Пруссия (22 октября/3 ноября 1805 г.). Союзники решили выставить против Наполеона полумиллионную армию, на содержание которой Англия обещала ежегодно выплачивать крупную денежную сумму. Целью новой войны было объявлено «водворение в Европе мира на прочных основаниях» (указ Александра Сенату 1 сентября 1805 г.). Для начала XIX в. это означало восстановление свергнутых монархических режимов и возвращение Франции в ее дореволюционные границы. В свою очередь Наполеон начал готовиться к решающей схватке с Англией.
Первые войны Программой-минимум для коалиций
с Наполеоном была защита европейских государств
от территориальных притязаний Наполеона. Программой-максимум восстановление во Франции законной власти Бурбонов. Для достижения этих целей союзники предполагали пересечь соединенной австро-русской армией Рейн и вторгнуться во Францию
46


с востока, из Баварии. С юго-востока, из Италии, готовилась наступать еще одна австрийская армия.
У Наполеона был свой план. Совершенно справедливо он считал Англию основой всех антифранцузских коалиций и очень хотел добиться победы над ней в первую очередь. К августу огромная французская армия была собрана в Булонском лагере на берегу Ла-Манша. Оставалось только дождаться подхода флота и туманного дня, чтобы незаметно пересечь узкую полоску разделявшего Англию и Францию пролива. Но флот никак не мог проскочить мимо бдительных англичан, имевших перевес именно на море, и не подходил, а союзники начали свое запланированное наступление. Поторапливаемая обеспокоенными англичанами, австрийская армия генерала Мака не стала дожидаться подхода русских войск под командованием М. И. Кутузова и двинулась по Верхнему Дунаю к границам Франции.
Дальнейший стремительный ход событий описан много раз, от «Войны и мира» Л. Н. Толстого до школьных учебников. Менее месяца понадобилось Наполеону, чтобы перебросить «великую армию» с северного побережья Франции к Южной Германии, окружить войска противника и заставить Мака капитулировать. Французы бросились навстречу Кутузову, которому пришлось спешно разворачивать походные колонны. Ускользая из «мешка» от численно превосходящих войск Наполеона, он успел отойти на соединение с резервами, но 15 ноября (точно по расчету Наполеона) капитулировала Вена: впервые за всю свою историю! Правда, союзники верили, что с потерей Вены не потеряна Австрия. Близко были резервы, к войне готовилась Пруссия. Время играло на руку союзникам, но нетерпение Александра было подогрето Наполеоном, искусно притворившимся слабым, даже просившим перемирия. 2 декабря произошло грандиозное Аустерлицкое сражение: битва трех императоров (французского против русского и австрийского), и Наполеону удалось одержать свою самую блестящую победу. Он расставил армию так, что союзникам захотелось немедленно ее окружить и отрезать от Вены. Внешне же окружение напоминало тонкую линию, расползающуюся вокруг жирной точки французских войск. По плану предполагалось, что французы будут дожидаться, пока их окружат, но ког-
47
да колонны союзников чересчур растянулись, последовал энергичный прорыв Наполеона в центре. Его лучшие части захватили господствующие Праценские высоты, и расставленная на них артиллерия методично и безнаказанно расстреляла все еще идущие в обход колонны союзников. Это был первый за более чем сто лет проигрыш русской армией генерального сражения. Александр пережил сильнейший шок. Очевидцы запомнили рыдания царя в ночь после поражения. Австрия запросила мира и вышла из войны. Третья коалиция распалась.
Однако ни Англия, ни Россия войны не прекратили. На смену третьей коалиции пришла четвертая, в которой место Австрии заняли Пруссия и Саксония. Воинственное настроение немецких военных и политиков было недолгим. Прусскую армию возглавляли слишком дряхлые военачальники времен Фридриха Великого. За шесть недель Наполеон не только разгромил прусско-саксонские войска, но и занял почти всю Пруссию вместе с Берлином. К зиме 1806/07 г. русская армия оказалась один на один с Наполеоном. Кровавые сражения развернулись на снежных полях последнего прусского уголка, еще не контролируемого Наполеоном, в Восточной Пруссии. Они не принесли успеха ни одной из сторон. Но генеральное сражение, состоявшееся 2/14 июня 1807 г. при Фридланде, снова было выиграно Наполеоном. «Помещенная в боевой порядок наперекор всем правилам военного искусства, заваленная превосходным числом неприятеля, засыпанная на тесном пространстве густою массою чугуна и свинца, частью вбитая в тесные улицы Фридланда, частью опрокинутая с крутых берегов в реку Алле» , русская армия отступила к городу Тильзит на реке Неман.
Неман был русской границей, к которой вышли французские войска. За два года войны между Францией и Россией не осталось практически ни одного государства, не покорившегося воле Наполеона. Австрия и Пруссия вышли из игры. Англия в 1806 г. заплатила только 3/8 от обещанной на содержание армии суммы. Александр оказался вынужден заключить мир с тем, кого считал тираном и кого с амвонов всех российских церквей проклинали как антихриста.

48
Тильзитский мир 10/22 июня 1807 г. было заключено
перемирие с Наполеоном, 12/24 июня состоялась личная встреча двух императоров на плоту посредине пограничной реки Неман (все мосты были сожжены). Оба императора стремились как можно больше понравиться друг другу. Александру был нужен мир. Наполеону еще и союз.
25 июня/7 июля 1807 г. состоялось подписание Тильзитского мирного договора. Вкратце суть его в следующем46:
все военные действия между сторонами прекращались;
Россия признавала императорский титул Наполеона и королевские титулы его родственников, посаженных на троны Европы;
Россия признавала законными все территориальные приобретения Франции;
Франция отказывалась от полного расчленения Пруссии, территория которой, тем не менее, сильно уменьшалась;
на части прусских владений, полученных при разделе Польши, создавалось герцогство Варшавское, фактически форпост Наполеона в Восточной Европе.
Этот договор был большой победой Наполеона, однако еще важнее ему казался короткий русско-французский «договор о наступательном и оборонительном союзе», подписанный в тот же день: государства разграничивали сферы влияния в Европе (по Висле) и обязывались помогать друг другу в случае войны «с третьей державой». Самым неприятным для России был пункт о присоединении к континентальной блокаде. Это означало, что всякая торговля с Англией должна была прекратиться; для любых английских судов российские порты закрывались. Восхищенный Наполеон рисовал яркую картину наказания островитян, т. е. Англии: «Ее корабли, загруженные никому не нужными дарами, скитаются по бескрайним морям... и тщетно
отыскивают от Зунда до Геллеспонта хотя бы один готовый приютить их
порт»47.
На протяжении последующих пяти лет развернулась отчаянная дипломатическая и политическая борьба в обход статей договора, и так написанных весьма обтекаемо. Однако сразу после Тильзита Александр, заключивший союз с Наполеоном, оказался мишенью для весьма жесткой критики современников. Слово «Тильзит» стало символом понятия «национальный позор». Вторая половина 1807 и 1808 г. это время минимальной популярности императора в России. Как вспоминал очевидец событий: «Изъявлений всеобщего... неудовольствия не было возможности не только наказывать, но даже удерживать: ибо от знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата все, повинуясь, негодовало».
Достаточно болезненным было для Александра охлаждение отношений с повзрослевшими «молодыми друзьями», придерживавшимися англофиль-
49
ских позиций и мечтавшими о высадке английского десанта во Франции. Один из них, Новосильцев, негодовал, предполагая в частной переписке, что после такого крутого поворота в политике Александр «или будет устранен, или подчинен черт знает как составленному регентскому совету, в который захотят пролезть все интриганы и который в конце концов приведет страну к гибели, или приедет французский посол, который будет распоряжаться в России, как в Испании»49. Приезд французского посла Савари в Петербурге восприняли враждебно: благожелательно его встретил только сам Александр. Многие аристократические дома отказали Савари в приеме. Гвардейские офицеры демонстративно не ходили на балы, куда приглашали представителя Наполеона, однажды ночью побили стекла во французском посольстве и даже давали денег извозчикам, чтобы те цепляли и опрокидывали карету французского посланника. Публика в театре встречала громовыми аплодисментами слова из популярнейшей тогда трагедии В. А. Озерова «Дмитрий Донской»: «Ах! Лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!»
Именно в эту эпоху Александр приблизил к себе М. Сперанского и А. Аракчеева людей, преданных ему лично и только с ним связывающих свое благополучие. Они не претендовали быть наставниками или личными друзьями царя они были (или делали вид, что были) исполнителями монаршей воли.
Александр не мог публично высказать своих настоящих настроений по поводу мира с «врагом рода человеческого». Но их донесла до нас его переписка с матерью, открыто укорявшей сына за заключенный союз. В 1808 г., накануне отъезда Александра в Эрфурт на новую встречу с Наполеоном, вдова Павла писала: «Остановитесь, мое дитя!.. Вы потеряете Вашу империю и потеряете Вашу семью: послушайте голоса чести, просьб и молений Вашей матери!» Александр отвечал: «Союз с Наполеоном лишь изменение способов борьбы против него. Он нужен России для того, чтобы иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы... А для этого мы должны работать в глубочайшей тайне и не кричать о наших вооружениях и приготовлениях публично, не отзываться открыто против того, к кому мы питаем недоверие... Сейчас самое важное укрепить связи со своими бывшими союзниками, прежде всего с Австрией... Пусть в империи Наполеона растут внутренние трудности; Россия тем временем будет вооружаться».
Встреча в Эрфурте осенью 1808 г. продемонстрировала непрочность мира с Наполеоном. Французский император надеялся вести свою новую войну в Испании и Португалии, имея прочный тыл: России предлагалось присматривать за Австрией. Однако Александр подписал такую конвенцию, в которой туманные формулировки лишь повторяли идеи Тильзитских со-
50
глашений. Когда же в 1809 г. грянула война Австрии и Франции, русский корпус, выполняя «союзнический долг перед Наполеоном», провел демонстрацию в районе Кракова, и этим дело ограничилось. В самой «кровавой» русско-австрийской схватке 1809 г. стороны потеряли четырех человек.

Континентальная блокада и подготовка Последствиями борьбы с Наполеоном
к войне с Наполеоном стали войны России с Турцией и Швецией.
Еще при Павле I русский и турецкий флоты совместно боролись с французами на Средиземном море. В 1805 г. Россия заключила с Турцией мирный договор, по секретной статье которого Оттоманская империя присоединялась к третьей коалиции. Однако Наполеон сумел использовать русско-турецкие противоречия относительно положения православных народов в Турции: их властителем был турецкий султан, но покровителем единоверный русский царь. Кроме того, французский император пригрозил Турции пройти по ее европейским владениям огнем и мечом, а в случае мира пообещал вернуть Крым и Причерноморье. Турецкий султан Селим был вынужден выбирать, какая из военных сил в Европе опаснее. Победы Наполеона 18051806 гг. склонили его занять сторону Франции и пойти на обострение отношений с Россией. «Нельзя не признавать императора, который победил двух императоров», говорил султан Селим.
Турция стала нарушать важнейшие статьи существовавших договоров. Россия усилила помощь восставшим сербам. Война началась осенью 1806 г. и тянулась с перерывами на мирные переговоры до весны 1812 г. Почти каждый год менялись русские главнокомандующие, но крупные успехи не приходили. Лишь в 1811 г., когда во главе армии был поставлен М. И. Кутузов, были одержаны решающие победы. Сначала Кутузов проявил себя незаурядным полководцем, заманив в ловушку и заставив капитулировать турецкую армию у крепости Рущук на Дунае. Затем он продемонстрировал свой дипломатический гений, заключив Бухарестский мир с Турцией за месяц до начала войны с Наполеоном (исхитрившись при этом еще и приобрести для России Бессарабию!). На юге России освободилась более чем пятидесятитысячная армия. Как писал историк Е. В. Тарле: «Наполеон был в ярости, называя турок болванами, и это еще был один из самых вежливых эпитетов, которыми он их награждал после Бухарестского мира»50.
Война со Швецией была прямым продолжением Тильзитского мира с Францией. Наполеон использовал Россию для того, чтобы склонить Швецию к участию в континентальной блокаде. Однако сам император Александр увидел в этом принуждении возможность завершить целую череду русско-шведских конфликтов, постоянно возникавших со Смутного времени. Целью его стало присоединение Финляндии в то время входившей

51

во владения шведов для перенесения границ подальше от Петербурга. В начале 1808 г. русские войска вторглись в Финляндию, но война оказалась непростой: на море господство англо-шведского флота было подавляющим. Когда русская армия уходила в глубь Финляндии, неприятельский флот высаживал десант у нее в тылу. Затем в очередной раз был применен давний стратегический прием: русские летом отступают, а зимой наступают. Зимой 1809 г., когда лед сковал продвижение флота, военные действия были перенесены на территорию Швеции. Колонны под командованием Багратиона и Барклая де Толли неожиданно для всех пересекли ледяные нагромождения Ботнического залива и атаковали шведские войска прямо на зимних квартирах. Поражение Швеции было столь впечатляющим, что там произошел государственный переворот и новый король немедленно предложил перемирие, а вскоре и мир. По Фридрихсгамскому миру 1809 г. Россия вынудила Швецию формально присоединиться к континентальной блокаде, а также приобрела Финляндию и Аландские острова.
Александр повел в Финляндии весьма умную политику: он дал краю широкую автономию на правах Великого княжества, сохранил конституцию и государственный язык, подтвердил все старинные права и привилегии финнов, отменил подать, которую они платили Швеции на покрытие долгов, облегчил торговлю, уничтожив внутренние таможни, но сохранив таможенную границу с Россией. «Для округления» нового государства (а Александр подчеркивал, что Финляндия государство, а не губерния) ему была придана Выборгская губерния, сто лет перед этим принадлежавшая России. Император как бы желал подчеркнуть, что ему приятно вводить либеральные и конституционные начала, ограничивающие его власть как Великого князя Финляндского.
Не менее искусно Александр I повел себя как дипломат в отношениях с побежденной Швецией. Ее новым наследным принцем, будущим королем стал маршал Франции и дальний родственник Наполеона Бернадот. Казалось бы, Наполеон заполучил надежнейшего союзника. Однако новый наследный принц Швеции, по иронии судьбы с дней революционной молодости носивший на груди татуировку со словами «Смерть королям и тиранам!», стеснялся и этой татуировки, и своего «наполеоновского» прошлого. Александр добился личного расположения Бернадота, ловко польстив ему как якобы единственному полководцу и политику, способному затмить славу Наполеона. Смягчил император и горечь потери Финляндии: он предложил «в компенсацию» (надо сказать, более чем достаточную) Норвегию, которую в случае войны с Наполеоном можно будет отобрать у союзницы последнего Дании. 24 марта/5 апреля 1812 г. был заключен русско-шведский союзный договор, и Франция лишилась потенциального союзника к северу от России.

52
Присоединившись к континентальной блокаде и даже воюя за нее, Россия теряла важнейшего торгового партнера Англию. В России стало исчезать

Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам...51

Россия лишалась товаров, поставлявшихся через Англию: тростникового сахара (делать свой, свекольный, еще только учились), чая, кофе, табака, специй, железа, хлопчатобумажных, шелковых и шерстяных тканей и изделий (например, ниток) и т. п. Мало того, российские производители сырья (не только леса и сала, но и пеньки, дегтя, льна, хлеба, меди) также не могли реализовывать свою продукцию. Развитие торговли с Францией не могло компенсировать утраченного. Из почти 1000 иностранных судов, приходивших ежегодно в Петербург и Кронштадт, чуть ли не каждое второе было английским, и только примерно каждое двухсотое французским. В целом объем торговли с Францией был в десятки раз меньше, чем с Англией. При этом Франция поставляла предметы роскоши, а из Англии ввозились товары «народного потребления». Без прорыва континентальной блокады в России никак не могла остановиться инфляция: бумажные деньги обесценились вдвое, втрое, а к 1811 г. вчетверо! Как вспоминал современник: «Только когда вдруг вздорожал сахар и дошел до ста рублей пуд, тут только почувствовали невыгоды этого мира. Наполеона... тогда ненавидели»52.
При этом Александру стало известно, что в самой Франции Наполеон тайно разрешил выдавать лицензии на право доставлять и продавать английские товары! Тогда и нашелся путь обхода тильзитской статьи о континентальной блокаде. Дело в том, что запрет торговать с Англией не распространялся на торговлю с нейтральными странами (например, с США). И вот в российские порты стали приходить корабли с «нейтральными» товарами, имевшими английское происхождение. Специальное «Положение о нейтральной торговле на 1811 год» заметно упрощало доступ в русские порты всем судам, кроме английских. Практически одновременно были подняты пошлины на ввозившиеся сухим путем предметы роскоши и вина (основные товары французского экспорта). «Уж лучше бы он дал мне пощечину», комментировал Наполеон новую торговую политику Александра.
Политические договоренности Тильзита соблюдались так же плохо, как и экономические. Наполеон не содействовал примирению России и Турции, как обещал в Тильзите, а наоборот, всячески подогревал военный конфликт. Он присоединил к Франции Голландию и Вечный город Рим, оккупиро-
53
вал немецкие ганзейские города Любек, Гамбург и Бремен (во имя поддержания континентальной блокады), а также заодно лежащее между ними герцогство Ольденбургское, неприкосновенность которого была оговорена специальной 12-й статьей Тильзитского договора. Эта акция затрагивала интересы русской императорской фамилии, поскольку замужем за наследником герцога Ольденбургского была сестра императора Александра Екатерина Павловна. В свою очередь, Россия сделала шаг, обозначавший фактическое непризнание Наполеона равноправным в семье европейских монархов. Императору Франции, собравшемуся в начале 1810 г. породниться с кем-нибудь из законных монархов, было отказано в руке сестры Александра Анны Павловны.
Весьма болезненной была польская проблема. В созданное Тильзитским договором герцогство Варшавское Наполеон с 1810 г. поставлял оружие, надеясь иметь надежный плацдарм у самых границ России. Более того, он угрожал восстановить Польшу в границах, существовавших до ее раздела 1772 г. Александр видел в этом желание спровоцировать Россию на агрессию, но он прекрасно понимал, что с его стороны разрыв и агрессия это ошибка. «Из этого ничего не выйдет, в нынешних обстоятельствах я твердо решился не совершать ее», писал русский царь своему польскому другу Чарторыйскому 31 января 1811 г.53
При всей напряженности обстановки послы и сами императоры лицемерно обменивались постоянными заверениями в том, что войны не будет, что основы Тильзитского договора соблюдаются, что все дипломатические конфликты основаны на недоразумениях и т. д. Русский посол А. Б. Куракин на рождественском приеме в Париже 25 декабря 1811 г. даже провозгласил тост «За нерушимую дружбу двух императоров!».
А за спинами политиков начиная с 1810 г. шла спешная подготовка к войне: готовились войска, создавались запасы вооружения и боеприпасов, шпионы собирали секретную информацию, дипломаты осторожно выясняли позиции европейских держав на случай будущего конфликта. Наполеон буквально «под пушками Даву», как писал историк Сорель, добился от бывших союзников России Австрии и Пруссии обязательства выставить крупные силы в случае войны с Россией. Однако Александр тотчас получил уверения от прусского короля и австрийского правительства в том, что выставленные войска постараются причинить России как можно меньше вреда (подобно тому, как это делал русский корпус во время франко-австрийской войны 1809 г.). Прусский король уверял Александра: «Мы не совершим зла больше, чем того потребует жестокая необходимость»54. Так и случилось: 20-тысячный прусский корпус всю кампанию 1812 г. изображал осаду Риги и в декабре 1812 г. перешел на сторону русских, 30-тысяч-

54
ный австрийский корпус простоял под Луцком, на Украине, и на сторону русских перешел в январе 1813 г.
В 1811 г. Наполеон, инструктируя посла Лористона, говорил, что не будет воевать с Россией только из-за торговых тарифов или герцогства Ольденбургского. Он упомянул «два возможных и единственных случая возникновения войны»: мир Александра с Англией и новое усиление русских позиций на Балканах55. Именно эти два ключевых момента решились к лету 1812 г. На юге, как уже говорилось, Кутузов заключил выгодный Бухарестский мирный договор с Турцией. Осенью 1811 г. в Лондоне прошли успешные переговоры о заключении русско-английского союза, и в течение зимы весны 1812 г. в Стокгольме сторонами были подготовлены все необходимые документы. Как раз в это время Наполеон заявил: «Всякий, кто протягивает руку Англии и прорывает континентальную блокаду, объявляет себя врагом императора!» Но уже в самом начале лета Александр писал сестре: «Я надеюсь в скором времени известить Вас о мире с Англией, но пока никому ни слова! »56 Вопрос был решен до вторжения Наполеона (фактически договор был подписан 6 июля 1812 г.). Препятствий для начала войны больше не оставалось.


Отечественная война 1812 г. Внешний ход Отечественной войны
1812 г. хорошо известен по школьному курсу истории и имеет столь обширную литературу, что описывать его нет необходимости. Гораздо важнее рассмотреть те основные проблемы, по которым до сих пор у историков согласия нет.
Соотношение сил и планы сторон. «Солдаты! Вторая польская война началась!» С таким загадочным воззванием Наполеон обратился к войскам накануне вторжения в Россию. Загадочность становится понятной только после ознакомления с первоначальными планами Наполеона. До самого лета 1812 г. французский император ожидал, что Александр первым двинет свои войска на «территорию раздора», в герцогство Варшавское. Но даже переходя русскую границу, император Франции искренне верил, что борьба начнется и завершится к осени на пограничных землях: в Польше, Литве, Белоруссии. Вот почему до войны и некоторое время после ее начала поход на Москву не планировался. Правилом Наполеона было: как можно скорее уничтожить главные силы противника, «все остальное рухнет вместе с ними.». «Рухнуть», по его мысли, должна была прежде всего политическая неуступчивость Александра. И хотя о «захвате» России и «превращении русского народа в своих рабов» речь не шла, версия о войне «ради восстановления партнерских отношений» или об «акте необходимой самообороны» также не выдерживает критики. Наполеон собирался сделать русского царя (если он не падет жертвой очередного переворота) своим вассалом вроде
55
прусского и австрийского монархов. Это означало, что будет создан «зависимый трон», русский царь «усмирен»57 и поставлен в положение «младшего союзника» в борьбе с самым главным соперником Англией. Наполеон планировал окончательно закрыть путь русской экономике для торговли с ее главным внешним партнером, снова отправить русских казаков завоевывать Индию, а в награду выделить своим союзникам огромные территории Российской империи: Закавказье, Причерноморье, Финляндию, Польшу, Литву.
Для реализации своих планов Наполеон, как казалось, подготовил достаточно сил и средств. Ведь к началу войны 1812 г. людские ресурсы России были меньше, чем ресурсы стран, участвовавших в походе Наполеона. Даже население одной Франции к 1812 г. (около 30 млн человек) сопоставимо с населением России (около 40 млн)58, а ведь французы составляли чуть больше половины «великой армии». В другую половину входили «двунадесять языков»: части баварцев, саксонцев, пруссаков, вест-фальцев, итальянцев, поляков, австрийцев, швейцарцев, испанцев, португальцев, бельгийцев, голландцев и даже египтян. Вот почему, говоря «французская армия», следует иметь в виду, что России противостояла многонациональная всеевропейская наполеоновская армия. Ее численность доходила почти до 650 тыс. человек при 1372 орудиях. В первом эшелоне, начавшем наступление 12 (24) июня 1812 г., насчитывалось около 450 тыс. человек.
Собираясь воевать с Наполеоном, Александр отказался от планов перехода границы (хотя они и существовали еще в 1811 г.). Он сумел сосредоточить на западных границах страны около 210 тыс. человек, к тому же разделенных на три самостоятельные армии. Ближайшие резервы могли увеличить армию до 300 тыс., но находились во втором эшелоне. Единственно разумным планом, предложенным военным министром Барклаем де Толли, было уклонение от решающих сражений и отступление в глубь страны. Александр не раз говорил: «Я скорее отступлю в Камчатку, чем подпишу мир!» и «Я не положу оружия, доколе ни одного воина не останется в царстве моем!» Эта твердость Александра больше не заключать невыгодного мира оставалась неколебимой даже в самые трагические моменты войны. А тот

56
факт, что именно Наполеон объявил России войну и первым пересек границу, сделал Россию защищающейся стороной, а Францию агрессором. Наполеон написал Александру: «Вы сами испортили свое будущее». Александр ответил в обращении к своим войскам: «На начинающего Бог!»
Русская армия отходила, не принимая сражений. Численный перевес Наполеона постепенно таял необходимо было оставлять гарнизоны, обеспечивать тылы и коммуникации. В штабе «великой армии» вспомнили о скифской тактике, известной со времен античности. Отступая, скифы уничтожили огромную персидскую армию Дария, а парфяне римскую армию Красса. Вместе с потерей численного перевеса рушились и планы быстрой приграничной войны. «Погоня за миражом» решительного сражения привела Наполеона в Смоленск, на Бородинское поле, а потом и в Москву, оказавшуюся ловушкой.
Бородинская битва: победа или поражение? При всем накопленном объеме информации, касающейся Бородинского сражения, три связанных между собой главных вопроса: кто был сильнее (имел количественное и качественное превосходство), кто победил и какой ценой (численность потерь) до сих пор окончательно не решены.
Наиболее убедительным представляется анализ численности войск обеих сторон, произведенный профессором Б. С. Абалихиным59. Он подверг сомнению завышение численности русской армии до 154157 тыс. человек (с учетом казаков и ополченцев), которое, кстати, существует и в некоторых современных учебниках (например, Н. А. Троицкого). Кроме того, Б. С. Абалихин указал на прямые ошибки предшественников и на разные методики подсчета: в одном случае учитываются занятые обслуживающей работой русские ополченцы, а в другом не учитываются выполняющие ту же функцию наполеоновские нестроевые солдаты. Выводы таковы: надо либо учитывать только строевых солдат, т. е. боевую составляющую армий, либо общую численность войск, подошедших к Бородинскому полю. В любом случае перевес окажется на стороне Наполеона: либо 134135 тыс. наполеоновской армии против 122123 тыс. регулярных войск и казаков русской армии, либо 150 тыс. против 132. Правда, русская армия имела перевес в артиллерии: 624 орудия против 587. Часто встречающиеся рассуждения о том, что по ходу сражения Наполеон не ввел в действие старую гвардию, а Кутузов артиллерийский резерв, казачий полк и егерскую бригаду, к соотношению сил отношения не имеют. Как распоряжаться войсками на поле боя дело полководца. Важнее отметить, что русский штаб ожидал встретить на Бородинском поле 185 тыс. человек при 1000 орудий и, исходя из этой цифры, строил оборону. Наполеон оценивал силы русских в 120130 тыс. человек.

57
«Трудно представить себе ожесточение обеих сторон... Многие из сражавшихся сцеплялись друг с другом, раздирали друг другу рты, душили один другого в тесных объятиях и вместе падали мертвыми. Артиллерия скакала по трупам, как по бревенчатой мостовой... Крики командиров и вопли отчаяния на десяти разных языках заглушались пальбой и барабанным боем; над левым крылом нашей армии висело густое черное облако от дыма, смешавшегося с парами крови; оно совершенно затмило дневной свет; солнце покрылось кровавою пеленою; перед центром пылало Бородино, облитое огнем, а правый фланг был ярко освещен лучами солнца. В одно и то же время взорам представлялись день, вечер и ночь»60.
Большие потери сторон связаны с тем, что сражение велось как прямое лобовое столкновение, в котором обходные маневры не сыграли даже отведенной им вспомогательной роли. По наиболее достоверным подсчетам, в русской армии выбыло из строя (а не было убито, как порой пишут) 45,6 тыс. человек, или 34% от общей численности войск (больше, чем каждый третий). Действительно, «немногие вернулись с поля»! По французской армии данные расходятся. С точки зрения статистики оспаривается цифра в 28 тыс. человек, принятая во французской историографии еще в 1840-е гг. (соотношение числа потерянных генералов, офицеров и нижних чинов выпадает из нормы)61. Заниженность цифры объясняется тем, что учтены только потери французских частей многонациональной «великой армии». Однако приводившиеся в советских изданиях цифры в 5058 тыс. человек тоже сомнительны, поскольку опираются на недостоверные источники62. Цифры более основательных, хотя все еще примерных подсчетов заметно разнятся: от 34 (без учета нестроевых) до 42 тыс. человек (примерно каждый четвертый от общей численности). В любом случае русская армия понесла потери, сопоставимые с французскими.
Честь победы в Бородинском сражении обе стороны поначалу приписывали себе. На следующий день после битвы Наполеон сообщал в Париж императрице об одержанной победе в «битве на Москве-реке» (так ее называют во Франции): «Я вчера разбил русских». Действительно, тактически все опорные пункты русской позиции были к концу сражения заняты фран-

58
цузами (впрочем, так же было и под Малоярославцем, откуда началось отступление «великой армии»). Более того, именно после Бородинского сражения наполеоновская армия практически беспрепятственно дошла до Москвы. (В курсах логики предостерегают от типичной ошибки: «после» не обязательно значит «вследствие».)
Но ведь и Кутузов писал домой о своем успехе: «Я, слава Богу, не побит, а выиграл баталию над Бонапар-тием». Дело в том, что Наполеон не выполнил своей главной задачи. Он от самой границы жаждал второго Аус
терлица, намеревался разгромить русскую армию в генеральном сражении, однако не разгромил. Как большое достижение Наполеона преподносится тот факт, что его армия «ночевала на поле сражения», тем не менее этого мало, ибо по всем правилам военного искусства победитель должен иметь силы преследовать разгромленного противника. Кутузов же разгромлен не был. Он изначально собирался провести оборонительное сражение, в котором Наполеон понесет невосполнимые потери, в то время как русская армия будет подкреплена обещанными резервами. Однако московский генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин и формировавший резервы князь А. Д. Лобанов-Ростовский обещанных резервов не прислали, и Кутузов приказал жаждущим нового боя войскам отходить «навстречу свежим воинам, пылающим тем же рвением сразиться с неприятелем». Таким образом, не Бородинское сражение, а отсутствие обещанных резервных полков вынудило Кутузова к отступлению и к решению «пожертвованием Москвы спасти армию».
На закате жизни Наполеон признавался: «В сражении при Москве-реке было выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех». И добавлял: «Французы показали себя достойными одержать победу, а русские заслужили быть непобедимыми». Кутузов тоже был осторожен в своих официальных высказываниях: «Французская армия под предводительством самого Наполеона... не превозмогла твердость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростью жизнью за свое Отечество».
Получается, что на вопрос о том, чья победа была под Бородином, наиболее обоснован ответ: «ничья». Но «ничья» оказалась в пользу русских, ибо в моральном отношении именно русским сопутствовала удача. Если собранная почти со всей Европы армия Наполеона стала терять уверенность
59
в окончательной победе, то русская армия, наоборот, поверила в возможность победы над полководцем, который более полутора десятков лет практически не знал поражений.
Кто сжег Москву? Наиболее парадоксально эту проблему решил Лев Толстой, для которого город, оставленный жителями, не мог не сгореть. «Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях-владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день».
Тем не менее до сих пор говорят о «неразгаданной тайне московского пожара». По первой версии, в том, что Москва горела, несомненно, виноваты оккупанты. Александр I обвинял в пожаре непосредственно Наполеона, который «не нашел в Москве ни богатств, которых жаждал, ни мира, который надеялся здесь продиктовать». Город, по этой версии, загорелся из-за разгула деморализовавшейся наполеоновской армии: пьяные мародеры поджигали оставленные дома из чувства мести. Однако непонятно, как мог допустить такой пожар Наполеон, если это зависело от его воли? Ведь ему гибель города, в котором одно время планировалось зимовать, не могла быть выгодна. Кроме того, пожар начался вечером 2 сентября, когда Наполеон еще ждал делегацию «бояр» у Дорогомиловской заставы, а передовые отряды кавалерии Мюрата только входили в город.
По другой версии, отвергавшейся многими отечественными историками только потому, что ее поддерживал сам Наполеон (хотя ее же высказывал


60
и Кутузов), город был сожжен самими русскими. Это было сделано по почину и приказу его генерал-губернатора Ф. Ростопчина. Европа удивлялась «скифам», уничтожившим один из красивейших городов Европы ради следования тактике «выжженной земли». Российские публицисты, придерживавшиеся этой версии (например, Белинский), представили ее в виде героического самопожертвования, говоря об «очистительной жертве за спасение целого народа». В поддержку этой версии говорит то, что сам Ростопчин со времени оставления русскими Смоленска постоянно напоминал о правиле «не доставайся злодею», а в день прощания с городом на Поклонной горе 1 сентября многим говорил о том, что, оставив столицу, они увидят ее позади пылающей. Точно известно, что по приказу Ростопчина из города выехали все пожарники, были вывезены все «огнегасительные заряды» и что в течение 2 сентября подчиненные Ростопчина подожгли в разных местах города как минимум «Винный и Мытный дворы... Комиссариат и не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного холма и Симонова монастыря»63. Кроме того, свои дома и лавки жгли сами москвичи. Дед известного политического деятеля эпохи русских революций А. И. Гучкова, старообрядец Федор Гучков, гордился тем, что первым призвал соотечественников уничтожать свое имущество и для примера сжег свою суконную фабрику.
Именно «русская» версия и признается сейчас более убедительной, хотя не отрицается виновность наполеоновских мародеров в пожарах более поздних, конца сентября (именно тогда сгорел Симонов монастырь). Кроме того, сразу после ухода наполеоновской армии из Москвы по приказу Наполеона начали взрывать стены и постройки Кремля. Случайно уцелело самое высокое строение Москвы колокольня Ивана Великого, а ворвавшиеся в город казаки успели загасить фитиль, ведущий к пороховым зарядам под Спасской башней.
Причины поражения армии Наполеона. Все основные версии неудачи наполеоновского похода на Россию весьма точно выражены А. С. Пушкиным в «Евгении Онегине»:
Гроза двенадцатого года
Настала кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский Бог?
Народная война, «остервенение народа» ставятся на первое место отечественной историографией последнего столетия. Вторжение Наполеона на территорию России сделало войну не просто «продолжением политики иными средствами». Принцип снабжения армий за счет жителей неприятельского государства превращал «великую армию» в народном восприятии в хорошо организованную разбойничью шайку, да еще во главе с «антихрис-
61
том», которого проклинали во всех церквях. «Мы увидим, кто из нас двоих устанет первый: я содержать свою армию за счет России или Александр кормить мою армию за счет своей страны», так заявлял Наполеон незадолго до вторжения в Россию. Однако ни Александр, ни помещики, ни купцы, ни крестьяне кормить армию Наполеона не собирались. Принцип «не доставайся злодею» был важной составляющей «скифской тактики». При этом дело не ограничивалось пассивным сопротивлением. Падение Москвы, российской святыни, резко ускорило процесс формирования народного партизанского движения.
Крупные частные пожертвования и массы желающих записаться в ополчение позволяли быстрее формировать и готовить резервы. Русская армия уже через месяц после Бородина стала заметно более боеспособной, и это заставило Наполеона, у которого резервов было недостаточно, отказаться от генерального сражения, повернуть после боя 12/24 октября от Малоярославца и отступать по голодной и разоренной войной Смоленской дороге.
Понятие «русский Бог» выражает сверхъестественные причины происходившего. Агрессия это божья кара за грехи, за которой следует чудесное избавление, также дарованное свыше. Легенда приписывает оправдательное выражение «русский Бог» Мамаю, разбитому на Куликовом поле. Император Александр I приписывал успехи русского оружия особому покровительству небесных сил, превосходству православия над другими ветвями христианства. Недаром на медали в память 1812 г. по царскому повелению выбито библейское: «Не нам, не нам, а имени Твоему». Эта версия, оказавшая решающее влияние на переход русского императора от либеральных мечтаний к религиозной мистике, в настоящее время распространена мало.
Образ мудрого полководца Барклая, выбравшего правильную стратегию борьбы с Наполеоном, символизирует способность лучших русских генералов, многие из которых были учениками Суворова, по крайней мере на равных противостоять наполеоновским маршалам. Точным оказался расчет Барклая, еще в 1810 г. в «Записке о защищении западных пределов России» предложившего в случае вторжения Наполеона отступать в глубь России, чтобы оторвать противника от баз, утомить мелкими операциями «и хотя бы под Москвой устроить новую Полтаву». Существование этого плана опровергает прежнюю версию о том, что отступление было «делом не сво-

62
бодного выбора, а суровой необходимости» (цитата из классиков марксизма, священная для советской историографии)64. Даже когда Барклая за последовательное проведение отступления объявили изменником, он не отказался от этого плана. Именно Барклай буквально накануне приезда нового главнокомандующего начал подготовку к «новой Полтаве», а на военном совете в Филях поддержал предложение Кутузова об оставлении Москвы ради сохранения армии.
Образ Кутузова теряет в последние годы «хрестоматийный глянец». С одной стороны, подчеркивается, что Кутузов не просто полководец, но тонкий стратег и дипломат, прекрасно понимавший сильные стороны Наполеона и его армии и поэтому сумевший их нейтрализовать. По меньшей мере правдоподобна такая история: «Когда князю Кутузову поручили начальство над армиею в 1812 году и он, задумавшись, сидел облокотясь, зять его, Ф. Опочнин, спросил: «О чем вы задумались? Верно о том, как разбить Наполеона?» «Нет, мой друг, я не о том думаю, как его разбить... а как его обмануть»63. С другой стороны, появилась обоснованная критика Кутузова-военачальника, чья медлительность стала причиной неудач русской армии под Красным и особенно на Березине, когда остатки наполеоновской армии ускользнули из уже захлопывающейся ловушки. Интересно, что политик Кутузов предвидел грядущее соперничество Российской и Британской империй и считал, что, изгнав неприятеля из России, не следует идти далее: «Наполеон для России не опасен, следует поберечь его для англичан!»66
«Зима» или даже «генерал Зима» любимый герой французской историографии. Этого «лучшего полководца царя Александра» даже изображали среди выдающихся генералов Наполеоновских войн. На знаменитой карикатуре Г. Доре отступающую наполеоновскую армию преследует конница, где верхом сидят... термометры. Между тем давно доказано, что в те двадцать шесть дней, за которые армия Наполеона прошла от Москвы до Березины и практически перестала быть армией, настоящие морозы (18 °С) стояли только трипять дней. Куда более жестокий холод выдерживали французские войска, сражаясь против русских в зимнюю кампанию 1807 г. Через Березину потому и пришлось строить мосты, что она не замерзла (а если бы замерзла, то перестала бы быть преградой и наполеоновские войска ушли бы по льду без таких страшных потерь). Наполеон, бросив армию, уехал не в санях, а в экипаже на колесах. И только когда остатки некогда «великой армии» перебрались за Березину, избегнув русского окружения ценой практически полной потери боеспособности, наступили действительно жестокие холода (на 58 градусов холоднее обычного). Именно по этим холодам в России зиму 1812 г. еще долго называли в народе «французской»67.


63 Окончание Наполеоновских войн. Венский конгресс и складывание Венской системы
Заграничный поход русской армии и ее Действия в союзе с Пруссией,
Австрией, Англией и Швецией в 18131814 гг. составляют предмет рассмотрения в курсе всеобщей истории. Можно лишь вслед за Пушкиным сказать, что
...Скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
В 1814 г. Руже де Лилль, автор слов «Марсельезы», посвятил Александру I посредственные верноподданнические стихи:
Героем века будь и гордостью Творенья,
Наказаны тиран и те, что зло несут!
Народу Франции дай радость избавленья,
Верни Бурбонам трон, а лилиям красу!

Долгожданный Парижский мирный договор 1814 г. остановил кровопролитные Наполеоновские войны. Но перед монархами России, Австрии, Пруссии, Англии встали серьезные вопросы: какой будет послевоенная Европа? Как гарантировать прочный мир после четверти века почти беспрерывных войн?
При этом каждый думал еще об одной проблеме: как извлечь из одержанной победы наибольшие выгоды для своей страны?
Для обсуждения всех этих вопросов и было решено встретиться на конгрессе в Вене осенью 1814 г.
К 1 октября в столице Австрийской империи собрались два императора, четыре короля, больше двухсот светлостей и высочеств (возглавлявших небольшие герцогства и княжества) и почти пятьсот дипломатов и официальных лиц. Приехали и представители побежденной Франции. Русскую делегацию возглавлял лично император Александр I. Он проявил себя искусным дипломатом. Об этом, например, свидетельствуют записки личного адъютанта императора, будущего официального историографа войн с Наполеоном, А. И. Михайловского-Данилевского: «Невзирая на великое число чиновников российского дипломатического корпуса, находящееся в Вене, Государь сам занимается беспрестанно делами, относящимися до конгресса. В затруднительных случаях, где уполномоченные его встречают противоречия, он лично ведет переговоры не токмо с монархами, но даже с министрами их, которые проводят с ним наедине по несколько часов в его кабинете в жарких спорах. Мне часто случается приглашать к Его Величеству Меттер-ниха, Веллингтона, Кастельри, Талейрана и других и слышать из другой комнаты весьма продолжительные и громкие их разговоры и споры, из коих

64
господа сии выходят со столь пламенными лицами, что принуждены бывали отирать с них пот»68.
О чем же так жарко спорили на конгрессе? Прежде всего о том, как разделить наследство поверженной Франции и перекроить границы Европы в пользу держав-победительниц. Александр I требовал передачи ему польских земель вместе с Варшавой территории недавнего герцогства Варшавского, созданного Наполеоном в качестве своего союзника на востоке Европы. Он говорил английскому министру иностранных дел: «Я завоевал герцогство, и у меня есть 480 тыс. солдат, чтобы его защитить».
Этого очень не хотели Англия, Франция и Австрия. Они даже заключили тайный договор против России. «Я не допущу, чтобы Россия перешла Вислу, имела в Европе 44 миллиона подданных и границы на Одере», заявил французский министр иностранных дел Талейран.
Создалась угроза того, что вся Европа объединится против России, однако как только речь заходила о территориальных приобретениях, противоречия между другими государствами проявлялись не менее остро: Франция опасалась усиления Австрии, поскольку издавна соперничала с ней в Северной Италии, Австрия опасалась усиления Пруссии, поскольку боролась с ней за господство в Центральной Европе, Пруссия стремилась укрепить свое влияние на Рейне и ревниво относилась к будущей судьбе территории Франции...
Несмотря на трудно продвигающиеся переговоры, работа конгресса постоянно прерывалась увеселениями: большими прогулками, спектаклями, парадами, концертами и балами, которые давали в честь друг друга представители всех европейских государств. Балов было так много, что конгресс прозвали «танцующим», а на вопрос: «Как идут дела на конгрессе?» остряки отвечали: «Дела стоят, хотя конгресс и танцует». Талейран доносил с конгресса в Париж: «Император Александр увлекается женщинами, король Дании пьет, король Вюртемберга ест, король Пруссии думает, король Баварии говорит, а император Австрии за все платит...»
Неторопливость и веселье резко пошли на убыль, когда в Вену (прямо на очередной великосветский бал) пришло шокирующее известие: Наполеон бежал с острова Эльба и высадился во Франции! Его армия быстро растет и движется на Париж, не встречая сопротивления.
Именно от Наполеона Александр I узнал о тайном договоре Англии, Франции и Австрии. Французский король так быстро бежал из Парижа, что забыл этот секретный документ на своем столе. Наполеон немедленно отправил договор в Вену русскому императору. Он ожидал, что Александр будет потрясен и в рядах антинаполеоновской коалиции начнется разлад. Александр действительно был потрясен, но отреагировал как настоящий дипломат. Он вызвал к себе австрийского министра иностранных дел Мет-
65
терниха. показал ему бумагу и спросил: «Известен ли Вам этот документ?» Один из хитрейших политиков Европы так растерялся, что не смог найти ответа. Насладившись создавшейся немой сценой, Александр заговорил: «Пока мы оба живы, об этом предмете не должно быть между нами ни слова. Теперь нам предстоят другие заботы. Наполеон возвратился. Наш союз отныне должен быть крепче, нежели когда-либо». С этими словами он бросил антирусский договор в пылающий камин! Коалиция была спасена. Союзникам пришлось просто забыть о многих противоречиях и резко ускорить работу конгресса.
27 мая/8 июня 1815 г., незадолго до поражения Наполеона при Ватерлоо, уполномоченные восьми государств России, Австрии, Англии, Испании, Португалии, Франции, Пруссии и Швеции подписали Заключительный акт Венского конгресса, к которому в течение 5 лет присоединились еще 33 государства.
К России отошла значительная территория Польши вместе с Варшавой (хотя и не вся из той, на которую претендовал российский император). Александр I надеялся создать в Польше образцовую конституционную монархию под русским покровительством. На деле же Россия получила недружелюбную, а то и прямо враждебную территорию на ближайшие 100 лет. Поляки стремились к созданию независимого национального государства, однако Венский конгресс вообще очень слабо учитывал интересы отдельных наций. Главное, что ставилось во главу угла, это поддержание политического равновесия между пятью крупнейшими европейскими державами: Россией, Британией, Францией, Австрией и Пруссией.
«Герцогство Варшавское присоединяется к Российской империи; оно будет безвозвратно соединено с нею своею конституцией) под вечным владением Императора Всероссийского, его наследников и преемников. Его Императорское Величество оставляет за собою право предоставить этой области, пользующейся особой администрациею, такое внутреннее сочетание границ, которое сочтет приличным. Поляки, подданные России, Австрии и Пруссии, получат представительство и национальные установления сообразно тому роду политического существования, которое каждое из них найдет полезным и приличным дать им» (Из постановлений Венского конг-ресса) .
14/26 сентября 1815 г., после того как Наполеон был снова повержен, три монарха Европы (русский, прусский и австрийский) «во имя пресвятой и нераздельной Троицы» заключили Священный союз, который как бы объяснял, кто и как будет поддерживать в Европе новый порядок, установленный Заключительным актом Венского конгресса. Для Александра «святая невидимая троица» была символом альянса между православием (Россия), протестантизмом (Пруссия) и католицизмом (Австрия).
66
«С т а т ь я I. Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем народам быть братьями, подданные трех договаривающихся сторон пребудут соединены узами действительного братства, и, взаимно почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь. То же самое возымеет отношение и к их войскам, которые одинаково будут почитать себя не иначе, как частью одной армии, призванной охранять мир, религию и справедливость.
Статья II. Единое преобладание правителей да будет: приносить друг другу услуги, оказывать взаимно доброту и любовь, почитать всем себя как бы главами единого народа христианского, поелику союзные государи почитают себя аки поставленными от Провидения для управления единого семейства отраслями...» (Из Акта Священного союза).
«Акт стал рассматриваться как инструмент абсолютизма и угнетения. «Белый террор» свирепствовал во Франции; в Испании Фердинанд VII... стал преследовать членов тайных обществ и восстановил инквизицию; карбонарии свирепствовали в Италии; народные волнения потрясали Папское государство; тюрьмы, об ужасах которых рассказал итальянский писатель и карбонарий Сильвио Пеллико, были переполнены узниками; в Германии студенты сжигали акты Конгресса с криками «Да здравствует свобода! Гибель тиранам и их подлым министрам!». В Англии дело «ограничилось» экономическим кризисом» (А. Валлотон).
«Союз сей составляет теперь предмет замысловатых критик либеральных писателей, которые господствуют над умами; они утверждают, что он имеет целью препятствовать просвещению и водворению представительных правительств в различных государствах. Не будучи отнюдь защитником деспотизма и невежества, я с ними, однако же, вовсе не согласен... Когда все колеблется и ничто не ручается за спокойствие, когда не может существовать ни надежное обладание собственностью, ни семейное счастье, ибо в войне погибает то отец, то супруг, то сын, то и сами науки не могут процветать. Что Священный союз не препятствует водворению представительных правительств, то доказал сам Александр конституциею, дарованной им Польше...» (А. И. Михайловский-Дани,1евский) .
Судьба побежденной Франции была окончательно решена 8/20 ноября 1815 г., когда в Париже был подписан мирный договор союзников с Францией. Страна окончательно возвращалась в свои границы 1790 г. и должна была выплатить союзникам значительную контрибуцию. На несколько лет (до 1818 г.) во Франции оставались оккупационные войска союзников, в том числе русский корпус во главе с героем Наполеоновских войн М. С. Воронцовым.
67
Три упомянутых документа (Акт Венского конгресса, Акт Священного союза и Парижский мирный договор) легли в основу того послевоенного устройства Европы, которое назвали «Венской системой». Венская система фактически просуществовала до Крымской войны, определив характер международных отношений на ближайшие 40 лет. Вот ее основные отличительные черты.
За счет Франции, лишившейся всего завоеванного Наполеоном, державы-победительницы (Англия, Россия, Австрия, Пруссия, Швеция) перекроили карту Европы в соответствии со своими политическими интересами. Новые границы плохо сочетались с границами национальными, что создавало очаги напряженности в Польше, Нидерландах (составленных из Голландии и Бельгии), славянских и итальянских землях Австрии и т. д. Однако это был первый опыт создания системы договоров между европейскими государствами, которые на долгое время закрепляли границы между ними. Венская система оказалась более долговечной, чем, например, завершившая Первую мировую войну Версальская.
На трон Франции, а также на престолы Испании, Пьемонта, Неаполя, некоторых мелких германских государств возвращались «дореволюционные» монархи, олицетворявшие возвращение «старого порядка» и призванные гарантировать спокойствие.
Сложившаяся система должна была быть обеспечена союзом монархов Европы, образующим христианское братство с единой армией, готовой выступить против любого нарушения государственного строя. Принцип поддержки старого монархического порядка как основы политической стабильности назвали приниипом легитимизма.
В России Александра встречали как победителя, называли Агамемноном, равным античным героям «царем царей», «императором Европы». Но в этом звучала и укоризна: чересчур озаботившись заграничными делами, царь недостаточно обращал внимание на дела внутренние.

Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда пред ним раздался!
Как был велик, как был прекрасен он,
Народов друг, спаситель их свободы!71

Политика России В Азии Именно в царствование Александра I
в Министерстве иностранных дел окончательно сформировался особый Азиатский департамент (в 1797 1819 Департамент азиатских дел), ведавший взаимоотношениями России со всеми странами к востоку от Балкан. Это было вызвано тем, что восточное (в принятой европейской терминологии по отношению к России
68
точнее было бы говорить южное или юго-восточное) направление внешней политики России на протяжении всего XIX в. было совершенно самостоятельным и, чем дальше к востоку, тем менее зависело от европейских дел. Правда, русско-турецкие и отчасти русско-персидские отношения в эпоху Наполеоновских войн не были связаны с событиями в Западной Европе.
Именно в начале царствования Александра I здесь завязался тот «кавказский узел», который уже два века не удается окончательно ни развязать, ни разрубить. Все началось с принятия в состав России Восточной Грузии, пережившей в 1795 г. жуткий опустошительный набег персов и оказавшейся под угрозой захвата. Захват, совершение которого становилось делом времени, означал бы переход к неполноправному, униженному положению христианского населения в мусульманской стране (как это было в Турции). С просьбой о принятии единоверной Грузии «единожды и навсегда в подданство Российской империи» грузинский царь Георгий XII обратился еще к императору Павлу. Павел и подписал Манифест о присоединении (22 декабря 1800 г.), однако Александр утвердил это решение только после долгих дебатов в Государственном совете 12 сентября 1801 г. К этому времени умер царь Георгий, и его подданные присягнули новому монарху: русскому императору.
Управляющим Грузией Александр I назначил князя П. Д. Цицианова, представителя древнего грузинского рода и близкого родственника грузинской царицы. Цицианов выселил в Россию, в ссылку, пусть и почетную, почти 90 членов бывшего грузинского царского дома Багратидов. Затем он начал прибирать к рукам земли, некогда принадлежавшие грузинским царям. Закавказье этого времени представляло собой множество раздробленных владений, ханств, земель, крепостей, окружавших Грузию с трех сторон. Цицианов за три года (18031806) собрал эти земли в единое владение России за Кавказским хребтом. Таковы были политические реалии «эпохи империй»: альтернативой присоединению к России могло быть только присоединение к Персии или Турции, ставящее в большую опасность как южные границы России, так и все христианское Закавказье. Так, например, в 1803 г. князь Дадиан Мингрельский, подавая прошение о принятии его в «вечное подданство России», сообщал, что в случае отказа намеревается «предаться Порте Оттоманской»72.
Проводя активную политику, Цицианов вел себя как могущественный и жестокий восточный деспот. В одном из писем в Россию он объяснял свое поведение так: «В азиатце ничто так не действует, как страх, яко естественное последствие силы», в то время как сила «есть та единственная пружина, которую можно как содержать их [«азиатцев»] в должных границах благопристойности и благоустройства, так и быть уверену, что здешний житель будет искать сильного себе в покровители». При этом письма Цицианова

69
местным владетелям выглядели весьма экзотично, например так: «В тебе собачья душа и ослиный ум, так можешь ли ты своими коварными отговорками, в письмах изъясненными, меня обмануть?.. Я, доколе ты не будешь верным данником великого моего Государя Императора, дотоле буду желать кровию твоею сапоги вымыть»; или так: «Слыхано ли на свете, чтобы муха с орлом переговоры делала? Сильному свойственно приказывать, а слабый родился, чтобы
сильному повиноваться»71. Неудивительно, что Цицианова ожидала типичная судьба восточного деспота: бакинский хан заманил его в ловушку и убил, а голову отправил в подарок персидскому шаху.
К этому времени Персия уже двинулась в Закавказье: отвоевывать у России лакомые территории. В 1804 г., после того как Россия ответила отказом на требование вывести свои войска из Закавказья, началась Русско-персидская война 18041813 гг. У русских было достаточно сил, чтобы отразить наступление персидских войск на Тифлис, однако для наступления войск не хватало. Первые походы на Баку и Эривань (Ереван) оказались безрезультатными. Ереванская крепость была укреплена с помощью французских офицеров-специалистов. Можно говорить, что с 1805 г. Персия стала самым восточным союзником Наполеона. «Скажите великому Бонапарту, говорил тогда персидский шах французскому послу, что с этого момента его интересы являются интересами шаха, его наследника, народа и армии, которые смотрят на Наполеона, как бедуин в пустыне смот-
рит на звезду, возвещающую наступление дня»72.
Заключенный в 1807 г. франко-персидский договор признавал права шаха на Грузию и все Закавказье и обещал Персии военную помощь. Впрочем, Наполеон вскоре обманул шаха и при заключении победного Тильзит-ского договора отказался от своих обещаний. Персия переориентировалась на Англию, враждующую с Россией после Тильзита. С 1809 г. вместо французских военных инженеров Персии стали помогать английские офицеры; из Англии она получала деньги и оружие. Русские части на персидском фронте были малочисленны, поскольку империи одновременно приходилось воевать с Турцией, Швецией, готовиться к войне с Наполеоном. По специальному приказу военного министра Барклая де Толли войска заняли оборонительное положение. Решительная борьба развернулась в 1812 г., когда персидский шах узнал о вторжении Наполеона. Ее исход был решен


70
быстротой и натиском отряда легендарного полковника П .А. Котляревско-го, который воевал по-суворовски, «не числом, а уменьем». Учиненный им разгром персидской армии в октябре 1812 г. и взятие важнейшей крепости Ленкорань под новый 1813 г. значительно приблизили подписание мирного договора. К этому времени Персия осталась без союзников. Еще в мае 1812 г. из войны с Россией вышла Турция. Англия с лета того же года стала союзником России и начала поддерживать ее мирные инициативы. Наполеон, вновь искавший союза и с этой целью писавший из горящей Москвы о победе над Россией, после бегства уже не рассматривался как «путеводная звезда бедуина».
В октябре 1813 г. в карабахском селении Гюлистан был подписан мирный договор. В его основных статьях Персия признала права России на Грузию, Дагестан и Северный Азербайджан (с Баку); Россия получила исключительное право иметь военный флот на Каспийском море, а торговое мореплавание здесь было признано свободным. Подданные обеих стран получили равные права в торговле.
Таким образом, в 1813 г. Россия окончательно обрела права на Закавказье и Северо-Восточный Кавказ. Сами правители Дагестана к 1812 г. приняли русское подданство, хотя и система управления, и сама их внутренняя политика оставались прежними.

Рекомендуемая литература
Наиболее подробной обобщающей работой по представленной теме стала «История внешней политики России. Первая половина XIX века (от войн Наполеона до Парижского мира 1856 г.)» (М., 1995). Это часть третьего тома академического издания «Истории внешней политики России. Конец XV 1917 г.», подготовленного сотрудниками Института российской истории Российской академии наук. Однако в связи с необходимостью уместить значительный и разнообразный период в заранее заданный объем авторы существенно сократили некоторые важные сюжеты. Именно поэтому наличие обобщающего труда не заменяет выходившие ранее работы по более частным темам. Для истории международных отношений до нашествия Наполеона на Россию значительную ценность представляет классический труд А. Вандаля «Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи», вышедший в начале XX в. и переизданный почти век спустя (Ростов-на-Дону, 1995). В него включено (в переводах) значительное количество французских источников, практически не доступных в России. Итоги новых исследований, проведенных уже после А. Вандаля, в XX в., излагаются в книге В. Г. Сироткина «Наполеон и Россия» (М., 2000).




71

Отечественная война 1812 г. «тема-рекордсмен» во всей литературе по истории России: библиография вышедших работ давно перевалила за 15 ООО названий! Правда, в эту библиографию включены статьи и публикации по самым частным вопросам. Из обобщающих работ стоит обратить внимание на выдержавшую испытание временем книгу Е. В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год», неоднократно переиздававшуюся после первого выхода в 1938 г. (М., 1992; М., 1994). Другой авторитетной, хотя и во многом спорной работой считается книга Н. А. Троицкого «1812. Великий год России» (М., 1988). В ней автор соединил блестящее изложение хода событий и критическое переосмысление многих мифов и штампов, накопившихся в отечественных и зарубежных работах за последние два столетия. В книге приведен и список наиболее важной литературы и источников. С особенностями подхода к теме французских историков можно познакомиться по переводу работы крупнейшего специалиста по Наполеону и его эпохе Жана Тюлара «Наполеон, или Миф о «спасителе» (М., 1996, ЖЗЛ).
Дух эпохи завершения Наполеоновских войн и Венского конгресса передан в недавно опубликованных мемуарах известного историка А. И. Михайловского-Данилевского, который в качестве офицера свиты был приближенным лицом императора Александра I: Михайловский-Данилевский А. И. «Мемуары. 18141815» (СПб., 2001).
Восточное направление российской внешней политики обстоятельно проанализировано в монографии Н. С. Киняпиной, М. М. Блиева, В. В. Дего-ева «Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России (вторая половина XVIII 80-е годы XIX в.)» (М., 1984). Богатейший фактический материал собран в блестяще написанном труде В. А. Потто «Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях» (Тифлис, 1885; Ставрополь, 1994. Том 1. От древнейших времен до Ермолова), страдающем, правда, некоторой вольностью в подборе и передаче информации.
















72
Внешняя политика России от Венского конгресса
до Парижского мира: 18151856






«Эпоха конгрессов» Как заметил британский историк
XX в. Эрик Хобсбаум (родившийся в 1917 г.): «Наше поколение столько раз эффектно терпело поражение в основной задаче международной дипломатии избежании крупных войн, что с большим уважением оглядывается на государственных деятелей и методы 18151848 годов»75. Действительно, после Венского конгресса идея стабильности легла в основу европейских международных отношений на многие десятилетия, хотя в угоду ей приносились в жертву и права национальностей, и попытки модернизации политической системы, и притязания небольших государств.
Именно после 1815 г. вошел в употребление термин «европейское сообщество» и был создан специальный механизм для решения постоянно возникающих проблем международного масштаба. Таким механизмом стала система конгрессов, которые регулярно созывались в Европе с 1818 по 1822 г. Это можно назвать попыткой заседания нового «общеевропейского правительства».
Первый конгресс, состоявшийся осенью 1818 г. в Аахене («общеевропейской столице» во времена Карла Великого), принял решение о выводе союзных оккупационных войск из Франции и принятии этой страны в «четверной союз» на равных правах. Появился термин «большая пятерка»: Россия, Австрия, Пруссия, Франция и Англия. Тогда же была подтверждена одна из главных идей Венской системы «взаимное страхование государей против их народов» и определена высшая международная обязанность правителей «предохранять власть от крушения путем избавления народов от их собственных заблуждений»76.
Через два года, осенью 1820, представители пяти ведущих европейских держав собрались на новый конгресс в Троппау (Силезия), к зиме 1821/22 г. плавно перетекший в третий конгресс в Лайбахе (нынешняя Любляна). Необходимость этих конгрессов была вызвана потрясениями европейского порядка революциями, сравнительно легко и бескровно совершившимися в Испании и итальянских государствах. Испанское имя Рие-



73
го стало символом удачного и бескровного военного мятежа, а итальянское слово «карбонарий» (угольщик) получило всеевропейскую известность как синоним слова «заговорщик».
В Троппау и Лайбахе было решено использовать вооруженную силу для восстановления прав свергнутого неаполитанского короля. Для этого требовалось согласие пяти ведущих европейских держав, без учета намерений неаполитанских властей. Австрийские войска были объявлены «европейской армией» и начали поход на Неаполь и в Пьемонт. Император Александр некоторое время пытался отстаивать позицию мирного урегулирования конфликта, предлагал варианты ведения переговоров с новым правительством Неаполя, однако постепенно стал все больше склоняться к идее интервенции. Дело в том, что гвардейский ротмистр П. Я. Чаадаев привез в Троппау шокирующие известия о солдатском бунте в Петербурге.
В октябре 1820 г. гвардейцы Семеновского полка отказались подчиняться начальству, что на фоне общего революционного настроения в Европе было воспринято императором как результат деятельности собственных «карбонариев». Александр I вызвал с Кавказа А. П. Ермолова, чтобы поставить его во главе стотысячной армии, готовящейся вторгнуться в Италию в случае расширения революции. Однако вмешательства русских войск не понадобилось. «Легитимные» монархи Италии были восстановлены на тронах австрийскими штыками. Оставалась проблема испанской революции. Она стала главной на последнем, самом представительном конгрессе Священного союза Веронском (осень 1822 г.). Александр вновь заговорил о возможности введения в дело русской армии. В конце концов «от имени Европы» в испанские дела было разрешено вмешаться французскому королю. Через год в Испании восстановили порядок, существовавший до революции 1820 г.
В Вероне стало ясно, что если по вопросам подавления революций «большой пятерке» удается договориться, то решить другие проблемы, требующие согласования, не получается. Так, не удалось продвинуться в вопросе о запрете работорговли, о признании независимости недавно освободившихся испанских колоний. Но болезненнее всего для Александра был отказ европейских держав от поддержки греческого восстания: именно по причине строгого следования идеям Венской системы. После подавления итальянских и испанской революций восставшая Греция попала в центр внимания. Попытка русского царя созвать подобие конгресса по греческим делам в Петербурге зимойвесной 1825 г. оказалась безуспешной. У европейских монархов не было единства по греческому вопросу, каждый пытался решить его по-своему весной 1825 вместе с конференцией в Петербурге, ограничившейся декларативными дипломатическими заявлениями, завершилась и «эпоха конгрессов».

74
Дж. Байрон в «Бронзовом веке» иронизировал над «поздним» Александром I:

В рукоплесканья громкие влюблен,
И флирт, и самовластье ценит он...
Великий друг всех истинных свобод,
Он только их народам не дает.
Как мило он о мире держит речь,
Как греков в рабство хочет он завлечь!
Как Польше он вернул на сейм права,
Ее свободу придушив сперва!
Как он испанцев (лишь для пользы их)
Готов учить рукой полков своих.
«Жандарм Европы» Перед своей последней поездкой на юг России Александр I оставил своему брату Николаю нечто вроде «внешнеполитического завещания». Главным в нем была забота о безопасности Европы и России как ее составляющей. «В Европе повсюду революционное настроение умов. Оно проникло в Россию, хотя и притаилось, наставлял Александр будущего своего преемника. Мы должны при помощи Божественного Провидения усугубить свою бдительность и свое рвение. Государи ответственны перед Богом за сохранение порядка и благоустройства среди своих подданных. Тебе, любезный брат, предстоит довершить важное дело, начатое мной основанием Священного союза царей».
Николай трепетно относился ко всему, что считал завещанием старшего брата, и выполнял заветы Александра с особым старанием. Но при этом его личные черты и взгляды не могли не придавать своеобразия российской внешней политике. Не обладая дипломатическим даром Александра, не умея так тонко вести политическую игру на европейской шахматной доске, Николай делал упор на военный авторитет России в Европе. А это не вызывало восторга у других монархов.
Для понимания внешнеполитических воззрений Николая крайне важна его политическая «Исповедь», написанная в 1830 г. Император писал ее не для показа, а для себя. Под впечатлением новой, «подлой», как говорил сам Николай, Французской революции он выстраивал на бумаге логическую последовательность собственных мыслей, приводил в порядок собственные воззрения: «Географическое положение России, начинал «Исповедь» император, до такой степени благоприятно, что в области ее собственных интересов ставит ее в почти независимое положение от происходящего в Европе; ей нечего опасаться; ее границы удовлетворяют ее; в этом отношении она может ничего не желать, и, следовательно, она ни в ком не должна возбудить опасений...» При этом Николай считал политику Австрии и Прус-
75
сии не соответствующей духу Священного союза, ибо эти страны слишком многое делали ради своей выгоды, но против общей (как ее понимал Николай). Не договариваясь с Россией, Австрия и Пруссия признали нового французского короля, возведенного на трон революцией; признали независимость Бельгии от Нидерландов (где королевой, кстати, была сестра Николая Анна Павловна). Границы Европы стали меняться. «Господи Боже, неужели это союз, созданный нашим бессмертным монархом?» восклицал Николай. И все-таки вывод его был таков: «Сохраним... священный огонь неприкосновенным... для торжественного мгновения, которого никакая человеческая сила не может ни избежать, ни отдалить мгновения, когда должна разразиться борьба между справедливостью и силами ада. Это мгновение близко, приготовимся к нему, мы знамя, вокруг которого в силу необходимости и для собственного спасения вторично сплотятся те, которые трепещут в настоящем времени».
Революционные события 18301831 гг. заставили Николая сохранять «священный огонь» с поправкой на изменения в Европе. Главным изменением в политике ведущих европейских государств стал отход от принципа «вмешиваться не спросясь». «Мы признали самый факт независимости Бельгии, говорил Николай, потому что его признал сам нидерландский король». Точно так же Николай признал французского короля после того, как это сделали в Лондоне, Берлине и Вене. «Это решение есть горькая пилюля, которую я обязан проглотить», писал он брату Константину. Тем не менее Николай сильно опасался, что революционная Франция вновь отправится завоевывать соседние территории. Таким образом, он, как и Александр, верил в то, что силы зла, начав революцию в одной стране, не преминут «экспортировать» ее по всему миру. Как бы в подтверждение начались восстания в германских государствах народ требовал либеральной конституции. Николай сосредоточил в Польше огромную армию, готовую выступить в поддержку Австрии и Пруссии против Франции и (или) Бельгии. Дипломатический циркуляр трех держав Священного союза напоминал Франции об их праве поддерживать оружием порядок в Европе и уничтожать во всякой стране общего врага, т. е. революцию . Возникла угроза новой общеевропейской войны во имя принципов Священного союза. Ее осуществлению помешало Польское восстание 1831 г.
Когда к 1833 г. Европа на время успокоилась, Николай добился новых соглашений между Россией, Австрией и Пруссией, восстанавливающих принципы Священного союза. Монархи подтвердили свою готовность «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где на нее открыто нападают»78. Однако было оговорено, что государь любого из договаривающихся государств имеет право (но не обязан) позвать на помощь соседей в случае внешних или

76

3
внутренних угроз, а соседи могут удовлетворить или отвергнуть просьбу «сообразно собственным интересам и обстоятельствам». Это было важным отличием от идей 1815 г., поскольку вмешательство не было обязательным. Кроме этого, сам круг действия союза сузился, ограничившись странами Центральной Европы: из него фактически вышли Испания, Португалия, Франция, Бельгия. Защищенная морями и флотом, Англия всегда проводила самостоятельную политику. В силу этих обстоятельств Николай не имел возможности действовать с бесцеремонностью «эпохи конгрессов». При всех симпатиях, например, к претенденту на испанский трон дону Карлосу, Николай мог оказывать ему только финансовую поддержку. Когда же встал вопрос о новом наведении силами французских войск порядка в Испании (где борьба за престол привела в 1830-х гг. к гражданской войне), Россия выступила против этого.
Тем не менее в Центральной Европе политика вмешательства оставалась эффективной. Именно с согласия трех держав был сначала оккупирован (в 18361841 гг.), а затем, в 1846 г., присоединен к Австрии вольный город Краков «последний осколок польской вольности». Три государства владельца польских земель сочли город рассадником революционных настроений и заняли его, используя как предлог одно из восстаний в Галиции (его квалифицировали как вспышку революционной заразы). Пиком политики вмешательства стала эпоха революций 18481849 гг.
Весть о начале европейских революций пришла в Россию 22 февраля 1848 г., прямо на бал у наследника, завершающий Масленую неделю. «Залы были наполнены как блеском огней, так и блеском туалетов; взгляд на беззаботную танцующую массу людей мог породить уверенность, что находишься в вечном царстве мира и счастья. Но вдруг раскрываются двери шумной залы; взоры всех устремляются туда, и через дверь выходит на середину залы Император, с сумрачным видом, с бумагой в руке, подает знак, музыка обрывается на полутакте, и танцующее общество... замирает в безмолвной неподвижности. После нескольких секунд боязливого ожидания услышали, как Государь громовым голосом сказал: «Седлайте своих коней, господа! Во Франции провозглашена республика!»79
Петербургскому обществу показалось, что в мирную обстановку ворвался 1789 г. Этот момент Николай и счел началом «борьбы между справедливостью и силами ада». Однако его немедленный порыв отправить 300-тысячную армию к границам Франции был остановлен разумным доводом: у России нет таких денег, чтобы воевать в Европе. Пример антинаполеоновской коалиции, на который ссылались Николай и его любимый фельдмаршал Паскевич, не годился. Тогда деньги давала Англия, а теперь, уверяли трезвые головы, «не дадут ни гроша». Пришлось искать компромисс между духом Священного союза и современной политической реальностью. Было
77


решено сдерживать революционный пожар, не давая ему распространяться по Европе. «Я хотел бы оставить французов истреблять друг друга сколько им угодно, пояснял свой отказ от агрессии Николай, мы же должны ограничиться тем, чтобы мешать им распутаться, и подавлять всякие попытки революции в Германии»80. 370-тысячная русская армия сосредоточилась у западных границ и до поры до времени выжидала развития событий. Весь 1848 год русские дипломаты терпеливо разъясняли манифест царя, истолкованный на Западе как призыв к вооруженному вмешательству. Именно так трактовались в Европе слова: «Мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали... и, не щадя себя, защищать честь имени русского и неприкосновенность пределов наших». Министр иностранных дел Карл Нессельроде лично истолковывал европейцам, что «Россия не намерена вмешиваться в правительственные преобразования, которые уже свершились или последуют... Пусть народы Запада ищут в революциях того мнимого благополучия, за которым они гоняются. Пусть каждый из этих народов по своему произволу избирает тот образ правления, который признает наиболее себе свойственным. Россия, спокойно взирая на таковые попытки, не принимает в них участия, не будет противиться оным; она не позавидует участи сих народов, даже если... из недр безначалия и беспорядков возникла наконец для них лучшая будущность... Не предпринимая никаких неприязненных действий, она будет бдительным оком следить за ходом событий... не станет нападать ни на кого, если на нас самих нападать не будут»81.
Такая политика политика признания права наций на самоопределение была в Европе новостью. Николай избрал оборонительную тактику, очертив свою «зону ответственности»: Австрия Пруссия Россия. «Я не хочу трогать других, но и не дозволю трогать себя» вот его позиция в 1848 г.
Но весной 1849 г. русская армия двинулась в Европу (кстати, впервые переброска части войск осуществлялась по железной дороге). Дело в том, что именно тогда совсем юный австрийский монарх Франц-Иосиф (тот самый, что через 65 лет начнет Первую мировую войну!) окончательно осознал критическое положение своей империи. Венгры провозгласили независимость; на их стороне сражались польские отряды, руководимые участни-



78
ками Польского восстания 1831 г. Скоро можно было ожидать нового польского восстания, пламя которого с большой степенью вероятности могло бы захватить и российскую часть Польши. Поэтому Франц-Иосиф, в полном согласии с договоренностями 1833 г. и общим духом Венской системы, обратился за помощью к Николаю I. Николай заметил, что «не вмешался бы, ежели бы не видел в... мошенниках в Венгрии не одних врагов Австрии, но врагов всемирного 82
порядка и спокойствия» .
Он двинул в Венгрию, «на поту-шение мятежа», своего опытнейшего
главнокомандующего Паскевича, снабдив его инструкцией всего из трех слов: «Не щади каналий». Летом 1849 г. русская армия спустилась с карпатских перевалов в тыл венграм, сражавшимся с австрийцами. Теряя солдат не столько от боев, сколько от холеры, Паскевич устремился в погоню за втрое слабейшими повстанцами. Через два месяца венгерская армия капитулировала. Кроме военной помощи, Россия выделила Австрии субсидию в 6 млн рублей. Австрийская империя была спасена, казалось, от неминуемого развала, чтобы всего через пять лет «отплатить» России враждебным нейтралитетом, во многом решившим судьбу Крымской войны. Николай не знал, что уже в 1850 г. австрийский премьер Шварценберг скажет: «Мы удивим мир своей неблагодарностью!»
Именно после событий 18481849 гг. Российская империя сочла возможным относиться к Австрии и Пруссии как к «младшим партнерам» по Священному союзу. Благодаря личному вмешательству Николая была предотвращена попытка Пруссии занять принадлежавшие Дании герцогства Шлезвиг и Голштейн (1850). По настоянию Николая был подписан Ольмюцкий прусско-австрийский союзный договор (1851). Это на какое-то время снимало напряжение в нараставшем соперничестве двух держав за лидерство в Центральной Европе, возможно на 15 лет отодвинуло назревавшую войну, но в памяти Пруссии осталось как «ольмюцкий позор». За Россией окончательно утвердилось прозвище «жандарм Европы». На рубеже 4050-х гг. противодействие Николая стремлению Пруссии усилиться и начать объединение Германии вызвало охлаждение российско-прусских отношений. По распоряжению Николая Нессельроде направил Пруссии ноту (24.06.1848), в которой говорилось, что объединение Германии


79
«в том виде, в котором его желала жаждущая нивелировки и территориальных расширений демократия... рано или поздно вовлечет ее в состояние вой-ны с ее соседями» .
Не готовый к компромиссам, Николай отстаивал свои внешнеполитические взгляды до конца. В результате к началу 1850-х гг. внешняя политика России вызывала неприязнь сразу у четырех крупнейших и влиятельнейших европейских государств:
Англии, соперничество с которой на Востоке (в Турции и Иране) и в Греции начинало определять ход внешнеполитических событий на ближайшие десятилетия;
Франции, которую Николай считал заразным рассадником революции, а нового монарха ее, Наполеона III, отказался признать за равного;
Австрии, для которой спокойствие славянских провинций и контроль над Балканами были важнее «чувства благодарности» за 1849 г.;
Пруссии, чьим планам встать во главе объединения Германии Россия активно препятствовала.
Круг друзей стал кольцом соседей.

Восточный вопрос На протяжении нескольких веков по-
стоянно растущая Османская империя представляла серьезную угрозу для всей Европы. Войска турецких султанов вышли на Балканы, подобрались к берегам Днепра, границам Германии, осаждали Вену. Однако с конца XVII в. их силы начали ослабевать: султаны теряли захваченные предшественниками земли. Внутри Османской империи появились полусамостоятельные территории, над которыми султаны не имели настоящей власти (например, Египет). Империю стали раздирать внутренние распри, XIX век начинался д\я нее с кризисов.
Православные народы Балканского полуострова усилили борьбу за отделение от мусульманской Турции. В 1821 г. начались восстания в Молдавии, Валахии и Греции. Султан Махмуд назвал это «мятежом неверных» и развернул против греков массовый террор. По его приказанию в день Пасхи 1821 г. у дверей патриаршей церкви был повешен константинопольский патриарх в полном церковном облачении, затем начались погромы в православных церквях, было убито несколько русских матросов.
Перед европейскими державами встала проблема: помогать ли христианским народам Балкан в их борьбе за независимость и как вообще вести себя по отношению к ослабленной Оттоманской империи? Эту проблему назвали Восточный вопрос.
Сам термин «Восточный вопрос» появился, видимо, в 1822 г. на международном конгрессе Священного союза в Вероне, во время обсуждения положения, возникшего на Балканах в связи с греческим восстанием.


80
Ответ на Восточный вопрос искали не только в России, но и в Англии, во Франции, в Австрии. Каждое из этих государств надеялось извлечь из слабости Турции наибольшие выгоды для себя и не дать сделать этого другим. Именно поэтому Восточный вопрос это целый клубок международных противоречий, в центре которого ослабленная Оттоманская империя.
Российская империя стремилась решить в Восточном вопросе две собственные проблемы.
Во-первых, Россия считала себя обязанной помогать единоверцам на Балканах и в Закавказье: болгары, сербы, греки надеялись на помощь России, поскольку русский царь считался покровителем всех православных в мире.
Наиболее решительные сторонники освобождения православного мира мечтали снова превратить мусульманский Стамбул в православный Константинополь. Символом этого считалось возвращение креста на храм Святой Софии в Стамбуле.
Во-вторых, Российская империя не могла развивать свои южные земли без свободного выхода торгового и военного флота в Средиземное море через контролируемые Турцией проливы: Босфор и Дарданеллы.
Серьезным препятствием в решении этих проблем было следование политике легитимизма, т. е. сохранения целостности всех европейских государств и помощи правительствам в их борьбе против революций. Ведь Балканский полуостров в Европе, и на него распространялись эти правила международных отношений.
Императора Александра I очень мучило сложившееся положение: вроде бы, как единственный православный государь, он был обязан помочь единоверцам в Греции, тем более что султан нарушил статью «бабкиного» Кю-чук-Кайнарджийского договора, согласно которому Османская империя предоставляла «твердую защиту христианскому закону и церквям оного». Но ведь нельзя нарушать самим же установленные международные правила. Руководитель греческих повстанцев (бывший гвардейский офицер русской армии, потерявший руку в войне с Наполеоном) Александр Ипсиланти просил русского царя прогнать турок из Европы и тем самым приобрести титул «освободителя Греции».
Русское общество сочувствовало грекам, считая их борьбу с османскими завоевателями борьбой «страны героев и богов» за возвращение утраченной свободы. Живший в то время в Кишиневе А. С. Пушкин был «твердо уверен, что Греция восторжествует», и хотел лично участвовать в войне с Турцией. Его хороший знакомый, будущий декабрист М. Ф. Орлов командовал в то время дивизией и ждал приказа выступить на помощь грекам.
81
Но Александр колебался. Сначала ответом на жестокую казнь патриар ха стал ультиматум султану: «Блистательная Порта ставит христианские государства в необходимость задать себе вопрос: могут ли они спокойно смотреть на уничтожение целого христианского народа, могут ли они терпеть оскорбления религии и допускать существование государства, угрожающего нарушить мир, купленный Европой ценой стольких жертв...» Из Константинополя было отозвано русское посольство, в южных губерниях России стали собираться войска для похода. Партнеры по Европейскому союзу были извещены о возможности новой русско-турецкой войны. Более того, Александр интересовался, что союзники предложат вместо турецкого владычества, если оно будет уничтожено во время войны?
«Нельзя вообразить себе, до какой степени они [греки] очарованы надеждой спасения и вольности... Ипсилантий, перейдя границу, перенес уже имя свое в потомство. Помоги ему Бог в святом деле, желал бы прибавить и Россия», писал в 1821 г. в частном письме граф П. Д. Ки-селев84 .
Эта «военная тревога» летаосени 1821 г. вызвала серьезное сопротивление Англии и Австрии. Их дипломаты усиленно уверяли Александра, что греческая революция ничуть не лучше итальянской, и турки, при всей их жестокости, делают в Греции то же, что австрийские войска в Неаполе и Пьемонте. Вдобавок Александр получил известия о существовании тайных обществ в его собственной армии. Идея борьбы со «всемирным заговором» против правительств и даже против христианского учения оказалась для царя выше всего остального. Свой отказ от активных действий против Турции Александр объяснял так: «Ничего не может быть более выгодного для меня и моего народа, более согласного с общественным мнением в России, как религиозная война против турок; но я увидел в волнениях Пелопоннеса при-знаки революции и удержался».
Осенью 1822 г., на конгрессе в Вероне, Александр объявил, что греки недостойны его симпатии, отказал во встрече греческой делегации, уверявшей, что борьба против турецкого владычества не имеет аналогии с итальянскими и испанскими смутами. В заключительном циркуляре Веронского конгресса, под которым стояла и подпись Александра, высказывалось явное осуждение Греции, восстание которой по принципам, форме и целям чисто революционное (хотя «улучшение судьбы этой христианской нации» высказано желательным).
Но и на этом выводе Александр не остановился. После того как в 1823 г. французские войска «навели порядок» в Испании, остался только один неспокойный угол Европы южный. И там водворить спокойствие, по мнению Александра, должны были русские войска, представляющие «европейские вооруженные силы». Но эта идея неожиданно вызвала сопро-



82

тивление всех партнеров. Более того, мысль Александра сохранить целостность Турции (по всем правилам легитимизма) и создать три небольших вассальных султану греческих государства по примеру Молдавии и Валахии вызвала резкое неприятие у самих греков, стремившихся только к независимости. А в это время в Греции высадилась мощная египетская армия, была осаждена греческая столица. Наконец, Александр заявил, что ничего уже не требует от Европы, оставляет за собой право самому свести свои счеты с Турцией и «отомстит за себя», если Турция не даст ему законного удовлетворения ранее предъявленных требований.
Поблизости от турецкой границы началось сосредоточение русских войск, сам Александр поехал в южные губернии. Англия и Австрия с тревогой следили за приготовлениями России и собирались ввести войска в Грецию, если русские перейдут пограничный Прут. Намечался резкий поворот в европейской политике, возможно близкий по напряжению тому, что привел к Крымской войне... Но это была осень 1825 г., и Александр не вернулся из своей поездки на юг.
Все изменилось с воцарением Николая I. Он говорил: «Брат завещал мне крайне важные дела и самое важное из них восточное дело»86, но повел дела по-своему. Первым же его дипломатическим актом стало заключение договора с Англией о примирении турок и греков. Позже к договору



83


присоединилась Франция. Европейские державы стремились любой ценой остановить кровавое усмирение греческого восстания. Николай не собирался, в отличие от Александра, расчленять Грецию, но договорился с англичанами, что в духе Венской системы Турция останется целостной, а Греция получит внутри нее широкую автономию.
Однако пока европейцы прилагали дипломатические усилия, турецкие войска взяли оплот повстанцев город Миссолунги, вырезали там все мужское население, включая мальчиков старше 12 лет, а женщин и детей продали в рабство. Россия, Франция и Англия решились на применение «крайних мер». Когда турецкий султан собрал огромный флот с намерением высадить в Греции новую сильную армию и начать массовое истребление христианского населения, соединенному русско-англо-французскому флоту было приказано этому воспрепятствовать. 8(20) октября 1827 г. в бухте Наварин соединенный союзный флот разгромил огромную флотилию турок. Османская империя осталась без большей части своих морских сил.
Русско-турецкая война 18281829 гг. После гибели турецкого флота султан объявил Россию своим непримиримым врагом и призвал мусульман к священной войне против «неверных». В ответ на явно враждебные действия Турции Россия весной 1828 г. объявила ей войну.
Русская армия перешла границы Турции на Кавказе и на Дунае. Война оказалась тяжелее, чем предполагали в России. Турки сражались упорно. Лишь на следующий, 1829 год, когда пали ключевые крепости Эрзерум на Кавказе и Силистрия на Дунае, а русская армия Дибича впервые перешла Балканский горный хребет и двинулась на Константинополь, султан запросил мира. Мирный договор был подписан в городе Адрианополь (нынешний Эдирне в Турции) в сентябре 1829 г. Адрианопольский мирный договор обеспечивал автономию Греции (в 1830 г. она приобрела полную независимость), укреплял автономию Сербии и Дунайских княжеств, признавал за Россией новые территории на Кавказе (к югу от Кубани) и в устье Дуная. Проливы Босфор и Дарданеллы были открыты для беспрепятственного коммерческого судоходства.
Наконец, Турция выплачивала России довольно крупную контрибуцию. Император Николай не хотел в то время расчленения Османской империи. Его больше устраивал «слабый сосед», с которым, как казалось, было легко договориться по любым вопросам. Овладение Константинополем (фактически уничтожение Турции как самостоятельного государства) не возводилось в ранг государственной политики. Министр иностранных дел Нессельроде заявлял: «Мы не хотим Константинополя. Это было бы самым опасным завоеванием, которое мы могли бы сделать». Действительно, контроль над черноморскими проливами и Малой Азией, самой удобной дорогой с Запада на Восток, был слишком лакомым куском для любой «великой дер-
84

жавы», и попытка России заполучить такой контроль автоматически объединяла против нее всех. Николай I помнил это в 2030-е гг., но забыл в 1850-е...
«Странно, что общее мнение приписывает мне желание овладеть Константинополем и Турецкой империей; я уже два раза мог бы сделать это, если б хотел... Мне выгодно держать Турцию в том слабом состоянии, в котором она ныне находится. Это и надобно поддерживать, и вот настоящие сношения, в коих я должен оставаться с султаном» (Николай I Н. Н. Муравьеву)87.
В 1833 г. Николай пришел на помощь султану, когда его вассал, египет-ский паша, поднял восстание. Продвижение египетских войск к Стамбулу создало угрозу Османской династии и вообще существованию империи.
Ситуацию спасли русский флот, вошедший в Босфор, и русский экспедиционный корпус, буквально загородивший египтянам дорогу на Стамбул. В благодарность султан заключил с Россией Ункяр-Искелесийский договор 1833 г., считающийся наивысшим достижением русской дипломатии в Восточном вопросе. Фактически Россия и Турция заключили оборонительный союз на 8 лет: Россия обязывалась в случае необходимости прийти на помощь Турции «сухим и морским путем», а Турция должна была по требованию России закрывать проход в Черное море иностранным военным кораблям.
Но через 8 лет этот союз продлен не был. Успехи России вызвали резкое недовольство европейских стран, прежде всего Англии. Никто не хотел, чтобы Турция охраняла российские интересы. В 1841 г. ради поддержания европейского политического равновесия Россия согласилась вместе с другими странами «наблюдать за поддержанием целостности и независимости империи Оттоманской» и пойти на восстановление старого турецкого правила, запрещающего любой иностранной державе вводить в Босфор и Дарданеллы военные суда. Вплоть до конца Первой мировой войны российские военные корабли не могли проходить через проливы.
С этого времени Турция постепенно переориентируется от союза с Рос-сией на союз с Англией и Францией. Эти страны экономически привлекали Турцию сильнее, чем Россия. Английский экспорт хлопчатобумажных тканей превышал русский в 43 раза. Ассортимент товаров, поставляемых Англией в Турцию, увеличился в 18251855 гг. на 45 предметов, английский экспорт вырос в течение 1840-х гг. более чем в 2 раза. Стало очевидно, что Россия проигрывает борьбу за решающее влияние на «слабого соседа». С середины 1840-х гг. ее восточная политика качественно меняется.
В 1844 г., во время поездки в Англию, Николай заявил: «Турция умирает. И потом дополнил: «В России есть два мнения относительно Турции: одни утверждают, что она при смерти; другие что уже умерла»88. Образ

85

Турции как «смертельно больного человека», чье наследство надо поскорее поделить, вытеснил прежние идеи поддержания «слабого соседа». В самом начале 50-х гг. все беседы Николая с английским посланником сводились к предложениям поделить в ближайшем будущем Османскую империю. Николай не претендовал на захват всей территории Турции. В его планы входило создание множества мелких вассальных государств по примеру Валахии и Молдавии; при этом Египет и остров Крит предназначались Англии, часть территорий Франции и Австрии. Константинополь Николай предполагал оставить под временным контролем международных вооруженных сил.
Удивительным образом события в Турции и в 1878-м, и в 1918 г. происходили как бы по плану Николая: Османская империя распалась, европейские державы в той или иной степени получили контроль над образовавшимися государствами, а в Константинополе расположились англо-французские «силы порядка». Однако для 1853 г. такой план был неприемлем. Англия понимала, что раздел Османской империи ведет к слишком очевидной выгоде для Российской империи. Более того, все разговоры Николая о «больном человеке» воспринимались как приглашение к совместному вооруженному выступлению против Турции по примеру 1827 г.
Лондон был против такого плана, однако его официальные ответы были настолько вежливы и обтекаемы, что Николай решил, будто Англия по крайней мере не будет ему мешать. Это была его первая серьезная ошибка. Вторая состояла в излишней уверенности в своих постоянных союзниках Пруссии и Австрии. Мы уже видели, что на протяжении трех лет после революции 18481849 гг. Николай бесцеремонно вмешивался в борьбу двух этих государств за первенство в Центральной Европе. Его действия затмили спасительный Венгерский поход, за который, по мнению Николая, Австрия должна была быть вечно благодарна России. В беседе с английским послом Николай мог себе позволить выразиться: «Говоря о России, я имею в виду и Австрию». Еще одна серьезная ошибка Николая заключалась в признании невозможности союза двух извечных противников Англии и Франции. Вся эпоха Наполеоновских войн, свидетелем которых был и Николай Павлович, прошла под знаком противостояния двух этих западных держав. Николай понимал, что воцарившийся в 1852 г. Наполеон III будет жаждать самоутверждения путем военных побед по примеру дяди Наполеона I, понимал, что Россия прекрасный объект для реванша за 1812 год, за символ поражения нации в Наполеоновских войнах.
Николай не признавал новоиспеченного французского монарха равным себе, как некогда Александр Бонапарта, и упорно отказывался называть его в посланиях «братом», как того требовал этикет. Он припоминал, как век назад Франция на протяжении 40 лет не признавала русский император-

86

ский титул, поэтому вместо «мой брат» он писал «добрый друг», что приво-дило Наполеона III в бешенство. Конфликты между православными и католиками по поводу прав на Святые места в Палестине (т. е. на территории Турции) фактически отражали конфликт между их русским и французским покровителями. А поскольку Турция явно отдавала предпочтение католи-кам и Франции, русский православный царь получил возможность высту-пит с требованиями восстановления прежних прав и привилегий православ-ной общины. Эти требования зимой 1853 г. повезла в Стамбул (на тогдаш-нем чуде техники пароходе-фрегате «Громоносец») русская миссия во главе с потомком сподвижника Петра I, морским министром князем А. С. Меншиковым. Уверенность Николая в собственном могуществе и в благоприятном балансе сил в Европе позволила Меншикову вести перегово-ры в ультимативном, не терпящем возражений тоне и даже нарушать дипло-матические приличия; он всем видом показывал, что война России не страшна. Меншиков и Николай не знали, что за спиной Турции стоит Анг-лия и английский посол Редклифф, именовавшийся в дипломатической переписке как «второй султан», дирижирует всем ходом переговоров. При этом внешне Англия поддерживала показной нейтралитет (за это ее в Рос-позже начнут называть «коварный Альбион»). Одновременно Наполе-он III инструктировал своего посла в Стамбуле: к турецким берегам отправ-лен французский флот для того, чтобы на любые попытки России начать боевые действия ответить объявлением войны.
Весной 1853 г. обе стороны столкнулись в главном вопросе русско-ту-' рецких переговоров. Россия требовала законодательно оформить право ее покровительства над православным населением Турции так же, как это сделано относительно покровительства Франции над католиками. Турция утверждала, что речь идет о многомиллионном населении и оформление та-кого права будет явным вмешательством в турецкие внутренние дела. В мае пароход «Громоносец» с русским посольством отплыл обратно в Одессу, означало дипломатический разрыв. В июне Николай решил «припуг-нуть турок, в очередной раз введя свои войска в вассальные Турции Думские княжества. Но если в 1848 г. это было воспринято европейским со-обществом и самой Турцией как нормальная мера защиты региона от революции, то теперь это сочли нарушением границы и прекрасным поводом к войне. «Мы и теперь готовы остановить движение наших войск, если Оттоманская Порта обяжется свято соблюдать неприкосновенность православной церкви», официально заявил Николай. А в частном письме император прогнозировал: если турки откажутся от требований, он пригласит Австрию занять Сербию и Герцеговину, объявит их независимость, «и, вероятно, будут везде бунты христиан, и настанет последний час Оттоманской империи»89. Все лето 1853г. прошло в тщетных попытках снять напряже-
87



ние дипломатическими путями. Русские войска стояли у Дуная, Турция не соглашалась на признание особых прав для православных. В октябре турецкий султан объявил о состоянии войны с Россией. Турецкие войска начали боевые действия, появились первые жертвы. Николай подписал манифест о войне с Турцией.
Так Восточный вопрос превратился в Восточную войну, которую по решающему театру боевых действий назвали в России Крымской, хотя боевые действия развернулись и на севере, в Белом море, и на северо-западе в Балтийском, и на Кавказе, и на Дальнем Востоке на Камчатке. В России подумывали о походе на Индию, и даже у Австралии, на «дальнем юге», появились военные заботы: туда проникли небеспочвенные слухи о возможной военно-морской экспедиции русских.

Крымская война Император Николай еще в 1833
1834 гг. предвидел возможную войну
с турецко-англо-французской коалицией. Уже тогда в переписке с Паскеви-чем он изложил свой прогноз на ход будущей войны: «Что они могут нам сделать? Много сжечь Кронштадт, но не даром; Виндаву? Разве забыли, с чем пришел и с чем ушел Наполеон? Разорением торговли? Но за то и они потеряют... В Черном море и того смешнее; положим, что турки, от страху, глупости или измены их впустят, они явятся пред Одессу, сожгут ее, пред Севастополь, положим, что истребят его, но куда они денутся, ежели в 29 дней марша наши войска займут Босфор и Дарданеллы!»90
Итак, сценарий войны был ясен Николаю еще в 1830-е гг. Россия будет обороняться в Крыму, держать крупные силы на Балтике и повторит стремительный марш Дибича на Константинополь 1829 г.
К 1853 г. Николай довел общую численность вооруженных сил до 1 365 786 человек. Русский флот состоял из 512 кораблей и 90 985 человек91. Император говорил: «У меня миллион штыков, прикажу моему министру, и будет два, попрошу мой народ будет три»92. Тем не менее в течение николаевского царствования реальная боеспособность армии в целом падала. Это было связано с чрезмерной медлительностью как в перевооружении армии на более совершенное нарезное (т. е. дальнобойное) и каз-нозарядное (т. е. быстро перезаряжающееся и более скорострельное) огнестрельное оружие, так и в замене деревянного парусного флота паровым броненосным (стало быть, не зависящим от силы и направления ветра и лучше защищенным от огня противника). Нельзя утверждать, что Россия не вводила в строй, например, паровинтовые суда еще в 1846 г. был построен винтовой фрегат «Архимед», в 1853 г. ждал спуска на воду винтовой фрегат «Полкан», строились винтовые линкоры «Выборг» и «Орел». Беда была в том, что нововведения претворялись в жизнь слишком медленно для
88


новой индустриальной эпохи: сказывался сложившийся порядок бюрократических проволочек. Кроме того, не было улучшено санитарное состояние вооруженных сил, приводившее к очень высокому проценту заболеваемости и смертности. Например, в Венгерской кампании 1849 г. потери русской армии от болезней превышали боевые в 28 раз!
В годы войны появилась в осажденном Севастополе солдатская песенка: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить...» Именно так и случилось с блестящим на словах планом Николая I: защищаться в Севастополе, наступать за Дунаем.
Первые успехи русского оружия пришлись на конец 1853 г. В Синоп-ской бухте состоялась последняя в истории битва парусников: адмирал Нахимов уничтожил турецкий черноморский флот. Были одержаны первые победы на Кавказе. Однако на главном, Дунайском, театре боевых действий, на который и делал ставку Николай I, войска втянулись в затяжные бои, шедшие с переменным успехом. Когда же весной 1854 г. здесь начали готовить решительное наступление, в войну против России вступили Англия и Франция93. Флот этих держав вошел в Черное море, в апреле обстрелял Одессу, и войска начали высадку в болгарской Варне. Русская дунайская армия в это время не смогла повторить стремительный переход Дибича через Балканы: ее силы были скованы осадой крепости Силистрия на Дунае. Турки сражались упорно, тем более что новые союзники выделили оружие и огромный денежный заем для снабжения и снаряжения турецкой армии.
Первый критический момент в войне наступил в середине 1854 г., когда в полном соответствии с ожиданиями Николая 1 англо-французские войска стали прибывать на театр боевых действий. Необходимо было ускорить наступление дунайской армии, но тут в дело вмешались Пруссия и Австрия, заключившие между собой оборонительный и наступательный союз (фактически против России). Австрия предъявила России ультиматум от имени великих европейских держав: заменить русское покровительство над Дунайскими княжествами и вообще над всеми христианскими народами Турции на покровительство «большой пятерки». Формально это означало: немедленно вывести русские войска из Дунайских княжеств. Русская армия и так не имела здесь численного перевеса над турецкой, а тут на границах появились австрийские войска. В июлеавгусте 1854 г. вместо победоносного наступления на Константинополь дунайская армия двинулась в противоположном направлении и к 3 сентября вернулась в пределы России. В Дунайские княжества вошли австрийские «миротворческие силы», создавшие буфер между Россией и Турцией. Рассказывают, что Николай в отчаянии написал на портрете австрийского императора: «Неблагодарный!»


89

Россия вступила в оборонительный период войны. 1 сентября, когда последние части дунайской армии возвращались в пределы собственной империи, войска союзников начали высадку в Крыму, в Евпатории, где находились только 740 человек русской слабосильной команды, «пользовавших местные грязи». Через неделю, завершив высадку, противник начал движение к главной базе русского флота Севастополю. Еще в 1837 г. Николай говорил: «Милости просим сюда англичан, если они хотят разбить себе нос»94. На город-крепость была вся надежда, ибо по дороге к нему союзные войска разбили, а точнее, расстреляли из дальнобойных ружей армию Меншикова, загородившую им дорогу на высоком левом берегу реки Альма. Наступил период 349-дневной обороны Севастополя.
Под новый 1855 г. в Вене начались переговоры Англии, Франции, Австрии и России. От имени России их вел один из самых блестящих отечественных дипломатов А. М. Горчаков (тот лицейский товарищ Пушкина, который переживет всех однокашников). Горчаков участвовал еще в конгрессах Священного союза, но только теперь, на 56-м году жизни, стал мировой величиной. Впрочем, переговоры тянулись вяло: все взоры были направлены на Крым. Николай связывал надежды с атакой Евпатории одной из крымских баз союзников. Победа укрепила бы позицию России на переговорах. Вместе с новым 1855 г. наступил второй критический момент войны.
Увы, победы под Евпаторией одержано не было. Ее неудачный штурм 5 февраля 1855 г. стал для Николая I символом общего поражения, позора, которого он не пережил. По официальной версии, смерть царя наступила в результате осложнения после гриппа. Существуют сторонники версии о самоубийстве (отравлении) Николая, хотя прямых убедительных доказательств они не представляют95. Впрочем, как заметил историк М. Полиевктов, слухи о самоубийстве, «хотя бы лишенные фактического основания, имели свои логический смысл»96 .
«В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию... Он ошибался, но ошибался честно, и когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось и он умер... Он пал первой и самой выдающейся жертвой осады Севастополя, пораженный в сердце, как невидимой пулей, величайшей скорбью при виде всей этой крови, так мужественно, так свято и так бесполезно пролитой. Его смерть поистине была искупительной жертвой» (А. Ф. Тютчева)97.
«Мученик-Севастополь» пал в августе 1855 г. после очередного жестокого кровопролитного штурма. Полевая армия все 11 месяцев безуспешно пыталась помочь городу, но единственной ее победой был бой под Балакла-

90
вой, а попытки прорыва осады под Инкерманом и на Черной речке не удалясь. Однако и союзники понесли такие жестокие потери, что отказались от продолжения активных действий и преследования русских войск.
Успехи самых боеспособных частей русской армии кавказских, а особенно взятие ими осенью 1855 г. мощнейшей крепости Каре, частично компенсировали неудачи на главных направлениях.
Многотысячные армии в Польше и на Балтийском побережье не могли двинуться на юг, поскольку готовились отражать возможное нападение с запада и с Балтики (петербургское общество ездило в Ораниенбаум смотреть на стоящие на горизонте, перед минными барьерами, английские корабли). Рекрутская система комплектования войск не могла дать обученных резервов. Собранные отряды ополчения медленно тащились в Крым пешком через всю Россию. Знаменитый хирург Пирогов, направляясь в осажденный Севастополь, преодолел 60 верст от Симферополя за 2 дня «реброкруши-тельной» поездки. В то же время союзники построили первую в Крыму железную дорогу от Балаклавы до севастопольских позиций, перебрасывали войска и раненых на паровых судах, передавали сообщения по телеграфному кабелю, проложенному по дну моря.
Злоупотребления по интендантской части затмили все те, что были известны до тех пор. Как вспоминал один из севастопольцев, «начиная от Симферополя, далеко в глубь России, до Харькова и за Киев, города наши представляли одну больницу, в которой домирало то, что не было перебито на севастопольских укреплениях. Все запасы хлеба, сена, овса, рабочего скота, телег, лошадей, все было направлено к услугам армии. Но армия терпела постоянный недостаток в продовольствии; кавалерия, парки не могли двигаться. Зато командиры эскадронов, батарей и парков потирали руки... А в Николаеве, Херсоне, Кременчуге и других городах в тылу армии день и ночь кипела азартная игра, шел непрерывный кутеж и груды золотых переходили из рук в руки по зеленому полю... Даже солома, назначенная для подстилки под раненых, послужила источником для утолщения многих карманов»98. Быть может, осень 1855 г. самый трагический момент Крымской войны. Писатель А. В. Сухово-Кобылин именно тогда записывает в дневник: «Богом, правдою и совестью оставленная Россия куда идешь ты в сопутствии твоих воров, грабителей, негодяев, скотов и бездельников?»

Парижский мир Воцарение Александра Николаевича
не могло само по себе разом изменить
ход событий. Новому императору прежде всего необходимо было закончить войну, уносившую жизни и разорявшую страну.
«Если мы не умеем вести войну, мы заключим мир» к такому выводу пришли вельможи, собравшиеся у императора Александра в конце 1855 г.


91
Ход переговоров в Вене был ускорен, а зимой 1856 г. в Париже собралась мирная конференция. В итоге неудачную Крымскую войну завершил Парижский мир 18/30 марта 1856 г. (французы выбрали дату в память дня капитуляции своей столицы в 1814 г.). По нему Россия не платила контрибуции и почти не теряла территорий. Покровительство над живущими в Турции христианами передавалось «большой пятерке». Единственным, но чувствительным условием, ущемляющим интересы России, были пункты о «нейтрализации Черного моря». России (правда, и Турции) запрещалось держать на нем военный флот, «превышающий флот легких судов других черноморских держав», а береговые батареи и арсеналы предписывалось срыть". Для сравнения стоит рассмотреть планы одного из самых влиятельных политиков Англии, лорда Пальмерстона, которые он излагал в начале войны. По Пальмерстону, следовало передать Финляндию Швеции, некоторые прибалтийские провинции Пруссии, восстановить Польское королевство как барьер между Россией и Германией. Молдавию, Валахию и устье главной водной артерии Юго-Восточной Европы Дуная лорд собирался отдать Австрии; Черкесию, Грузию и Крым Турции100. Ничего этого не произошло благодаря успешным действиям русской дипломатии, ловко использовавшей противоречия недавних союзников.
Известный церковный деятель, митрополит Филарет, восторженно откликнулся на мирный договор обращением к молодому императору: «Ты наследовал войну упорную... и даровал нам мир! Не победили Россию враги, ты победил вражду!» Только закончив воевать, император Александр объявил о своей торжественной коронации в Москве.
Главным потрясением для России стала неспособность страны выиграть войну. От залихватских куплетов и карикатур начала войны общество переходило к осознанию несовершенства николаевской системы. Как заметил В. О. Ключевский, «Севастополь ударил по застоявшимся умам». Война выявила неспособность промышленности обеспечивать потребности армии, показала несовершенство транспортной системы в огромной стране, вскрыла ужасающие подробности взяточничества и казнокрадства чиновников. «Наши солдаты славно умирают в Крыму, говорили в обществе, но жить здесь никто не умеет». По рукам стали ходить рукописи, которые из-за цензуры напечатать было невозможно. В них высказывалась вся горечь разочарования в государственной системе России. Наиболее известной из них была «Дума русского во второй половине 1855 года» курляндского губернатора Петра Валуева, написанная сразу после падения Севастополя. Автор говорил о «всеобщей официальной лжи», о неприменимости даже существующих законов, критиковал безмерную централизацию управления и разобщенность его частей, напоминающую феодальную раздробленность. «Сверху блеск, внизу гниль» звучал горький вывод. Валуев проповедо-

92


вал уважение к личности, большее доверие к мыслящим людям, веротерпимость.
Сам Николай с горечью признался наследнику перед смертью: «Сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя тебе много трудов и забот». Даже такой идеолог николаевского царствования, как М. П. Погодин, сделал вывод: «Прежняя система отжила свой век».
«Война на полуострове была вскрытием затяжного нарыва и показала, чем питался организм всей страны и каковы его соки», заметил о войне Н. С. Лесков. Все советские учебники обязательно цитировали Ленина, сказавшего, что «война показала всю гнилость и бессилие царской России», Однако не будет ошибкой поставить в конце вместо «царской России» "султанской Турции» и даже «парламентской Британии», где правительство ушло в отставку зимой 1855 г., когда выяснилось, что в турецких госпиталях находится вдвое больше английских солдат, чем на позициях под Се-вастополем. В той же Британии гуляла фраза: «Королевский флот на Бал-тике обещал совершить многое и ничего не совершил. Королевский флот в Черном море ничего не обещал совершить и... сдержал свое обещание!» Правда, британцев награждали крестом Виктории, отлитым из захваченных в Севастополе орудий.
Парадоксально, но многие историки считают, что главное поражение в Крымской войне потерпела... навоевавшая Австрия! Отрекшись от традиционного восточного союзника, Австрия в течение ближайшего десятилетия потеряла влияние в Италии, потерпев поражение в войне с Францией, и проиграла спор с Пруссией за лидерство в объединении германских государств. Россия же, ранее вступавшаяся за Австрию, молчаливо наблюдала за тем, как рушится былое могущество соседа.

Рекомендуемая литература
Сюжеты внешней политики, дипломатической борьбы, тайных союзов и шифрованных донесений - богатый материал для художественной литера-туры. Как бы для контраста обобщающие научные исследования этой про-блематики в большинстве своем удивительно «академичны» (чтобы не ска-зать сухи и скучны для неспециалиста). Капитальной работой по рассматри-ваемой теме остается уже упоминавшийся ранее третий том академического издания «История внешней политики России. Конец XV 1917 г.» «Ис-тория внешней политики России. Первая половина XIX века (от войн Наполеона до Парижского мира 1856 г.» (М., 1995). Наряду с ней подробнейшим собранием актов и документов является отметившая столетие своего существования, но не потерявшая ценности работа А. Дебидура «Дипломатическая история Европы. 18141878». Т. 12. Книга трижды выходи-

93

ла на русском языке, самым доступным остается ее третье издание (Ростов-на-Дону, 1995). «Эпоха конгрессов» очень обстоятельно, хотя классически сухо отображена во второй части обширной монографии С. М. Соловьева «Император Александр I. Политика. Дипломатия» (Собр. соч. М., 1996. Кн. XVII). Наиболее полным исследованием Восточного вопроса в отечественной научной литературе остается коллективная монография «Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII начало XX века». (М., 1978). Специально проблеме русско-английского соперничества в Турции посвящена работа В. Н. Виноградова «Британский лев на Босфоре» (М., 1991). Турция как объект европейских политических игр представлена в исследовании В. И. Шеремета «Война и бизнес. Власть, деньги, оружие. Европа и Ближний Восток в новое время» (М., 1996). Это исследование отличается привлечением редких в отечественной историографии турецких источников, в том числе архивных. Две последние работы весьма привлекательны по стилю изложения.
О Крымской войне создана обширная литература, однако лучшей работой на протяжении более полувека остается двухтомная монография академика Е. В. Тарле «Крымская война» (Соч. М., 1959; М., 2003; Т. VIII, IX). Правда, необходимо учитывать время написания работы: 1-й том перед Великой Отечественной войной, 2-й в разгар войны. Это наложило отпечаток на трактовку академиком некоторых сюжетов. Например, в 1-м томе слишком коварной и предательской выглядит политика Англии перед Крымской войной. Во 2-м томе (переиздававшемся с дополнениями автора в 1945 и 1950-м гг.) просвещенный патриотизм иногда, как признают исследователи творчества Е. В. Тарле, срывается «в шовинистическую фальсификацию»101. Однако с учетом поправок на эпоху монография квалифицированно знакомит читателей и с проблемами, и с фактами Крымской войны.














94


Общественное движение в эпоху Александра I





Феномен Литератор Сергей Глинка вспоминал,
общественного движения что даже на закате екатерининского царствования он никогда не слышал,
чтобы в московском высшем свете говорили о политике. И не потому, что это было запрещено или неинтересно (начиналась эпоха Французской ре-волюции и вызванных ею войн в Европе). Просто тогда казалось, что политика дело казенное, и ее место «в кабинете императрицы». Павлов-ская эпоха все переменила. Мнение, независимое от указаний начальства, перестало быть редкостью. За четыре года правления император Павел, сам того не ведая, способствовал первому заметному расколу между государст-венной политикой, олицетворением которой был сам, и представлениями общества об этой политике (впрочем, даже вместо слова «общество» при Павле предписывалось употреблять «собрание»). Как свидетельствует Ф. Вигель, «еще при жизни императора Павла число недовольных им было так велико, что, несмотря на деятельность тайных агентов, никто не опасал-ся явно порицать и злословить его. Употребляемые секретной полицией не могли иметь довольно времени, чтобы доносить на всех виновных в не-скромности... к тому же они сами трепетали и ненавидели правительство».
А после смерти Павла «траура в Москве под разными предлогами почти никто не носил... и солдаты, и народ выражали непритворную радость»102.
Общественное признание нового императора Александра основывалось именно на всеобщих надеждах на то, что теперь «все изменится», и при этом а ожидаемую сторону. Уже в марте 1801 г. простой коллежский асессор Ва-силий Каразин «повергает к стопам» императора письмо с планом преобра-зований " в духе «гармонизации сословных отношений». На какое-то время он даже становится доверенным лицом Александра, имеющим право не только на личную переписку с императором, но и на бескорыстное и нели-неприятное выражение общественного мнения дворян у престола.

«Времена императора Александра в этом отношении уже резко отличаются от времен Екатерины. В обществе сначала слабо, но потом все заметнее обнаруживается интерес к его внутренним делам; общественная мысль



95
все более и более сознательно вникает в них и старается найти причины тех зол, которые уже давно чувствовались, но против которых оказывалась бессильна сама неограниченная власть правительства, и старается, наконец, найти те средства, которые были бы в состоянии помочь этому печальному положению вещей... В русском обществе является новый вопрос, который обозначал для него первые признаки зрелости: это был вопрос об его устройстве, причинах и последствиях этого устройства, о средствах к его исправлению и усовершенствованию» (А. Н. Пыпин)103.

Начало нового царствования приводит к появлению негосударственных политических изданий, кристаллизации течений общественной мысли, возникновению широкого публичного интереса к отечественной истории. Своего рода индикатором развития общественного сознания и общественного движения стал Николай Карамзин: уже литератор, автор «Писем русского путешественника» и «Бедной Лизы», но еще не историк. Это он, едва были вновь разрешены частные типографии, организовал первый в России общественно-политический журнал. Карамзин назвал его «Вестник Европы» изданный в России, на русском языке, журнал уже самим названием объявлял о неотделимости отечественной общественной мысли от общеевропейской. Число подписчиков на журнал может дать представление о круге образованного общества: оно достигало огромной по тем временам цифры 1200 человек. И даже при этом издатель получал солидный доход от подписки: 6 тыс. руб. в год!
В 1802 г. «Вестник Европы» провозглашал, что время смут и беспорядков кончилось, что пришли времена мира, «который, по всем вероятностям, будет тверд и продолжителен». Павел и Робеспьер для «Вестника Европы» фигуры ушедшего беспокойного прошлого, пример «мечтательной
философии», наносящей вред даже самыми добрыми своими намерениями. На смену им пришел политический реализм с его положительным образом «государственного мужа-практика, твердо направляющего к общему благу легкомысленных и эгоистичных людей, от которых он не требует чрезвычайных добродетелей и слабостями которых умеет пользоваться»104. Примеры такого образа американский президент Джеф-ферсон, вождь восстания гаитянских негров и пожизненный правитель острова Туссен-Лувертюр и прежде все-
96
го консул Бонапарт. 1802 год время увлечения русского общества Бонапартом, человеком, обуздавшим революцию с ее террором, высту-пившим примирителем различных сословий и политических группировок. Бонапарт оживший герой античности. Франция кажется примером «республиканской монархии» в духе Руссо. Среди почитателей Бонапарта такой патриот, как С. Н. Глинка (который в 1812 г. назовет Наполеона людоедом), а если вспомнить литературных героев то и Андрей Болконский, и Пьер Безухов... Исчезновение с политической сцены консула Бонапарта и появление императора Наполеона вызвало разочарование общества: «Наполеон Бонапарт променял титул великого человека на титул императора: власть показалась ему лучше славы», отзывался Карамзин на события 1804 г.
Но уже в 1803 г. Карамзин оставляет редакторство популярнейшего журнала. Он еще в Павловскую эпоху «по уши влез в русскую историю», и вот прошение в Петербург и, как следствие, указ императора Александра 31 октября 1803 г. о назначении Карамзина официальным историографом с твердым ежегодным окладом. «Русский народ достоин знать свою историю, сказал Александр Карамзину. История, вами написанная, достойна русского народа».
Историю России писали и до Карамзина, но, как правило, такие книги не читали. И когда Пушкин говорил, что «древняя Россия... найдена Карамзиным, как Америка Колумбом», он имел в виду, что для русского общества открытие собственной истории состоялось только в начале XIX в. «Оказывается, у меня есть Отечество!» восклицание после прочтения Карамзина характерное. Снова свидетельствует Пушкин: «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества... Несколько времени ни о чем ином не говорили». Конечно, не было недостатка и в критиках: но главное, появилось что критиковать, от чего отталкиваться мысли для полета.
Карамзину «повезло»: вслед за Ю. М. Лотманом необходимо отметить, что именно в эту эпоху появился великий русский читатель, тысячи образованных людей. Но повезло и читателям. Главное, что сделал Карамзин, заговорил новым языком, языком понятной литературной прозы.

... Язык наш был кафтан тяжелый
И слишком пахнул стариной;
Дал Карамзин покрой иной...
Все приняли его покрой10'.

Но именно вокруг нового «карамзинского» языка разгорелась полемика, выходящая за рамки филологии. Легкость нового языка не есть ли легкость мыслей и легкость поведения?

97

Противников «нового слога» Карамзина сплотили труды вице-адмирала А. С. Шишкова, для которого «злочестие безбожных французов» всю жизнь оставалось средоточием всех людских бед, а ведь Карамзин времен «Вестника Европы» был поклонником Франции. Напечатанное Шишковым в 1803 г. «Рассуждение о старом и новом слоге» открыло череду трудов, отстаивавших церковнославянские основы русского языка и препятствовавших его обновлению. Уже тогда ошибки Шишкова были очевидны; пустив в ход вместо филологических и философских знаний фантазию и обыденные рассуждения, вице-адмирал занялся неуклюжей переделкой заимствованных слов в славянское «корнесловие». В борьбе за чистоту языка дело доходило до лингвистических курьезов. Например, в «Уставе» образованной «шишко-вистами» «Беседы любителей российского слова» 1811 г. сообщалось, что в зале «Беседы...» на публичных чтениях будут «совокупляться знатные персоны обоего пола»106. Не меньшим курьезом было и то, что в доме Шишкова всем заправляла его жена, голландка и лютеранка. К воспитывавшимся адмиралом племянникам она наняла гувернера-француза, и племянники говорили с дядей на французском языке. Шишкова и «шишковистов» в 1809 г. спародировал Батюшков, обнародовав ставшее ходовым прозвище: «Аз есмь зело словенофил». Начался долгий спор, включивший в свою орбиту немало талантливых людей своего времени. Среди «карамзинистов» не было только... самого Карамзина: он углубился в свои исторические труды и лишь однажды «вынырнул» из XIV в. в современность.
Это произошло в 1811 г., когда Карамзин ненадолго сблизился с императором Александром. Благодаря «Истории...» Карамзин стал желанным гостем сестры царя, великой княгини Екатерины Павловны и ее мужа, герцога Ольденбургского. Однажды в их дворце в Твери Карамзин читал императору и его брату Константину главы о нашествии Батыя. Его внимательно слушали, несколько раз просили продолжать, чтение затянулось за полночь. Потом произошла беседа Александра и Карамзина о возможности модернизации самодержавия. И наконец, Карамзин вручил императору «Записку о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях», написанную загодя, по просьбе Екатерины Павловны. Эта «Записка...» не была опубликована при жизни Карамзина, однако она отражала те взгляды историографа, которые оказали явное влияние на дальнейшее развитие политической мысли в России.
«Записка...» представляла нечто вроде краткого автореферата большой «Истории...», но не оборванного на Смутном времени, а доведенного до царствования Александра. В ней очень обстоятельно разбирался опыт царствования ближайших предшественников Александра и делались совершенно определенные выводы. Эти выводы были манифестом нового течения по-



98

литической мысли консерватизма. Они заметно перекликались с мыслями европейского классика консерватизма Э. Бёрка. Карамзин предлагал царю-реформатору не забывать «правило мудрых, что всякая новость в государственном порядке есть зло, к коему надо прибегать только в необхо-димости: ибо одно время дает твердость уставам; ибо более уважаем то, что давно уважаем, и все делаем лучше от привычки». Под это правило подво-дилась историческая основа: «Для старого народа не надо новых законов... к древним государственным зданиям прикасаться опасно. Россия... существует около 1000 лет и не в образе дикой Орды, но в виде государства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто мы недавно вышли из темных лесов американских!» Вывод очень похож на цитату из Бёрка: «Требуем более мудрости хранительной, нежели творче-ской». Общественный идеал Карамзина, судя по «Записке...», таков: «Дворянство и духовенство, Сенат и Синод, как хранилище законов, над всеми государь, единственный законодатель, единовластный источник властей, вот основание российской монархии...» Вся «Записка...» Карамзина это полемика с либеральными идеями Сперанского, ко времени пода-чи «Записки...» еще не объявленного наполеоновским шпионом. В споре общества и правительства общество, представленное Карамзиным, оказывается более консервативным, чем власть. Еще одна важная часть заочной полемики консерватизма в лице Карамзина и либерализма в лице Сперан-ского: спор о том, что же менять в первую очередь людей или учрежде-ния? Сперанский за перемены в государственном устройстве. Карамзин считает: нет, нужно «думать более о людях, нежели о формах» и на вопрос «Что делать?» отвечает: уметь «избирать людей и обходиться с ними». Его проект действий для 50 губерний России найти достойных губерна-торов, «мужей умных, добросовестных, которые ревностно станут блюсти вверенное каждому из них благо полумиллиона россиян, обуздают хищное корыстолюбие нижних чиновников и господ жестоких, восстановят правосудие, успокоят земледельцев, ободрят купечество и промышленность, сохранят пользу казны и народа».
Для Александра времени его увлечения Сперанским «Записка...» Карамзина была чересчур консервативной, и он охладел к политическим беседам с историографом. Карамзин же не оставил своих политических взглядов вернулся к истории, чтобы попытать счастья через 14 лет, в начале царствования Николая.
В 1811 г. в общество «Беседа любителей русского слова» входили не только А. С. Шишков, «отцветающий гений» Г. Р. Державин, будущий «всенародный» поэт И. А. Крылов, многие другие заметные деятели эпохи, но также и граф Д. И. Хвостов, бывший олицетворением поэтического


99


графоманства (если у него и случались хорошие строчки, говорили, что о «обмолвился»). «Беседа...» собирала на многочасовые литературные чтения все петербургское общество. Чтения были формой выражения патриотизма в самый канун войны с Наполеоном. Как отмечал современник: «Дамы и светские люди ровным счетом ничего не понимали, но не показывали, а может быть, и не чувствовали скуки: они исполнены были мысли, что совершают великий патриотический подвиг... Модный свет полагал, что торжество отечественной словесности должно предшествовать торжеству веры и отечества».
Эти собрания высокопоставленных особ стали предметом критики дружеского общества, группировавшегося поначалу вокруг «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств». В этот круг среди прочих входили молодые поэты В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, К. Батюшков, талантливые чиновники Д. Н. Блудов, Д. В. Дашков, С. С. Уваров. Архаичному традиционализму «Беседы...» они противопоставили необходимость постоянного обновления и обогащения языка, упорному следованию церковнославянскому «корнесловию» просвещенный вкус, умение ориентироваться в европейской литературе. На заседаниях их кружка в качестве символа присутствовал красный якобинский колпак: не для обозначения симпатий Франции или революции, а для утверждения общечеловеческих принципов «свободы, равенства, братства», не столько политических, сколько духовных.
За спорами о языке стояли споры о развитии культуры в целом, в том числе и политической культуры. Сторонники и противники «Беседы...», сторонники и противники «нового слога» это еще не партии, скрепленные единой идеологией. Однако уже видится их некоторый прообраз: то же деление общества на «своих» и «чужих», то же признание собственной идеологии исключительно правильной, та же борьба доступными средствами за ее торжество.


100


Война 1812 г. показала, с одной стороны, что патриотизм «Беседы...» не был слишком напускным: сам Шишков исполнял в течение 1812 г. должность государственного секретаря и стал знаменит благодаря своим возвышенным «Манифестам». Но, с другой стороны, и критики «Беседы...» доказали, что их любовь к Отечеству не слабее: «Певец во стане русских воинов» В. А. Жуковского лучшее поэтическое произведение современника о войне с Наполеоном.
Успешно завершившаяся Отечественная война заметно встряхнула русское общество, добавила ему энергии. Возобновились официальные, риту-ализованные заседания «Беседы...». Ее критики «карамзинисты» основали построенное на контрасте веселое ироничное общество «безвестных людей» «Арзамас». Начав с пародий, каламбуров, юмористических посланий, «вздорноречия», общество постепенно стало обращаться к более серьезным предметам. Его почетный гость Карамзин читал здесь отрывки из «Истории...» и проект своей речи в Российской академии; публицист Николай Тургенев сопоставлял политические традиции Англии и Франции («Англия заставила Европу любить свободу, Франция ее ненавидеть...»). Темами разговоров и споров «арзамасцев» все чаще становились просвещение, свобода, уничтожение рабства, проблемы внешней политики. Возникла даже идея издания журнала, влияющего на общественное мнение и способствующего распространению «идей свободы, приличных России в ее теперешнем положении, согласных со степенью ее образования, не разрушающих настоящего, но могущих приготовить будущее»107.
Ко времени естественного распада (18171818) круг этого дружеского общества заметно вырос. В него входили не только будущие николаевские министры Блудов, Дашков и Уваров, воспитатель наследника В. А. Жуковский, но также и будущие декабристы М. Ф. Орлов, Н. И. Тургенев и Н. М. Муравьев, на последнем этапе существования общества А. С. Пушкин. Со временем дороги «арзамасцев» разойдутся. Однажды в доме вдовы Карамзина Блудов протянул руку А. Тургеневу, а тот во всеуслышанье сказал: «Я никогда не пожму руку, подписавшую смертный приговор моему брату»: в 1826 г. «арзамасец» Блудов подписал смертный приговор «арзамасцу» Н. Тургеневу (не приведенный, правда, в исполнение).
Столь несхожие биографии «арзамасцев» показывают пример того, что реальное общественное движение в России конца царствования Александра обладало настолько широким спектром, что принимало в себя людей самых разных взглядов и судеб и «поставляло» как государственных деятелей, так и революционеров. Однако самым известным, больше других изученным в литературе стало движение декабристов.


101

Движение декабристов Понятие «движение декабристов» и
в учебной, и в научной литературе употребляется настолько часто и естественно, что задумываться над его определением кажется странным. А между тем «декабристы» понятие неочевидное и в значительной степени размытое. Авторитетная энциклопедия «Отечественная история»108 в этом случае только вводит в заблуждение: «Декабристы принятое в исторической и мемуарной литературе название участников тайных об<щест>в второй половины 1820-х годов...» опечатка то ли в половине, то ли в десятилетии...
Наиболее полный биографический справочник «Декабристы» (М., 1988) говорит о декабристах как об участниках первого революционного выступления против самодержавия, а основывается на книге А. Д. Боровкова 1827 г. «Алфавит членов бывших тайных злоумышленных обществ и лицам, прикосновенным к делу». Сделаем шаг назад, к словарю Даля: «Декабристами называют бывших государственных преступников, по заговору 1825 г.».
По всей видимости, в отечественной историографии сложилось два определения декабристов: узкое, как участников антиправительственного выступления зимой 1825 г., и широкое, как деятелей общественного движения второй половины 1810-х первой половины 1820-х гг. Такое широкое определение позволяло в советское время заниматься политической историей конца александровского царствования как «декабризмом» или «почти декабризмом» и для этого создать логическую цепочку: «преддекабристские организации» «ранние декабристские организации» «тайные общества». Но тогда не решается вопрос: считать ли декабристами, например, таких участников «Союза благоденствия» (декабристской организации), как сыновья известного писателя В. В. Капниста? Дело в том, что оба затем отошли от движения, но после 1825 г. один из них Алексей был арестован и наказан по делу 14 декабря, а другого, Семена, было «высочайше повелено оставить без внимания».
Скорее всего наиболее точное определение понятия «декабристы» это деятели общественного движения, носители определенного мировоззрения, но при этом участники тайных политических обществ второй половины 1810-х и (или) первой половины 1820-х гг. Разный смысл, вкладываемый в понятие «движение декабристов», объясняет парадокс существования «декабристов без декабря», без участия в восстаниях.
Но каково мировоззрение декабристов? Каковы особенности его формирования?
Конечно, во-первых, несомненно влияние на идеологию движения европейских идей Просвещения. На вопрос следственной комиссии: «С какого времени и когда заимствовали Вы первые вольнодумные и либеральные

102

мысли?», следовали искренние ответы подследственных: «у Руссо, у Монтескье, у Вольтера», «у Гельвеция, у Гольбаха, у Мирабо»... Во-вторых, сыграла свою роль увиденная в Европе «практика» века Просвещения. «В походах по Германии и Франции, вспоминал М. А. Фонвизин, ваши молодые люди ознакомились с европейской цивилизацией, которая произвела на них тем сильнейшее впечатление, что они могли сравнивать все виденное ими за границею с тем, что им на всяком шагу представлялось на родине: рабство бесправного большинства русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребление власти, повсюду царствующий произвол, все это возмущало и приводило в негодование образованных русских и их патриотическое чувство. Многие из них познакомились в походе с германскими офицерами, членами прусского тайного союза (Tugendbund), который так благотворно приготовил восстание Пруссии и содействовал ее освобождению, и с французскими либералами. В откровенных беседах с ними наши молодые люди нечувствительно усвоили их свободный образ мыслей и стремление к конституционным учреждениям, стыдясь за Россию, так глубоко униженную самовластием. Возвратясь в Петербург, могли ли наши либералы удовольствоваться пошлою полковою жизнию и скучными мелочными занятиями... строевой службы?»109
Так сформировался общественный идеал декабристов: свобода человеческой личности (в противовес характерной для России взаимозависимости хотя бы в рамках традиционных сословий), гражданские права (вновь права личности вместо сословных прав), представительное правление (вместо неограниченной монархии). Именно этот идеал они надеялись так или иначе реализовать в России, хотя проблема вернейших способов его достижения эволюционным или революционным путем не была окончательно разрешена вплоть до восстаний зимы 1825/26 г. Каждый способ имел свои преимущества и недостатки. Сторонники эволюционного пути, доминировавшего в движении в 18181821 гг. (время существования «Союза благоденствия»), надеялись не прибегать ни к каким насильственным мерам и исправить общество «нравственными и научными средствами», распространением просвещенных мнений, благими примерами, воспитанием нового поколения. Характерны для этой эпохи символ тайного общества улей, окруженный роем пчел, и фраза: «Нельзя же ничего не делать оттого, что нельзя делать всего», которую любил повторять Николай Тургенев. В доказательство своим словам в 1818 г. «ярем он барщины старинной оброком легким заменил» (на два года раньше Онегина!)
Действовать планировалось по четырем направлениям: 1) человеколюбие; 2) образование; 3) правосудие; 4) общественное хозяйство. При этом предполагалось «ревностно содействовать правительству в его благих намерениях». Действительно, именно в 1818 г. началась работа Н. Н. Новосиль-

103

цева над проектом конституции России, разрабатывались варианты отмены крепостного права. «В первые годы царствования Александра он, конечно, не задумался бы объявить себя главою «Союза благоденствия», считал М. А. Фонвизин.
Однако затухание реформаторских импульсов в государстве вновь вернуло декабристов к проблеме путей лечения общества. Что же действеннее неспешная терапия или решительная хирургия? Кровавые уроки Французской революции казались достаточно давним прошлым. Европейские революционные события рубежа 10-х20-х гг. («Тряслися грозно Пиренеи, вулкан Неаполя пылал») натолкнули на оправдание радикализма: он не терапия и не хирургия, он сродни акушерству, поскольку способствует рождению (да, в муках!) нового общества и государства. Письмо знаменитого мыслителя П. Я. Чаадаева брату Михаилу (1820) представляет логику новой аргументации: «Революция в Испании закончилась, король принужден был подписать конституционный акт... Целый народ восставший, революция, завершенная в 3 месяца, при этом ни одной капли пролитой крови, никакого разрушения, полное отсутствие насилий, одним словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное, что ты об этом скажешь? Произошедшее послужит отменным доводом в пользу революции».
Под влиянием такой действенной аргументации сторонники эволюционного пути решаются на последний шаг: И. Д. Якушкин пишет обращение («Адрес») к императору, под которым планируется поставить подписи всех членов «Союза благоденствия». «В этом адресе, вспоминал его автор, излагались все бедствия России, для предотвращения которых мы предлагали императору созвать Земскую думу по примеру своих предков». Этим приемом открытым письмом к царю будут пользоваться без особого успеха либеральные деятели 5080 лет спустя. В 1820 г. бумага Якушкина не была отправлена царю, ее уничтожили. Его единомышленникам становится понятно, что следствием такой акции будет только гибель тайного общества и репрессии против его участников.
Вскоре «Союз благоденствия» перестал существовать. И хотя такие его активные члены, как Якушкин и Фонвизин, считали, что образованные Северное и Южное общества лишь отделения прежнего Союза, сам характер новых организаций делал их качественно иными.
Прежде всего они были, безусловно, противозаконными. По указу от 1 августа 1822 г. «об уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ» участники прежних лож и обществ давали подписку о том, что «впредь они не будут в них состоять», а все чиновники «о непринадлежности к тайным обществам». Кроме того, декабристы перестают рассматривать императора Александра как союзника, вообще как реформатора. Новое отношение царя к сторонникам преобразований известно: он уверен,
104
что любые филантропические замыслы переходят рано или поздно в заговор против правительства. В новых тайных обществах встает вопрос о революции, ее сроках, конкретном плане действий и, несомненно, о гря-дущем устройстве страны.

Проекты нового государственного устройства эпоха романтизма в европейской
и политический романтизм культуре не обошла вниманием культуру политическую. «Конститу-
ция» Никиты Муравьева и «Русская правда» Пестеля являются характерными проявлениями политического романтизма. Когда П. И. Пестель, рассуждая с единомышленниками о республиканском правлении, «представлял себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась», и собравшиеся «входили в такое восхищение и, сказать можно, в восторг», что готовы были «не только согласиться, но и предположить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей».
На создание такой всеобъемлющей картины «светлого будущего», получившей в 1824 г. название «Русской правды», П. И. Пестель потратил по
чти 10 лет и все равно не успел свести отрывки в целое. Параллельно в Северном обществе разрабатывал свою «Конституцию» Никита Муравьев. Его работа, даже по мнению крупнейшего декабристоведа М. В. Нечкиной, носила только характер проекта.
Общие основные положения двух сочинений ликвидация самодержавия, принцип разделения властей, уничтожение сословий и крепостного права в дальнейшем раскрывались весьма различно. Ликвидация самодержавия у Пестеля означала физическую расправу со всей царской семьей, у Муравьева только юридическое «преобразование» императора в «Верховного Чиновника Российского Правительства», главу исполнительной власти.

105
Пестель, уничтожая крепостное право, мечтал о наделении всех граждан двумя наделами: неотчуждаемым «для достатка» и частной собственностью «для изобилия». Крупный землевладелец Муравьев смог после долгих размышлений решиться на освобождение крестьян только с приусадебным участком и с двумя десятинами пахотной земли (много меньше «прожиточного минимума»). Одна и та же новая столица Нижний Новгород (или Славянск) оказывалась у Муравьева объединяющей федеративные единицы державы по типу американских штатов, а у Пестеля центром унитарного государства. Пестелю же принадлежит идея насильственной депортации «буйных» народов (например, кавказских горцев) малыми количествами в глубь «славянского моря» и переселения всех иудеев (около 2 млн человек) «обратно» в Палестину.
Заметный интерес представляет пестелевский вариант пути к свободе. После революции лидер Южного общества полагал ввести диктатуру временного верховного правления на 1015 лет. Его проект государственной безопасности оставил далеко позади действительно реализованный проект III Отделения графа А. X. Бенкендорфа. По Пестелю, «тайные розыски или шпионство суть... не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим Высшее благочиние поставляется в возможность...» охраны правительства и населения «от опасностей, могущих угрожать образу правления, настоящему порядку вещей и самому существованию гражданского о[бщест]ва и государства». Нельзя обойти вниманием математические расчеты Пестеля относительно числа жандармов в будущей «Новой России»: поначалу ему казалось, что 50 тыс. жандармов «будут для всего государства достаточны», но к 1823 г. цифра выросла до 112 900. В реальной, николаевской России корпус жандармов составлял в 1827 г. 4278 человек, в 1836 г. 5164. Остановимся на цифрах еще раз: декабрист Пестель 112 900, а 5164 охранитель Бенкендорф!
В целом при рассмотрении декабристских документов, часто называемых «программными», в глаза бросается особенность, не свойственная программным документам последующих эпох: авторы предложили статическую картину желаемого будущего, практически не отобразив ни
динамики идущих в ней событий, ни путей и методов проведения конкретных преобразований.
В этом смысле оба проекта представляли собой не столько програм-

106


му, сколько умело подобранную по вкусам авторов и несколько «русифицированную» компиляцию элементов европейских и североамериканских политических систем, реальных или умозрительных. С. П. Трубецкой, несостоявшийся диктатор 14 декабря, отрицал именно практический характер декабристских проектов. Он считал, будто «Конституции мы написать сообразной с духом народа не можем, ибо не имеем довольного познания Отечества своего».
По мнению специалистов, для романтизма в целом характерны «абсолютный характер идеалов при осознании невозможности их осуществления в данной действительности и предельно острое переживание этой двойственности бытия». Для политического романтизма декабристов это абсолютный характер их политических идеалов (свобода и права личности вместо прав сословий; народное представительство вместо неограниченной монархии) и острое переживание их невозможности в современной им России.
Это переживание нашло отражение в произведениях лидера Северного общества Кондратия Рылеева:
Несмотря на хлад убийственный
Сограждан к правам своим,
Их от бед спасти насильственно
Хочет пламенный Вадим.
У него же в исповеди «Наливайко» звучит:
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа,
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Впервые услышав этот отрывок, друг Рылеева Михаил Бестужев был поражен. Он обратился к автору: «Знаешь ли, какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобой?» И Рылеев ответил: «Знаю».
А накануне 14 декабря 1825 г. Александр Одоевский воскликнул: «Ум-рем! Ах, как славно мы умрем!» Еще парадоксальнее высказался один из руководителей восстания Черниговского полка Бестужев-Рюмин: «Самый успех наш был бы пагубен для нас и для России»110.
Спор о декабристах не затихает; палитра мнений столь разнообразна, что любая попытка оригинального подхода будет иметь предшественников. Говорят и о начале революционной традиции в России, и о конце эпохи дворцовых переворотов, и о пределах дворянского реформаторства. Одни твердят о кровожадности декабристов (это они уже утром 14 декабря пер-выми пролили кровь соотечественников, выводя солдат из казарм); другие
107

даже в школьном учебнике пишут, что это была мирная демонстрация, вся сила которой «в неприменении силы». А один американский славист взялся доказать, что восстание 14 декабря это не столько восстание, сколько своего рода карнавал, страшный и веселый...
На одном полюсе оценок восстания правительственное сообщение, гласившее, будто бунт подняли «злоумышленники гнусного вида, большею частью пьяные». На другом А. И. Герцен, обожествляющий «рыцарей с головы до ног, кованных из чистой стали, воинов-сподвижников». А между ними оказываются сторонники «взвешенных подходов», ссылающиеся на пушкинское: «Не будем ни суеверны, ни односторонни как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира». Эту «предельно сжатую формулу истории мятежа» Н. Я. Эйдельман прокомментировал так: «Не стоит восклицать, декламировать о величии свободы и низости тирании; оценим... слабости, недостатки свободолюбцев и сильные черты подавителей». В комментарии звучит так редко принимаемый призыв не судить, а понимать прошлое. Еще один особый подход выразил М. Алда-нов: «Историческая ценность революций зависит от трех условий: от того, что разрушается, от того, что создается, и от тех легенд, которые революции сопутствуют. Декабристы ничего не разрушили и ничего не создали. Их ценность состоит всецело в их легенде. Но и этого достаточно».
Император Николай I пресек удачную череду «дворцовых переворотов»: впервые за целый век выступившие против законного императора заговорщики, хотя и опирались на гвардию, потерпели поражение. Однако это поражение означало трагическое изъятие из общественно-политической жизни активных, знающих, неравнодушных к нуждам страны людей и оказало резко негативное влияние на ход русской истории в течение последующих десятилетий. Возвращение к активной деятельности некоторых из «причастных» к делу 14 декабря в Николаевскую эпоху Иван Бурцов дослужился до генерала, а А. Н. Муравьев до губернатора и даже сенатора было скорее исключением из правила.
Восстание декабристов стало национальной трагедией, последствиям которой еще долго суждено было сказываться на судьбах общества. Как заметил о Бестужеве Николай Греч: «Нам остается только жалеть от глубины сердца о потере человека, который при другой обстановке сделался бы полезным своему Отечеству, знаменитым писателем, великим полководцем: может быть, граф Бестужев отстоял бы Севастополь»111.

108
Было упущено не только время. Существенно снизились темпы государственной эволюции. По форме, по содержанию, по составу носителей правительственная и общественная альтернативы стали все более отдаляться друг от друга. А вместе с этим непреодолимо углублялся раскол между правительством и обществом. И те и другие, выходя за круг идей Просвещения, начали выработку новых, оппозиционных друг другу идейных основ.

«Архивны юноши» Было бы несправедливым сводить об-
щественное движение 20-х гг. только
декабристам. Параллельно с тайными обществами политической направленности существовали совершенно иные «общественные объединения», в той или иной степени оказывавшие воздействие на ход общественного развития. «Архивны юноши» молодые дворяне, избравшие вместо военной службы единственно достойную дворянина «альтернативную», в московском Архиве Коллегии иностранных дел, уже своим выбором продемонстрировали иную форму оппозиционности. Это была оппозиционность, быть может, более глубокая: не политике и государству, но старым сословным нормам, общепринятой моде на образ мыслей и философские системы. Прозвище «архивны юноши», придуманное известным остряком Соболевским, обруганное Булгариным и увековеченное Пушкиным в «Евгении Онегине» И«Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядят»), к середине 20-х гг. сделалось даже почетным. Оно стало обозначать общество блестящей московской молодежи, собиравшейся по понедельникам и четвергам (рабочие дан в Архиве) для бесед, обмена мнениями и даже написания забавных ска-вшк. Постепенно вокруг «архивных юношей» в Москве образовались два общества. Первое в основном занималось литературой (хотя немного, «украдкой», и философией, и историей). В будущем всеобщую известность приобрели такие его члены, как поэт Ф. Тютчев, писатель и философ В.Одоевский, историки и академики М. Погодин и С. Шевырев. Вторым шло «общество любомудров» (т. е. философов; любомудры слово, ру-ицированное под влиянием шишковского корнесловия).
«Другое общество было особенно замечательно: оно собиралось тайно, и об его существовании мы никому не говорили... Тут господствовала немецкая философия, то есть Кант. Фихте. Шеллинг. Окен, Геррес и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения, но все чаще и по большей части беседовали о прочтенных нами творениях немецких любомудров. Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественно предмет наших бесед; христианское учение казалось нам пригодным только для народных масс, а не для любомудров. Мы особенно высоко ценили Спинозу, и его творения мы считали много выше Евангелия и других священных писаний. Мы собирались у князя Одоевского... Он

109
председательствовал, а Д. Веневитинов всего более говорил и своими речами часто приводил нас в восторг. Эти беседы продолжались до 14 декабря 1825 года, когда мы сочли необходимым их прекратить, потому что не хотели навлечь на себя подозрение полиции, так и потому, что политические события сосредоточивали на себе все наше внимание. Живо помню, как после этого несчастного числа кн. Одоевский нас созвал и с особою торжественностью предал огню в своем камине и устав, и протоколы нашего общества любомудрия» (А. И. Кошелев)114.
Из известных (в будущем) людей в круг «любомудров» входили уже упоминавшиеся М. Погодин и С. Шевырев, классик славянофильства И. Киреевский, а также не принадлежавшие собственно к «архивным юношам» П. Киреевский и А. Хомяков. Несмотря на преимущественное увлечение философией, «любомудры» испытали и период всплеска политических интересов. В начале 1825 г. произошло знакомство «любомудров» с идеями декабристов. На одном из вечеров в присутствии Рылеева, Оболенского, Пущина и некоторых «любомудров» чтение патриотических «Дум» перемежалось со свободными рассуждениями о необходимости «покончить с этим правительством». После этого немецкая философия на некоторое время уступила место французским политическим сочинениям. Симпатии «любомудров» оказались на стороне восставших: междуцарствие воспринималось как русский 1789 год. Д. Веневитинов, И. Киреевский и А. Кошелев даже начали заниматься фехтованием и верховой ездой в ожидании торжества заговора и прихода с юга «новых Мининых и Пожарских» в виде Второй (Южной) армии или Ермолова с его кавказскими войсками. В свою очередь, власти подозревали «любомудров» в неблагонадежности: в Архиве был утроен военный караул, его снабдили патронами. Однако действия их 14 декабря ограничились тем, что остряк Соболевский перед принесением присяги Николаю в шутку вполголоса пропел «Марсельезу». Кружок, как описывал Кошелев, распался, «почти» желание «быть взятыми и тем стяжать и известность, и мученический венец» сменилось ужасом и унынием, «словно каждый лишился отца или брата». Но еще года три в III Отделение летели доносы о партии, проникнутой «дурным духом», «якобинизмом» и либерализмом.
«Любомудры» сделали свои выводы из неудачи восстания декабристов. Одни из них, как Д. Веневитинов, решат «служить, выслуживаться, быть загадкою, чтобы, наконец, выслужившись, занять значительное место и иметь большой круг действия»115. Другие, как братья Киреевские, наоборот, оставят службу, чтобы «содействовать к просвещению народа». И. Киреевский изберет то поле деятельности, которое для русского общественного движения на ближайшие десятилетия станет одним из основных журнальную публицистику. Он будет призывать друзей «стать богаче мысля-

110

ми... стать богаче делами», а для этого сведения, полученные из книг, пере-гонять «через кубик передумывания», получая из «водки мыслей» чистый спирт. «Я разумею под литературной) деятельностью, напишет Киреевский позднее, неудержимое стремление к такому действию на других, к тому упоительному сочувствию, к тому кипучему взаимодействию писателя и публики, где человек мыслящий живет как на поле сражения, а не как рекрут в экзерцгаузе. Бояться раны значит не любить славы»116.


Патриархальный Консерватизм Европейский двор, европеизированная столица,
европеизирующаяся верхушка российского общества вот истинный круг распространения идей Просвещения в Российской империи. Попытки построить линию взаимоот-ношениий государства и общества на материалах, исходящих только из этого круга, сузят проблему до уровня представителей подавляющего меньшинства, т. е. до 1% из 41-миллионного населения России. В этот процент войдут и дворяне, и чиновники с чином выше VJIJ класса, и верхушка духовенства, и офицеры, и генералы, и крупные землевладельцы, позволяющие себе не служить.
Остается еще 40 миллионов, разбросанных по воистину бескрайним просторам России. Бескрайним еще и потому, что скорость передвижения по ним и для нашего времени смехотворно мала.
Первое место в деле распространения информации тогда занимали странники останавливающиеся на ночлег богомольцы, нищие, солдаты. Второе священники (именно в церкви зачитывались народу важнейшие официальные сообщения). Третье крестьяне, отходящие на заработки в дальние места, иногда даже в город. Толки о монархах и их окружении, обсуждение указов, важнейших событий политики (часто искаженных, пере-дающих слухи) неизбежно имеют признаки широкого общественного мнения, но не обладающего практически никакой значимостью в силу своей ло-


111
кальности и отдаленности. Однако когда вдруг вспыхивало восстание, оно всегда оказывалось вооруженной критикой власти, ее ошибок, подлинных или мнимых. Такая критика не была спонтанной она всегда опиралась на определенный социальный идеал, чаще всего представляющий собой консервативный, устоявшийся веками образ справедливого существования. Одной из принципиальных, базовых категорий такого существования были «тишина» и «покой». Идущие от летописных преданий «Оуста усобица и мятеж и бысть тишина велика на земле», «Того же лета Бог дал во Пскове хлеб и все сполу дешево, а со всех сторон мирно и тишина великая» эти категории встречаются в манифестах чудесно спасшегося императора Петра Федоровича Емельяна Пугачева, обещавшего, что «по истреблении злодеев-дворян всякий может возчувствовать тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатця будет». Лучших своих атаманов Пугачев величал наблюдателями спокойствия и тишины.
Материалы пугачевщины показывают и более конкретный идеал справедливых отношений в обществе: это патриархальная организация, где «отец» вызволяет своих детей из «сиротства», восстанавливает с ними «узы родства». В традиционном обществе практически не наблюдается стремительной динамики в развитии общественной мысли: понятия «динамика», «развитие» вообще мало подходят к обществу, не представляющему движения в историческом времени, они приемлемы лишь для его современного описания. Еще в XVI в. Ермолай Еразм создал картину идеального правления Петра и Февронии в городе Муроме: «И беху державствующие в граде том... ко всем людям, под их властию сущим, ако чадолюбие отец и мати. Беста бо ко всем любовь равну имуще, не любяще гордости, ни граблениа, ни богатества тленного щадяще, но в Бог богатеюще. Беста бо своего граду истинна пастыря, а не яко наемника. Град бо своею истиною и кротостию, а не яростию правяще, странныя приемлюще, алчныя насыщающе, нагла одевающе, бедныя от напасти избавляюще». К первой половине XIX в. картина идеального правления в народном сознании не изменилась. Да и


112
«наверху» не кто иной, как император Павел, обращаясь к первому консулу Бонапарту, предлагал попробовать «вернуть миру покой и тишину, столь необходимые и так очевидно соответствующие непременным законам Про-
ведения».
Неудачи вооруженных попыток исправить земную несправедливость, Вернуть на трон законного царя-отца, гибель казачьей вольницы Яика и За-порожья выдвинули на первый план идею «прекрасного далека». Вот град Китеж, где жизнь «благоутишна». В нем реализуется идея библейского Ис-хода, но от отечественного фараона. Одни уже «взыскуют» Китеж, другим назначено ждать из Китежа извещения. Местоположение града неизвест-но - он скрыт от любопытных глаз Божественной рукой. Но есть и види-мый Китеж, Беловодье, «земля обетованная». Она, по словам описателей, образовалась в результате переселения туда тех, кто покинул Россию ради поисков «древнего благочестия православного священства». По всей види-мости, Беловодье порождено, помимо прочих, и из причудливо трансфор-мировавшихся представлений о Новом Свете, тоже обетованной земле для европейцев, и о закрытом государстве Япония, даже к XIX в. сохранявшем таинственность.
Весь XIX век на поиски Беловодья устремлялись российские крестьяне поодиночке и даже сотнями. Сохранился документ «Объявле-ние путишествию», описывающий дорогу к Беловодью так: Москва, Ка-зань, Екатеринбург, Красноярск и далее через китайскую землю, 44 дня пу-ти. В1807 г. в Министерство внутренних дел было представлено донесение крестьянина Дементия Бобылева, находившегося якобы «на море Бело-водье», где живут бежавшие во времена разорения Соловецкого монастыря (70-е гг. XVII в.) старообрядцы. Бобылев собирался заняться возвращени-ем старообрядцев, но исчез, получив от императора 150 руб. и распоряже-ние явиться к сибирскому генерал-губернатору. Однако о существовании Беловодья в том же 1807 г. и независимо, как показало специальное следст-вие, от Бобылева доносил купец Мефодий Шумилов. Он «сделал откры-тие» «в рассуждении обитающих в смежности Индии и Китая от Бухтар-минской крепости на 15 дней пути российских жителей не менее 20 тысяч человек».
Патриархальность, образность вместо рационального конструирования, написаные правила поведения вместо кодексов законов, зачастую религиоз-ная (и не всегда чисто православная) оболочка вот особенности массо-вых представлений о справедливом устройстве общества. Разрыв с идеями Просвещения сказывался не столько в содержании представлений, сколько в иной языковой оболочке, оформляющей эти идеи. «Специализация» пра-вящих верхов, армии и флота, городского чиновничества, оторвавшихся от усадьбы по тем или иным причинам, имела своим следствием то, что водо-
113
раздел течений общественной мысли прошел не столько между имущественными группами, сколько между городом и деревней, отчасти между столицами и провинцией.
Уже с конца XVIII в. налаживаются пути через этот водораздел. Однодворец Петр Захарьин описывает золотой век достаточно традиционно, как светлое прошлое, где правили старейшины родов, но при этом вводит идеи равенства и «общего блага». Закончивший харьковское народное училище Иван Тревога надеется усовершенствовать общественные отношения путем создания таких идеальных государств, гражданами которых становились «по вольному хотению и любви ко всему человеческому роду» это иными словами переданная идея «общественного договора». В обязанности же граждан будущего входит давать людям разумом полезные советы, трудом облегчить работу, а «попечением» «произвесть общую тишину и благополучие во всем мире».
Помещичье мировоззрение также не представляет собой окончательного разрыва с сельской, крестьянской средой. Помещик считался и сам себя считал «отцом», «опекуном сирот» только император Павел мог видеть в помещиках «сто тысяч полицмейстеров». В сравнении с системой наемного труда западноевропейского капитализма помещики видели явные преимущества своей, устоявшейся системы взаимоотношений. Наемные поденщики при всей их «вольности бездомной» являются для хозяина чужими, особенно если (применительно к земледелию) и земля взята работодателем в аренду, и он даже при желании не может помочь заболевшему или изнемогшему работнику. Превозносимые «у них» филантропы, помогающие бедным, в России не будут столь выделяться в силу того, что на каждой общине и на каждом помещике лежит обязанность помогать слабым или попавшим в нужду.
На сей незыблемой основе
Покоится Святая Русь,
И в ненавистном рабства слове
Взаимный кроется союз.
Так писал в 20-е гг. XIX в. в поэме «Осута» тверской помещик Александр Бакунин, который, имея 1000 душ крестьян, попытался дать им «конституцию». Крестьяне такое новшество отвергли. «Добрый барин» казался лучше неизвестности. Тот же Бакунин высказал свое представление о свободе так:
Не той желаю я свободы,
Которая, как злой удав,
Влечет к погибели народы,
Ехидным взором обаяв.
114
А той, которая дарует
Сословью каждому свой быт
И пользою людей связует,
А не веревкою крутит.

Патриархальный консерватизм был связующим звеном мировоззрений крестьянина и его владельца. Устойчивость этой «незыблемой основы» в постоянном стремлении к «покою», к снятию любых реформаторских на-пряжений. Предел модернизации традиционного общества собственно и лежит там, где модернизация должна вторгнуться в мир устойчивого, повторяющегося круга земледельческих работ и общинных отношений. Напри-мер, отношение к трехполью, связанное со Святой Троицей, препятствует распространению многополья. 'Настоящие перемены в сознании и в отноше-нии к модернизации начинаются, когда вместо этого вторжения «новый мир» оказывается способным впускать в себя крестьянина, идущего на отхожий промысел, или помещика, так или иначе вынужденного осваивать новые культурные ценности. Но даже под влиянием мира модернизации консервативное сознание находит разумный компромисс со стариной, обращая реформаторские идеи в образ неизбежного, но постепенного, сообразного
законам природы чередования времен года:
Зимою солнышко не греет,
Но лето красное сулит;
На все пора закон созреет
И дух враждебный истребит,
Гнездящийся в душе илота,
И превратит его в дары...
Интересно, что на самом верху политической пирамиды примерно так же рассуждал министр народного просвещения С. С. Уваров, один из главных идеологов николаевской России. Он считал, что, двигаясь по пути индустриализации следом за самыми развитыми европейскими странами, Россия только выиграет от своей неспешности, ибо сможет учиться на чужих ошибках и использовать крестьянские корни нарождающего рабочего класса: «Нам нет нужды приносить в жертву одному классу народа другой класс, не менее достойный внимания правительства; потому-то у нас фабричные люди и не разбивают машин, ибо они не лишили их последнего куска хлеба»115 .
Так, в первой половине XIX в. намечаются пути взаимопонимания меж-ду двумя взглядами на общество: навеянным духом Просвещения реформаторским и глубоко укоренившимся патриархально-консервативным. Правителям и политикам этого века предстояло найти способ действовать в духе этого компромисса, не допуская нового разрыва, в ситуации взаимопонимания между обществом и государством.
115
Рекомендуемая литература
Общие исторические исследования общественной жизни России в Александровскую эпоху уже сами по себе стали историческими памятниками: настолько сильно испытали они воздействие духа собственного времени. И все же по богатству фактического материала, по изложению многих проблем, действительно стоявших перед образованным российским обществом, до сих пор заслуживают внимания две монографии. Это, во-первых, многократно переиздававшаяся до революции работа умеренно-либерального историка А. Н. Пыпина «Общественное движение в России при Александре I» (СПб., 1908; переиздание 2000) и, во-вторых, самое авторитетное для советских историков исследование А. В. Предтеченского «Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века» (М.; Л., 1957). Интересно различие в обозначении авторами исследуемых периодов: делить историю России по царствованиям в советское время считалось «устаревшим» (чтобы не сказать политически неблагонадежным).
Общественная жизнь России первого александровского десятилетия во многом развивалась в рамках культуры, литературы и искусства. Этот факт объясняет то, что значительный вклад в исследование этой проблемы внесен историками литературы и искусства, которые в советское время заметно опережали историков и в применении новых гуманитарных методов, .и в ясности изложения материала. Две «ипостаси» Н. М. Карамзина представлены в двух выдающихся работах. Карамзин-литератор в биографии Ю. М. Лотмана «Сотворение Карамзина» (М., 1987); все «карамзин-ские» работы Лотмана собраны в томе «Карамзин» (СПб., 1997); Карамзин-историк в книге Н. Я. Эйдельмана «Последний летописец» (М., 1983). Кроме того, Карамзин как политолог и идеолог консерватизма сам представляет себя в отдельном издании его «Записки о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (М., 1991).
Жизнь различных общественных объединений «смонтирована» из разных источников (модный для своего времени прием) в двух сборниках, которые даже историки иногда путают или смешивают. Это «Литературные кружки и салоны»/Под ред. М. Аронсона и С. Рейсера (Л., 1929; СПб.', 2000) и «Литературные салоны и кружки»/Под ред. И. Л. Бродского (М, 1930; М., 2001).
Движение декабристов «серебряный призер» отечественной историографии по количеству опубликованных работ (первенство у войны 1812 г.). Выбор здесь непрост.
Две крайние позиции «охранительная» и революционная сравнительно недавно удачно сведены в один конволют: «14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарев против барона Корфа)» (М., 1994).

116
Этот прием позволяет сравнить первое официальное сочинение о восстании декабристов (барона Корфа, 1857) и отклики на него либерально-революционного крыла (Герцена, 1858), записки Николая I и декабристов, дальнейшую полемику двух авторов-антагонистов: Корфа и Герцена. Издание как бы символизирует не преодоленное до сих пор разделение научных и почти беспристрастных исторических трудов на работы сторонников и противников восстания. В советское время безраздельно господствовали приверженцы декабристов. С таких позиций написан самый объемный труд академика М. В. Нечкиной «Движение декабристов» (М., 1955. В 2 т). В популярном и сильно сокращенном виде эта работа неоднократно переиздавалась вплоть до 1980-х гг. Самыми читаемыми работами о декабристах в конце XX в. были книги Н. Я. Эйдельмана. Например, «Обреченный отряд» (М., 1987). Подробно, с привлечением большого числа источников, хроника событий конца 1825 г. представлена Я. А. Гординым в книге «Мятеж реформаторов. 14 декабря 1825 года» (Л., 1989 или . 1997). В последние десятилетия усиливается тенденция развенчать сложившиеся в советское время стереотипы. Критически разобрано восстание Черниговского полка в работе О. И. Киянской «Южный бунт. Восстание Черниговского пехотного полка (29 декабря 1825 г. 3 января 1826 г.)» (М., 1997). В документальном приложении даны «забытые» советскими декабристоведами материалы о казнокрадстве П..И. Пестеля. С явным намерением «очистить декабристов от толстого слоя позолоты» вышла полемическая, но наполненная важными фактами работа В. В. Крутова и Л. В. Швецовой-Крутовой «Белые пятна красного цвета. Декабрис-
ты» (М., 2001. В 2 т.).
Специальных исследований о массовых настроениях и взглядах в эпоху А\ександра I нет, видимо, из-за сложности поиска, систематизации и обобщения источников. Однако значительный интерес представляют охватывающие более широкий период монографии А. И. Клибанова «Народная социальная утопия в России» (М., 1977) и М. М. Громыко «Мир русской деревни» (М., 1991). Цитирующаяся в тексте поэма А. М. Бакунина «Осуга» по сути, энциклопедия русской усадебной жизни начала XIX в. опубликована Д. И. Олейниковым в журнале «Наше наследие»
(1994. №28).








117
Внутренняя политика Николая I





Обязанный Царствовать Если взглянуть с высоты птичьего по-
лета на две центральные площади Пе-
тербурга: Сенатскую и Исаакиевскую, то в глаза бросятся два всадника, которые скачут в одну сторону. На Сенатской знаменитый Медный всадник Петр Первый. На Исаакиевской бронзовый всадник Николай Первый. Кажется, будто Николай скачет вдогонку за Петром и, поскольку никак не может догнать, стремится превзойти его хотя бы внешним видом. Высота фигуры Петра с конем 5,3 м, фигуры Николая с конем 6 м без малого. Памятник Петру на диком гранитном «гром-камне» в 8,3 м высотой. Под памятником Николаю 10-метровый постамент из 118 склеенных кусков финского и сердобольского гранита, да еще малиновый порфир и итальянский мрамор. Петр скачет в гордом одиночестве, облаченный в античные одежды. Николай в мундире Конногвардейского полка, в окружении четырех женщин, призванных символизировать главные достоинства его царствования Мудрость, Силу, Правосудие и Веру. (Скажем по секрету, что на самом деле это просто семейный круг: жена и три дочери императора.) Кроме того, памятник Николаю долгое время охранялся часовыми дворцовой роты: еще в конце 90-х гг. позапрошлого века мальчик Ося Мандельштам бегал смотреть на «замшенного от старости гренадера» в огромной мохнатой бараньей шапке «величиной чуть не с целого барана» мальчик Ося был уверен, что дедушка один из героев «двенадцатого года».
Увы, победы 1812 г. заслуга старших братьев Николая и николаевских солдат. Николай принадлежал к поколению «опоздавших» на Отечественную войну. В 1814 г. он отправился из Петербурга в действующую армию, но приехал в уже сдавшийся Париж. «Живо еще во мне то чувство грусти, которое нами [с младшим братом Михаилом] тогда овладело и ввек не изгладится», вспоминал сам Николай I.
«Двенадцатый год» очень важный рубеж, по представлениям людей эпохи императора Николая. Тогда считалось, что, пережив периоды оторванности от Европы (от монгольского ига до Петра) и подражательности





118
Европе (до победы над «двунадесятью языками» в 1812 г.), Россия вступила в счастливую эпоху мирового лидерства. Вот для той эпохи Николай и хотел стать тем же, кем был Петр Великий для предыдущей.
Цепочка случайностей привела третьего сына Павла I на российский престол. Он сам признавался: «Я этого места не искал и не желал меня Бог поставил!» Если бы не отсутствие сыновей у Александра, не отказ царствовать Константина, не слабость заговорщиков и нерешительность цареубийц 14 декабря 1825 г. остаться бы Николаю Павловичу в истории великим князем, которого готовили не править, а командовать. Военно-инженерный уклон в подготовке Николая («мы, инженеры», говаривал он) сказался и на его видении мира. Государство казалось ему сложным, но до конца понятным механизмом вроде часового, прочность и надежность всех шестерней и пружин которого главный залог процветания и благоденствия. Этот механизм нужно поддерживать в порядке, вовремя ремонтировать, но менять в нем что-то только по мере надобности. Идеалом государственного устройства Николаю виделась армия, жизнь которой полностью регламентирована уставами. «Здесь, в армии, объяснял Николай Павлович, порядок, строгая безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого; никто не приказывает прежде, чем сам не научится повиноваться, никто без законного основания не становится вперед другого; все подчиняется одной определенной цели, все имеет свое назначение. Я смотрю на жизнь человеческую, только как на службу, так как каждый служит».
Для собственной жизни Николай также не делал исключения. Само царствование Николай принял как исполнение воли старшего брата и самодержца Александра. Накануне 14 декабря 1825 г. он прокомментировал отказ брата Константина от царствования так: «Кто большую из нас двоих
приносит жертву: тот ли, который от-
вергал наследство отцовское...
и раз на сие решившись... остался в том же положении, какое сам себе создал сходно
своим желаниям, или тот, который, вовсе не
готовившийся на звание... и который неожиданно, в самое тяжелое время и в ужасных обстоятельствах должен был жертвовать всем, что было дорого, дабы покориться воле другого?» Но выбор сделан, отступления нет и, как следствие, заявление в утро восстания: «Если буду императором хотя на один час, то покажу, что был того достоин».

119
Слова «долг», «порядок» и «обязанность» можно считать ключевыми в системе мировоззрения Николая Павловича. Он исполнял свой долг и требовал того же от других. Один обязан, мобилизовав волю, царствовать, некоторые управлять, большинство подчиняться, т. е. выполнять свои обязанности перед государством и его олицетворением государем.
В одном из писем жене император Николай писал так: «Странная моя судьба; мне говорят, что я один из самых могущественных государей в мире, и надо бы сказать, что все, т. е. все, что позволительно, должно бы быть для меня возможным, что я, стало быть, мог бы по усмотрению быть там, где и делать то, что мне хочется. На деле, однако, именно для меня справедливо обратное. А если меня спросят о причине этой аномалии, есть только один ответ: долг! Да, это не пустое слово для того, кто с юности приучен понимать его так, как я. Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает всякое личное побуждение, все должно умолкнуть перед этим одним чувством и уступить ему, пока не исчезнешь в могиле. Таков мой лозунг. Он жесткий, признаюсь, мне под ним мучительнее, чем могу выразить, но я создан, чтобы мучиться»116.

Вместо «я царствую и правлю» Николай говорил «я нахожусь на посту» и неоднократно напоминал окружению: «Я часовой, получивший приказ, и стараюсь выполнять его, как могу»"^. Но можно ли усилием воли правителю сделаться искусным, мудрым, авторитетным, гениальным?
Опыт европейских политиков казался Николаю неприменимым к специфическим условиям России. Побывав в 1817 г. в Англии стране уже тог-
да многими воспринимавшейся как образец государственного устройства, посмотрев и на парламент, и на затеи социалиста-утописта Оуэна, Николай заметил: «Если бы, к нашему несчастью, какой-нибудь злой гений перенес к нам все эти клубы и митинги, делающие больше шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков или, еще лучше, лишить дара слова тех, которые делают из него такое употребление». Уже в междуцарствие 1825 г. придворные и высшие чиновники обратили внимание на внешнее сходство Николая с Петром Великим (оба был! очень высоки ростом). Одним из первых Николая с Петром сравнил




120
М. М. Сперанский, а затем эту идею подхватили иностранные послы. Это сравнение понравилось Николаю, поскольку он и сам, по меньшей мере с 1817 г., думал о том, чтобы стать новым Петром Великим.
Императору хотелось повторять слова и поступки великого предка: появившись в действующей против турок армии, он подчеркнул сопоставление себя с ним, воспроизведя слова 1711 г.: «Если я буду иметь несчастие попасть в руки моих врагов, то вы не должны называть меня своим царем и ничего не должны исполнять, что мною будет требуемо». Слова и артистизм говорящего вызвали восторг окружения, но они были повторением чужого. Как вздыбленный под «бронзовым всадником» конь на Исааки-евской повторением вздыбленного на Сенатской. Нельзя было повто-рить Россию конца XVII в. во второй четверти XIX в. Нельзя было даже переиграть те шесть лет с 1819 г., в течение которых Николай знал, что сменит Александра Благословенного.

Последний ПОДВИГ Был в Петербурге человек, знавший «графа ИСТОРИИ» двор и представляющий политическую
неопытность двадцатидевятилетнего
Николая Н. M. Карамзин. Автор «Истории государства Российского» обладал авторитетом в высших слоях общества, не занимая при этом офици-ально никакого поста. Его звание «историограф» прислуга переделывала в более понятное «граф истории». «История...» Карамзина выходила безо всякой цензуры, его записки, подаваемые императору Александру, меньше всего стремились подладиться под воззрения и чувства правителя. Слож-ность политических воззрений Карамзина была замечена близко знавшим его Н. А. Вяземским, назвавшим последнего нашего летописца «либера-лом-консерватором». Действительно, Карамзин считал время Екатерины счастливейшим для гражданина российского, признавал екатерининский идеал «законной свободы». Вместе с тем «граф истории» требовал от пра-вителей мудрости более хранительной, чем творческой, и напоминал прави-ло мудрых: «Всякая новость в государственном порядке есть зло, к которо-му следует прибегать только по необходимости, ибо только одно время дает надлежащую твердость уставам». Все эти мысли, высказывавшиеся еще в 1811 г. Александру Павловичу и встреченные тогда неблагодарно, Карам-зин попытался втолковать Николаю Павловичу сразу, как только узнал, что иименно Николай унаследует самодержавную власть. Еще 31 октября 1825 г. Николай присутствовал на чтении Карамзиным новых глав «Истории...». А затем почти каждый день после 27 ноября 1825 г. Карамзин ездил во дворец по приглашению императрицы Марии Федоровны и в ее присутст-вии беседовал с Николаем, «говорил смело и решительно про ошибки пре-



121

дыдущего царствования»118. Он, по выражению историка М. Погодина, стремился «застраховать судьбу своего Отечества и желал, чтобы преемник Александра избегнул ошибок предыдущего царствования и исправил зло, им причиненное». Критика Александра была настолько резкой, что однаж-ды Николай в присутствии Марии Федоровны Воскликнул: «Пощадите, пощадите сердце матери, Николай Михайлович!» В ответ последовало: «Я говорю не только матери государя, который скончался »но матери госу-
даря, который готовится царствовать!» Карамзин передал Николаю копию своей «Записки о древней и новой России» под названием «Сравнение царствований Петра I, Екатерины II и Александра I», и тот сохранил ее в своем
личном архиве119 .
О том, насколько Николай доверился Карамзину, свидетельствует то, что именно ему (правда, и Сперанскому тоже) было поручено составить Манифест о восшествии на престол. Его же Николай собрался «употреблять на сочинение бумаг государственных» (т. е. на должность государственного секретаря), но от такой официальной службы Карамзин отказался.
14 декабря 1825 г. стало днем для Карамзина роковым. «Мирный историограф», как он сам себя назвал, метался по Сенатской площади в распахнутой шубе и «жаждал пушечного грома», особенно после того, как в ответ на увещевания из толпы в него полетели поленья. День на морозе и сильная простуда, от которой окончательно излечиться не удалось. Николай назначил Карамзину весьма значительное содержание и даже выделил специальный корабль, который доставил бы больного в Италию, но корабль не дождался своего единственного пассажира. Весной 1826 г. Карамзин умер. Тем не менее косвенным признанием авторитета историографа было принятие на службу именно для деятельности, предназначавшейся Карамзину, его молодых единомышленников, знакомых еще по литературному обществу «Арзамас», Д. Н. Блудова и Д. В. Дашкова, а чуть позже С. С. Уварова. На исходе земной жизни Карамзин застал начало государственной деятельности своего коронованного слушателя. Особенный восторг вызвало у него создание II Отделения Его Императорского Величества канцелярии учреждения, предназначенного для систематизации и публикации законов Российской империи. «Вот это совершенно согласно с моими убеждениями, восклицал Карамзин. Я всегда думал: как можно составлять законы, не зная всех тех, какие у нас есть и были. Надобно прежде знать свое; надобно собрать все без исключения и потом уж отделить все то, что действительно имеет в настоящее время обязательную силу: так составится верный свод по крайней мере того, что существует».




122


Компромисс Сперанского Не улучшение, а упорядочение госу
дарственного устройства и жизни
подданных вот развитое и подсказанное Карамзиным направление госу-дарственной деятельности императора Николая Павловича. В этом русле лежала и работа по созданию «Кодекса законов».
Фактическим руководителем кодификационных работ стал переживший опалу М. Сперанский (Александр, хотя и вернул его из ссылки и сделал членом Государственного совета, близко к себе не подпускал). Николаю, видевшему в государстве подобие армии, лестна была идея создания общегосударственного Устава. Сперанский разработал план подготовки обновленного законодательства, а Россия наконец-то получила возможность узнать, по каким законам живет. На первом этапе создавалось «Полное собрание законов Российской империи», начиная с Соборного уложения 1649 г. и до декабря 1825 г. Это собрание было готово к 1832 г. На втором этапе создавался свод действующих законов. Он увидел свет в 1835 г. Первия же статьи Основных' законов опреде.\я.\я грпрму правления в России: «Император Российский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной его власти не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает».
На третьем, быть может, самом важном этапе Сперанский предполагал создать новое Уложение, которое представляло бы собой улучшенное и пе-реосмысленное в соответствии с практикой законодательство. Но недаром словом «уложение» с либеральных александровских времен на русский переводили французское constitution. Недаром и Николай, инструктируя фор-мального начальника II Отделения М. А. Балугьянского, сказал: «Смотри, чтоб Сперанский не наделал таких же проказ, как в 1810 году!» Стремление
к «мудрости охранительной» привело Николая к решению обойтись без третьего этапа. Орден Святого Андрея, 10 тыс. ежегодной выплаты, граф-ский титул все это получил Сперанский за выход в свет шестидесяти томов законов и указов. Это была награда за умело найденный компромисс с действительностью, за отказ от бездеятельного отшельничества в труд-ные для государства времена.
Наконец-то стала видимой грань между самодержавием и беззаконием. И хотя огромная архивно-бумажная работа Сперанского не привела к задуманному результату, она завершила собой необходимый подготовительный этап: «светило российской бюрократии» пролило свет на дороги к свободе через законность. К непосредственной работе над обновленным Уложением мог бы приступить другой человек. Правда, в царствование Николая такого не нашлось.

123
Политика консервативного лечения Едва вступив на трон, Николай по старался многое исправить в своем
«хозяйстве». Он заменил ряд высокопоставленных чиновников, поскольку либо знал об их некомпетентности (военный министр А. И. Татищев, министр просвещения А. С. Шишков, министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский, мракобесы-попечители университетов Магницкий и Рунич), либо сомневался в их надежности (струсивший в день восстания А. А. Аракчеев, слишком независимый А. П. Ермолов). На их посты Николай назначил лично преданных ему сановников, тех, кто прошел испытание 14-м декабря.
Начало Николаевской эпохи многие встречали, как и А. С. Пушкин, «в надежде славы и добра». Несмотря на начавшиеся войны (с Персией и Турцией), Николай обратился к внутренним делам, пытаясь реагировать на вооруженную критику существующей системы со стороны его «друзей по 14-му» (декабря), как он обычно называл декабристов. На основе допросов декабристов делопроизводитель следственной комиссии А. Д. Боровков составил специальный «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства». Николай часто просматривал этот документ и, по признаниям современников, «черпал из него много дельного», так же как и председатель Государственного совета и Комитета министров В. П. Кочубей (когда-то «молодой друг» Александра I). Документ должен был сыграть важную роль в Особом совещании высших государственных чиновников, учрежденном в конце 1826 г., по дню учреждения названном «Комитет 6 декабря». Николай поначалу ждал от комитета ответа на вопросы о возможных преобразованиях: «1) что предполагалось, 2) что есть, 3) что кончить оставалось бы, 4) какие материалы к сему употребить». Узнав об учреждении этого Комитета, Константин Павлович назвал младшего брата якобинцем.
В первый же год правления Николай создал новый орган тайного надзора за состоянием дел в империи: III Отделение Его Императорского Величества канцелярии с его вооруженной опорой пятитысячным корпусом жандармов. Во главе его встал личный друг императора боевой генерал А. "А.. Бенкендорф (один из первых партизан 1812 г. и освободитель Голландии от наполеоновского ига в 1813 г.). Была создана структура, стоящая вне громоздкого государственного аппарата и способная максимально быстро, без путешествий по инстанциям, доводить до сведения императора важнейшую информацию о потаенной жизни общества, его нуждах и проблемах, помогать ему «покровительствовать притесненным». Один из мемуаристов назвал такой орган «орудием искусственной гласности, за неимением гласности естественной». Польза «гласности» в передаче необходимой информации всем, имеющим отношение к принятию властных решений. При демократии она через средства массовой информации должна

124
доходить до всех, имеющих политические права. При самодержавии же обладать всеми нужными сведениями достаточно императору и его администрации. Остальные
для собственного блага и спокойствия могут жить в неведении. Как не вспомнить о параллели между политическим консерватизмом
и консервативным лечением, т. е. таким, которое прежде всего не навредит. Секретность III Отделения казалась именно для такого лечения подобранным лекарством.
Лекарство, однако, имело слишком много неприятных побочных эффектов. Именно эти побочные «эффекты» сделались предметом изучения и критики большинства работ о III Отделении. Сказано было много справедливого, начиная хотя бы с историка-монархиста Н. К. Шильдера, писавшего в официальной биографии Николая I: «Современники царствования императора Николая Павловича признают, однако, что ожидания и надежды в этом смысле не оправдались в действительной жизни наступившего тогда тридцатилетия»120. Действительно, ряд мер, предложенных Бенкендорфом, в частности поощрение доносов и перлюстрация писем, шокировал образованное общество. "
«Жандармы, действительно, в скором времени приобрели себе многочисленных сотрудников: но не на основании всеобщего к ним уважения, а за деньги. Москва наполнилась шпионами. Все промотавшиеся купеческие сынки; вся бродячая дрянь, не способная к трудам службы; весь обор человеческого общества подвигнулся отыскивать добро и зло, загребая с двух сторон деньги: и от жандармов за шпионство, и от честных людей, угрожая доносом. Вскоре никто не был спокоен из служащих, а в домах даже боялись собственных людей, потому что их подкупали, боялись даже некоторых лиц, принадлежавших к порядочному обществу и даже высшему званию, потому что о некоторых проходил слух, что они принадлежат к тайной полиции...» (М. А. Дмитриев)121.
А. С. Пушкин возмущался, что иронические слова по поводу власти, высказанные им в частном письме к собственной жене, переписываются и передаются непосредственно императору. В. А. Жуковский писал
125
А. И. Тургеневу: «Кто вверит себя почте? Что выиграли, разрушив святыню, веру и уважение к правительству? Это бесит! Как же хотят уважения к законам в частных лицах, когда правительство все беззаконное себе позволяет?»122 Тайная полиция оказалась средством расшатывания правительственного авторитета. В этом состоял главнейший просчет Бенкендорфа и императора Николая, всецело доверявшего своему генерал-адъютанту и поощрявшего его службу. «Жандармы вместо уважения были во всеобщем презрении», сообщает М. А. Дмитриев
С темой «Политическая роль III Отделения» связана тема «Бенкендорф и декабристы», внимательное изучение которой десятилетиями приводило в недоумение советских ортодоксальных декабристоведов. Отсутствие прогнозируемой лютой ненависти заключенных к своему судье и тюремщику можно было как-то объяснить, но симпатию и благодарность?!
Д. Рац, в 1990 г. опубликовавший о Бенкендорфе статью-удивлен «Отрицательно-добрый человек», обращался ко всем ученым собеседникам: «Во всем множестве воспоминаний встречали ли вы хоть одно плохое слово, один отрицательный отзыв о Бенкендорфе? Кто-нибудь из десятков декабристов-мемуаристов был ли обижен, оскорблен А. X.?» Ответ, если следовал, всегда был один: нет124.
О «сердоболии» Бенкендорфа писал Штейнгель, «сердечном сострадании и сочувствии к узникам» декабристы М. А. Фонвизин и И. И. Пущин125. Сохранились похожие по смыслу свидетельства А. Е. Ро-зена, Н. Р. Цебрикова, но наиболее показательно отношение к Бенкендорфу его старого друга и соратника по Наполеоновским войнам С. Г. Волконского, осужденного по I разряду (20 лет каторги, сокращенные до 15, затем до 10). В воспоминаниях Волконский свидетельствует: «Как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир был для нас лицами не преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследований»126. Сын декабриста женился на внучке Бенкендорфа, а в 1860 г., когда Бенкендорфа давно уже не было в живых, С. Г. Волконский намеренно заезжал по дороге за границу в бывшее имение Бенкендорфа, чтобы «поклониться могиле Александра Христофоровича, товарищу служебному, другу не только светскому, но не изменившемуся в чувствах, когда я сидел под запорами и подвержен был верховному суду»127.
Помимо всего этого, необходимо сказать, что большую часть объема работ III Отделения и его главноуправляющего составляли дела отнюдь не крамольно-политического характера. Вот список дел, ложившихся на плечи вначале 16, позже 32 чиновников III Отделения:
«содействие к получению удовлетворений по документам, не облеченным в законную форму;



126

освобождение от взысканий по безденежным заемным письмам и тому одобным актам;
пересмотр в высших судебных местах дел, решенных в низших инстанциях; остановление исполнения судебных постановлений, отмена распоряжений правительственных мест и лиц;
восстановление права апелляции на решения судебных мест;
домогательство о разборе тяжебных дел вне порядка и правил, установленных законами;
помещение детей на казенный счет в учебные заведения;
причисление незаконных детей к законным, вследствие вступления родителей их в брак между собой;
назначение денежных пособий, пенсий, аренд и наград;
рассрочка и сложение казенных взысканий;
возвращение прав состояния, облегчение участи состоящих под наказанием, освобождение содержащихся под стражей;
прием проектов по разным предприятиям и изобретениям».
Кроме того, разбиралось огромное количество жалоб, причем в некоторых просьбах и жалобах заключались указания на «злоупотребления частных лиц по взносам казенных пошлин, по порубке и поджогу казенных ле-сов, по питейным откупам, по подрядам и поставкам и т. п.» .
Иногда приходилось заниматься и проблемами международных отношений: в Военно-историческом архиве, например, хранится донесение военного агента в III Отделение «о притеснениях со стороны персов армянского населения в Шекинской провинции и о стремлении армян к объединению с Россией»129.
Делопроизводство III Отделения может служить примером для представления о мощи ведомственных бумажно-бюрократических потоков. Оно составляло ежегодно 1012 тыс. входящих и 4 тыс. исходящих бумаг; до 200 высочайших повелений проходило лично через Бенкендорфа. Кроме того, в Отделение поступало от 2 до 5,5 тыс. просьб, не считая 410 тыс. полученных во время высочайших путешествий130. Доля политических дел в

127
этом море бумаг весьма невелика, зато, например, дела о жестоком обращении помещиков с крепостными (по жалобам последних) составляли почти 6%131.
Интересно, что в период 18341845 гг. за злоупотребление властью помещиком, с одной стороны, и неповиновение помещичьей власти с другой, по всей России было осуждено примерно по 0,13% от общего числа помещиков и от общего числа крестьян в стране132.
«Ежегодно только ведомости различных учреждений в Сенат о получении его указов оседали в архиве 100 тысячами экземпляров бесполезных писем. В 1842 г. министр юстиции писал в отчете о 33 миллионах дел по всей империи (то есть минимум 33 миллионах писаных листов). Один только общий реестр дел, находящихся в ведении Саратовской казенной палаты в 1850 г., составлял 3307 листов. Были «дела-рекордсмены»: одно из них по объему превышало 10 000 листов; другое рассматривалось почти 30 лет и на него было составлено 12 противоречащих решений» (Н. П. Ерошкин)133.
Одной из важнейших целей Николая был личный и тайный контроль над многочисленным чиновничеством (его число с начала века увеличилось в 4,5 раза и превысило 60 тыс. человек, не считая низших канцелярских служителей)134. Император прекрасно знал о несовершенстве бюрократической системы, надеялся ее исправить и пытался решать важнейшие дела в обход существовавших долгих бюрократических процедур. Как раз для этого расширялась Собственная Его Императорского Величества канцелярия. Однако создание дополнительного бюрократического аппарата привело только к увеличению числа чиновников, к появлению новых методов обмана властей и нарушения законов. Взяточничество не переставало распространяться и при существовании III Отделения. Николай, например, знал, что из 58 губернаторов взяток «даже с винных откупщиков» не берут только двое: киевский Н. И. Фундуклей (потому что очень богат) и ковенский А. А. Радищев, сын автора «Путешествия из Петербурга в Москву» (потому что очень честен). Последний, кстати сказать, был в прошлом жандармским офицером.
К концу царствования Николая относится такая характеристика губернаторов: «Можно утвердительно и по строгой совести сказать, что в чист 45 губернаторов, за исключением сибирских и кавказских, 24 должны быть сменены без малейшего замедления, из них 12 как всем известные мошенники, а 12 по сомнительной честности, из остальных 21-го десять могли бы быть терпимы по необходимости, девять довольно хороши и только два могут быть названы образцовыми самарский Грот и калужский Арцимо-
вич»135 .



128

Итак, особенностью политической жизни николаевской России было стремление императора сузить ее течение до рамок чиновничества, непо-средственно входящего в систему государственного управления. Но и здесь, в етом сравнительно узком кругу, формировались те люди, которые могли и пытались собственной деятельностью в рамках существующей системы ока-зать влияние на судьбу России.
В общении и непосредственном сотрудничестве с такими деятелями, как М. М. Сперанский и П. Д. Киселев (либералами, сформировавшимися как политические деятели еще в александровское царствование), в николаев-ской России вырастало новое поколение инициативных и знающих людей, Уже с конца 1830-х гг. небольшие группы молодых чиновников начинают всерьез интересоваться проблемами в разных областях управления страной, Такими были племянники П. Д. Киселева Н. А. Милютин (в Министерст-ве внутренних дел) и Д. А. Милютин (в Военной академии), а также А. П. Заблоцкий-Десятовский (в Министерстве государственных иму-ществ), С. И. Зарудный (в Министерстве юстиции) и др. Профессиональ-ные знания этих деятелей вызывали уважение, они знали действительные потребности России и могли оценить ее силы. Вокруг них группировались молодые чиновники, выпускники столичных университетов, училища право-ведения, других престижных высших учебных заведений. Их отличали не-равнодушие к судьбам страны и интерес к государственной службе, связан-ный со стремлением улучшить существующий порядок, но только путем по-степенных и конструктивных действий. Они стали известны как «просве-щенные бюрократы». На рубеже 4050-х гг. XIX в. в Петербурге из таких людей сложился кружок, названный «партией прогресса». Он поль-зовался поддержкой высокопоставленных лиц, на его собрания приходили известные писатели (среди них И. С. Тургенев и Н. Г. Чернышевский), профессора (в том числе известный историк С. М. Соловьев), крупные чи-новники. В этом кругу вырабатывались представления о необходимых пре-образованиях, прежде всего о введении гласности и соблюдении законности, Не были оставлены и идеи об отмене крепостного права.
«Консервативное лечение» России пришлось как раз на тот период, в который экономика Западной Европы быстро модернизировалась, эпоха Революций сменялась эпохой Капитала, но русский император не считал это достаточно важным. Легко, зная исход Крымской войны, «предска-зать» ошибочность его воззрений. Трагедия императора Николая в том, что на его царствование пришелся крупнейший разлом новой истории, как бы его ни называли: сменой капиталистическим строем феодально-крепостни-ческого, или индустриальным обществом традиционного, или промышленной революцией, или эпохой раскрепощения сословий. Пока считали (в том чис-ле мемуаристы второй половины XIX в. и историки первой половины XX),


129

что это был прогресс, т. е. движение обязательно и неотвратимо от худшего к лучшему, легко было утверждать, что лучшее и передовое сменило отсталое и отжившее (в том числе Николая Павловича). А когда стало понятно, что новое и передовое принесло, помимо прогресса, мировые войны и мировые революции, глобальный терроризм, экологический кризис и манипуляцию сознанием, тогда и захотелось по-другому взглянуть на XIX век и на императора Николая.

Оформление системы Николай зорко следил за тем, чтобы
«Официальной народности» европейский «революционный дух» не
и ПОЛИТИКа В Области просвещения оказал влияния на внутреннюю
жизнь России. Он считал подвласт
ную империю оплотом европейского порядка во многом благодаря ее устройству. Особенности этого устройства были отражены в «идеологической триаде», сформулированной в начале 1830-х гг. новым министром просвещения (когда-то «арзамасцем», а затем президентом Императорской Академии наук) С. С. Уваровым.
Основными понятиями «триады» стали «самодержавие, православие, народность» «последний якорь нашего спасения и веры, залог силы и величия нашего Отечества». Ее источником, очевидно, был старый российский военный девиз: «За Веру, Царя и Отечество!» Именно эта триада, по выражению Уварова, ставила «умственные плотины» на пути влияния европейских революционных идей.
Самодержавие, неограниченная власть монарха, по мнению Уварова, оправдано тем, что оно со времен Екатерины является наиболее просвещенным, осознает возникающие потребности и стремится к необходимым государственным преобразованиям. Вместе с тем ответственный только перед Богом самодержавный государь является защитником, судьей и опекуном всех подвластных ему людей и народов, именно он осуществляет идею справедливости и не оставляет места раздорам, поскольку стоит над сословиями.
Православие, как выдержавшая многие испытания вера предков («русский Бог» в 1812 г.!), объединяет русский народ морально и духовно. Это ощущение внутренней общности целого народа возвышает, по мнению Уварова, Россию над Западной Европой, где христианство расколото по меньшей мере на протестантов и католиков, где велико число атеистов и тех, кто к вере предков безразличен.
Народность означала этнокультурное самосознание, ощущение национальной самобытности, которое могло как выродиться в «квасной патриотизм» («мы лучше других»), так и развиться в чувство национальной гордости («мы не хуже других»). В словаре Даля народность определяется как «совокупность свойств и быта, отличающих один народ от другого».

130
Следование идеям народности в николаевской России позволило, с одной стороны, достичь европейского культурного уровня (К. Брюллов в живописи, Н. Львов в музыке), поднять качество среднего и высшего образования (подготовка русских профессоров в лучших европейских университетах). С другой стороны, создавались предпосылки для пренебрежительного отношения к «чужеземному» опыту, в том числе в таких важных для развития страны отраслях, как экономика, культура, международные отношения.
Различные трактовки народности во многом стимулировали споры и дискуссии о месте России в мировом сообществе, наиболее известными из которых были споры западников и славянофилов.
«Уваров так гордился успехом лозунга... что велел начертить его на фамильном гербе, когда в 1846 г. получил графский титул... Формула отличалась блистательной простотой и доступностью. Она поднимала знамя старомодного патриотизма и звучала гордым утверждением национальных ценностей. Она объясняла, насколько быстро должна Россия идти в будущее, в чем смысл этого движения и каковы его внешние проявления. С другой стороны, она не отличалась точностью, потому что ее составляющие могли толковаться по-разному, и одновременно была своего рода формулой умолчания, ведь в ней ничего не говорилось о социально-экономическом устройстве общества. По этим причинам она являла собой и удобное политическое орудие для правоверных, и удобную мишень для недовольных» (Ц. X. Виттекер)136.
Естественно, что официальным распространителем новой «государственной идеологии» должно было стать возглавленное Уваровым Министерство просвещения. Образование постепенно складывалось в систему, базирующуюся на двух принципах. Первый правительственный контроль, возволявший направлять образованные силы туда, куда больше всего требуется государству. Ради его осуществления Уваров предлагал «собрать и соединить в руках правительства все умственные силы, дотоле раздроблен-вые, все средства общего и частного образования, оставшиеся без уважения
· частию без надзора, все элементы, принявшие направление неблагонадеж-



131
ное или даже превратное, усвоить развитие умов потребностям государства, обеспечить, сколько дано человеческому размышлению, будущее в настоящем». Например, новый Университетский устав 1835 г. значительно огра-ничил автономию университетов, существовавшую с 1804 г., и ввел более строгий государственный контроль со стороны попечителей (часто генералов). Даже в частном образовании вводилась государственная аттестация домашних учителей. Однако правительственный контроль означал и правительственную ответственность. В 18331839 гг. финансирование российского образования увеличивалось за счет некоторого снижения военных расходов! Уваров повышал жалованье учителям, ремонтировал, приобретал и строил учебные здания (сохранился «уваровский» стиль гимназических построек), посылал студентов для обучения за границу. Лучшие выпускники университетов отправлялись на несколько лет на стажировку в Европу (чаще всего в Берлин, но иногда и в Париж) с условием, что затем они бу-дут преподавать в российских университетах.
Вторым принципом было сохранение сословных барьеров в образова
нии, что тормозило изменение общественного устройства и социальную мо бильность населения. Система уездное училище гимназия универси тет «сужалась» кверху, постепенно отсекая возможности обучения для раз-личных социальных групп. Уже на уровне уездных училищ доступ на эту лестницу образования был закрыт крепостным крестьянам (45% населения России в то время). Для поступления в гимназию «средним сословиям» тре бовались специальные разрешения «от обществ, к которым они принадле жат». В университет дорогу прикрывала намеренно поднятая плата за обу-чение.
Не Николай и не Уваров придумали использовать школу для укрепления государственности это было общеевропейским явлением. В 1833 г., когда Уваров возглавил Министерство просвещения, английский парламент-рассматривал вопрос о необходимости создать единую систему народного просвещения, чтобы «обеспечить политическое спокойствие».

Крестьянский вопрос Прозаседавший 6 лет «Комитет 6 де
кабря» открыл собой целую череду «секретных», «особых» и «келейных» комитетов николаевского царствова-ния. Именно в них обсуждались вопросы, которые до поры до времени Ни-колай не собирался выносить для сведения общества (и тем более для «об-щественного обсуждения», что в ту эпоху представить немыслимо). Одним из важнейших был вопрос о крепостном праве. Здесь Николай полагался на П. Киселева, которого считал своим «начальником штаба по крестьянской части» (само определение еще раз подчеркивает «армейский» образ мышле-ния самодержца).

132
Павел Дмитриевич был из тех немногих людей, которые, приняв живое участие в либеральных начинаниях александровского царствования и во многом разделяя взгляды самых передовых деятелей эпохи, волею судьбы оказались среди ближайших сподвижников Николая. Еще во времена конституционных порывов Александра I, в 1816 г., Киселев подал царю записку с характерным заглавием «О постепенном уничтожении рабства в России». Она начиналась словами: «Гражданская свобода есть основание народного благосостояния... желательно было бы распространение в государстве нашем законной независимости на крепостных земледельцев, неправильно лишенных оной». На этой позиции Киселев оставался и на протяжении всего николаевского царствования.
По окончании русско-турецкой войны 18281829 гг. Киселев, боевой генерал, сражавшийся еще под Бородином и Парижем, стал временным правителем Молдавии и Валахии. Среди прочих административных дел он ведал регламентацией отношений между помещиками и получившими личную свободу крестьянами. Популярность Киселева там была столь велика, что его даже хотели выбрать местным «господарем» (в Бухаресте сохранилось шоссе Киселева).
В 1834 г., возвратившись из Придунайских княжеств в Петербург, Павел Дмитриевич был посвящен императором в великую тайну его царствования. «Я, конфиденциально сообщил своему генерал-адъютанту Николай I, со вступления моего на престол, собрал все бумаги, относящиеся до процесса, который я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей империи». Император жаловался Киселеву на свое ближайшее окружение, пугающееся и не понимающее значения «преобразования крепостного права». Отпуская от себя Павла Дмитриевича с поручением «келейно» заняться приготовлением материалов и составлением проекта к постепенному осуществлению этой цели, Николай стро-



133
го-настрого запретил ему говорить об их «преднамерении» кому-либо, в том числе и М. М. Сперанскому.
Важно отметить, что проблема крепостного права воспринималась Николаем не только в духе бабки и старшего брата как проблема нравственная, связанная с несправедливостью владения человеком как вещью. Он видел в этом проблему экономическую, «гвоздь, который сидит в русской коже и давит... как несправедливость», а ее приходится терпеть. На «келейных» встречах с дворянскими делегатами император высказывался о том, что из-за крепостного права в России нет торговли и промышленности. П. Д. Киселев также говорил о важных государственных выгодах от отмены «рабства» «в видах распространения промышленности и развития сельского хозяйства».
Очередной секретный комитет, собранный в 1835 г., принял выдвинутую Киселевым идею о проведении «двуединой» реформы, охватывающей сначала устройство казенных (зависимых непосредственно от государства), а затем и помещичьих крестьян.
Начать следовало с реформы управления государственной деревней, а потом, превратив ее в показательную школу для частных землевладельцев, можно было подтолкнуть помещиков к урегулированию отношений с собственными крестьянами. Именно эту реформу Киселев и провел в 1837 1841 гг. Государственные крестьяне (более 40% всего русского крестьянства!) получили больше свободы в местном самоуправлении. Киселев получил титул графа и был награжден высшим российским орденом Андрея Первозванного.
Увы, в самом проекте реформы содержались противоречия, обусловившие в дальнейшем ее изъяны. Принцип расширения крестьянской правоспособности соседствовал с принципом казенного попечительства, и бюрократическая опека взяла верх над тенденцией к гражданской свободе. Это во многом лишало смысла выборное крестьянское самоуправление. Чиновничье бремя над крестьянами не ослабло, а усилилось. Как писал в одном из своих отчетов Бенкендорф, если «прежде целый уезд жертвовал для одного исправника и двух или трех заседателей», то «ныне на счет крестьян живут десятки чиновников». Верховная власть в очередной раз оказалась бессильна против бюрократии, тех «ста тысяч столоначальников», которые, по выражению императора Николая, реально правили страной.
«Как министр граф Киселев представляет собой яркий пример всемогущества бюрократии в России и невозможность пресечь в корне все злоупотребления иначе, как с введением конституционного порядка. Он пробовал во время своего управления Министерством государственных имуществ ввести справедливые и честные порядки; он не только потерпел полное кру-

134

шение, но бюрократия наводнила его министерство и превратила его... в настоящий разбойничий притон... В протяжении 18 лет можно было наблюдать странную и любопытную картину: честный министр стоял во главе воровского министерства...» (П.. В. Долгоруков)137.
Но как было приступить к реформе крепостной деревни, где крестьяне были не государственные, а помещичьи? Киселев исходил из признания «нереальности добровольных действий помещиков без мощного, хотя и постепенного нажима со стороны правительства». При этом он понимал, что крутая и резкая перемена судьбы крепостных «приведет к буйству крестьян, а потеря прав дворянства вызовет со стороны первенствующего сословия негодование и недовольство правительством». Согласно замыслу реформатора, система целенаправленных мер должна была способствовать постепенному обретению крестьянами статуса вольных хлебопашцев. В случае осуществления этих стимулирующих мер произошло бы значительное расширение гражданской правоспособности крестьян. Помещики же фактически лишились бы значительной части своих землевладельческих прав и преимуществ, включая возможность вернуть обратно землю, переданную в пользование крестьянской общине. Иначе говоря, крепостная деревня оказалась бы в состоянии перехода к освобождению крестьян с землей.
Во время обсуждения Киселевского проекта в очередном Секретном комитете 18391842 гг. консервативному большинству удалось выхолостить антикрепостническое содержание намечавшейся реформы. В основу подготовительного законодательного акта был положен принцип добровольного согласия помещиков на изменение их отношений с крестьянами. Решение крестьянского вопроса, таким образом, было полностью отдано на откуп дворянству. Сам Николай, подводя итоги заседаниям комитета, начал с исторической фразы: «Нет сомнения, что крепостное право в его нынешнем положении у нас есть зло для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным»138.




135

Изданный императором в 1842 г. «Указ об обязанных крестьянах» можно считать своеобразным памятником неудавшейся попытке отмены крепостного права в России. Крестьяне могли получить вольную и землю исключительно с согласия помещика и были обязаны выполнять за это определенные повинности. За все время в России появилось чуть более 20 тыс. душ обязанных крестьян.
Еще одним «переходным» проектом П. Д. Киселева стало введение в середине 1840-х гг. в западных губерниях так называемых «инвентарных правил». Их смысл заключался в создании опытных форм государственного регулирования отношений между помещиком и крепостными для их возможного использования во всероссийском масштабе. «Правила» определяли количество земли, которое помещики должны были предоставлять крестьянам, устанавливали размеры крестьянских повинностей.
В относящейся к началу 50-х гг. переписке Киселева с просвещенным вельможей и выдающимся администратором М. С. Воронцовым разворачивается интересный спор о путях разрешения вопроса о крепостном состоянии. По мнению Воронцова, «сделать все», т. е. вообще отменить крепостное право, «еще долго будет невозможно». Но у правительства есть шанс «сделать что-нибудь и даже многое теперь же, и без шума, мало-помалу, не давая ни причин, ни даже предлога в руки тех, которых мнения, а может быть, и намерения совершенно противоположны нашим». Киселев, в свою очередь, делился своим опытом устройства крестьян. Он представлял крепостничество как нерасчленимую систему общественных связей: «Едва ли можно коснуться одной части его, чтобы не разрушить целого», «больше чем трудно узаконить известные права» для крестьян при господстве помещиков. Пессимистично оценивая свои былые надежды на скорую правительственную инициативу в ликвидации или ограничении крепостного права, Киселев признается, что лишь «Бог и время решат этот вопрос».
С началом революций 18481849 гг. в Европе Николаю пришлось отказаться даже от скромных усилий, направленных на «преобразование» крепостного права в общероссийском масштабе. Стабильность социальной системы, опоры европейского порядка, оказалась ему дороже. Правда, в личных разговорах император по-прежнему говорил, что не желал бы уме-


136
реть, не завершив этого «великого начинания», что для этого ему нужно хо-тя бы 10 мирных лет. «Три раза начинал я это дело, жаловался Николай Киселеву в 1854 г., и три раза не мог продолжать, видно это перст Бо-жий»139. Еще в 1834 г. Николай называл крестьянский вопрос делом, кото-рое «почитал должным передать сыну с возможным облегчением при испол-нении»140. В 1855 г. на смертном одре, он, по некоторым источникам, взял с наследника слово решить проблему крепостного права141.

Рекомендуемая литература

Биографий императора Николая достаточно много, но обстоятельного, взвешенного исследования его жизни и деятельности пока не существует. многие работы напоминают яркие небеспристрастные политические памф-леты или же, по контрасту, «жития святых». Своеобразную позицию честного, но небеспристрастного историка выразил Натан Эйдельман: «Нико-лай враг, но истина дороже!»142
Наиболее последовательным изложением биографии Николая в связи с его государственной деятельностью остается работа М. Полиевктова «Ни-колай I. Биография и обзор царствования» (М., 1918), основанная на про-странной статье для невышедшего тома «Русского биографического слова-ря». Более критичен А. Е. Пресняков в работе «Николай I. Апогей само-державия // Российские самодержцы» (М., 1990). Обстоятельное собра-ние материалов для характеристики личности Николая и как самодержца, и как частного человека выпустил недавно Л. В. Выскочков «Николай I» (М., 2003). Богатая фактическим (в том числе извлеченным из архивов) материалом, эта книга во многом направлена на преодоление стереотипов восприятия Николая, вырабатывавшихся еще с эпохи Великих реформ. Так же и сборник мемуаров «Николай I. Муж. Отец. Император» (М., 2000)
прежде всего призван показать царя в его повседневной жизни.
Общая характеристика внутренней политики Николая I представлена в очерке, написанном для пятитомной истории России XIX в. издательства «Гранат» (переиздание: «История России в XIX веке. Дореформенная Россия». М., 2001) либеральным историком А. А. Кизеветтером, позже включившим очерк в сборник избранных работ «Исторические очерки» (М., 1912). Крестьянский вопрос в царствование Николая рассмотрен че-раз призму деятельности секретных комитетов в работе С. В. Мироненко с интригующим названием «Страницы тайной истории самодержавия: по-логическая история России первой половины XIX столетия» (М., 1990). Биография графа ОС. Уварова с подробным анализом его политических взглядов и «теории официальной народности», а также характеристика ни-


137
колаевской политики в эпоху «мрачного семилетия» 18481855 гг. представлены в монографии М. М. Шевченко «Конец одного величия. Власть, образование и печатное слово в императорской России на пороге освободительных реформ» (М., 2003). Биография графа А. X. Бенкендорфа написана Д. И. Олейниковым для сборника «Российские консерваторы» (М., 1997).
Своеобразным путеводителем по бюрократическому миру николаевск России остается работа Н. П. Ерошкина «Крепостническое самодержавие и его политические институты» (М., 1981). Изнанку, потайную жизнь российских высших сановников Николаевской эпохи (и самого начала Великих реформ) сделал достоянием общественности весьма осведомленный князь эмигрант П. В. Долгоруков в злых очерках-памфлетах, публиковавшихся границей в вольной русской прессе. Эти работы собраны и прокомментированы в книге «Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 18601867
(М., 1934; М., 1992).























Большая Кавказская война




Историки не могут договориться о дате начала Кавказской войны так же, как политики не могут договориться о дате ее окончания. Само название «Кавказская война» является настолько широким, что позволяет делать шокирующие заявления о ее якобы «400-летней» или «полуторавековой» истории. Даже удивительно, что на вооружение до сих пор не принята точка отсчета от походов Святослава против ясов и касогов в X в. или от русских морских набегов на Дербент в IX в.143 Однако, даже если отбросить все эти очевидно идеологические попытки «периодизации», число различных мнений весьма велико. Именно поэтому многие историки сейчас говорят о том. что на самом деле было много кавказских войн. Они велись в разные годы, в разных регионах Северного Кавказа: в Чечне, Дагестане, Кабарде, Адыгее и т. п.144 Их трудно назвать «русско-кавказскими», поскольку горцы участвовали в них с обеих сторон. Однако сохраняет право на существование и ставшая традиционной точка зрения на период с 1817 (начало активной и агрессивной политики на Северном Кавказе присланного туда генерала А. П. Ермолова) по 1864 г. (капитуляция горских племен Северо-Западного Кавказа) как на время постоянных боевых действий, охвативших большую часть Северного Кавказа. Именно в это время решался вопрос о фактическом,.а не только формальном вхождении Северного Кавказа в состав Российской империи. Быть мо-жет, для лучшего понимания проблемы стоит говорить об этом периоде как в Большой Кавказской войне.

Геополитическая ситуация Две реки Кубань, бегущая на Запад, к
Черному морю, и стремящийся на Восток, в Каспий, Терек словно две дуги удивленных бровей над горными хребтами Северного Кавказа. Вдоль этих рек в конце XVIII в. проходила пограничная линия России. Ее охраняли селившиеся здесь с XVI в. казаки. Сложившаяся пограничная так называемая Кавказская линия мало напоминала в то время привычные для нынешнего обыденного сознания линии непроходимых «контрольно-следовых полос». Это было куда больше


139
похоже на «фронтир» между индейцами и переселенцами в Северной Америке. Современные историки называют такую границу «контактной зоной», поскольку она не столько разделяла, сколько соединяла две различные цивилизации. Культурные, в том числе и возникающие родственные, связи создавали на протяжении веков не разрыв, а, скорее, шов между цивилизациями. Но, помимо социальной, существовала еще и политическая ситуация, затрагивавшая интересы могущественных государств: Османской империи, Персии и, особенно с XVIII в., Российской империи.
Несколько мирных договоров, которыми закончились русско-турецкие и русско-персидские войны конца XVIII начала XIX в., проясняют международно-правовую ситуацию в регионе. По Гюлистанскому мирному договору 1813 г., урегулировавшему русско-персидские отношения, «шах навечно признал за Россией Дагестан, Грузию, ханства Карабахское, Ган-жинское (Елисаветопольской провинции), Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское... значительную часть ханства Талышин-ского»145. Более того, к этому времени сами правители Северо-Восточного Кавказа признали владычество России. Сравнительно недавно опубликованы документы о вступлении в 1807 г. в подданство России и чеченцев (некоторые чеченские общества начали принимать русское подданство еще в XVIII в.146
«...Мы, нижеподписавшиеся старшины, избранные от лица всего народа деревень чеченских, возчувствовав наши прежние преступления и зная неизреченное милосердие Его Императорского Величества Государя Императора и Самодержца Всероссийского Александра Павловича, повергаем себя со всем народом чеченским с чистосердечным раскаянием в вечное верноподданство Всеавгустейшему Всероссийскому Императорскому Престолу, в чем и даем присягу по нашему обычаю на святом Коране...
Обязуемся... ничего зловредного не предпринимать противу российских подданных, не делать ни малейших хищничеств, как то увоза людей, отгона скота или какова-либо грабительства в российских границах, в достоверность чего даем первейших из нас аманатами... (Аманат род почетного пленника, являющегося заложником, гарантирующим выполнение какой-либо договоренности.)
За малейшее, что замечено будет от нас неисполнение по сему данному нами постановлению, подвергаем себя как неверный и нарушивший присягу народ, строжайшему за оное наказанию и в жилищах наших разорению без сопротивления.
Следует 52 отпечатка пальцев с пояснительными записями»147.
Русско-персидская война 18261828 гг. не привела к изменению международного статуса Северо-Восточного Кавказа. Владетели Дагестана получали российские воинские чины (вплоть до генеральских) и денежное со-
140
держание от императора (до нескольких тысяч рублей в год). Подразумевалось, что их служба будет заключаться не только в участии в военных действиях России, но и в поддержании законного порядка на подвластных им территориях.
На Северо-Западном Кавказе долгое время доминировала Османская империя. Договоренность России и Турции, заключенная еще в конце
XVIII в., подразумевала обязанность султана «употребить всю власть и способы к обузданию и воздержанию народов на левом берегу реки Кубани, обитающих при границах ее, дабы они на пределы Всероссийской империи набегов не чинили»148. Адрианопольский мир 1829 г. передавал Черно- морское побережье Кавказа (к югу от устья Кубани) под владычество рос- сийского императора. Это означало юридическое присоединение народов Северо-Западного Кавказа к Российской империи. Можно говорить о том, что к 1829 г. произошло формальное присоединение всего Северного Кав- каза к Российской империи. Однако при этом нужно обязательно сделать ударение на слове формальное, имея в виду характерную ситуацию «взаи- монепонимания», существовавшую тогда между русским правительством и горцами. Принимая на себя какие-либо обязательства относительно России, горские владетели руководствовались не нормами европейского международного права (pacta sunt servanda «договоры должны соблюдаться»), а принципами мусульманского. В их основе было то, что «любой международный договор, заключенный с неверным государством, может быть нарушен владетелем мусульманского государства, если это нарушение приноситпользу этому государству», и что «клятва в отношении неверного не имеет обязательной силы для мусульманина»1. Кроме того, многие горцы и горские общества не ощущали себя подданными своих феодальных правителей я признавали их главенство лишь «по праву сильного». Для них вообще бы- ло непонятно, почему нужно каким-то образом менять уклад своей жизни в связи с чьими-то договорами. Подчинение Черкессии русскому царю объ- яснялось горцами по понятной им логике: «Странно, рассуждали они, зачем же русским нуждаться в наших горах, в нашей маленькой земле? Им, верно, негде жить...» Все эти факты долгое время были совершенно непо- нятны представителям правящих кругов России. Как подчеркивал еще в
XIX в. генерал, историк Н. Ф. Дубровин, отсутствие достоверных сведе- ний об особенностях быта горцев «вело ко многим ошибкам, имевшим не- благоприятные и серьезные последствия»150.
Эпоха Ермолова 1816 г. командиром Отдельного
грузинского (с 1820 Кавказского)
корпуса и управляющим гражданской частью в Грузии, Астраханской и Кавказской губерниях (фактически наместником)был назначен генерал А. П. Ермолов. Он был одним из тех, кто понял, что на территории, где
141
кончается власть Христа и русского императора и начинается власть Аллаха и местных правителей, нормы европейского международного права не действуют. Надежды его предшественников на «дипломатическое» разрешение частых конфликтов на территории Северного Кавказа (набеги, похищения офицеров ради получения выкупа, угон гражданского населения для продажи в рабство) не оправдывались. Выяснялось, что местные владетели не обладают достаточной властью, авторитетом, а зачастую и желанием препятствовать обычным для того времени ремеслам горцев. Многие вообще относились к жалованию русского царя скорее как к дани. К 1817 г. Ермолов принял решение перейти к активным действиям по установлению жесткого контроля над ситуацией на Северном Кавказе. Фактически он стал действовать по тому же «праву сильного», которое, как ему казалось, признают в Азии наиболее авторитетным. Как заметил один историк, «Ермолов покорял Кавказ, Кавказ покорял Ермолова».
Ермолов утвердился в необходимости жестокого наказания не только «разбойников» и тех горцев, которые их покрывают, но и тех, кто не ведет с ними борьбу. Он начал военно-экономическую блокаду Северного Кавказа, выселяя «немирных» горцев с плодородных равнин, прорубая сквозь дремучие чеченские леса просеки, позволявшие свободно перемещаться войскам, и продвигая пограничную линию на собственно территорию горцев. Именно перенесение пограничной линии от станицы Червленой к самым подножьям гор, к реке Сунжа, с основанием там крепости Грозная, а также разрешение преследовать совершающих набеги черкесов за пограничную реку Кубань (1818) считается началом почти полувековой Большой Кавказской войны. На протяжении 18181820 и 18251826 гг. Ермолову пришлось лично возглавлять «умиротворение» горских правителей подданных России, поднявших ряд восстаний в Чечне и Дагестане. Жестокость Ермолова в отношении непокорных горцев отразилась в его прозвищах: «Ярмул дитя собак» и «Ер-мулла», и запомнились они надолго. В 40-е гг. аварские и чеченские жители могли заявить русским генералам: «Вы всегда разоряли имущество наше, жгли деревни и перехватывали людей наших...»152
Подъем мюридизма Активная и жесткая политика Ермо-
и Северо-Западный Кавказ лова резонансом вызвала подъем ре-
лигиозного движения, особенно в районах Северо-Восточного Кавказа. Те религиозные деятели, которые призывали к вооруженной борьбе за установление шариата и к отказу от власти «неверных» и признавших ее местных правителей, находили все больше приверженцев в народе. Возникло религиозное движение, позже получившее название «мюридизм». Уже в 1824 г. в Чечне выступил бывший поручик русской службы Бекбулат Теймазов (Таймиев), якобы сопро-

142

вождаемый имамом, видевшим Пророка и слышавшим голос Аллаха (конечно, призывавший к войне с «неверными»). Вскоре после его поражения в Аварии имамом Дагестана был провозглашен Казн-Мухаммед (Ка-эи-Мулла). Его сторонники, поначалу немногочисленные, вели борьбу прежде всего против местных правителей аварских ханов. И лишь когда русские войска выступили на защиту признанных императором и подписавших с ним договор правителей Дагестана, началась борьба и с Россией. Примерно с 1830 г. Кази-Мулла начал совершать нападения на русские крепости. Он погиб в 1832 г. в бою за родной аул Гимры, когда сюда, в отместку за опустошительный набег на Кизляр, пришел сильный отряд русских войск с его дагестанскими союзниками.
На место Кази-Муллы встал новый имам, Гамзат-Бек. Он взял штурмом столицу аварских ханов Хунзах, уничтожил почти весь их род и был за это убит в мечети по праву кровной мести (заговором руководил известный Хаджи-Мурат). Гамзат-Бека сменил знаменитый Шамиль. Он продолжил расправу с феодальными правителями Дагестана, но пытался при этом обеспечить нейтралитет русских. В горном Дагестане установилось двоевластие, причем сторонники Шамиля еще не имели большинства в горских обществах. Русские войска вновь организовали несколько экспедиций против Шамиля и дважды в 1837 и 1839 гг. разоряли его резиденцию на горе Ахульгб. Последняя победа над Шамилем казалась окончательной, и начальство поспешило донести в Петербург о полном водворении спокойствия в Дагестане.

На Северо-Западном Кавказе Россия попыталась заняться обустройством края сразу после получения на него прав от турецкого султана. Новый «проконсул Кавказа» И. Ф. Паске-вич,
сменивший своевольного Ермолова, в
1830 г. разработал план освоения этого
практически неизвестного русским
региона путем создания сухопутного
сообщения по Черноморскому по
бережью. Он надеялся справиться с
этой задачей за год, совершенно не
предполагая, что новые «подданные»
императора Николая воспримут про
движение русских войск как посяга
тельство на их независимость. В ре
зультате западный «путь сообщения»
между Приазовьем и Грузией (нынешнее курортное Черноморское побережье Кавказа) стал еще одной ареной борьбы России и горцев. На протяже-
143


нии 500 км от устья Кубани до Абхазии под прикрытием пушек Черноморского флота и высаживаемых десантов были созданы 17 укреплений (фортов), гарнизоны которых сразу оказались в постоянной осаде. Даже походы за дровами превращались в маленькие военные экспедиции. А если учесть, что коменданты запрещали местным жителям прибрежную торговлю с приходящими из Турции судами (в том числе хорошо развитую и прибыльную работорговлю), причины противостояния станут еще более понятными. Служба в гарнизонах была весьма тяжелой еще и в связи с природными условиями. Нынешние «курорты Черноморского побережья Кавказа» в то время считались местами гиблыми. Недаром сюда, «в теплую Сибирь», ссылали государственных преступников, а офицерам, служившим здесь, платили двойное жалованье.

«Блистательная эпоха Шамиля» Новой критической точкой в истории
Большой Кавказской войны можно считать 1840 год. В этом году горцы Северо-Западного Кавказа начали решительные действия против русских укреплений на Черноморском побережье, взяв штурмом и уничтожив вместе с гарнизонами четыре из них. При защите укрепления Михайловское рядовой Архип Осипов взорвал себя вместе с пороховым погребом и штурмующими укрепление горцами; он стал первым русским солдатом, навечно зачисленным в списки части.
В том же 1840 г. Шамилю удалось объединить восставших горцев Чечни с вновь признавшими его власть дагестанцами. В течение нескольких лет феодальная знать горного Дагестана была изгнана, уничтожена или признала верховенство Шамиля (как, например, Хаджи-Мурат и Даниял-Бек). Под властью имама Шамиля оформилось «государство нового типа» базирующийся на законах шариата имамат. Шамиль проявил себя суровым, мудрым политиком и умелым полководцем. Найденная им стратегия борьбы с русскими экспедициями стала приносить заметные успехи. Шамиль отошел от практики лобовых столкновений и обороны укрепленных аулов до последнего. Он взял в союзники неожиданность и гибкость, опирающиеся на превосходство в знании местности. Карательные экспедиции русских отрядов стали попадать в засады, подвергаться неожиданным нападениям, а затем горцы очень быстро уходили от навязываемых сражений. Крахом стратегии «карательных экспедиций» был поход нового кавказского наместника М. С. Воронцова на столицу Шамиля Дарго. Эта экспедиция 1845 г., проведенная по личному требованию Николая I, напоминала наступление Наполеона на Москву или англичан на Кабул (в 1839 1841 гг.). Шамиль отказался от «генерального сражения», не стал оборонять Дарго, оставил его Воронцову. Тем не менее во время наступления
144




а тяжелого отступления оказавшийся без запасов пищи русский отряд понес ужасные потери. Одних только русских генералов погибло четверо.

В 1846 г. Шамиль попытался пробиться на Северо-Западный Кавказ, однако в Кабарде был вынужден повернуть обратно. Все попытки имама объединить весь Северный Кавказ против России не имели большого успе-sa. Во многом это было связано с весьма равнодушным отношением многих горцев к «истинному» исламу. Если эмиссары Шамиля и обладали определенным влиянием на Северо-Западном Кавказе, это происходило не в силу признания местными горцами авторитета имама, а в силу их собственны
145

организаторских и полководческих дарований. Наиболее известный из них Мухаммед Амин в конце 1840-х гг. сумел завоевать авторитет среди племен шапсугов, натухайцев и абадзехов. Он обещал всем признавшим его власть крестьянам свободу от их феодальных владетелей. Во время Крымской войны, в которой противники России сделали большую, ei не чрезмерную ставку на поддержку горцев, Мухаммед Амин даже получил от турецкого султана звание паши. Он лично вел переговоры о совместных действиях против России в Варне, и английские корабли привозили добровольцев из Европы сражаться против России. Имя Мухаммеда Амина иногда даже ставили выше имен Лайоша Кошута и Джузеппе Гарибальди.


«Умиротворение» Кавказа Уже в конце 1840-х гг. стала прояв-
ляться усталость горских народов от войны. Многие горцы видели, что «государство справедливости», основанное Шамилем, держится на репрессиях, что многие наибы постепенно превращаются в новую знать, столь же заинтересованную в личном обогащении и славе, как и прежняя. Кризис в имамате был приостановлен Крымской войной, когда турецкий султан пообещал Шамилю восстановить господство истинной веры на всем Кавказе. Когда же Крымская война кончилась, турецкий султан и его западные союзники быстро потеряли интерес к борьбе горцев.
Русская армия к этому времени научилась воевать в условиях гор. Большую роль сыграло ее перевооружение, а именно замена гладкоствольных ружей на нарезные. Это значительно уменьшило потери, поскольку позволяло открывать огонь на поражение с довольно далекой дистанции. Выросло целое поколение полководцев, буквально «специализировавшихся» на боевых действиях на Кавказе. Начальник левого фланга Кавказской линии Николай Евдокимов, например, был солдатским сыном, начал службу при Ермолове и именно на Кавказе прошел весь путь от рядового до генерала. Новый наместник, князь А. И. Барятинский, также сделал успешную боевую карьеру на Кавказе. Он продолжил политику, начатую в конце 1840-х гг. Воронцовым, отказался от бессмысленных карательных экспе-

146

диций в горы, начал планомерную работу по строительству крепостей, прорубанию просек и переселению казаков для освоения взятых под контроль территорий. Для поощрения тех горцев (в том числе «новой знати» имамата Шамиля), которые изъявили желание перейти на службу русскому «белому царю», Барятинский получил от своего личного друга императора Александра II весьма значительные суммы. Покой, порядок и справедливость, сохранение обычаев и религии горцев на подвластной Барятинскому территории позволяли горцам делать сравнения не в пользу Шамиля. Имам стал терять сторонников, кольцо блокады подвластных ему территорий все сужалось, и в 1859 г. третий имам был вынужден капитулировать.
К плененному Шамилю отнеслись с почестями, достойными главы побежденного государства. Местом его почетной ссылки была определена Калуга. Здесь в одном из лучших домов имам прожил вместе с двумя женами, детьми,
зятьями и внуками около
девяти лет. В 1866 г. Шамиль со всем семейством присягнул на подданство России, а в 1869 г. был возведен в дворянское достоинство Российской империи. В том же году 72-летний Шамиль был отпущен в Мекку и Медину. В Медине, на весьма почитаемом и посещаемом мусульманами кладбище, он и похоронен. Двое из сыновей имамстали позже генералами турецкой армии, один русской.


147




Настал черед Северо-Западного Кавказа. С востока, от основанного в 1857 г. укрепления Майкоп, и с севера, от Новороссийска, медленно двинулись русские войска. 20 ноября 1859 г. покорились и приняли присягу Мухаммед Амин и двухтысячная делегация от абадзехов. Барятинский за этот успех был произведен в фельдмаршалы. Однако часть абадзехов, племена шапсугов и убыхов продолжили сопротивление. Во многом это было связано с тем, что бывшие противники России по Крымской войне пообещали делегации черкесских старейшин свою военную и дипломатическую помощь.
Вплоть до 1864 г. горцы медленно отступали все дальше на юго-запад: с равнин в предгорья, с предгорий в горы, с гор на Черноморское побережье... Капитуляция убыхов в урочище Кбаада (Губаэдэы; ныне Красная Поляна) 21 мая 1864 г. считается датой официального окончания Кавказской войны. Войну признали оконченной, однако отдельные очаги сопротивления русским властям сохранялись до 1884 г. Самое мощное восстание вспыхнуло в 1877 г. Оно не просто совпало по времени с русско-турецкой войной, но во многом было вызвано деятельностью турецких эмиссаров. С поражением Турции утихло и восстание.

«Кавказская война историографии » При всем многообразии написанной о
Кавказской войне литературы можно выделить несколько историографических направлений, идущих непосредственно от позиций участников Кавказской войны и от позиции «международного сообщества». Именно в рамках этих школ сформировались оценки и традиции, оказывающие влияние не только на развитие исторической науки, но и на современную политическую ситуацию.
Во-первых, можно говорить о российской имперской традиции, представленной в исследованиях дореволюционных российских и некоторых современных историков. В этих работах речь часто идет об «умиротворении Кавказа», делается акцент на «хищничестве» горцев, религиозно-воинствующем характере их движения, подчеркивается цивилизующая и примиряющая роль России, даже с учетом ошибок и «перегибов». Приведем в


148

качестве примера
завоевавшую авторитет работу М. М. Блиева и В. В. Дегоева «Кавказская война» (М., 1994).
Во-вторых, довольно хорошо
представлена и в последнее
время снова развивается традиция
сторонников движения горцев. Здесь в основе лежит антиномия
«завоеваниесопротивление»
(в западных работах «conquest-resistance»). В советское время (за исключением промежутка конца 40-х середины 50-х гг., когда господствовала гипертрофированная имперская традиция) завоевателем объявлялся «царизм», а «сопротивление» получило марксистский термин «национально-освободительное движение». В настоящее время некоторые сторонники этой традиции переносят на политику Российской империи термин XX в. «геноцид» (горских народов) или трактуют понятие «колонизация» в советском ключе как насильственный захват экономически выгодных территорий. Одной из наиболее известных работ этого направления оказалась яркая, хотя заметно тенденциозная работа профессора Тель-Авивского университета Моше Гаммера «Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана» (М., 1998).
Существует и геополитическая традиция, для которой борьба за господство на Северном Кавказе это лишь часть более глобального процесса, якобы изначально присущего России стремления расширяться и «порабощать» присоединенные территории. В Великобритании XIX в., опасавшейся приближения России к «жемчужине британской короны» Индии, и в США XX в.. встревоженных приближением СССР (России) к Персидскому заливу и нефтяным районам Ближнего Востока, горцы (так же как, скажем, Афганистан) рассматривались «естественным барьером» на пути Российской империи на юг. К\ючевая терминология этих работ «русская колониальная экспансия» и противостоящий им «северокавказский щит» вли «барьер». Работы этого направления, специально посвященные России и Северному Кавказу, на русский язык не переводились прежде всего по идеологическим причинам. Среди них на Западе особенно известна коллективная монография «Северо-Кавказский барьер. Наступление России на мусульманский мир» (The North Caucasus Barrier. The Russian Advance towards the Muslim World. N.-Y., 1992).
Каждая из трех этих традиций настолько устоялась и обросла литературой, что любые дискуссии между представителями разных течений вылива-
149

ются в обмен отработанными концепциями и подборками фактов и не приводят к какому-либо продвижению на этом участке исторической науки. Скорее можно говорить о «кавказской войне историографии», доходящей порой до личной неприязни. В течение последних пяти лет, например, ни разу не произошло серьезной встречи и научной дискуссии между сторонни-ками «горской» и «имперской» традиции. Современные политические про блемы Северного Кавказа не могут не волновать историков-кавказоведов, но они слишком сильно отражаются на значительной части научной лите-ратуры.


Рекомендуемая литература
Подробный фактический материал, относящийся к проблеме «Россия на Северном Кавказе», изложен в академическом издании советских времен «История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. 1917 г.)» (М., 1988). Следует учитывать, что в этом томе отображена идеологическая установка последних советских десятилетий: рассматривать войну горцев как национально-освободительное движение против царизма и колониализма. Более современные попытки рассмотреть Кавказскую войну XIX в. предприняты в книгах «Россия и Кавказ сквозь два столетия. Исторические чтения» (СПб., 2001) и «Сборник Русского исторического общества» № 2 (150), «Россия и Северный Кавказ» (М., 2000). Подробности биографии имама Шамиля, а также разнообразные справочные материалы по истории горцев периода Большой Кавказской войны собраны в иллюстрированной энциклопедии «Шамиль» (М., 1997). О жизни и быте казачества той же эпохи рассказывает работа Ф. А. Щербины «История Кубанского казачьего войска». Том II. «Истории войны казаков с за-кубанскими горцами» (Екатеринодар, 1913).
Важнейшие документы представлены в сборнике «Документальная история образования многонационального государства Российского». Книга первая. «Россия и Северный Кавказ в XVIXIX вв.» (М., 1998).
Наиболее яркие произведения мемуарной литературы (в том числе «Записки» А. П. Ермолова) включены в сборник «Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века» (СПб., 2000).
Для понимания российской политики на Кавказе также важны биографии М.С.Воронцова: Удовик В. А., Кацик В. О. «Светлейший князь М. С. Воронцов. Человек. Полководец. Государственный деятель» (СПб., 2000) и А. И. Барятинского: Зиссерман А. Л. «Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский» (М., 18891891. Т. 13)

150
Под бременем познанья и сомненья...
Общественное движение в эпоху Николая I






Государственная регламентация Убрав престарелого Шишкова с
общественной жизни поста министра просвещения,
Николай повелел пересмотреть составленный тем цензурный устав, принятый в 1826 г. и заслуживший прозвание «чугунный» из-за громоздкости слога («корнесловие»!) и непомерного объема. Этот устав был составлен по проекту Магницкого 1824 г. и поэтому относится все-таки к концу Александровской эпохи, а не к Николаевской, как утверждают многие учебники1^. Поэтому частое упоминание устава 1826 г. как примера цензурной строгости николаевских времен неправомерно. Другое дело, что и новый устав 1828 г. нельзя назвать либеральным. Суть его была в предварительной цензуре: любые произведения до выхода в свет просматривались цензором, назначаемым из числа авторитетных специалистов (например, университетских профессоров или ведомственных чиновников). Цензор решал, печатать произведение или нет, и если печатать с какими исправлениями или пропусками. Цензуру сравнивали с таможней, которая «сама не производит добротных товаров и не мешается в предприятия фабрикантов, но строго наблюдает, чтобы не были ввозимы товары запрещенные».
В отличие от устава 1826 г., устав 1828 г. ограничивал произвол цензоров, не поощрял их к поиску двусмысленностей и «задних мыслей», запрещал литературное редактирование, разбор тех или иных частных суждений автора. Тем не менее очень многое продолжало зависеть от личности цензора. Более-менее «либеральный» цензор всерьез относился к деликатной проблеме взаимоотношений между государством и литераторами, а за невнимательность подвергался наказанию: от ареста на несколько суток до отставки. Таким цензором был, например, профессор Петербургского университета А. В. Никитенко, через которого, среди прочих, прошли в печать гоголевские «Мертвые души» и журнал «Отечественные записки». Всю свою сознательную жизнь он вел дневник, настолько откровенный, что полностью опубликовать его смогли только через 77 лет после смерти автора.


151

«Библиотека для чтения», журнал, издаваемый Смирдиным, поручен на цензуру мне. Это сделано по особенной просьбе редакции, которая льстит мне, называя мудрейшим из цензоров. С этим журналом мне много забот. Правительство смотрит на него во все глаза. Шпионы точат на него когти, а редакция так и рвется вперед со своими нападками на всех и на все... Одним словом, я осажден со всех сторон. Надо соединить три несоединимые вещи: удовлетворить требованию правительства, требованиям писателей и требованиям своего внутреннего чувства. Цензор считается естественным врагом писателей в сущности, это и не ошибка» (А. В. Никитенко)154.
Но были и цензоры-перестраховщики. Символом тупости и фанатизма цензуры еще с конца александровского царствования считался А. И. Кра-совский («муж с конской мордою, с улыбкою бесовской...» А. Н. Майков). Он, например, предлагал сжигать запрещенные книги, выписанные книгопродавцами из-за границы, а безобидную лирику не пропускал в печать по самому ничтожному поводу. Строку «Один твой нежный взгляд дороже для меня вниманья всей вселенной» Красовский запретил с таким комментарием: «Во вселенной есть и цари, и законные власти, вниманием которых дорожить нужно». Этот человек, ненавидевший иностранную литературу за ее «душегубительное зловоние» и считавший Париж «любимым местопребыванием дьявола», на протяжении более 20 лет (в 1833 1857 гг.) возглавлял Комитет иностранной цензуры.
Даже такой законопослушный журналист, как Ф. В. Булгарин, выпускавший официозную «Северную пчелу», жаловался на цензоров: «Что господин Фрейганг делает с нами, это ужас! Только что принесли к нему «Пчелу», тотчас за красные чернила, и пошел чертить, не обращая внимание на конец и выводы. Этого не бывало и при Магницком. Терпение истощается...»
Играя роль фильтра, отсеивающего неблагонадежные «писания», цензура мешала свободному обмену мыслями и суждениями в обществе, сокращала поступление необходимой информации из-за границы. Особенно жесткой она была в «мрачное семилетие», завершавшее царствование Николая (18481855). Под влиянием европейских революций был создан специальный секретный комитет по надзору за бдительностью цензуры и «направлением» печати. Комитет «для охранения публики от заражения идеями, вредными нравственности и общественному порядку», быстро приобрел статус постоянного. По имени председателя его назвали «Бутурлинским». О цензурном рвении Д. П. Бутурлина говорит хотя бы его совершенно серьезное предложение вырезать из акафиста Покрову Богородицы строки, по его мнению, порочащие власть, вроде «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных... Советы неправедных князей, разори; зачинающих рати погуби...». Последний председатель комитета,


152


М. А. Корф, признавал в 1855 г., что именно из-за цензурных репрессий чрезвычайно
распространилась «рукописная литература, гораздо более опасная, ибо она
читалась с жадностью и против нее бессильны все полицейские меры».
Еще одним примером распространения контроля Николая над различными«частями государственного механизма» можно считать окончательное установление светского контроля над православной церковью. В 1836 г. обер-прокурором Синода стал бывший кавалерийский офицер граф Н. А. Протасов, при котором его должность из орудия государственного наблюдения и надзора при «синодальной команде» окончательно становится орудием управления. Как писал о Протасове историк Дубровин, «все делалось по его мановению, и стук его гусарской сабли был страшен для членов Синода». При нем система управления делами религии получает вазвание «Ведомство Православного Исповедания» и максимально приближается к министерской. Как писал известный общественный деятель славянофил Иван Аксаков: «Церковь со стороны своего управления представляется у нас какой-то колоссальной канцелярией, прилагающей с неизбежной, увы, канцелярской ложью порядки немецкого канцеляризма к спасению стада Христова». Обер-прокуроры стали добиваться подробнейших отчетов о жизни и деятельности духовенства, вплоть до сведений «о всех кружечных копейках в монастырях». В их ведение перешли хозяйственные дела и делопроизводство, что наплодило светских чиновников и в духовном ведомстве.
Особой тайной была покрыта деятельность государства.по борьбе «с заблуждениями» раскольников. С 1825 по 1855 г. (как раз все царствование Николая) действовал очередной секретный комитет «о раскольниках и отступниках от православия»; в 1838 г. были созданы губернские раскольничьи комитеты. За это время было издано почти 500 только карательных постановлений, ограничивающих гражданские права и свободу богослуже-вий «вредных сект». В 1833 г. по губерниям был разослан секретный циркуляр Николая «Об обращении раскольников к православию как искоренению ала». Он, как и другие документы, в силу секретности не был включен в об-




153


щий «Свод законов». Однако «административный ресурс» работал слабо: за четверть века по всей России число «притекших под сень православной церкви» в среднем составляло менее 100 человек в год.
В результате жесткого (по меркам XIX в.) контроля над обществом, распространившегося доносительства, чрезмерной строгости наказаний Николай добился неприязненного отношения значительной части общества и к себе, и к новой системе государственного контроля над жизнью страны. Негативное общественное мнение на многие десятилетия вперед окрасило все дела Николая в довольно мрачные тона, тем более что многие мероприятия Николая проводились в обстановке секретности, например намеренно скрывался от общества вопрос о судьбе самого многочисленного класса России крестьянства.

Европа ли Россия? Европа и Россия? Осенним вечером 1836 г. Алексей Европа или Россия? Болдырев, ректор Московского уни-
верситета, исполняющий еще и обязанности цензора, играл в карты. Увлечен он был настолько, что журналист Николай Надеждин никак не мог оторвать его для исполнения цензорских обязанностей. В конце концов состоялось компромиссное соглашение: раз уж принесенную Надеждиным статейку обязательно надо напечатать наутро, пусть сам Надеждин и прочитает ее вслух. Читка прошла быстро, поскольку Надеждин опустил (для скорости) все «задирательное, пикантное и вообще не дозволяемое цензурой». Прямо на ломберном столе, во время игры, корректурные листки были подписаны цензором. Через три дня в русском журнале «Телескоп» увидела свет самая, пожалуй, скандальная публикация эпохи Николая I: «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева.
В открытой подцензурной печати появился документ, обвиняющий Россию в ее оторванности от традиций остального мира, в обреченности жить «в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего», «ютиться в лачугах из бревен и соломы», пока «весь мир перестраивается заново». Чаадаев увидел причины этого «плоского застоя» в исторической судьбе России, конкретнее в православии, заимствованном у «растленной Византии». В качестве выхода он предлагал вернуться в семью европейских народов путем обращения к христианским ценностям «европейского образца» (прежде всего к католичеству), к ценностям, позволившим воздвигнуть в Европе «здание современной цивилизации» и воспитать у народов «выдающиеся качества». Многие желчные высказывания Чаадаева стали афористичными, например: «Мы живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам» или «чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от берегов Берингова пролива до Одера».

154


Для людей, отдаленных от столиц и столичных споров (пространственно, как А. Герцен, или умственно), письмо прозвучало «как выстрел в темную ночь». Для тех, кто был увлечен спорами о соотношении национального и общечеловеческого (а споры эти оставались в наследство от каждого предыдущего поколения последующему), факт публикации, «обнародования» чаадаевских размышлений оказался сильным импульсом для уточнения собственной позиции. Так осенью 1836 г. был вызван мощный резонанс русской общественно-политической мысли. «Илья Муромец славянофильства», А. С. Хомяков быстро откликнулся статьей «Несколько слов о философическом письме». Он, например, иронизировал, что, отказывая России в мудрецах и мыслителях, автор уничтожает сам себя. Но на этот раз бдительная цензура (добродушный Болдырев за недосмотр был уволен и лишен пенсии) вырезала статью из уже готового к выходу в свет журнала. Споры разгорелись в салонах местах активного бесцензурного общения: «Ежедневно, с утра и до шумного вечера (который проводят у меня в сильном и громогласном споре Чаадаев, Орлов, Свербеев, Павлов и проч.), дом оглашаем прениями собственными и сообщаемыми из других салонов, об этой диалектике», записывал А. И. Тургенев. Важнейшую особенность литературных салонов обеих столиц 30-х начала 40-х гг. составляла такая откровенность собеседников и обмена мнениями, которая была невозможна и недопустима ни в публицистике, ни в университетских лекциях того времени. Подобная открытость мнений была допустима в частных беседах учителей и учеников (Белинский и Кавелин, Грановский и Чичерин и т. п.), но в том-то и заключалась специфика салонных споров: они собирали не только спорящих, но и значительное число зрителей вольных либо невольных. Как писал Т. Н. Грановский в 1840 г.: «В здешнем ХОРОШЕМ обществе теперь мода на ученость, дамы говорят о философии и истории с цитатами!» А. И. Герцен как бы добавлял: «Тут важно невольное сознание, что мысль стала мощью, имела свое почетное место, вопреки высочайшему повелению». «Ежегодное повторение одних и тех же бесед, писал в 1843 г. А. С. Хомяков А. В. Веневитинову, очень похоже на оперу в Италии: одна идет целый год, и слушателям не скучно». В подобных громогласных спорах второй половины 30-х гг. XIX в. рождались мировоззренческие системы, способствовавшие формированию идеологии общества, отличавшейся от параллельно возникавшей официальной идеологии государства («православие, самодержавие, народность»). Прежде всего речь идет о славянофильстве и западничестве.
Оба названия возникли из обидных кличек. Западниками, т. е. «упадни-ками», еще в петровские времена обзывали поклонников «переживающей пору заката» Западной Европы. «Славянофилами» в начале XIX в. начали дразнить борцов за чистоту русского языка, которые в своем усердии вер-
155


нуть язык к старославянской основе делали его только непонятнее («аз есмь зело словенофил»).
И западники, и славянофилы были серьезно обеспокоены неблагополучн-ным состоянием современной им России. И западники, и славянофилы схо-дились (исходя из разных посылок) в едином желании отмены крепостного права, распространения народного образования, усовершенствования судеб-ной системы, введения свободы печати. Объединяло их и стремление найти пути выхода из создавшейся ситуации. Именно в поисках выхода западники и славянофилы двинулись в разные стороны.
Противоречия во взглядах западников и славянофилов можно разделить на три группы. Первая из них противоречия философские. В спорах со славянофилами западникам приходилось отстаивать идею рациональности. Хомяков, как писал Герцен, «отвергал возможность разумом дойти до истины; он разуму давал одну формальную способность способность развивать зародыши или зерна, иначе получаемые, относительно готовые» (т. е. даваемые откровением, получаемые верой). Сторонник «официальной народности» Шевырев утверждал, что диалектика заимствована немецкой философией из послания к Владимиру Мономаху киевского митрополита Никифора, писавшего, что добро и зло смешаны в человеке, что можно легко принять одно за другое. Тот же Шевырев ругал Гегеля за то, что «в его системе нет Бога».
Так к философским противоречиям примыкали богословские, и здесь в спорах славянофилы считали себя особенно сильными, тем более что многие западники были религиозно индифферентны или относились к религии «богоборчески» («Если ты Бог, докажи, что ты есть!»). Их обвиняли в том, что они «молятся богу Гегеля». «Не совсем» западник Чаадаев отстаивал пре имущества западной, католической церкви и клеймил византизм как ересь. А. С. Хомяков, наоборот, разворачивал идею о нравственном превосходст-ве византизма как истинной традиции христианства, воспринятой и усвоен-ной русской допетровской культурой. Отсюда проистекает соборность (обязательный религиозный коллективизм, новая общность людей), проти востоящая более низкому, «низменному», материальному «индивидуализму» западников с его требованием признать права каждого на самостоятельность (по славянофилам ненужность), что является тупиковой ветвью цивилизации.
В спорах о цивилизации и цивилизованности проявлялась третья группа противоречий: в отношении к истории. Здесь водоразделом служила эпоха Петра. Петр I «имя, вокруг которого спор шумел и пенился особенно яростно, наподобие потока, встретившегося с неподвижной скалой»155. Славянофилы доказывали, что Петр сломал самобытную русскую культуру, и в этом отрицательное последствие его реформ. А. С. Хомяков готов был
156

привести массу доказательств того, что русская допетровская культура превосходила европейскую, в том числе доказательств ложных, рассчитанных на неосведомленность противников.
Западники считали, что Россия очень поздно, только усилиями Петра Великого, встала на общемировой путь развития, ведущий к созданию справедливого общества. В. Г. Белинский, один из самых воинствующих западников, напоминал слова Ломоносова: «Россия тьмой была покрыта много лет. Бог рек: Да будет Петр! И бысть в России свет!» Славянофилы были уверены, что в эпоху Петра I Россия свернула со своего исторического пути и теперь ей грозит то же «загнивание», что и Западной Европе, где ца-рят зло и бездуховность, где неизбежны революции и бесчеловечная эксплуатация человека.
Будущее России, говорили западники, в преодолении невежества и от-сталости, существующих в народе со времен средневековья. Нет, возражали славянофилы, залог будущего России в возвращении к ценностям допет-ровской эпохи, еще сохранившимся в законсервированном виде в крестьян-ских общинах, в «русском, все еще русском народе». Истинная демократия, которой так гордится Запад, сохранилась в сельской общине так считали славянофилы. Нет, отвечали западники, демократия впереди, с введением таких законов, которые обеспечат реальное участие каждого гражданина в реш\ении судеб своей страны. Не законы нужно менять, а людей париро-вали славянофилы.
Моральное преимущество славянофилов состояло в том, что они якобы защищали Россию, вынуждая западников на нее нападать. «Нет ничего, что бы так вредило всякому делу, как преувеличение, писал Б. Н. Чичерин по этому поводу. Я сам на себе испытал, до какой степени любовь к отечеству, составлявшая одно из самых заветных чувств моей жизни, страдала от необходимости вести войну со славянофилами. Приходилось напирать на темные стороны нашего быта, чтобы побороть то высокомерное презрение, с которым они относились к тому, что нам было всего полезнее и что одно способно было вывести нас из окружавшего мрака»156.
Для того чтобы облечь историко-философские построения в «плоть и кровь» живых людей, обратимся к биографиям «типичного славянофила» и «типичного западника».

Константин Аксаков – Дети известного писателя Сергея
«передовой боец славянофильства» Аксакова росли в дворянской
усадьбе, «в патриархальном быту, крепкие старинным обычаем, вблизи народа, обвеваемые преданиями прошлого, на лоне деревенской природы»137. Переезд в Москву оказался для Константи-столкновением с иным миром миром российской государственности.
157
Образ России, увиденный в детском сне: «площадь Красная и Минин весь в цепях перед Кремлем», не оставлял его с семилетнего возраста до конца жизни. Ощущение несовершенства действительности привело К. Аксакова, студента словесного отделения Московского университета, в кружок Станкевича, где молодые люди искали ответы на непростые вопросы жизни в философии Канта, Фихте, чуть позже Гегеля. Несколько лет молодой Аксаков «гнул и натягивал» гегелевские постулаты «на вящее прославление русской земли» (как говорил его младший брат Иван). Даже его диссертация о Ломоносове была построена на принципе гегелевских логических триад.
Однако к началу 40-х гг. Константин отошел от друзей-западников из-за их чрезмерно критического отношения к России и вошел в кружок московских славянофилов. Разрыв-прощание с западником Герценом был театрально-эффектным, посреди улицы, с объятьями и проникновенной речью о патриотическом долге, возобладавшем над личными симпатиями. При этом Константин Аксаков, получивший прозвище «передовой боец славянофильства», никогда не опускался до брани и высмеивания своих оппонентов. Например, в стихотворной полемике с обрушившимся на западников Н. Языковым (клеймившим оппонентов: «вы все нерусский вы народ») Аксаков отстаивал «открытый бой», ибо «и прежде руку подавали друг другу Главк и Диомид». К середине 40-х гг. у Константина Аксакова сложилась определенная историко-философская система, отстаивать которую он был готов с огромным эмоциональным подъемом. А. Герцен писал о нем: «...он за свою веру пошел бы на площадь, пошел бы на плаху, и когда это чувствуется за словами, они становятся страшно убедительны». В основе воззрений Аксакова лежало представление о традиционном разделении на Руси общества («народа», «земли») и государства. Со времен призвания варягов народ и власть дружественные, союзные (в отличие от Западной Европы), но отдельные силы. «Сила власти царю, сила мнения народу» вот повторяющийся рефреном лозунг прошлого и будущего устройства самобытной России. «В основании государства западного насилие, рабство и вражда. В основании государства русского добровольность, свобода и мир». Разрыв традиции, по Аксакову, произошел в эпоху Петра I этот «великий гений, муж кровавый», стоящий в истории Руси «в блеске страшной славы, с окровавленным топором», вместе с пороками Руси выкорчевывал и ее «святой Дух».
Восстановление московского периода русской истории на прахе петербургского, возвращение основанной на православии «внутренней правды» из народных глубин к «верхам» вот идеал Аксакова. Даже в его стихах и пьесах (например, «Князь Луповицкий, или Приезд в деревню», 1851 г.) пропагандистского дидактизма больше, чем искусства. С осени 1843 г.
158
Константин Аксаков перешел к «практическому применению» своих воз-зрений. Для этого он отрастил бороду и стал появляться на людях в зипуне и мурмолке. С одной стороны, это было сочтено проявлением оппозицион-ности режиму, но с другой, как острил П. Я. Чаадаев, «народ на улицах принимал его за персиянина». После европейских революций 1848 1849 гг. Аксаков объяснял свой наряд так: «Фрак может быть революци-онером, а зипун никогда. Россия, по-моему, должна скинуть фрак и на-деть зипун и внутренним, и внешним образом»158. В самом начале эпохи Великих реформ К. Аксаков постарался донести свои идеи непосредственно до императора Александра в записке «О внутреннем состоянии России», но одновременно и до читающей России через газету «Молва». Ее негласным редактором и автором лередовых статей Аксаков был с 1857 г. До вожделенной отмены крепостного права Аксаков не дожил: он не выдержал смерти горячо любимого, бук-вально боготворимого «отесиньки», «отца и друга».

Тимофей Грановский, Образ Тимофея Николаевича Гра-
«либерал-идеалист» новского на десятилетия воплотил
лучшие черты университетского про-
фессора, «идеалиста 40-х годов», западника. Но в 1835 г. двадцатидвухлет-ний выпускник юридического факультета Петербургского университета, сын незнатных орловских дворян, зарабатывавший на жизнь в столице пе-реводами и популярными статьями, помышлял только о месте помощника библиотекаря в департаменте Морского министерства. Это позволяло ему находить время для чтения с детства Тимофей поглощал горы литерату-ры (из богатейших библиотек г. Орла слуги носили ему книги «целыми уз-лами»). Юм, Робертсон, Гизо, Тьерри лучшие историки Британии и франции стали его собеседниками, к тому же знания помогали публиковать статьи в «Библиотеке для чтения» и «Журнале Министерства народного просвещения». Но так и остался бы Грановский не более чем грамотным чи-новичком, если бы не его новые знакомые из знаменитого кружка Станке -вича. Они обратили на образованного молодого человека внимание попечи-теля Московского учебного округа С. Г. Строганова, стремившегося к усо-вершенствованию университетского преподавания. Строганов предложил Грановскому отправиться за казенный счет в Германию «за золотым руном европейской науки», с тем чтобы после возвраащения занять кафедру зару-бежной истории Московского университета. Грановскому это показалось чудом, воплощением несбыточной мечты, и он немедля согласился. Полгода бумажно-канцелярских хлопот и Грановский в Берлине.
С лета 1836 по лето 1839 г. молодой ученый буквально впитывал в себя европейскую культуру. Известнейшие профессора-гегельянцы: географ


159 Риттнер, историк Ранке, юрист Савиньи читали лекции в Берлинскомуни-верситете. Философия Гегеля привлекла Грановского тем, что приводила в логичную систему «все, что доступно знанию человека», и объясняла приро-ду самого знания. Лишь в одном Грановский не был согласен с Гегелем: в том, что «история никогда и никому не приносила пользы». Практиче-екая польза истории вот основание, на котором Грановский решил по-строить свою будущую деятельность. История для него наука, которая в мире «нравственных явлений» совершит тот же переворот, который совер-шили естественные науки в отношениях человека с природой, т. е. рассеет «вековые и вредные предрассудки», «положит конец несбыточным теориям и стремлениям, нарушающим правильный ход общественной жизни, ибо об-личит их противоречие с вечными целями, поставленными человеку Прови-дением».
Как хотел Грановский по возвращении в Москву потрясти своих слуша-телей первой же лекцией! Увы, вера в собственное красноречие оказалась преувеличенной. На открытии первого собственного курса (по истории средних веков) осенью 1839 г. Грановский, по собственному признанию, «посрамился наигнуснейшим образом» растерялся, увидев в огромном зале более двухсот слушателей, «скороговоркой и почти шепотом пробормо-тал, что смог вспомнить из написанного, и через четверть часа раскланялся и ушел»1^9. Но не таким запомнили его студенты. Постоянная работа, когда на сон отводилось пять, от силы шесть часов, изменила Грановского-лекто-ра. Вот воспоминания С. М. Соловьева: «Он не мог... похвастать внешней изящностью своей речи: он говорил очень тихо, требовал напряженного внимания, заикался, глотал слова, но внешние недостатки исчезали перед внутренними достоинствами речи, перед внутреннею силою и теплотою, которые давали жизнь историческим лицам и событиям и приковывали внима-ние слушателей...»160
В сентябре 1843 г. Грановский уже начал читать публичные лекции по истории западноевропейского средневековья. С успехом его поздравляли даже славянофилы, в печатных и устных спорах с которыми Грановский всегда отстаивал свои убеждения, веру в единство всемирного историческо-го движения к свободе, «гармоничному обществу», сообразному с требова-ниями «нравственной, просвещенной, независимой от роковых решений личности». Убежденность в необратимости исторического прогресса лежала в основе критики Грановским славянофилов, которые, по его мнению, «лю-бят не живую Русь, а ветхий призрак, вызванный ими из могилы», и желают невозможного: «восстановить древнюю Русь во всей ее односторонности» При этом Грановский резко разграничивал идейные разногласия и личные отношения, чем вызывал гнев таких радикальных западников, как Бакунин и Белинский. Грановский дружил с Константином Аксаковым и братьями

160
Киреевскими, не считал зазорным печатать статьи в «коммерческой» «Библиотеке для чтения», славянофильских «Москвитянине» и «Синбирском сборнике». Человеческая порядочность была для Грановского важнее идейной ориентации, и он был среди тех, кто требовал в 18471848 гг. отставки профессора Н. И. Крылова западника, но взяточника.
«Мрачное семилетие» российской истории оказалось серьезным испытанием для профессора Грановского. Многие друзья-западники покинули Москву кто уехал за границу, кто в Петербург; борьба с «партией охранителей» в университете отнимала много сил: плодились доносы о безбожии Грановского и пропаганде им безбожия среди вхожих в его дом студентов.
Самое начало политической «оттепели», последовавшей за смертью императора Николая, оказалось временем короткого взлета Грановского. Он был единогласно избран деканом исторического факультета, приступил к работе над учебником по всеобщей истории по программе, разработанной еще в 1851 г., но отвергнутой «наверху», готовился к изданию журнала и альманаха, собирался полемизировать с заграничными изданиями Герцена на страницах его же «Полярной звезды»...
Похороны Грановского 7 октября 1855 г. вылились в студенческую демонстрацию: шесть верст, от университетской церкви св. Татианы до Пятницкого кладбища, студенты несли гроб на руках.
Но вернемся к салонным спорам. К концу 30-х гг. установился буквально «обряд» их проведения. Вечер начинался с чтения хозяином или гостями статей на темы, которые вызывали общий интерес и привлекали внимание собравшихся. После чтения (иногда на одну и ту же тему писали несколько авторов) начинался обмен мнениями, если, конечно, не случалось каких-либо особенно желанных гостей вроде Н. В. Гоголя, который, читая свою прозу, овладевал вниманием публики безраздельно. Зачастую предметом спора оказывалась статья, вовсе не предназначенная для печати. В 1839 г. в московском салоне Елагиных два виднейших славянофила А. С. Хомяков и И. В. Киреевский изложили свои взгляды в статьях «О старом и новом» и «В ответ А. С. Хомякову». Эти статьи получили хождение в списках и легли в основу славянофильской концепции.
Случалось, что предметом споров становилась и недавно опубликованная статья, сочетавшая научность и полемичность. Здесь можно указать в качестве примера публикацию в «Отечественных записках» «Замечаний на статью г. Хомякова «О сельских условиях» («Москвитянин». 1842. № 6). Автор, соратник П. Д. Киселева, А. П. Заблоцкий-Десятовский в споре с идеей об особенной силе и важности обычаев в русской государственной жизни стоял на западнических позициях. Он писал: «Никто, конечно, не упрекнет нас в отсутствии патриотизма, если мы скажем, что историческая



161
жизнь Западной Европы полнее нашей жизни; ибо наша историческая жизнь начинается с Петра Великого; все предшествующее есть только вступление, или, лучше, короткие заметки, в которых часто трудно найти органичную связь. Очевидно, что обычай должен быть гораздо могущественнее в Западной Европе, чем у нас. Оно так и на самом деле. Этой слабости обычая обязаны мы быстрым развитием гражданственности; в ней верный залог будущих наших успехов». В той же статье Заблоцкий-Деся-товский обосновывал экономические невыгоды барщины. Реакция общества отразилась в письмах В. П. Боткина: «Статья Заблоцкого здесь произвела действие. Славяне ругают ее с остервенением и пеною у рта; люди простые находят ее превосходною. Грановский выдержал за нее у Свербе-ева самый резкий спор. Герцен не нахвалится ею»161.
Обмен мнениями и был тем, поначалу весьма учтивым, началом спора. Так «очень дружелюбно и спокойно» начинались беседы Хомякова с Герценом, но «часто кончались настоящими словесными дуэлями: бойцы горячились и часто расставались с неприятными чувствами друг против друга»162. По мере развития спора подходили новые участники «иногда падал, как Конгривова ракета, Белинский, выжигая кругом все, что попадало»163, приходил молодой профессор Крюков, «умный, живой, даровитый, глубокий знаток философии и древностей. Как скоро он появлялся в гостиной, всегда изящно одетый, elegantissimus, как называли его студенты, так возгорался спор о бытии и небытии. Такие же горячие прения велись и о краеугольном вопросе русской истории, о преобразованиях Петра Великого. Вокруг спорящих составлялся кружок слушателей: это был постоянный турнир, на котором высказывались и знания, и ум, и находчивость и который имел тем более привлекательности, что по условиям времени заменял собою литературную полемику»164.
"Длительность споров не знала регламентации. Даже зрители, «охотники и охотницы», «сидели до двух часов ночи, чтобы посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого». Впрочем, самые заядлые спорщики (вроде А. С. Хомякова) спорили «до четырех часов утра, начавши в девять».
Конец спора, по всей видимости, определялся усталостью участников, а не исчерпанием темы. Стороны расходились чаще всего неудовлетворенные друг другом, раздраженные взаимным упорством.
На первый взгляд, споры западников и славянофилов кончались ничем. Обе стороны, исчерпав запас аргументов, считали победу на своей стороне. Редко когда можно было привести случай убеждения противников в споре: по равным вопросам каждая сторона удовлетворенно констатировала несостоятельность противной.



162
П. А. Вяземский, не участвовавший тогда в полемике, оставил мнение стороннего наблюдателя: «Два вооруженных стана сходились часто, едва ли не ежедневно, на поле диалектической битвы. Они маневрировали оружия-ми своими, лихо нападали друг на друга и потом мирно расходились, не оставляя увечных и пленных на поле сражения, потому что весь бой заключался скорее в ловком фехтовании, нежели в драке на живот и на смерть. Каждый противник, думая, что победа за ним, возвращался с торжеством в свой стан; на другой день возобновлялась такая же ХОЛОСТАЯ битва, и так далее, пожалуй, до скончания веков. Много ума, много выстрелов его было в этих словесных сшибках; но завоеваний, кажется, никаких не было ни с одной, ни с другой стороны»165.
И все же польза от споров была, и польза несомненная. Многочисленные зрители праздные и непраздные также включались (хотя бы мысленно) в серьезные историко-философские рассуждения полемистов. Для А. И. Кошелева воздействие споров на окружавших вообще казалось главным их оправданием. С одной стороны, «барыни и барышни читали статьи очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К. Аксакова или за Грановского, жалея ТОЛЬКО, что Аксаков слишком славянин, а Грановский не достаточно патриот»166. С другой такие мыслящие студенты, как Ф. И. Буслаев, известный в будущем филолог, неоднократно переигрывали для себя весь ход споров, чтобы выяснить, на чьей же стороне правда. Часто результатом становилось осуждение односторонности спорящих, появлялось стремление пойти дальше в поисках истины.
Негосударственность, неофициальность происходящего ставила и западничество, и славянофильство во времена Николая (особенно в период последнего «мрачного семилетия» (18481855) на грань не дозволенности. Подобное пограничное состояние усиливало их привлекательность для мыслящей молодежи, которой в скором будущем предстояло пополнить ряды государственной бюрократии, а значит, стать влиятельными лицами, Спо собными к интерпретации исходящих сверху распоряжений, а то и непосредственно влияющими на появление самих распоряжений и законов.
В эпоху Великих реформ публицисты сочли, что спор 40-х гг. дал такие результаты, которые никем не ожидались перед его началом. «Как ни бесцелен был спор по существу («в себе» и «для себя»), он принес большие результаты решительно помимо себя. Благодаря ему, хотя и вне его, пошел спор о человеческом вообще, о национальном, о науке, о результатах действительной жизни на Западе и у нас: благодаря ему даже мало развитая часть русского общества поняла, наконец, что действительно только онацио-нализированный человек и очеловеченная нация и что без соединения



163
произвола человека и ограничивающего его общества нет ни общества, ни человека»167.
В целом же и западничество, и славянофильство оказались предшественниками такого обширного и оказавшего значительное влияние на государственную и общественную жизнь России второй половины XIX начала XX в. направления, как либерализм.

Радикализм Русский радикализм после декабрис-
в Николаевскую эпоху тов это прежде всего радикализм
мысли, а не радикализм поступков.
Многочисленные полицейские дела, посвященные последекабристским тайным обществам (или попыткам такие общества создать), фиксируют только крамольные идеи и грозные фразы, стихи вроде такого:
Когда б на место фонаря, Что тускло светит в непогоду, Повесить русского царя, Светлее стало бы народу.
Новые тайные общества уже не носили выраженный сословный характер, не были по преимуществу дворянскими. Во Владимире искал соратников для «искоренения в России императорской фамилии и свойственников ее» мелкий чиновник, канцелярист. На заводах Урала создавал «Общество тайных ревнителей свободы» школьный учитель из крепостных крестьян. В Московском университете студенты из разночинцев читали «вольномыс-ленные книги», мечтали об учреждении конституции и спорили о возможности цареубийства. Все они рано или поздно «натыкались» на платного или добровольного доносчика и шли под суд и в заключение за свои тайные мысли и суждения.
«Опередить время» на полвека и выявить врагов правительства при помощи политической провокации попытался в Оренбурге брат декабриста Дмитрия Завалишина, его «злой двойник», патологический доносчик Ип-полит Завалишин. Он увлек оппозиционно настроенных офицеров сообщением о том, что декабристское общество не разгромлено, что уцелело 12 тайных обществ и новое восстание начнется в Оренбурге с опорой на уральское казачество. Собрав в общество более 20 человек, Завалишин сам и написал на всех донос. Но в то время добровольная провокация не была сочтена угодным правительству делом^ и Завалишин, как организатор тайного общества, отправился в Сибирь на каторжные работы. В Сибири Ипполит выдавал себя за декабриста, привычно писал многочисленные доносы, а в 60-е гг. от них перешел к литературной деятельности.
Наиболее ярким и крупным для Николаевской эпохи стало дело петрашевцев 1849 г. Очень много внешних обстоятельств способствовало тому,


164
чтобы собрания кружка петрашевцев были интерпретированы как грандиозный антиправительственный заговор. Во-первых, сама эпоха революций 18481849 гг. требовала от соответствующих органов показательного внутреннего мероприятия по недопущению в Россию революционной заразы. Во-вторых, чувство ревности, развившееся у Министерства внутренних дел к III Отделению, полиции к жандармам, требовало раскрыть крупный заговор, «прохлопанный» конкурентами.
Мечтой выпускника лицея Петрашевского было «стать во главе разумного движения в народе русском», совершить «подобие попытки Икара». Для этого с осени 1845 г. он начал по пятницам собирать у себя дома друзей поначалу для разговоров о насущных проблемах России. Разговоры велись об утопическом социализме Фурье, о необходимости освобождения крепостных крестьян, а между наиболее близкими друзьями о путях социального переустройства России и о возможности революции. Первыми делами петрашевцев стали учреждение тайной библиотеки запрещенной литературы и издание внешне безобидного карманного словаря иностранных слов. В словаре планировалось «под разными заголовками изложить основания социалистических учений, перечислить главные статьи конституции, предложенной первым французским учредительным собранием, сделать ядовитую критику современного состояния России и указать заглавия некоторых сочинений таких писателей, как Сен-Симон, Фурье, Гольбах, Кабэ, Луи Блан и др.»168.
Первые два выпуска словаря благополучно миновали цензуру, но на третьем все издание было запрещено. Разговоры в кружке переросли в лекции и дискуссии (о судопроизводстве, о крепостном праве, о свободе книгопечатания, о современных общественно-политических учениях, «о ненадобности религии в социальном смысле»). Параллельно на квартире петрашевца Спешнева обсуждались возможности создания «тайного общества на восстание», организации тайной типографии или переправки «нелегальных» произведений за границу для публикации. Но все это так и осталось «радикализмом» слов. В апреле 1849 г., накануне перехода войсками Паскевича австрийской границы, Николай решил обезопасить себя от возможной внутренней смуты, которой его пугала западная пресса («скоро у царя будет много своих хлопот» писала, например, одна французская газета). «Я все прочел, сказал царь, ознакомившись с материалами тайного надзора за петрашевцами, ...ежели было только одно вранье, то и оно в высшей степени преступно и нестерпимо. Приступить к арестованию». К следствию было привлечено 123 человека (хотя так или иначе с кружком Петрашевского и его «отпочкованиями» связывали до 500). Осуждено было 28 человек. 15 из них, в том числе Ф. М. Достоевский, прошли через обряд смертной казни. Уже на плацу, когда первые трое осужденных были обряжены в

165
саваны и привязаны к столбам, когда уже раздалась команда «Прицельсь!», генерал Я. Ростовцев зачитал новый приговор: замену смертной казни каторгой. Петрашевский получил пожизненную, его товарищи от 15 (Спешнев) до 4 лет (Достоевский).
«Я был виновен, я сознаю это вполне. Я был уличен в намерении (но не более) действовать против правительства. Я был осужден законно и справедливо; долгий опыт, тяжелый и мучительный, протрезвил меня и во мно-гом переменил мои мысли. Но тогда тогда я был слеп, верил в теории и утопии. Когда я отправлялся в Сибирь, у меня, по крайней мере, оставалось одно утешение: что я вел себя перед судом честно, не сваливал своей вины на других и даже жертвовал своими интересами, если видел возможность своим признанием выгородить из беды других. Но я повредил себе: я не Сознавался во всем и за это был наказан строже...» (Из письма Ф. Достоевского Э. Тотлебену)169.
Проявить себя на революционном поприще можно было только отправившись за границу. Именно так сложилась судьба М. А. Бакунина. Во второй половине 30-х гг. он был либералом-западником, мечтавшим завершить образование в Берлине и вернуться в Москву преподавателем университета. Два года пребывания в Берлине сделали его решительным сторонником революции. В его трактовке Гегель оказался провозвестником «качественных изменений» в общественном устройстве, его философия оправданием законности и неизбежности революции. «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть» провозгласил Бакунин в одной из статей 1842 г., задолго до знаменитого «Интернационала», но с тем же смыслом («Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим...»).
Связавшегося с революционерами отставного прапорщика русское правительство попыталось вернуть обратно в Россию (чтобы судить). Бакунин ответил на это: «У меня Дурной вкус, и я Париж предпочитаю Сибири», и стал политическим эмигрантом. В России Бакунин действительно был заочно приговорен к ссылке в Сибирь и лишен всех прав состояния. В середине 40-х гг. Бакунин жил в ожидании нового польского восстания, укрепил связи с польской революционной эмиграцией, надеясь, что в Польше начнется русская революция. В восставшем Париже в начале 1848 г. Бакунин испытал период «духовного пьянства» он был пьян свободой. Главного героя повести «Рудин», прототипом которого стал Бакунин, Иван Тургенев гуманно «убьет» на парижских баррикадах... А реального Бакунина мечты о федерации свободных славянских народов летом 1848 г. привели в восставшую Прагу. Весной 1849 г. Бакунин оказался в числе руководителей восстания в Дрездене (по слухам, он предлагал поставить на стену города знаменитую Сикстинскую мадонну, чтобы королевские войска


166
не обстреливали город). Все это за-канчивается пленением, сразу двумя судами австрийским и саксонским и двумя смертными приговорами. По просьбе России смертные приговоры заменяют «более страшной» карой: Бакунина в цепях возвращают на родину. Остаток николаевского царствования он провел в Шлиссельбургской крепости.
Михаил Бакунин стал одним из первых представителей российской политической эмиграции, но были и другие, менее радикальные, хотя не менее критичные в своем отношении к российской действительности.
Чиновник Министерства иностранных дел Иван Головин в 1839 г. в ответ на оскорбительное высказывание о нем министра К. В. Нессельроде вышел в отставку и в 1841 г. уехал за границу. Там он начал выступать в печати с критикой николаевской России, а на приказ Николая вернуться ответил отказом. Со стороны правительства последовало заочное лишение его всех прав состояния, приговор к каторжным работам и секвестр имения. В ответ целый ряд книг и брошюр с весьма критическими высказываниями о России и ее политическом режиме. Самая известная из них «Россия при Николае Первом» критиковала и самодержавие (за неумение управлять страной, диктатуру военных, преследование свободомыслия), и крепостное право (за экономическую неэффективность). Иван Головин оказался родоначальником вольной русской прессы, по качеству, правда, далекой от публицистики Герцена. При Александре II Головин добился помилования и восстановления прав, но в Россию не вернулся.
В. С. Печерин, отправленный за границу по уваровскому плану подготовки университетской профессуры, испытал на Западе культурный шок и в 1835 г. вернулся в Россию с неизлечимой тоской и почти хрестоматийным стихом:

Как сладостно отчизну ненавидеть И жадно ждать ее уничтоженья, И в разрушении отчизны видеть Всемирную денницу возрожденья!

Из двенадцати положенных по контракту лет преподавания он не выдержал и одного. Печерин уехал в Европу, отказался возвращаться и скитался почти без средств, пока не стал католическим монахом. Решением Сената «кандидат философии» Печерин за неявку в Россию по вызову правительства и отступление от православия был лишен всех прав состояния и




167
объявлен изгнанным из отечества навсегда. Двадцать лет он провел в монастыре и еще 23 капелланом Дублинской больницы.
Также католиком и иезуитом стал молодой дипломат, князь И. С. Гагарин, однако он не отказался от общественной деятельности. Революция, «смесь грязи и крови, украшенная именем свободы», была ему чужда170. Он сделался священником, чтобы вернуться в Россию и проповедовать католичество. Но путь в Россию был закрыт: Гагарина осудили так же, как и Пе-черина. «Князь-патер» Гагарин поселился в Париже и посвятил всю оставшуюся жизнь «примирению Востока и Запада», «восстановлению драгоценного и спасительного единства любви и веры» разобщенных христианских церквей.



Рекомендуемая литература
История цензуры Николаевской эпохи входит в более общую работу Г. В. Жиркова «История цензуры в России XIXXX вв.» (М., 2001). Взаимодействие цензуры и русского общества показано в сборнике очерков В. Э. Вацуро и М. И. Гиллельсона «Сквозь «умственные плотины» (М., 1986). Богатейший фактический материал на эту же тему историки до сих пор черпают из работы Мих. Лемке «Николаевские жандармы и литература 18261855 гг.» (СПб., 1909), составленной «по подлинным делам Третьего отделения Собств. Е .И .Величества канцелярии».
Личность Чаадаева пытались истолковать исследователи самых разных направлений. Множественность наиболее интересных оценок и мнений «за и против» сведена в антологии «П. Я. Чаадаев. Pro et contra» (СПб., 1998). «Полное собрание сочинений и избранные письма П. Я. Чаадаева» (М., 1991. Т. 12) подготовил лучший знаток этого мыслителя 3. А. Каменский.
Западники и славянофилы вечные близнецы в истории русской общественной мысли к настоящему времени исследованы достаточно обстоятельно. Обобщающее исследование славянофильства проделано Н. И. Цимбаевым в монографии «Славянофильство. Из истории русской общественно-политической мысли XIX века» (М., 1986). Западничество 3040-х гг. рассмотрено в работе Д. И. Олейникова «Классическое русское западничество» (М., 1996). Сравнение двух этих направлений русской мысли весьма обстоятельно и глубоко сделано Анджеем Валицким, американским ученым польского происхождения. Большая часть его работы «В кругу консервативной утопии» переведена на русский язык и представлена в реферативном сборнике ИНИОН: «Славянофильство и западничество. Консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицко-го» (М., 19911992. Вып. 12). Если обратиться к личностям, то весьма интересны биографии: «Т. Н. Грановский в русском общественном движе-


168


нии» (М., 1989), написанная А. А. Левандовским, и «Алексей Степанович Хомяков. Жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях» (М, 2000) В. А. Кошелева.
Наиболее интересные мемуарные свидетельства общественной жизни 30-х гг. собраны в изданиях «Русское общество 30-х годов XIX века. Люди и идеи. Мемуары современников» (М., 1989) и «Русское общество 4050-х годов XIX века». Ч. 1. «Записки А. И. Кошелева». Ч. 2. «Воспоминания Б. Н. Чичерина» (М., 1991).
Роль журнала «с направлением» в общественной жизни показана в монографии В. И. Кулешова «Отечественные записки и русская литература 40-х годов XIX века» (М., 1958).
Поиски революционного радикализма в николаевской России создали целую традицию советской историографии, отыскивающей революционность во всех закоулках жизни страны, даже там, где ее не было (в «холерных бунтах», в высказываниях Герцена и Белинского). Наиболее характерна для этой традиции, со всеми ее мифами, капитальная работа И. А. Федосова «Революционное движение в России. Революционные организации и кружки» (М., 1958). Петрашевцам посвящены книга Б. Ф. Егорова «Петрашевцы» (Л., 1988) и объемное историко-докумен-тальное повествование И. И. Волгина «Пропавший заговор. Достоевский и политический процесс 1849 года» (М., 2000).



















169

Александр II и эпоха Великих реформ







Профессиональный император Николай Павлович всегда жалел, что
не получил необходимого для монарха образования. Он решил, что хотя бы сына воспитает достойным престола. Для этого Николай доверил подбор учителей придворному, написавшему когда-то проникновенные стихи, обращенные к новорожденному первенцу Николая Саше. Там были такие строки:
Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек]
Наставником Саши с 1826 г. стал известный поэт и доктор философии Василий Андреевич Жуковский («арзамасец» в который раз государственная история России соприкасается с общественной!). Он имел и педагогический опыт в царской семье: учил русскому языку жену Николая Павловича и мать Александра Александру Федоровну.
Шесть месяцев Жуковский разрабатывал программу обучения и воспитания наследника. Программа не допускала поблажек и снисхождений. Целью ее Жуковский провозгласил «образование для добродетели». На военное образование он смотрел как на печальную необходимость, дань военным увлечениям Николая Павловича (император любил зайти вечером к Саше, чтобы поиграть в солдатики). Главное место занимали предметы светские. Учителя Саши лучшие государственные деятели России. Знаменитый Сперанский вел с ним беседы о законах. «Право потому и есть право, говорил он, поскольку основано на правде... Ни в коем случае самодержец не подлежит суду человеческому: но во всех случаях он подлежит, однако, суду совести и суду Божию». Советник Министерства иностранных дел барон Ф. И. Бруннов рассказывал о российской внешней политике. Премудростями государственных финансов делился сам министр Е. Ф. Канкрин, который заслужил место в российской истории хотя бы





170
тем, что его стараниями Отечественная война 1812 г. обошлась России сравнительно дешево, а затем русский рубль после долгих лет инфляции восстановил свои позиции в мире. Модный военный историк и теоретик А. Жомини читал на французском языке лекции о военной политике и стратегии России («Жомини, да Жомини, а о водке ни полслова» Денис Давыдов о военной молодежи). С российской словесностью знакомил наследника близкий друг Пушкина профессор П. А. Плетнев. Вечерами для «душеполезного чтения» заходил «дедушка» И. А. Крылов. После пышного 16-летия практика: Александр Николаевич присутствует в Сенате, как член Синода разбирает духовные дела. 18-летие он встречает в генеральском мундире.
Пора «высшего образования» кончается... путешествиями! 2 мая 1837 г. из Петербурга к Новгороду двинулась колонна экипажей, лошади которых специально приучены были не пугаться огня факелов и криков «Ура!». Маршрут пролегал через города, с которыми связана история Руси: Тверь, Углич, Ярославль, Ростов Великий, Суздаль, Кострома. Затем четыре дня пути по глухим лесам и далекая Вятка, Ижевский оружейный завод, потом величественная Кама, город Пермь... 26 мая наследник уже взирает с высочайшей точки Урала на Азию. 31 мая первым из Романовых спускается с горного хребта Урала в Сибирь... Везде примерно одинаковая программа: встреча у заставы с криками «Ура!», хлеб-соль и икона от купечества, хлеб-соль от народа, «Боже царя храни!», служба в соборе, посещение «достопамятных заведений и исторических предметов любопытства с объяснениями» (высочайшее на то повеление отца!).
Были и другие встречи. В Вятке «с объяснениями» удивительно толковыми и интересными сопровождает Александра молодой чиновник. Как зовут? Александр? Титулярный советник Герцен, выпускник Московского университета. Бессрочная ссылка для предотвращения развития идей, которые могут «образовать расположение ума, готового к противным порядку предприятиям». В Петербург летит фельдъегерь: наследник просит облегчить участь Герцена. Просьба выполнена, в 1838 г. Герцен переехал во Владимир, а в 1840 г. вернулся в Москву. В городе Кургане жили ссыльные декабристы. Им запретили встречаться с наследником, но к ним явился Жуковский («Саша! Как бы ты наказал их?» «Я бы их простил!»). Новый фельдъегерь к Николаю наследник и наставник просят милости «к несчастным осужденным и достойно наказанным по заговору 1825 г.». Ответ догоняет по дороге к Симбирску «оказать некоторые облегчения и милости», в том числе открыть дорогу в Россию через Кавказ, т. е. через военную службу, возможность выслуги чина и выхода в отставку. Этим путем вернутся в Россию декабристы Назимов, Лорер, Розен, Нарышкин... Декабристу Лихареву у реки Валерик этот путь оборвет пуля горца.

171
А кони несут утомленных праздничными приемами путников из Сибири в Уральские степи, назад к Волге, к Казани, Саратову. В Тамбовской губернии Александр удивляется, насколько беднее «государственных» сибирских крестьян выглядят тамбовские крепостные, согнанные к дорогам «приветствовать» наследника. Воронеж, Тула, Калуга, Вязьма, Смоленск, Малоярославец, Бородинское поле. Недельный отдых в Москве и путь на юг, в Одессу, Николаев, Киев. В Крыму небольшой городок на берегу величественной бухты. Белые крылья парусов. «Севастополь, Ваше Высочество!».,,,
Уже полозья саней скрипят по снегу лишь 10 декабря возвращается Александр в Царское Село. Получено 16 тыс. просьб, роздано нуждающимся 8 тыс. рублей.
Жуковский назвал это путешествие «обручением наследника с Россией». «Пусть, говорил он императрице, это похоже на такое чтение книги, при котором великий князь ознакомится только с оглавлением. Зато он получит общее понятие о ее содержании».
Весной 1838 г. Николай отправляет сына в новое путешествие в Европу (кроме Франции!). Теперь к образовательной цели добавлена не менее, а может и более важная: женить наследника. Жениться требует государственный долг. Наследник вынужден выбирать из тех принцесс, которых уже отобрал отец. Симпатичнее других Мария Дармштадтская. Переговоры, ожидание шестнадцатилетия Марии, помолвка и свадьба 16 апреля 1841 г.
Ко дню свадьбы в Петербург валом валили крестьяне оказалось, ширился слух, что в этот день в народ будут бросать «билеты», дарующие волю от крепостной зависимости. Если учесть, что Александр заседал в секретных комитетах, решавших вопрос о крепостном праве, то можно утверждать, что уже тогда с именем наследника в народе было связано ожидание воли. Правда, в 40-е гг. Александр мало что мог сделать, хотя формально отец уже оставлял на него государственные дела на время отъезда. Например, 1 января 1846 г. Николай писал сыну: «Отъезжая за границу... поручил я вам управление большого числа дел государственных в том полном убеждении, что вы, постигая мою цель, мое к вам доверие, покажете России, что вы достойны вашего высокого звания. Возвратившись ныне... удостоверился, что надежды мои увенчались к утешению родительского моего нежно вас любящего сердца». Александр заседает в Государственном совете, в Кавказском комитете, в Комитетах по крестьянским делам, вместе с отцом участвует в дипломатических переговорах накануне Крымской войны. И вместе с отцом испытывает горечь дипломатических и военных неудач в годы самой войны. (Александр командовал войсками, собранными для обороны Петербурга.) И ко всему этому добавляется горе болезнь и


172
смерть отца. Умирающий Николай, узнав, что курьер привез новости из Севастополя, сказал: «Эти вещи меня уже не касаются. Пусть он передаст депеши моему сыну». Александр оказался во главе государства, уставшего от войны и ошеломленного чередой неудач. Выяснилось, что прежних почестей, орденов, званий и титулов он удостаивался так легко, потому что они были авансом за этот трудный 1855 год, а также за все последующие.

«Оттепель» и подготовка реформ Словом «оттепель» назвал Ф. И.
Тютчев новую политику Александра
(«слякоть» отозвался язвительный Чаадаев). Уже в дни коронации было объявлено об амнистии декабристам и петрашевцам, с 9 тыс. человек был снят полицейский надзор. Затем новый император распорядился закрыть строгий цензурный комитет Бутурлина, восемь лет стеснявший российских издателей всевозможными глупыми запретами. По повелению Александра были отменены ограничение на число студентов в университетах, принудительная отдача в солдаты детей разночинцев, снят запрет на выезд российских подданных за границу. В истории православной церкви произошло удивительное событие 10 сентября 1856 г. Синод принял решение о переводе Библии со сложного церковнославянского языка на русский «для пособия к уразумению Священного Писания».
По велению императора ушли в отставку могущественнейшие сановники Николаевской эпохи министр внутренних дел Д. Г. Бибиков, иностранных К. В. Нессельроде, военный В. А. Долгоруков, председатель Государственного совета А. И. Чернышев, главноуправляющий путями сообщения П. А. Клейнмихель, управляющий III Отделением Л. В. Дубельт. Хотя с этими именами в обществе были прочно связаны взяточничество, самодурство, бюрократическое бездушие, императрица Александра Федоровна упрекала сына за этот шаг. Она говорила, что никто лучше Николая не умел выбирать себе советников. Александр наигранно-простодушно отвечал: «Папа был гений, и ему нужны были лишь усердные исполнители, а я не гений, как был папа, мне нужны умные советники».
Помощь умных советников стала для Александра обязательным правилом в деле управления Россией. Когда-то Александр I отступил, не начав необходимых преобразований в стране, грустно обронив: «Некем взять!» Теперь Александру II было «кем взять». Его брат Константин, руководивший Морским ведомством, мог, например, удивить своих чиновников приказом: «Я буду особо взыскателен за непоказания беспорядков и никак не дозволю похвал». Ведомство Константина издавало журнал «Морской сборник», печатавший статьи по самым наболевшим вопросам. Он организовал в 1855 г. удивительную «экспедицию писателей» (А. Ф. Писемский, И. А. Гончаров, А. Н. Островский и др.) по прилегающим к морям и круп-

173


ным рекам районам России и писатели создавали реалистичные очерки жизни страны. В Петербурге Константина дразнили «якобинцем» и «красным», но именно вокруг него сплотилась группа «либеральных бюрократов», или «партия прогресса», объединившая умных и совестливых чиновников столицы. И Константин был Александру не просто братом, но и другом.
Салон тетки Александра и Константина Елены Павловны, женщины необыкновенного ума, собирал еще с николаевских времен интереснейших деятелей науки и культуры. И конечно, в этом салоне не могли не делиться мыслями о том, как дальше жить России. Через великого князя Константина и великую княгиню Елену Павловну до Александра доходили самая острая критика и самые смелые мысли вплоть до проекта освобождения 15 тыс. крепостных Елены Павловны, составленного Н. А. Милютиным. А ведь до весны 1856 г. императора «по привычке» считали защитником крепостного права!
Именно поэтому на обеде, устроенном в его честь 30 марта 1856 г. московским дворянством, губернатор Закревский, убежденный крепостник, обратился к Александру с просьбой успокоить московское дворянство развеять слухи о возможном освобождении крестьян.
Ответ императора Александра напугал дворян. Царь сказал: «Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния... Не скажу вам, что я был совершенно против этого, мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться... следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу». И после этого Александр добавил, еще раз доказав стремление сотрудничать с умными советниками: «Прошу вас, господа, подумать о том, как бы привести это в исполнение. Передайте слова мои дворянству для соображений»171.
«Правда ли, государь, что вы говорили в Москве о необходимости освобождения крестьянства?» с таким вопросом бросился к императору, едва он вернулся в Петербург, министр С. С. Ланской. Ответ был: «Да, говорил точно то и не сожалею об этом».
Понять ли сейчас, какую смелость и решительность нужно было проявить Александру Второму для того, чтобы в стране помещиков-крепостников пойти против крепостничества? Александр знал от отца: деда Павла

174

убили дворяне за то, что он пошел против них. С другой стороны, жива была и память о пугачевщине. Боялись именно того, что дело раньше времени станет известно миллионам крестьян. В связи с этим обсуждение крестьянского вопроса было запрещено в печати (до 1857 г.), а комитет по крестьянскому вопросу был по николаевской традиции Негласным (т. е. секретным). Комитет собрал для обсуждения множество проектов, ходивших в списках. Большинство в комитете высказывались против отмены крепостничества. Начальник III Отделения князь А. Ф. Орлов, например, во всеуслышание заявил, что даст отрубить себе руку, лишь бы не подписывать документ об освобождении крестьян с землей.
Летом Александр поехал по центральным губерниям России знакомиться с мнениями помещиков. Многие провожали карету царя трагическими возгласами: «Ах, мой друг, никакой больше надежды. Государь красный». Но в конце 1857 г. личный друг Александра II, виленский генерал-губернатор Назимов, сумел уговорить дворян Виленской, Ковенской и Гродненской губерний обратиться к императору с просьбой разрешить начать разработку проектов «об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян». Император разрешил и, самое главное, объявил о своем разрешении во всеуслышание. Новое слово «гласность» обрело в России если и не полные, то значительные права.
С этого момента Александру в крестьянском деле стали не так нужны консервативный Негласный комитет и неповоротливый бюрократический аппарат. Обращаясь к дворянству, император напрямую обратился к общественности. В течение 1858 г. в губерниях дворяне образовали свои комитеты. Их проекты были собраны в так называемые «Редакционные комиссии», созданные в Петербурге в 1859 г.
«Невесть откуда, писал историк Г. А. Джаншиев, явилась фаланга молодых, знающих, трудолюбивых, преданных делу, воодушевленных любовью к отечеству государственных деятелей, шутя двигавших вопросы, веками ждавшие очереди, и наглядно доказавших всю неосновательность обычных жалоб на неимение людей»172. Император Александр дал дорогу этим деятелям. Почти одновременно с крестьянским вопросом они занялись разработкой реформ местного управления, суда, армии, образования, финансов.
«Нас никто не понукал, не заявлял требований, а работали мы, как работает редкий чиновник, из одного усердия, из любви к нашему делу, из одного желания сделать лучше и скорее, не вносили никакого личного самолюбия в дело, охотно подчинялись замечаниям и мнениям товарищей. Хорошее было время! Хорошо было наше общее настроение, о котором отрадно вспомнить. Все шло у нас очень дружно...»173

175


Императору же пришлось вести тонкую игру с консерваторами. Они пугали его насильственной революцией, к которой могут привести Россию преобразования. Потерей власти, даже, быть может, трона угрожал Александру князь А. Ф. Орлов: «Освобождение крестьян может привести людей к мысли о конституции!» восклицал он, и слово конституция в его устах звучало страшно и вызывающе.
Император реагировал спокойно: «Что ж, если это точно будет желание России и если она к этому созрел а я готов».
В столкновении общегосударственных интересов с частными Александр брал сторону государства. Но именно поэтому он не мог прогнать консерваторов из комитета по подготовке реформ ведь они представляли интересы могучего меньшинства помещиков (их было более 100 тысяч). Обращаясь к дворянским депутатам, Александр говорил:
«Я знаю, вы сами убеждены, что дело не может кончиться без жертв, но я хочу, чтобы жертвы ваши были как можно менее для вас тяжелы. Буду стараться вам помочь, но жду вашего содействия.
Государь, ваши дворяне готовы на жертвы, хоть бы они простирались до трети их достояния! воскликнул воронежский депутат князь Гагарин.
Нет, таких жертв я не требую. Я лишь желаю, чтобы великое это дело совершилось безобидно и удовлетворительно для всех», ответил Александр.
«Взгляды на представленную работу могут быть различны, говорил император в речи к Государственному совету 28 января 1861 г. Поэтому все различные мнения я выслушаю охотно; но я вправе требовать от вас одного, чтобы вы, отложив все личные интересы, действовали как государственные сановники, облеченные моим доверием».
Наконец настал день шестилетия вступления Александра на престол 19 февраля 1861 г. Опасаясь покушения, император ночевал у сестры. А наутро на титульный лист документа с названием «Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» легла надпись императора «Быть по сему». В опечатанных чемоданах со специальными ключами документы реформы были отправлены в губернии. В воскресенье, 5 марта (переждав масленичный разгул народа и подгадав к началу смиренного Великого поста) с амвонов российских церквей прочитали: «Осени себя крестным знаменем, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд».
Для того чтобы было понятно, какие массы населения вовлекались в намеченный процесс, приведем следующие данные на 1859 год.



176

Всего дворян, владеющих крепостными людьми в России, 106 897, из них помещиков 103 194.
Крепостных крестьян в России 11 244 913 душ мужского пола или 23 069 631 обоего пола.
Государственных 10 964 849 душ мужского пола.
Удельных 846 995174. В среднем на помещика приходилось 100 душ крепостных крестьян.

Крестьянская реформа На медали, отчеканенной «В память
освобождения крестьян от крепостной зависимости», изображены три действующих лица. Двое помещик и крестьянин пожимают друг другу руки. Между ними стоит третий, «на всякий случай» в шлеме и латах, с лицом Александра II. Он символизирует государство, без участия которого проведение крестьянской реформы просто немыслимо. Ведь мало объявить закон: «Крепостное право отменяется навсегда», нужно заставить работать громоздкий механизм его осуществления. Не менее важно обеспечить в стране социальный мир или хотя бы смягчить конфликты, неизбежные в обществе при ломке сложившихся связей. Критики реформы и справа (со стороны землевладельцев и душевладельцев) и слева (со стороны крестьян и «народных заступников») были недовольны именно половинчатостью предложенных мер.
Но что они предлагали взамен? Справа если и освободить крестьян, то без земли, дать им, по народному выражению, «волчью волю», да еще хорошо бы за деньги (князь Черкасский). Слева полностью обобрать дворян, передать всю землю крестьянам с прекращением любых платежей (хорошо бы и государственных), а помещиков выселить в города. И то и другое приводило к потере верховной властью «любви и доверия» либо со стороны половины населения России, либо со стороны ее самого просвещенного класса, а главное, к той или иной форме гражданского столкновения.
Отсюда компромиссный вариант реформы, прозванный сторонниками решительных мер «половинчатым» (ведь «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны»). Отсюда столь значительное государственное участие в «бракоразводном» процессе между помещиком и его крепостными, столь щепетильное разделение земли на крестьянскую и помещичью, с отрезками и прирезками, столь долгие дискуссии о сроках отработок не выкупивших землю «временнообязанных». Помещик просто так землю не отдаст: ему нужна компенсация. Крестьянин не имеет средств немедленно заплатить выкуп. Помощь может прийти только от государства. Оно выплачивает помещикам до 80% выкупной суммы за крестьянскую землю. Крестьянин как бы берет эти деньги взаймы и отдает в течение 49 лет (реально выкупные

177

платежи были отменены досрочно с января 1907 г.). Отсюда же и «третья фигура» на медали: это олицетворение не только государства вообще, но и его конкретного местного представителя мирового посредника. Это должностное лицо стояло между помещиком и миром (общиной) при оформлении документов и было наделено судебно-административной властью. Избранные исключительно из числа дворян, несменяемые и независимые от местной администрации мировые посредники обеспечивали проведение реформы в 444 уездах 44 российских губерний. Более 9 тыс. человек, прошедших уже за первые девять лет через связанные с посредничеством должности, вовсе не были гарантированными союзниками своего дворянского сословия. «Я служу не дворянам», заявил местным помещикам воронежский посредник Броневский. Все общество как ужаленное крикнуло: «Кому же?» «Краю, в котором живу...»175 Мировыми посредниками побывали писатель Лев Толстой, хирург Пирогов, художник Ге, физиолог Сеченов, естествоиспытатель Тимирязев, западник Кавелин и славянофил Самарин, а также потомки Карамзина, Дениса Давыдова...
Почему же крестьянская реформа в череде всех Великих реформ была главной? Потому что все задуманные реформы имели смысл, если охватывали все или почти все население страны. И именно крестьянская реформа разрушила систему «помещик крепостной», при которой половина населения страны была государству неподконтрольна. После XX в. с его тоталитаризмом проблема положительных и отрицательных сторон непосредственного государственного контроля над всем населением страны остается открытой. Но любые крупные социальные перемены приводят к большому количеству непредсказуемых и необратимых последствий. От этого столь поверхностной оказывается школярская мудрость: «1861-й год породил 1905-й» ведь этот год породил и 1862-й, и 1863-й, и 1881-й, 1917-й, 1991-й гг. в не меньшей степени. В непредсказуемости последствий риск реформаторства.
Порвалась цепь великая, Порвалась расскочилася: Одним концом по барину, Другим по мужику!..
* * *
Знаю, на место сетей крепостных Люди придумают много иных...176
С. М. Соловьев, не только историк, но и наблюдательный мемуарист, так объяснил состояние страны и императора в эпоху, последовавшую за отменой крепостного права: «Крайности дело легкое; легко было завинчивать при Николае, легко было взять противоположное направление и по-



178
спешно-судорожно развинчивать при Александре II, но тормозить экипаж при этом поспешном судорожном спуске было дело чрезвычайно трудное... Преобразователь вроде Петра Великого при самом крутом спуске держит лошадей в сильной руке и экипаж безопасен, но преобразователи второго рода [как Александр II или Людовик XVI] пустят лошадей во всю прыть с горы, а силы сдерживать их не имеют, и потому экипажу предстоит гибель»177.
Однако освобождение крестьян настолько резко перевернуло все социальные отношения в России, что все зависело скорее от «крутизны и продолжительности спуска», нежели от «сильной руки» императора; цепная реакция реформ уже не могла быть остановлена. Действительно, крестьяне получали свободу вступления в брак, самостоятельного заключения гражданских сделок и ведения судебных дел, беспрепятственного занятия промышленностью и торговлей, получали право отлучаться с места жительства, поступать в учебные заведения, переходить в другие сословия, т. е. реформы претворялись в жизнь одна за другой.
Стоит отметить, что, хотя повсеместно для удобства изучения реформы описываются в том или ином порядке (чаще хронологическом), и подготовка их, и проведение в жизнь шли практически параллельно. Все «переворачивалось и обустраивалось заново» одновременно.


Реформы как система Хотя в понятие «Великие реформы»
входят обычно названия самых круп- ных государственных постановлений, точнее все-таки говорить о целых ре- форматорских направлениях, которые составляются из комплекса законода- тельных актов и, в не меньшей степени, мероприятий по их претворению в жизнь. Ведь одного издания закона мало; как замечал еще князь Вязем- ский, «в России от дурных законов есть надежное средство: дурное испол- нение».
Так, например, крестьянская реформа вовсе не ограничивается положениями 1861 г. о ликвидации крепостной зависимости. Была еще и реформа удельных (принадлежащих императорской фамилии) крестьян 1863 г. и в 1866 г. распространение «Положений» 19 февраля о выкупе земли (уже непосредственно у государства) на государственных крестьян. Все это выравнивало социальный статус российских земледельцев, хотя не гарантиро-


179
вало их экономического равенства. Самостоятельность (пусть пока заметно ограниченная общиной) порождала возможность обогащаться или, наоборот, заталкивала в нужду. Слово «кулак» вырывается за дореформенный смысл «жадный, мелкий торгаш и спекулянт» (по Далю) и постепенно «прилипает» к целой социальной группе расчетливых и удачливых, а потому зажиточных крестьян. Многократно отмеченное современниками и историками явление в деревне это борьба старого, традиционного мировоззрения, опирающегося на идеалы терпения, справедливости, равенства, солидарности и взаимопомощи, с новым «пореформенным», ставящим во главу угла «умственность», т. е. расчет и рациональность.
Финансовая реформа включала основание Государственного банка (1860) для централизации кредитно-денежной политики, обнародование государственного бюджета (приходов и расходов) и введение новых правил составления ведомственных бюджетов, начиная с 1862 г., а также неудачную попытку стабилизации рубля путем прекращения печатания бумажных кредиток и обеспечения существующих звонкой монетой (провалилась в 1863 г. с многомиллионными убытками для казны). Также не удалась попытка реформировать налогообложение. Зато в 1863 г. был принят чрезвычайно важный для пополнения государственного бюджета закон об отмене винных откупов в России. До него частные лица заключали договоры с государством, выплачивали ему определенную сумму и за это получали монополию на право взимать все питейные сборы на определенной территории. Откупщики здорово наживались на этой монополии, они становились настолько богатыми и влиятельными, могли давать такие большие взятки, что с ними вынуждены были считаться даже губернаторы. При этом доходы от питейных сборов составляли 3040% всех правительственных доходов и превышали сумму подушной подати и оброка с государственных крестьян. К тому же они были стабильными, ибо водка стала непременным атрибутом культурной жизни трудящегося населения России. Когда же по реформе 1863 г. вместо откупов стали взимать налоги с производителей спиртного (4 руб. за ведро спирта), стали стабильно расти государственные доходы. Кроме того, бывшие откупщики были вынуждены вкладывать капиталы в развитие промышленности и железных дорог, а то и в культуру (небезызвестный меценат Савва Мамонтов).
Недостаточно сказать только об университетской реформе в связи с введением заметно более либерального Университетского устава 1863 г. (сами преподаватели выбирали руководство и определяли внутреннюю университетскую политику). Правильнее рассматривать реформу системы просвещения, поскольку перемены происходили на всех ее ступенях. С 1858 г. в обеих столицах появились женские училища, дающие среднее образование, аналогичное мужскому гимназическому (с 1870 г. их и стали

180
высшие женские курсы с программами университетского уровня. Первыми стали в 1872 г. курсы Герье (в Москве) и в 1876 г. Бестужевские курсы (в Петербурге). И хотя прав мужчин выпускников высших учебных за- ведений женщины не получали, встал вопрос об их трудоустройстве.
В 18641865 гг. женщин стали допускать на государственную службу (сначала «для опыта» в качестве телеграфисток). И только в начале 1870-х гг. в правительстве заговорили о целесообразности привлечения жен-щин в качестве служащих в медицине, бухгалтерии и для воспитания детей. В 1864 г. появились новые уставы начальных училищ и мужских гимназий. Гимназический устав положил начало ранней «профориентации» юношест- ва. Средняя школа стала делиться на «классическую», фактически гумани- тарную, где гимназия была ступенью для поступления в университет (без экзаменов), и «реальную», фактически техническую, с льготами для по- ступления в технические вузы. Важную роль в распространении просвеще- ния сыграли законы о разрешении поступать в гимназии и военные училища детям духовных особ (1864 и 1866 гг.).
С просвещением тесно связано изменение цензурных правил (хотя бы потому, что вопросами цензуры в начале Великих реформ ведало именно Министерство просвещения). Подготовка нового закона о печати заняла больше времени, чем подготовка крестьянской реформы и судебных уста- вов. Фактически уже с 1857 г. не выполнялась «страшная» 12-я статья цен- зурного устава, запрещавшая пропускать в печать «всякие рассуждения о потребностях и средствах улучшения какой-либо отрасли государственного хозяйства и вообще о всех мерах, относящихся к кругу деятельности прави- тельства». Роль журналистики в разъяснении обществу проблем крестьян- ского вопроса оценивали и правые, и левые, и умеренные авторитеты. Кро- ме того, из Лондона в Россию была налажена доставка вообще бесцензур- ного герценовского «Колокола» и сборников «Голоса из России». Прави- тельство постепенно смягчало цензуру законодательно при помощи специальных указов и временных правил, объяснявших, про что писать уже можно.
«Мысль, слово! Это та неотъемлемая принадлежность человека, без ко- торой он не человек, а животное! Простор слова нужнее всех реформ после освобождения 20-ти миллионов русских крестьян, нужнее и земских и других учреждений, ибо в нем, в этом просторе, заключается условие жизненности для всех этих учреждений, и без него они едва ли взойдут!» (И. С. Аксаков)178.
Наконец, в 1865 г. были изданы новые «Временные правила о печати». «Крепостная зависимость от цензуры» еще не была уничтожена, но резко



181

ограничена. «Правилами» был очерчен большой круг печатной продукции, которая получала право выходить в свет без предварительного цензурного просмотра и одобрения. 4 сентября 1865 г. журналисты впервые прочитали свои статьи точно в таком виде, в каком они их сдали в печать, это было ново и удивительно. Но это совсем не означало полной свободы печати, ибо на смену предварительной цензуре вводилась цензура карающая, т. е. нарушение цензурных правил вело сначала к предупреждениям, затем к приостановке издания на несколько месяцев (что для коммерческих издательств означало потерю подписчиков и финансовый крах), наконец, к закрытию издания.
Из ведомства просвещения цензура передавалась в Министерство внутренних дел, т. е. надежда на ее «просветительскую» функцию сменилась уверенностью в ее полицейской роли. Парадоксальным образом главным притеснителем печати стал министр внутренних дел П. А. Валуев, который в 1855 г. в рукописно-самиздатовской «Думе русского» ратовал за преобразование цензуры для преодоления официальной лжи и стеснения мысли. Остряки замечали: «У нас не свобода печати, а свобода пищати».
«Сиамские близнецы» всех учебников земская и городская реформы это составляющие единой реформы местного самоуправления со- ответственно в деревне и в городе. И та и другая позволила городам, уездам и губерниям самостоятельно решать свои хозяйственные вопросы и выбирать для этого своих доверенных людей («гласных», т. е. имеющих право голоса на земских собраниях или в городской думе). Эти реформы узаконили удивительную для управлявшейся «сверху вниз» империи систему местного самоуправления. Конечно, это было только управление хозяйством и связанным с ним местным бюджетом, но перспективы его развития шли и «вниз» и «вверх» от губернского и уездного уровней. Самоуправление готовилось пустить корни «мелких земских единиц» на уровне волости и «увенчать здание» (о, как любили либералы эту фразу «увенчать здание») «местным самоуправлением» всероссийского масштаба. Но что такое само- управление всероссийского масштаба? Демократия или уж, по меньшей мере, конституционная монархия. Это уже не только экономика это политика. Отсюда приток земской интеллигенции в либеральное движение. Отсюда стремление консерваторов сдерживать развитие самоуправления. Еще одна очень важная роль земств в притоке в провинцию, в деревню интеллигенции: привлеченные земствами к работе врачи, учителя, статистики, агрономы составили так называемый «третий элемент», вносивший неоценимый вклад в распространение культуры (если понимать под ней несколько изящные искусства, сколько образование, гигиену, передовую агрономию).



182
Судебная реформа связана с введением новых судебных уставов 1864 г. Россия получила «суд скорый, правый и милостивый», с состязани- ем обвинителя и защитника, с вынесением решения 12 независимыми при- сяжными заседателями (приносившими присягу быть честными и добросо- вестными). Суд стал равным для всех сословий, а судьи получили независи- мость от административной власти, поскольку были несменяемы. Дела, в том числе уголовные и политические, стали достоянием гласности. Еще в 1863 г. были отменены телесные наказания. Публицист Иван Аксаков (младший брат Константина) писал об этом: «Плети, шпицрутены, клейма, торговые казни все это было, всего этого уже нет, все рухнуло в темную бездну минувших зол, пережитого русского горя. Долой гласит между строк государев указ Сенату все оружия истязания и срама, долой сей- час же и немедленно по получении указа!» Правда, это была не полная от- мена телесных наказаний, так как наказание розгами сохранилось в волост- ном (низшем) суде (за избиение кого-либо, за мелкое воровство) и в армии (для «штрафованных»); на каторге и ссылке наказывали розгами (за про- ступки) и плетьми (каторжников за новые преступления). Полная отмена телесных наказаний произошла лишь в 19031904 гг.
Ошибочно повторять вслед за некоторыми учебниками, что страна, про- игравшая Крымскую войну, провела военную реформу только через 20 лет после этой войны, в 1874 г. В этом году реформа была завершена одной из последних, но начата одной из первых. Еще не был заключен Парижский мир, а в Петербурге приступила к работе комиссия «об улучшении по воинской части», и Александр стал получать пространные записки с планами преобразований. Одной из самых толковых была записка профессора Академии Генерального штаба Д. А. Милютина (племянника знаменитого П. Д. Киселева, николаевского «начальника штаба по крестьянской части»). Дядя и племянник приготовили обширный документ «Мысли о невыгодах существующей в России военной системы и средствах к устранению оных»179 и подали ее императору весной 1856 г.: до коронации, до амнистии декабристам и петрашевцам, до исчезновения последнего секретного комитета о крестьянах. А в ознаменование коронации Александр отменил рекрутские наборы на три года.
183
а потом еще на три. К 1862 г. армия «постарела» в ней не было солдат моложе 27 лет! и уменьшилась в 3 раза. К этому времени пехота и кон- ница были полностью обеспечены нарезным оружием; в 1860 г. артиллерия получила нарезные орудия (значительно усовершенствованные в 1867 г.). а в 1872-м «картечницы» прототипы пулеметов.
В основном военная реформа связана с именем Дмитрия Милютина, ставшего в 1861 г. военным министром. Он начал с того, что изменил систе му управления войсками, а затем усовершенствовал систему военного обра- зования, особенно подготовки офицеров. Военно-судный устав 1867 г. вво- дил судопроизводство в духе судебных реформ. Боевая подготовка войск была приведена в соответствие с новым вооружением и требованиями вре- мени.
Таким образом, введение в 1874 г. всесословной воинской повинности взамен рекрутчины это лишь венец военных реформ. (Само слово «по- винность» не нравилось современникам: оно несло негативную смысловую окраску, поскольку обозначало неприятную обязанность.)
Необходимо отметить социальную роль построенной по-новому армей- ской службы: по новобранцам (это название сменило слово «рекрут») на проводах уже не плакали, как по покойникам: через семь лет они возвра- щались домой, «в запас», к тому же обученные грамоте (это при 80% неграмотности крестьянского населения). Если же новобранец имел хотя бы начальное образование, он служил только 4 года; окончивший гимна- зию 1,5. Система льгот была настолько широка, что в первый же, 1874-й, год набора из 725 тыс. подлежащих призыву реально было призвано только 150 тыс. человек (примерно 20%). Отслужившие в армии крестьяне не могли быть наказаны розгами в волостном суде.
Русская армия поднималась на новый, соответствующий наступившей промышленной эпохе и требованиям изменившейся военной науки уровень. Боеспособность армии, реформированной талантливыми военными во главе С министром Д. Л. Милютиным, показали труднейшие походы в Среднюю Азию и Русско-турецкая война 18771878 гг.
Борьба консервативного и реформаторского Крупный сановник П. А. Валуев за- направлений вокруг реформ писал в дневнике: «Повеяло ветром,
который со временем сметет противо- поставляемые ему преграды. Вопрос в том, сметет ли он только дряблое и отжившее или усилится до бури, которая поломает и живое, зависит от правильности наблюдений и взглядов Зимнего Дворца».
Александру пришлось прокладывать государственный курс, учитывая требования различных политических групп. Пойдя наперекор воле помещи-



184
ков-крепостников, император показал решительность, но им «были призва- ны» буквально массы людей, собиравшихся и готовых решать задачи даль- нейшего преобразования России. Они начали требовать у царя права участ- вовать в разработке государственной политики, учета мнений выборных от всего народа, без различия сословий, призывали к возрождению Земского собора. Александр готов не был. Самые смелые просители, например, дво- ряне Тверской губернии, подписавшие письмо к царю с подобными требо- ваниями, были наказаны десятидневным заточением в крепость. В 1863 г. Александр «с сердцем» возвратил своему министру Валуеву проект созыва выборных представителей общества для «некоторого участия в делах зако- нодательства и общего государственного хозяйства» без «посягательства на верховные права самодержавной власти». Проект остался проектом.
В нелегально пересылавшейся из Лондона газете «Колокол» (вольное издание Герцена, старого вятского знакомого Александра) каждый промах правительства критиковался, а то и высмеивался самым беспощадным обра- зом. Герцен не только писал сам, он предоставил трибуну всем желавшим свободно высказываться о ситуации в стране. До тех пор пока, кроме крити- ки, Герцен печатал и дельные предложения по устройству новой России, Александр был внимательным читателем. Это продолжалось до той поры, пока какой-то автор, спрятавшийся за подписью «русский человек», не стал звать Русь к топору, а по России начали ходить листовки, призывавшие разделаться с «императорской партией». В мае 1862 г. в Петербурге вспых- нули сильные пожары. Их причины не установили, но сочли, что это дело рук революционеров-нигилистов. На одной из карикатур на фоне сгоревше- III торгового Апраксина двора и всеобщей суматохи был изображен памят- ник Герцену «от разоренного народа. 1862. 28 мая». Герцен в одной руке держит факел, в другой топор. С этого времени в значительной части об- щества сложился образ «лондонского пропагандиста», призывающего к беспорядкам и неповиновению из благополучного Лондона. Даже в начале 1860-х гг. наследием Николаевской эпохи оставалось неверие властей в возможность внутренних источников массовых беспорядков. Главным аген- том Герцена считали Чернышевского. Достоевский даже ходил к нему с просьбой «прекратить пожары».
Мало-помалу весна царствования, единое стремление общества к преоб- разованиям оказывались уже далеко позади. В 1866 г., 4 апреля, в импера- тора, выходящего из Летнего сада, выстрелил неизвестный молодой чело- век. Это был дворянин Каракозов. Оказавшийся рядом с ним крестьянин Комиссаров толкнул злоумышленника иод руку, и Каракозов промахнулся. Каково же было удивление императора, когда схваченный Каракозов ска- зал, что стрелял в царя потому, что тот обманул народ реформой 1861 г.



185
А царь считал реформу главным делом своей жизни! Через год, во время поездки Александра в Париж, в него стрелял поляк Березовский (пуля по- пала в лошадь) в отместку за подавление Польского восстания 1863 г. Покушения лучше всех использовали консерваторы. Самым видным из них был в ту эпоху П. А. Шувалов, шеф жандармов и начальник IIIОтделения («гордый подъем головы, надменное выражение лица и презрительное при- щуривание глаз»). Он стал ближайшим советником царя, буквально запуги- вая его грозящей революцией, которую готовят тайные общества в России. Шувалов приобрел такое влияние в государстве, что современники окрести- ли его «Петром Четвертым» и «Аракчеевым Вторым». Примечателен раз- говор чиновников вскоре после покушения Каракозова: «Надобно теперь государя вывести с ошибочного пути, по которому он шел столько лет: что за реформы, что за глупая гласность, к чему все эти сделки? Ведь прежде жили без них». «Вы правы, отвечал другой, но зато Шувалов при- мется за дело; он поворотит государя на хороший путь; теперь уже не будет жужжать нам в уши реформами». «Ну, а как государь будет упирать- ся?» «Не бойтесь: Шувалов сумеет его держать в руках; по струнке пойдет, голубчик».
Началась череда замены либеральных министров-реформаторов мини- страми-консерваторами, последовал рескрипт «об удалении чиновников не- благонадежных». Министром юстиции стал К. И. фон дер Пален (с 1868). министром внутренних дел А. Е. Тимашев (увековеченный А. К. Толстым в «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева»), ми- нистром просвещения (с 1866) и обер-прокурором Синода (с 1865) Д. А. Толстой («человек... с твердым характером, но бюрократ до мозга костей, узкий и упорный, не видавший ничего, кроме петербургских сфер, ненавидящий всякое независимое движение»180). По замечанию военного министра Д. А. Милютина (представителя либерального течения в «вер- хах»), все они действовали по указаниям графа Шувалова, «как оркестр по знаку капельмейстера».
В очередной раз подтвердилось: Александр был силен окружающими его деятелями, элитой, принимающей решения в высших органах исполни- тельной и законодательной власти. Смена элиты на более консервативную отозвалась на внутриполитическом положении страны, на взглядах импера- тора. На разговоры о возможности дарования России конституции Алек- сандр теперь отвечал: «Вы, конечно, уверены, что я из мелкого тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю... слово, что сейчас, на этом столе, я готов подписать какую угодно конституцию, если бы я был убеж- ден, что это полезно для России. Но я знаю, что, сделай я это сегодня, зав- тра Россия распадется на куски. А ведь этого и вы не хотите».



186
Для восстановления власти необходимо прекратить развившиеся в последнее время нападки печати и враждебные выходки дворянских и земских собраний' против правительства, его принципов и представителей... Нынешнее пассивное отношение правительства к этому двойному нападению ненормально. Правительство или будет в состоянии совладеть с прессой и требованиями собраний, и тогда нынешний образ и основа правления останутся нетронутыми, или же оно не будет в силах, уступит, и этим, быть может, само повлечет к переменам форм правления» (Из докладной записки М. Н. Муравьева)181.
Пользуясь идеями из этой записки Муравьева 15 мая 1866 г., Алек- сандр издал рескрипт на имя вице-председателя Государственного совета, который объявлял об изменении «вправо» всего государственного курса. Во исполнение этого рескрипта были закрыты навсегда журналы «Современ- ник» и «Русское слово», признанные распространителями вредных («ниги- листических») идей. Первые ростки самоуправления и либерализма зем- ские учреждения Петербургской губернии были распущены в 1867 г. за попытку не согласиться с решениями губернатора («вечно раздраженного, вечно злобствующего и бестактного графа Левашова») и за жалобу, прине- сенную в Сенат на министра внутренних дел.
Повеления о роспуске губернатор Левашов объявил земцам «с нахаль- ным видом, нахальным тоном и в резких выражениях». Как писал публи- цист и историк князь П. В. Долгоруков, «собрание земства, то есть выбор- ных людей самого образованного и самого многолюдного из городов Рос- сии, разогнали, словно толпу пьяных, буйствующих перед кабаком, а Санкт-Петербургскую губернию лишили земских учреждений точно так, как сажают на хлеб и воду»'82.
Политику правительства охарактеризовал в своем дневнике А. В. Ники- тенко: «Самые опасные внутренние враги наши не поляки и не нигилисты, а те государственные люди, которые делают нигилистов: это закрыватели земских учреждении и подкапыватели судов» .

Рекомендуемая литература
Несмотря на значительное количество появившихся в последнее время биографий Александра II, в основе большинства из них лежит давний под- робный труд С. С. Татищева «Император Александр Второй, его жизнь и царствование» (СПб., 1911; М., 1996. Ч. 12). Более кратким «путево- дителем» по жизни и судьбе императора является вышедшая в серии ЖЗЛ книга Л. М. Ляшенко «Александр ii, или История трех одиночеств» (М.. 2002). Хорошим документальным дополнением к ним послужит составлен-



187

ный В. Г. Чернухой сборник «Александр ii: Воспоминания. Дневники»
(СПб., 1995), в который вошло большое количество материалов, ставших известными или доступными после выхода в свет книги Татищева.
Современная точка зрения историков на эпоху Великих реформ пред- ставлена в двух книгах, составленных лучшими специалистами по данному периоду. Это «Великие реформы в России. 18561874» (М., 1992) и коллективная монография «Власть и реформы. От самодержавной к совет- ской России» (СПб., 1996). В примечаниях к статьям обоих изданий даны ссылки на работы историков по более конкретным темам. До сих пор пред- ставляет интерес издававшаяся до 1917 г. девять раз (а после ни одного) яркая книга Г. А. Джаншиева «Эпоха Великих реформ» (СПб., 1905). выдержанная в либерально-реформаторских тонах и словно сохранившая дух эпохи 18601870-х гг.'84 Подробный дневник событий эпохи оставил один из наиболее осведомленных ее свидетелей П. А. Валуев. Его тща- тельно прокомментированное издание осуществил П. А. Зайончковский «Дневник П.А.Валуева, министра внутренних дел» (М., 1961. Т. 1. 1861-1864. Т. 2; 18651876).
Важнейшей крестьянской реформе посвящена книга самого П. А. Зайончковского «Отмена крепостного права в России» (М., 1954; М., 1968). Богатую коллекцию относящихся к отмене крепостного права материалов представляет сборник «Конец крепостничества в России. Документы, письма, мемуары, статьи. (М.,1994)



















188

Промышленный переворот в России

Что такое
промышленный переворот:




Понятия «промышленный перево- рот» и «индустриальная революция» столь же тесно, сколь и ошибочно свя- зываются современными историками с марксистскими построениями. Отто- го и исследования на эту тему считаются немодными и несовременными. Между тем мы имеем дело с таким крупным и самостоятельным историче- ским явлением, существование которого совершенно не зависит от тех или иных историко-философских построений. Тем более что с точки зрения, на- пример, теории модернизации переход от традиционного общества к инду- стриальному вообще составляет главную особенность XIX в.
Иначе как «революция», «переворот» это явление и не назвать на- столько резкими и необратимыми оказались изменения в жизни сначала за- падного мира, а следом России и других переживающих модернизацию стран, например Японии. Именно с 60-х гг. XIX в. в политический и эко- номический словарь входит слово «капитализм».
Итак, промышленный переворот начинается с замены ручного труда ма- шинным, когда вместо мануфактур (основанных на ручном труде, от слова manus рука) появляются фабрики с машинным производством; возмож- ности человека многократно увеличивает сила пара, позже электричества.
Окончание переворота связано с массовым производством машин маши- нами, т. е. с появлением «тяжелой промышленности». Кроме того, говорят и о другой стороне промышленного переворота изменении социаль- ной структуры. Принудительный труд, когда владелец крепостных застав- лял их работать на производстве или государство «приписывало» крестьян к мануфактурам, сменяется вольным наймом на работу лично свободных людей на заранее оговоренных условиях.

Появление фабрик и начало машиностроения в России
Понятия «фабрика» и «станок» в России не обязательно связываются с наличием машин. Ручные ткацкие станки «станы» составляли основу ткацких предприятий и в XVIII в. Фабрика, по словарю Даля, это такое предприятие, «где огонь (накалка, плавка, варка) не занимает первое место», и часто даже предполагается пре-

189
обладание ручного труда, тогда как «завод», по тому же Далю, это и есть «заведение или устройство для машинной выделки чего-либо». Такие опре- деления были понятны в середине XIX в., но не прижились. Фабрика в ны- нешнем обиходе чаще всего оснащенное машинами предприятие легкой промышленности, завод тяжелой (но энциклопедический словарь конца XX в. напоминает: с экономической точки зрения между фабрикой и заво- дом нет различий).
Промышленный переворот начался с текстильной промышленности: ведь ткани и готовая одежда пользовались наибольшим спросом в русской деревне. Рост спроса порождал необходимость в увеличении производства, что легче всего достигалось использованием механизированного труда.
Первой в России хлопчатобумажной фабрикой, на которой было внед- рено машинное производство, стала казенная Александровская «Импера- торская мануфактура для чесания и прядения на машинах хлопчатой бумаги и для делания и составления чесальных и прядильных машин». Основанная в 1798 г., она собственно и была устроена ради распространения в России машин. Именно здесь в 1805 г. появился паровой двигатель «огненная новоизобретенная машина Уатта», а в 1808 г. механический ткацкий ста- нок. Эта фабрика в 18101828 гг. производила до 55% всей отечественной пряжи. Здесь работало до 4 тыс. человек, а к 30-м гг. фабрика перешла от использования труда подневольных приписных крестьян к труду наемных рабочих.
Первая частная хлопчатобумажная фабрика (снова подразумевается предприятие с машинным производством) появилась в 1808 г. в Москве. Это было одно из немногих благотворных последствий континентальной блокады: сокращение ввоза английского сырья и механизмов подвигло част- ных предпринимателей на приобретение в мастерской Александровской ма- нуфактуры «чесальных и прядильных машин с конным приводом». К 1812 г. в Москве было уже 11 фабрик с 780 станками, причем фабрикан- ты просили правительство обложить высокой пошлиной или, лучше, совсем запретить ввоз иностранной пряжи. Все они были «уничтожены войной», проще говоря, сгорели. Говорят, дед знаменитого политика А. И. Гучкова, Федор Гучков гордился тем, что первым предложил жечь фабрики, дабы ничего не доставалось «супостату», а потом отстроил все лучше прежнего. Именно после московского пожара и гибели конкурентов необыкновенно оживилась текстильная промышленность вокруг села Иваново. Проблемой для отечественной промышленности оставалась конкуренция с Англией: да- же дешевая рабочая сила и повышение пошлин на ввозимую пряжу не ком- пенсировали низкой себестоимости массового английского производства. Неуклонно проводимое укрупнение российских хлопчатобумажных фабрик и, наконец, отмена запрета на вывоз машин из Англии (1842) позволили развить отечественную хлопчатобумажную промышленность до почти пол-

190
ного удовлетворения потребностей внутреннего рынка. Показателен тот факт, что с 1845 г. ввоз в Россию сырья для хлопчатобумажной промыш- ленности стал преобладать над ввозом готовой пряжи.
Похожий путь развития с некоторым запозданием по времени проделали в России ситценабивные фабрики. С 18151817 гг., ныхлопотав монопо- лию на 10 лет, машинным производством ситца занялись петербургские предприниматели Вебер и Битепаж. Машины «набивали» ситец в 100 раз быстрее ручного набойщика, а качество при этом было выше. В 1827 г., после отмены монополии, в Москве возникло сразу 20 конкурирующих фабрик. Эти фабрики жили за счет постоянного и устойчивого спроса на свою продукцию самых широких масс, а рост российского населения посте- пенно повышал объем производства на протяжении всего XIX в. Характер- на история развития предприятия купцов Прохоровых. Основанная ими В 1799 г. «ситцепечатная» фабрика была воссоздана после пожара Москвы 1812 г. как Трехгорная мануфактура. С 1816 г. при ней существовала ремес- ленная школа для детей рабочих, с 1820 г. театр, в 30-е гг. возникла «ле- чебница». В 1874 г. Иван Яковлевич Прохоров создал «Товарищество нро- хоровской Трехгорной мануфактуры» (старинное название «мануфактура» сохранили здесь применительно к фабрике). Изделия Трехгорки были из- вестны всей России, получали золотые медали на международных выстав- ках. Ткань, произведенную за 18741914 гг., можно бы было вытянуть на 2 млн верст!
Тем не менее в первой половине XIX в. сохранялся важнейший фактор, тормозивший развитие даже самой перспективной отрасли с широким спро- сом: текстильной. Этим фактором была традиционная структура общества, ориентированного на натуральное производство и не охваченного жаждой покупать. Кроме того, большая часть российского населения не была мо- бильной, поскольку так или иначе была привязана к земле, повязана круго- вой общинной порукой. Как минимум половина крестьянства зависела от помещика (или даже была «крепостной в квадрате»), и малопроизводитель- ный подневольный труд в промышленности преобладал всю первую полови- ну века.
Хитросплетения социальной структуры в промышленности дореформен- ной эпохи можно проследить по предприятию Ефима Грачева, бывшего крепостного, ставшего купцом 1-й гильдии. Накануне выкупа на волю I ра- чев владел более чем 3000 десятин земли, имел 381 душу крепостных крестьян и 455 ткацких станков. Все это было оформлено на помещика, ко- торому и было отдано (вместе с огромной суммой в 135 тыс. рублей) «за во- лю»'8'. Получив вольную, Грачев извлек откуда-то «припрятанные» от ба- рина денежки, купил на аукционе крепостных ткачей шелкового фабрикан- та, прикупил помещичьих крестьян, нанял вольных и стал арендатором сво-
их же фабрик. В 1840-е гг. подобные Грачеву «крепостные» Шереметева

191 имели целые села по 600700 собственных крепостных «второй степе- ни» (записанных на имя графа).
Не менее удивительны были хитросплетения производственной систе- мы. В Иванове (тогда еще селе), например у Гарелиных, на фабриках сто- яли мощные, по 2075 лошадиных сил, паровые машины, работало 700 800 рабочих, да еще раздавалась на дом ручная работа для 3000 ткачей. При этом в тех же краях сохранилось «традиционное» стремление общины к уравнению, что демонстрирует характерный приговор мирового схода 16 мая 1833 г.: «Проживающему в селе Иванове прежде бывшему крестья- нину, а ныне купцу Никандру Иванову Постникову воспретить заводимую им вновь набоечную машину, так как он начал оную заводить, не сиросясь ни вотчинного правления, ни мирского общества, ибо мы и без того терпим крайнее стеснение от имеющихся в селе в большом числе машин».
Таким образом, помимо крепостнической системы, еще и «мирское об- щество» было контролером и тормозом экономического развития частной промышленности. Уравнительные стремления общины устанавливали рам- ки для частной инициативы, в ней пытались сохранить традицию «жить как все».
Обратимся к тяжелой промышленности. Все, что имела Россия в этой отрасли к началу XIX в., это ижорские адмиралтейские заводы в петер- бургском пригороде Колпино. Они производили чудо техники самоход- ные паровые землечерпалки. Известно, что русская промышленность в 1800 г. выдавала чугуна больше всех в мире 200 тыс. тонн в год. Это че- тырехчасовая норма советских заводов 1980-х гг.
В 1801 г. Петербургский литейный и механический завод (будущий Пу- тиловский) начал производить паровые машины для суконных и бумажных фабрик, позже для пароходов. С пароходами Россия познакомилась при Александре I: с 1815 г. они совершали рейсы по тихой внутренней линии ПетербургКронштадт. Первый пароход по Неве пустил предпринима- тель Бёрд. Его частный завод начал работу в 1804 г. в Санкт-Петербурге. Завод имел 3 паровых двигателя, 70 металлообрабатывающих станков и производил до 10 паровых машин в год, что обеспечивало нужды всей Рос- сии того времени. Английская фамилия типична для инженера, работавшего в России первой половины XIX в. До 40-х гг. вместо экспорта машин Бри- тания занималась экспортом кадров. Английские механики и инженеры воз- главляли не только петербургские, но и московские, и провинциальные за- воды (в Луганске, например). В 40-е гг. английская техника составила серьезную конкуренцию английским же механикам и затормозила отечест- венное производство. В 1850 г. импорт машин превышал собственное их производство в 2,5 раза. Во всей «тяжелой промышленности» докрымской России было 25 заводов, на которых трудилось 1475 рабочих, и это при населении около 60 миллионов.

192
Социальные перемены: Для России вплоть до середины
от «власти земли» к «власти денег» XIX в. серьезным тормозом развития промышленности было отсутствие свободных рабочих рук. Личная свобода, полученная почти половиной населения России, дала крестьянину возможность выбора, пусть пока ограниченного властью патриархальной семьи и общины. Однако даже эти традиционные институты охраняли прежде всего относительный достаток своих членов, поэтому они часто не препятствовали, а способствовали усиливающемуся оттоку крестьян. Это необязательно был непосредственный уход на фабрику или завод распространялись отхожие промыслы, сезонная работа вдали от родной деревни. Крестьянская реформа подтолкнула развитие кустарного производства и ремесел. Производство «для себя» стало заменяться производством товаров для рынка тех продуктов, которые можно было выгодно продать. Деньги были нужны для выкупа собственной земли у помещика, для аренды дополнительной земли в тех губерниях, где крестьянские наделы по сравнению с дореформенными сократились, а так- же для уплаты выросших налогов (рост налогов это тоже цена реформ), для покупки фабричных товаров, все чаще попадавших в деревню и вытес- нявших домотканые и самодельные предметы быта.
Традиционная, патриархальная «власть земли», того конкретного обра- батываемого поля, без которого у земледельца «нет шага, нет поступка, нет мысли», стала вытесняться «властью денег». Недаром в русской литературе второй половины XIX в. появилась целая плеяда писателей-«народников» (сейчас бы сказали «деревенщиков»), волновавших души своих образован- ных читателей трагическими картинами русской деревни, оказавшейся на переломе эпох. Одним из самых ярких и авторитетных был Глеб Успенский.
Почему же крестьяне уходили на заработки? Потому что это было эко- номически выгодно. По подсчетам историка П. Г. Рындзюнского, почти во всей Европейской России (за исключением Прибалтики, Донской области и Оренбургской губернии) к концу XIX в. крестьянская семья в среднем получала от своего надела немногим более половины того количества про- дукции, которую мог приобрести на свою заработную плату рабочий «срав- нительно крупного промышленного предприятия»186. При всем этом боль- шинство рабочих сохраняли свои деревенские корни. Наемный труд был новшеством, и многие оставляли для себя путь к отступлению: возможность вернуться в деревню, к привычному сельскохозяйственному труду. Сущест- вовало большое количество крестьянских семей, живших за счет двух источ- ников дохода: обработки земли и заработков одного или нескольких ее чле- вов «на стороне».
Появление новой социальной группы рабочего класса, пусть еще не до конца оторвавшегося от деревни, привело и к появлению новой поли-


193

тической силы: рабочего движения. С 1870-х гг. слово «стачка» (т. е. пред- варительный сговор) все чаще обозначает именно сговор рабочих: не выхо- дить па работу до повышения заработной платы. Фабричный мир России знакомится с организованными действиями рабочих целых предприятий. Поначалу это были недовольство, «волнения», оставление работы, битье стекол на фабрике, такой своеобразный «обряд», как вывоз неугодного мас- тера на тачке за ворота предприятия. Московский (убернатор Ливен заме- чал, что «и на наших часах подходит стрелка к тому моменту, который мо- жет прозвучать над нами рабочим вопросом, вопросом антагонизма между трудом и капиталом».
В 1878 г. Салтыков-Щедрин бросил яркую фразу «Чумазый идет!», и она стала своеобразным рефреном тех публицистических выступлений, которые касались роста «нового народа», в том числе городских рабочих. Именно в течение 18701880 гг. рабочие, связанные с революционными народниками, предприняли попытки создания первых тайных рабочих орга- низаций, в том числе «Южнороссийского союза рабочих» (18751876) и «Северного союза русских рабочих» (1878). Впрочем, как замечал один из организаторов «Южнороссийского союза», «рабочий класс... был тесно и родственно связан с мелким мещанством, и узы мелкобуржуазных идеа- лов и мещанского быта были в нем еще крепки. И если тем не менее они шли в союз, то в этом было много товарищеского чувства, смутного протеста и, быть может, бескорыстного порыва к добру и правде человеческих отно- шений». Правительство и полиция боролись с этими союзами не как с рабо- чим движением, а как с филиалами революционно-террористических орга- низаций.
В 1877 г. на одном из народовольческих процессов («процессе 50-ти») рабочий-ткач Петр Алексеев закончил свою речь то ли предупреждением, то ли предсказанием будущего: «...подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное штыками, разлетится в прах!» Эта речь была переправлена на волю и многократно переиздавалась как агитационное произведение. Сам Алексеев получил 10 лет каторги и в 1891 г. погиб от руки грабителей где-то в Сибири.
В 1885 г. состоялась прогремевшая на всю Россию Морозовская стач- ка на Никольской мануфактуре Морозовых близ Орехово-Зуева (поводом стало принуждение ткачей работать 7 января, в праздник Рождества). От этой стачки ведется история самостоятельного рабочего движения в России, поскольку это было не только массовое неповиновение 8 тыс. рабочих и ра- ботниц, для усмирения которого пришлось вызывать армию. Рабочие предъявили свои требования непосредственно власти (губернатору), а не ограничились, как это было раньше, обращением к хозяину или архаичным



194

и бесполезным письмом наследнику престола. Власти смогли прекратить стачку только через 10 дней. А на состоявшемся через год суде над стачеч- никами присяжные заседатели были поражены открывшимися условиями груда на фабрике. Там парил невиданный произвол хозяев: постоянные снижения заработной платы с вычетами до 50%, со штрафами за громкий разговор в казармах, пение и игру на гармошке, с обсчетами и обвесами, С продолжительностью рабочего дня до 17 часов. Присяжные заседатели признали обвиняемых невиновными по всем пунктам обвинения. Таких пунктов было 101, и знаменитый публицист М. Н. Катков назвал этот вер- дикт «сто одним салютационным выстрелом в честь показавшегося на Руси рабочего вопроса».
За Морозовской стачкой последовала целая волна подобных выступле- ний, что вынудило правительство принять в 1886 г. специальный фабрич- ный закон, регулирующий отношения между фабрикантами и рабочими, ограничивающий произвол работодателя, но вместе с тем устанавливающий наказания за стачки до восьми месяцев тюремного заключения. За отноше- ниями между рабочими и предпринимателями должен был следить специ- альный государственный чиновник фабричный инспектор.
Быть может, помимо социальной и технической сторон промышленного переворота, есть еще и сторона психологическая. Бурное вторжение машин и механизмов в повседневную жизнь большинства жителей России измени- ло картину мира человека эпохи индустриализации, образный строй его от- влеченных представлений, «механизировало» мировоззрение в целом. Вот как отобразил это уже в начале XX в. Максимилиан Волошин в сти- хотворении «Машина»:

Машина научила человека
Пристойно мыслить, здраво рассуждать.
Она ему наглядно доказала,
Что духа нет, а есть лишь вещество,
Что человек такая же машина.
Что звездный космос только механизм
Для производства времени, что мысль
Простой продукт пищеваренья мозга.
Что бытие определяет дух,
Что гений вырожденье, что культура
Увеличение числа потребностей,
Что идеал
Благополучие и сытость.
Что есть единый мировой желудок
И нет иных богов кроме него.187

195

Капиталистический бум Вся система Великих реформ способ-
ствовала созданию рынка рабочей си- лы, за которую шла экономическая борьба между механизированными предприятиями, прежде всего фабриками, и различными формами ручного труда: мелкотоварными промыслами, остатками мануфактур. По-прежнему наиболее быстрым был рост легкой промышленности, приносившей быст- рую отдачу затраченных капиталов благодаря постоянному и широкому спросу по всей России. В текстильной промышленности третьей четверти XIX в. сосредотачивалась почти половина всех рабочих, и она давала око.ло трети продукции всей обрабатывающей промышленности. Нельзя сказать, что развитие промышленности шло по непрерывно возрастающей линии. Во-первых, само потрясение от ломки прежних крепостнических отноше- ний сказалось на некотором спаде производства в начале 1860-х гг. Во-вто- рых, Россия включилась в систему мирового хозяйства, события мировой истории стали оказывать непосредственное воздействие на ее экономику. Так, например, Гражданская война в США привела к резкому сокра- щению поставок американского хлопка, на котором в основном работали русские фабрики. В результате цены на бумажную пряжу росли в России пропорционально росту цен на хлопок на Ливерпульской хлопковой бир- же. В эти кризисные времена закрывались многие мелкие и средние прядильные и ткацкие предприятия (до 40% к 1863 г.), но выживали не только самые механизированные, но и самые «разносторонние», сочетаю- щие централизованное машинное производство и работу тысяч домашних ткачей.
Конкурентоспособность домашнего ткача и машины фабриканты под- держивали за счет низкой заработной платы и длинного рабочего дня. Тем не менее хотя и постепенно, но машина вытесняла ручной труд: за 1866 1879 гг. удельный вес ручных станков в производстве «фабричных» тканей упал в 3 раза, а число ручных ткачей на централизованных мануфактурах сократилось на 53%188. К этому же времени доля машинного ткачества за- метно превысила половину общей выработки: 50,5 тыс. механических ткац- ких станков производили 58,4% продукции, или 14,3 тыс. кусков ткани, в то время как около 360 тыс. ручных станов давали 10,2 тыс. кусков ткани. Уже в 1880 г. владимирский губернатор замечал, что «ткацкие светелки кустарей не выдержали соперничества многоэтажных фабрик капиталис- тов-предпринимателей, а сами они поступили в массу фабричных рабочих или обратились к другим промыслам». В 6070-е гг. двигавшаяся в первой линии и промышленного переворота текстильная промышленность сначала росла вширь, привлекая к участию в производстве новые регионы и новых людей, а затем стала укрупняться, стремясь вытеснить домашнее производ- ство и собрать рабочих под крыши многоэтажных фабрик.
196 Тем не менее к началу 80-х гг. среди мелкотоварных и мануфактурных заведений крупные фабрики представляли собой только небольшую группу, в шерстяной, шелковой, льноткацкой промышленности прогресс шел значи- тельно медленнее.
В тяжелой промышленности первое десятилетие реформ сопровожда- лось заметным кризисом. Это было связано с тем, что основным районом российской металлургии того времени был Урал, получивший мощный при- ток рабочей силы и государственную финансовую поддержку. Но именно поэтому горнозаводчики не были заинтересованы в совершенствовании про- изводства и расширении рынка. По уровню выпуска чугуна и железа ураль- ские заводы вернулись к цифрам 1860 г. только в 1870 и 1872 гг. соответ- ственно. Даже интенсивное железнодорожное строительство не подхлест- нуло уральскую металлургию. Парадоксальным образом Уральская «горно- заводская» железнодорожная линия на 70% была уложена импортными рельсами, скрепленными импортными болтами, винтами и костылями: им- портирование железнодорожного оборудования обходилось на 2540% дешевле, чем местное производство. Во многом это было связано с устарев- шими технологиями производства: рельсы из уральского чугуна были лом- кими и быстро изнашивались. С середины 1860-х гг. началась организация «альтернативных» металлургических и железнодорожных предприятий в районе Донецкого бассейна. Английский капиталист Джон Юз приобрел у знатного вельможи князя Кочубея весьма выгодную концессию на подобное предприятие и заложил фундамент для нового крупного экономического района.
В машиностроении число предприятий за пореформенное двадцатилетие удвоилось, как удвоилась и средняя выработка рабочего. И хотя числен- ность рабочих на машиностроительных предприятиях возросла за это время в 3,7 раза, в общем потоке она была очень небольшой: 42 660 рабочих на всю Россию в 1879 г.189. Крупнейший Коломенский завод транспортного машиностроения, оснащенный двумя сварочными печами, восемью паровы- ми молотами, пятью паровыми ножницами, 120 разными станками, выдал к 1881 г. 600 отечественных паровозов; на нем работало 2790 человек. Энер- гетику всего завода обеспечивали 10 паровых машин мощностью в 300 ло- шадиных сил. При этом его производительность более чем вдвое превышала суммарную стоимость производства 27 машиностроительных предприятий всей Московской губернии.
Очень интересную характеристику рабочих машиностроительной отрас- ли дает сводка администрации Брянского арсенала, т. е. предприятия, рабо- тающего на оборону. В этой сводке особые трудности в организации кругло- годичного производства связаны с тем, что «в горячую рабочую пору, в се- нокос, большая часть фабричного населения оставляет заводы и обращается к сельским работам. Это обстоятельство влияет неблагоприятно на ход фаб-
197
ричных работ, нарушая равномерность производства, и отзывается и на ар- сенальных работах».
К 1880-м гг. внутреннее потребление машин, металла и угля в два, а то и в три раза превосходило собственное производство. Стоимость импортируе- мой в Россию продукции тяжелой индустрии составляла гигантскую сумму в миллиард рублей серебром. И хотя такой масштабный импорт тормо- зил развитие собственной тяжелой индустрии, он во многом способство- вал созданию важнейшей составляющей новой инфраструктуры, прежде всего строительству железных дорог.

Транспортная революция «Шоссе Россию здесь и тут, соеди-
нив, пересекут» эта смелая мечта Пушкина была навеяна правительственной программой постройки целой се- ти «государственных дорог», появившейся еще накануне войны 1812 г. Од- нако строительство первого, главного шоссе России Москва Петербург шло медленно и закончилось только при Николае 1, в 1833 г. Гладкое, по- крытое щебнем шоссе вызывало восхищение современников, хотя в это вре- мя в Англии и во Франции уже начала складываться сеть первых железных дорог. Россия не намного отстала от Европы, если говорить о самом факте признания важного нововведения. Однако качественная разница была огромной, в то время как по маленькой Бельгии бегало больше тысячи парово- зов, железная дорога Петербург Царское Село Павловск оставалась единственной «магистралью», которую скоро стали сравнивать по значению с «достопамятными потешными и ботиком императора Петра».
Большое и красивое станционное здание Павловска, с оркестром, садом, фонтаном, буфетами и залом для танцев (все для привлечения пассажиров) получило название «Воксал» и дало имя всем российским пассажирским зданиям железнодорожных станций. Взлет популярности дачного Павлов- ска с его «Воксалом», концертами цыганских хоров и оркестра Штрауса, балами и построенным театром все это было достигнуто благодаря же- лезной дороге, но это иллюстрирует культурно-развлекательное значение нового вида транспорта в России (до- ля грузовых перевозок первых лет не превышала 5%). И это при том, что русские инженеры уже отправились изучать практику железнодорожного строительства, а в печати разгорелись споры за и против железных дорог в России. Противники говорили о доро- говизне и потому нерентабельности строительства, о бесполезности доро-
198

ги зимой из-за снега, заваливающего пути, и холода, «остужающего пар», о чрезмерной прожорливости «самоваров на колесах». Сторонники указывали на опыт Запада и Америки (где дороги строились со скоростью 450 км в год).
В 1842 г. Николай I подписал указ о строительстве железной дороги Петербург Москва, но движение по ней открылось почти 10 лет спустя, в конце 1851 г. Строитель этой дороги Мельников уже в 1844 г. имел план
развития железнодорожной сети в России, но, как он сам замечал, «по не-достатку доверия в Главном управлении путей сообщения к железнодорожному делу проекту этому не было дано дальнейшего хода». Проекты желез-нодорожного строительства, поступавшие от частных предпринимателей, мириновал и душил главноуправляющий путей сообщения П. А. Клейн-михель одна из наиболее одиозных фигур николаевского царствования. Если бы эти проекты были осуществлены, Россия могла бы уже в начале 1850-х гг. иметь железные дороги Москва Одесса и Нижний Нов-город Харьков Феодосия. А без железных дорог торговля и производство страны были скованы воистину чудовищными затратами на перевозки:
водная перевозка уральского железа удорожала его на 70%, а реаль-но в Петербурге оно стоило втрое дороже. Железо с Нижегородской ярмарки приходило в Киев почти через год (Окой до Калуги, на лошадях до Брянска, там зимовка, потом Десной и Днепром);
гужевая перевозка хлеба удваивала его цену за каждые 200 400 км. Это означало, что в случае неурожая в одной из губерний доставить туда дешевый хлеб из плодородных губерний было невозможно. По той же причине внутренние губернии России (та же Орловская) не могли получить выгоды от хлебной торговли;


199
цена донецкого угля через 600800 верст перевозки повышалась в 810 раз (при этом плата за перевозку в середине 60-х гг. в 5 раз превышала] первоначальную цену). Доставить пул угля в Петербург из Англии (12 коп.) было дешевле, чем из внутренних районов России (водой до 20 коп. за пуд; сухим путем до 1 руб.).
Начало строительства дороги Петербург Варшава (1851) было обус- ловлено не экономическими, а стратегическими соображениями: Николай хотел облегчить переброску войск на случай войны с Западом, но перебро- ска войск оказалась нужна в другом регионе. Как писал один французский государственный деятель, «при помощи железной дороги... правительство могло бы почти мгновенно бросить в Крым армию в несколько сот тысяч че- ловек, и такая армия не допустила бы взять Севастополь... продовольство- вать такую армию было бы весьма легко. Поздравим себя, что Россия не имеет в своем распоряжении этого страшного орудия». В результате уже в 1854 г. (при Николае) начались изыскания для строительства тех самых железных дорог Москва Одесса и Харьков Феодосия, строительств) которых препятствовал К\ейнмихель. Война дала понять, что «железные дороги не роскошь, а необходимость». В 1855 г. место Клейнмихеля занял ратовавший за строительство железных дорог К. В. Чевкин. Указ 1857 г. о строительстве сети железных дорог стал началом революции «сверху» на транспорте и в промышленности, сопоставимой по масштабам и значению с Великими реформами в социальной сфере.
Затраты па строительство железных дорог были весьма велики: одна верста пути стоила до 80100 тыс. руб. золотом и требовала 100 т ме- талла.
В 1865 г. (год появления Министерства путей сообщения) Россия гор- дилась 3700 км железных дорог, в то время как в Англии их было 22 тыс.. во Франции и Германии по 14 тыс., в США 56 тыс. Российское правительство стало привлекать к строительству железных дорог частный капитал. Установился даже тариф взяток за подряды на строительство до- роги 4 тыс. с версты (при доходе от 2 до 10 тыс. с версты в год). В Рос- сии началась «железнодорожная горячка», и за пятилетие (18671872) было построено в два раза больше железных дорог, чем за все предыдущие 30 лет.

Без железных дорог страна была похожа на организм, где сообщением ведают только мелкие капилляры и несколько медленных вен-рек (сред- няя скорость перевозки водой состав- ляла 70 верст в сутки). И вдруг появ- ляются мощные быстрые артерии! Грузооборот железных дорог рос осо-


200
бенно заметно по сравнению с речным транспортом (хотя по Волге уже хо- лили пароходы: их здесь в 1869 г. было 453 из общего числа 623 на весь речной флот России). Данные приводимой таблицы демонстрируют рост роли железнодорожного транспорта в грузоперевозках но сравнению с реч- ным в 6070-х гг. XIX в.

Год
Перевезено грузов, млн. пудов водным путем/железными дорогами
Доля ж/д перевозок в общем грузообороте, %

1861
269/70
15,2

1868
353/450
56

1877
420/1739
80.5


В течение 18721892 гг. железные дороги особенно заметно изменяли экономическую географию страны. Грузовые поезда перевозили донецкий уголь и криворожскую железную рулу, бакинскую нефть к черноморским портам, а продукцию уральских горняков доставляли в Пермь для сплава по Каме и Волге. Рельсовая магистраль соединила бассейны Волги и Оби, Пе- тербург, Москву и Западную Сибирь. По пескам пролегла Закаспийская железная дорога: от берега Каспия до Самарканда, позже до Ташкента. Она подвигла знаменитого фантаста Жюля Верна на создание романа «Клодиус Бомбарнак», в котором смаковалась экзотика железнодорожных путешествий по пустыням Средней Азии, где каждая станция маленький зеленый оазис, созданный необходимостью «поить» паровозы. Одно из от- ветвлений дороги достигло самой южной точки импери и Кушки.
Одним из важнейших экономических событий конца XIX в. стало стро- ительство Великого сибирского пути: Транссибирской магистрали, до сих пор самой длинной в мире (от Челябинска до Владивостока 8,3 тыс. км). Ее сооружение было объявлено «великим народным делом». Опираясь на эту магистраль, правительство планировало решить две важные проблемы: утолить земельный голод в Центральной России путем помощи доброволь- ному переселению крестьян в Сибирь и расширить экономическую экспан- сию России на Дальний Восток, где ясно были видны огромные и перспек- тивные рынки сбыта для российской промышленности. Кроме того, такая магистраль создавала условия для крупномасштабного освоения полезных ископаемых и создания промышленных районов в Сибири.
К концу промышленного переворота Россия была охвачена сетью же- лезнодорожных путей общей протяженностью более 30 тыс. км. В общих цифрах это было много, но по длине дорог на каждые 1000 км (даже если брать только Европейскую Россию) страна уступала развитым европейским
201
странам, США, Японии и даже британской Индии, зато опережала Норве- гию, Турцию, Египет и стояла вровень с Алжиром.
Именно в железнодорожном деле проявился высокий профессионализм чиновничества, вплоть до самых верхов, видимо, потому еще, что для про- движения по службе большую роль играли технические знания, а стало быть, уровень общего и специального образования. Удивительна биография одного из министров путей сообщения, князя Михаила Ивановича Хилкова (18341909). Именно он всей своей биографией опровергает мифологию об обязательно жадных, бездарных и непрофессиональных царских минист- рах. Хилков, князь из рода Рюриковичей, окончивший Пажеский корпус и начавший службу как гвардейский офицер, едва окончилась Крымская вой- на, решил пройти «путем Петра Великого». Для этого он, по примеру мо- нарха, отправился за границу учиться новому делу только не корабле- строительному, а железнодорожному. Свои земли накануне отмены крепост- ного права Хилков раздал крестьянам.
Князь работал в американской компании по постройке Трансатлантиче- ской железной дороги, причем начал Рюрикович! с помощника коче- гара и прошел все ступени служебной лестницы. Он работал кочегаром, по- мощником машиниста, машинистом, дослужился до начальника дистанции, потом уехал в Англию, в Ливерпуль, и работал слесарем на паровозном за- воде. Вернувшись в Россию в 1870 г., Хилков поработал на «свежепостро- енной» Курско-Киевской железной дороге, «поучаствовал» в турецкой войне в качестве уполномоченного Красного Креста при санитарном поезде. В 80-е гг. он строил Закаспийскую железную дорогу, а затем возглавлял ее. пока не перешел «на руководящие должности» в Министерство путей сооб- щения. С 1895 г. по октябрь 1905 г. Хилков в должности министра. Именно при нем построен Великий сибирский путь.
В ту же эпоху модернизировался городской транспорт. Уже в 60-е гт. извозчики Петербурга ощутили конкуренцию со стороны «конки» сине- го двухэтажного вагона с местами для пассажиров внутри и на крыше («им- периале»). Этот вагон тащила по рельсам пара, иногда тройка тяжелых ло- шадей. Только за 18631864 гг. конка перевезла 40 млн пассажиров. Вскоре конка появилась в Москве и Одессе (1870-е гг.), Риге, Ревеле и Харькове (1880-е гг.), затем во множестве губернских городов (1890-е гг.). К этому времени по улицам Киева пошел первый электрический трамвай (1892), и к началу XX в. с трамваями познакомились жители Казани, Ниж- него Новгорода, Москвы, многих других российских городов. Любопытно, что в Петербурге трамвайная сеть появилась сравнительно поздно в 1907 г., хотя с 1895 г. работали временные маршруты через Неву, по льду.





202

Завершающий этап проиышленного После того как в 18801884 гг. бы- переворота в россии ла введена в строй важнейшая желез-
ная дорога, соединившая Кривой Рог и Донбасс, т. е. железную руду и уголь, в России появился и стал стреми- тельно развиваться Южный промышленный район. Вскоре он начал вытес- нять Урал, поскольку, благодаря новым технологиям и более мощным маши- нам, норма производительности труда южных металлургов в 5 раз превы- шала нормы уральских. Гигантский прогресс в металлургии начался с появ- лением мартеновских печей. Здесь в российской черной металлургии было внедрено много усовершенствований мирового уровня, в частности впервые применена нефть для работы сталеплавильных печей.
Нефтяная промышленность стала одновременно и детищем промышлен- ной революции, и ее дальнейшим двигателем. Паровые двигатели позволили резко снизить себестоимость добываемой нефти и заметно расширить масш- табы ее производства. В 90-е гг. в нефтяной промышленности уже исполь- зовались трубопроводы, цистерны, танкеры, непрерывная перегонка нефти. Главным нефтяным центром России стал Баку. Одной из крупнейших фирм здесь было товарищество «Братьев Нобель», успешно боровшееся за моно- полию на нефтяном рынке России. При поддержке товарищества талантли- вый инженер В. Г. Шухов (москвичи больше знают его как создателя ра- диобашни на Шаболовке) разработал так называемые «нобелевские фор- сунки», которые в 90-е гг. совершили настоящий переворот в паровой энер- гетике. Они позволили употреблять в качестве топлива дешевый мазут остатки, составлявшие до 70% от перегоняющейся нефти. Раньше мазут просто сжигали или выливали в море. Трудно представить себе, чтобы па- ровозы Закаспийской и Среднеазиатской железных дорог, проложенных через пустыню, работали на дровах. На самом деле их топливом был мазут, распыляемый нобелевскими форсунками. Половина нефтяного топлива по- треблялась пароходами речного и морского судоходства. Нефтяная про- мышленность стала базисной отраслью тяжелой индустрии, поскольку про- изводила важнейшее топливо190. Недавние отходы подорожали на 300% и стали основной целью производства. В 1900 г. на долю России приходился 51% мировой добычи нефти.
Экономический подъем последнего десятилетия XIX в. привел к удвое- нию промышленного производства, причем тяжелой промышленности на 199%, а предметов потребления на 38%. По объему производства Рос- сия приблизилась к Франции, по темпам его роста к США и Германии. Промышленный переворот завершался, но это еще не означало окончатель- ного перехода России в индустриальную эпоху. Индустриальная эпоха на- ступает после превращения преимущественно аграрной экономики в преиму- щественно промышленную, т. е. индустриализации. Промышленный пере-


203



ворот лишь первый этап индустриализации. Даже пережив его, Россия и на рубеже XIXXX вв. продолжала оставаться страной аграрной.
Вместе с ростом железнодорожной сети рос и хлебный экспорт России. С 1862 по 1879 г. (практически за эпоху Великих реформ) он вырос в 5 раз и составил более половины, точнее говоря, 56,2% всей суммы российского экспорта. И это при том, что по потреблению хлеба на душу населения Рос- сия занимала последнее место в Европе. Министр И. А. Вышнеградскин накануне надвигающегося голода 1891 г. обронил фразу, ставшую знаме- нитой: «Сами не будем есть, но вывозить хлеб будем!» Правда, чаще ее употребляют в более афористичной форме: «Не доедим, но вывезем!» Та- кой вот парадокс российской экономики тех лет. Именно на рубеже 1880 1890-х гг. среднедушевой запас хлеба в империи впервые после крестьян- ской реформы оказался ниже установленных в 1870-е it. норм (полагалось 1,75 четверти на душу, а было 1,381,46)191. Это во многом определило тяжкие последствия голода 1891 1892 гг., а дальнейшее ограничение хлебного экспорта привело к тому, что Россия оказалась значительно потес- нена на мировом хлебном рынке.
Большую роль в завершении промышленного переворота в России сыг- рала последовательная политика государства. Экономика находилась тогда в ведении министра финансов, а этот пост со времен начала Великих реформ занимали видные специалисты и умелые практики. Еще в 1862 г. минист- ром финансов стал М. X. Рейтерн, сделавший ставку на поощрение частной промышленности, привлечение иностранного капитала и на массовое желез- нодорожное строительство. Эту политику Рейтерн изложил в специальной записке о мерах по улучшению финансового и экономического положения страны, написанной по предложению Александра II. Записка была одобре- на императором и легла в основу правительственного курса в области эконо- мики. Рейтерн понимал, что возможности государства в деле развития предпринимательства имеют свои границы, и наибольшее внимание уделил сфере финансов: регулированию банковской и акционерной деятельности, принятию нового таможенного тарифа (во многом охранительного, но об- легчающего ввоз хлопка, угля, машин, металла), а также попыткам упоря- дочить рабочее законодательство.
В 1881 г. пост министра финансов занял известный ученый-экономист Н. X. Бунге. «Бунге был первым министром финансов, вспоминал один из его современников и сослуживцев, исходившим из твердого и ясного сознания, что узкий «финансизм» исключительная забота о государст- венных финансах в тесном смысле должен быть заменен «экономиз- мом» широкой экономической политикой, направленной к развитию на- родного труда и производительных сил страны, и что хотя бы только удов-

204





летворителыюго финансового положения государства нельзя достигнуть при бедности, бесправности и темноте массы населения».
Бунге уменьшил налоговое бремя крестьянства, частично перегрузив его на другие сословия. Именно при Бунге стал решаться «рабочий вопрос» и был введен закон 1886 г. (упоминавшийся в связи с Морозовской стачкой), а до него законы 1882 и 1885 гг., регламентирующие труд женщин и подро- стков. Бунге понимал экономические основы миролюбивой политики Алек- сандра III, он не уставал повторять, что русские финансы не выдержат оче- редной войны. Важной мерой для укрепления отечественной экономики Бунге считал укрепление рубля, для чего готовил введение золотого стан- дарта. Эту его идею претворил в жизнь преемник Бунге С. Ю. Витте, один из самых ярких, умных и амбициозных деятелей Российской империи. Вит- те прошел школу частного предпринимательства (занимался железными до- рогами), был учеником Бунге, серьезно изучил экономические труды немца Ф. Листа, опираясь на теории которого Бисмарк обеспечивал экономиче- ский взлет Германии.
Идеи Листа о национальной экономике заметно повлияли на экономиче- скую политику Витте. В ее основу министр положил защиту национальной промышленности и ее поддержку государственными средствами. Введение в 1897 г. в обращение золотых монет, знаменитых империалов («царских червонцев») и полуимпериалов придало русскому рублю такую устойчи- вость, которая сделала его полноценной расчетной единицей во всем мире. Эта устойчивость, в свою очередь, создавала гарантии для иностранного ка- питала, вложенного в российскую экономику. Из 241 иностранной компа- нии, действовавшей в России в 1903 г., 205 появились за десятилетие ми- нистерства Витте. Золотая валюта, по мнению Витте, создавала «золотой мост, перекинутый из богатых стран в бедные», что ускоряло «выход из бедности». Устойчивость русского рубля была настолько высока, что он вы- держал русско-японскую войну и революционные потрясения 1905 1907 гг.: размен бумажных денег на золото сохранялся в России вплоть до Первой мировой войны.
Помимо денежной реформы, Витте провел в жизнь немало других преоб- разований, укрепивших финансы и ускоривших промышленное развитие. Большой доход казне стала приносить введенная Витте государственная монополия на торговлю водкой (1894). Немалую роль сыграл Витте в стро- ительстве Великого сибирского пути. Созданные Витте для проникновения на Средний и Дальний Восток Русско-Китайский, Русско-Корейский бан- ки и У четно-судный банк Персии были частью общего развития банковско- го дела в России. При всем этом Витте, поощрявший экономическую экс- пансию России, всегда оставался противником военного решения проблем.
205


Война для Витте это, помимо всего прочего, расход накопленных капи- талов, «народных сбережений», мощный удар по экономике.
Единственная «война», которую провел и выиграл Витте, была «тамо- женная война» с Германией, начатая русским министром финансов из-за несправедливых по отношению к России таможенных тарифов (Германия, как и Россия, проводила политику государственной поддержки националь- ной экономики). «Боевые действия» сторон заключались в поочередном по- вышении таможенных тарифов на продукцию, ввозимую из соседней стра- ны. Дело дошло до почти полного прекращения экономических отношений России и Германии, в придворных кругах стали поговаривать о том, что Витте доведет дело до настоящей войны, которая перерастет в общеевро- пейскую. Но министр финансов точно рассчитал, что Россия легче, чем Гер- мания, перенесет связанные с «таможенной войной» экономические затруд- нения. Германия пошла на переговоры, последовала обратная череда сниже- ния тарифов, и все закончилось справедливым торговым договором 1894 г. Именно после этого договора авторитетнейший европейский политик Бис- марк признал полную победу Витте («который имеет силу характера, и во- лю, и знание, чего он хочет») над германской дипломатией и напророчил ему блестящую государственную карьеру. Что и сбылось.

Рекомендуемая литература
Труды по экономической истории требуют от читателя особого напряже- ния и воображения: для того чтобы за сухими колонками цифр, бесконечны- ми таблицами, трендами и коэффициентами увидеть, как растут города и вытягиваются линии железных дорог, услышать паровозные гудки и рев фабричных сирен, почувствовать, что кардинально меняется сам пейзаж планеты.
Обобщающая монография по промышленному перевороту создана А. М. Соловьевой «Промышленная революция в России XIX века» (М., 1990). Работа учитывает данные множества трудов отечественных истори- ков по этой теме (в основном марксистского направления), книга содержит богатейший фактический материал. Тот же автор ранее опубликовал иссле- дование о важнейшей составляющей транспортной революции: «Железно- дорожный транспорт России во второй половине XIX в.» (М., 1975). Еще одна, наиболее полная книга на железнодорожную тему «История железнодорожного транспорта в России» (М., СПб., 1994. Т. 1. 1836 1917) написана как специализированная внутриотраслевая история, но содержит большое количество информации, извлеченной из ведомственных архивов.
Различные аспекты развития русской фабрики, в том числе положение рабочих, фабричное законодательство, отношение к фабрике общества, со-
206
перничество промышленного и кустарного производства отображены в ис- следовании М. И. Туган-Барановского, ставшем еще век назад классикой экономической литературы, а теперь, век спустя, классикой литературы историко-экономической. Последнее, наиболее полное и хорошо проком- ментированное издание: Туган-Барановский М. И. «Избранное. Русская фабрика в прошлом и настоящем. Историческое развитие русской фабри- ки в XIX веке» (М.. 1997).
Государственная политика по отношению к нарождающемуся капитализ- му и его конкретным представителям исследована в монографии Л. Е. Шепелева «Царизм и буржуазия во второй половине XIX века. Проблемы торгово-промышленной политики» (Л., 1981). Из портретов го- сударственных деятелей, способствовавших индустриализации России в рас- сматриваемый период, выделим биографические работы В. Л. Степанова «М. X. Рейтерн // Российские реформаторы (XIX начало XX ве- ка)» (М., 1995), Н. X. Бунге «Судьба реформатора» (М., 1998), а также соответствующую главу капитальной биографии Витте. См.: Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. «Сергей Юльевич Витте и его время» (СПб., 1999).
Сама история русской буржуазии отражена в многочисленных работах, появившихся на исходе XX в. Среди них выделим подробный справочник М. Н. Барышникова «Деловой мир России. Историко-биографнческий справочник» (СПб., 1998). Отдельные, более подробные биографии самых заметных российских предпринимателей представлены в серии «Предприни- матели России». Наиболее удачны в этой серии: сборник М. Гавлн- на «Российские Медичи. Портреты российских предпринимателей» (М., 1996) и переиздание «Прохоровы. Материалы к истории Прохоровской Трехгорной мануфактуры и торгово-промышленной деятельности семьи Прохоровых. 17991915 гг.» (М., 1996). Особое место (в том числе и по прекрасному стилю) в литературе по истории русского предпринимательства занимает книга П. А. Бурышкина «Москва купеческая» (М., 1991). На- писанная в эмиграции (первое издание 1954 г.) представителем известно- го купеческого рода, эта книга позволяет увидеть дореволюционный торго- во-промышленный мир России как бы изнутри.
История российских финансов представлена в коллективной монографии «Русский рубль. Два века истории. XIXXX вв.» (М., 1994).






207



Общественное движение в эпоху Великих реформ







Общественное движение эпохи Вели
ких реформ в советское время часто сводилось только к революционному народничеству: во многом вследствие необходимости прежде всего иллюст- рировать ленинское положение о «трех этапах» освободительного движе- ния. Тем не менее очевидно, что при неоднородности российского общества и «движение» оказывалось неоднородным. Вот почему для полноты карти- ны важно рассмотреть разные направления общественного движения'92.

Общественный подъем Лев Толстой вспоминал: «Как тот
начала эпохи Великих реформ Француз, который говорил, что тот не
жил вовсе, кто не жил в Великую Французскую революцию, так и я смею сказать, что, кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь». Князь Д. А. Оболенский как бы продолжил 1856 год «ярко отличается от предшествующих годов: как перед наступлением весны бывают дни, хотя еще холодные, но с весенним запахом, предшествующим наступающей отте- пели. Свободно дышала Россия в этом году».
Лев Толстой не без некоторой доли иронии добавлял: «В 56-м году все. решительно все были либералами. Не был либералом только тот, у кого недоставало умственных способностей выразить что-нибудь либеральное. Консерваторов не было. Нельзя было себе представить человека, который бы решился защищать старый порядок вещей. Его бы каменьями закидали. Еще раз повторяю это было великое время! Во многом выражалось это плодотворное направление времени, но главное его проявление было руга- тельство всех вообще чиновников, и в особенности несчастных генералов».
Один из таких «несчастных генералов» (И. П. Оффенберг) выразил растерянность консервативной части верхних эшелонов власти: «У меня два глаза: один смотрит по-новому, а другой по-старому. Обоими я ничего не вижу; ну, выколите мне один, чтоб я мог видеть!»
Если консервативные речи и раздавались, их встречали неприязненно, как, например, статью крупного тамбовского помещика Г. Б. Бланка «Рус-
208
ский помещичий крестьянин». В ней защищались существующие отноше-
ния помещика и крестьянина как «пат-риархальный семейный союз», и об-щество восприняло такую публикацию как манифест крепостничества.
Но в целом общество второй поло-вины 1860-х гг. казалось единодуш-ным. Будущий радикал Н. Г. Черны-шевский, приветствуя на страницах «Современника» выход славянофиль-ского журнала «Русская беседа» (май,
1856), писал о том, что «согласие в сущности стремлений так сильно, что спор возможен только об отвлеченных и потому туманных вопросах. Как только речь переносится на твердую почву действительности, касается че-го-либо практического в науке или жизни, коренному разногласию нет мес-
та». Все хотели примерно одного: увеличения числа учащихся, усиления на-учной и литературной деятельности, строительства железных дорог (а стало быть, развития промышленности), улучшения цензурных условий и того, что в 1856 г. можно было осторожно называть «разумным распределением экономических сил», т. е. решения вопроса о крепостном праве.
Большинство российского общества хотело примерно одного, и, главное, хотело от правительства. Социальные психологи давно подметили существо-вание такого непрочного единения, сплоченного общим противником (в дан-
ном случае недавним прошлым, николаевской системой). Недаром на конкурс лучших подписей к памятнику «Незабвенному» монарху приходили анонимные предложения вроде «Николаю I за 18 февраля 1855 года».
Важным фактором развития общественной мысли стал переход от широ- ко циркулировавших рукописных записок («подземной» литературы) к от- носительно массовой общественно-политической и литературной периодике, Хотя до отмены цензурных правил было далеко, само давление властей на цензоров ослабло столь заметно, что современники стали острить: «У нас хотьI еще и не свобода слова, но уже гласность».
«Еще никогда не бывало в России такой массы листков, газет, журна
лов, какая явилась в 18561858 годах. Издания появлялись как грибы, хотя точнее было бы сказать, как водяные пузыри в дождь, потому что как много их появлялось, так много и исчезало. Одними объявлениями об изданиях можно было бы оклеить колокольню Ивана Великого. Издания были всевозможных фасонов, размеров и направлений, большие и малые, дешевые и дорогие, серьезные и юмористические, литературные и научные, по-
209
литические и вовсе не политические. Появлялись даже летучие уличные листки. Вся печать с официальной доходила до двухсот пятидесяти изданий...
Петербургская печать была передовым и главным боевым полком. Она стремилась руководить и не одним общественным мнением и ставила иногда вопросы, если и не опережавшие правительственную мысль, то пытавшиеся расчистить ей путь и в действительности его расчищавшие. Москва больше теоре<ти>зировала и углублялась в основы русского духа...
Это было удивительное время, время, когда всякий захотел думать, чи- тать и учиться и когда каждый, у кого было что-нибудь за душой, хотел высказать это громко» (Н. В. Шслгунов)193.
Наиболее «громким» журналом стал «Современник», в 1836 г. основан- ный Пушкиным, затем захиревший, но ставший действительно современ- ным изданием при Некрасове и Панаеве (с 1847 г.). Приход в редакцию Чернышевского и Добролюбова практически совпал с общественным подъемом начала царствования Александра II. Их злободневная публицис- тика и литературная критика (вдобавок к традиционно сильному литератур- ному разделу) способствовали резкому росту популярности журнала. 3000 подписчиков в 1856 г., 5500 в 1859-м и 6500 в 1861-м цифры для той эпохи рекордные.
Прежние «партии» Николаевской эпохи также обзаводились собствен- ными изданиями «с направлением». Славянофилы (А. С. Хомяков, братья Аксаковы, И. В. Киреевский, А. И. Кошелев) затеяли «Русскую беседу» с приложением «Сельское благоустройство». Западники (М. Н. Катков. К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин) создали «Русский вестник», выходивший полвека, и «Атеней», скоро погибший «в борьбе с равнодушием публики».
Главным же успехом «гласности» стало проникновение в Россию изда- ний, публиковавшихся за рубежом вообще безо всякой цензуры. Открытая в 1853 г. в Лондоне Вольная русская типография А. И. Герцена снабжала довольно широкий круг российских читателей бесцензурной (что не означа- ет нецензурной) публицистикой, а также недозволенными к печатанию в России историческими документами и литературными произведениями.

Герцен и «Колокол» Сохранилась удивительная запис-
ка буквально на клочке бумаги. В 1857 г., прямо на заседании Государственного совета, граф С. Г. Строганов предлагает шефу жандармов князю В. А. Долгорукову: «Не хотите ли, князь, я уступлю вам «Полярную звезду» за 5 р. серебром, за что сам купил?» На другом клочке ответ: «Лучше скажите мне, откуда достаете Вы так дешево эту книгу?»194 Два высокопоставленных сановника демонстрируют живой неподдельный интерес к изданию вольной неподцен-
210

зурной печати, выпущенному в Лон-доне эмигрантом и государственным преступником Александром Герце-ном195. В то время просвещенная Рос-сия именно из этой книги узнавала подробности о собственном «запре
щенном» прошлом вроде бунта Семе-новского полка и восстания декабристов, читала напечатанными «потаен-ные» стихи Пушкина и письмо Белинского к Гоголю. Александр Герцен предоставил такую возможность соотечественникам ценой добровольного l изгнания (ни он, ни его дети в Россию не вернулись).
В 1857 г. успех «Полярной звезды» побудил Герцена издавать «приба-вочные листы» к альманаху, которые постепенно стали самостоятельным изданием «Колоколом» первой в России бесцензурной обществен-но-политической газетой, дававшей возможность печататься многим деяте-
лем русского либерального и революционного движения, не имеющим такой |возможности в России. Взлет популярности «Колокола» пришелся на 1857-1861 гг. Среди авторов издания в разное время были такие яркие, но разные люди, как И. С. Тургенев, И. С. Аксаков, П. Л. Лавров. Самые
острые новости периода подготовки освобождения крестьян, нелицеприят- ная критика властей и яркая публицистика Герцена все это сделало газе- ту весьма популярной в России.
Тираж «Колокола», доходивший до 3 тыс. экземпляров, печатался в .Лондоне и тайно доставлялся в Россию. «Колокол» лежал на рабочем столе председателя редакционных комиссий Якова Ростовцева «для справок по крестьянскому вопросу», его читали в Зимнем дворце и в резиденции гене-рал-губернатора Восточной Сибири. Девизом Герцена было «сделать слово делом» и это получалось! Именно под влиянием статей в «Колоколе» в 1858г., например, был отстранен от должности и отдан под суд московский полицмейстер.
«Влияние твое безмерно. «Герцен это сила», сказал недавно кн.
Долгоруков [начальник III Отделения. Д. О.] за обедом у себя. Преж-
ние враги твои по литературе исчезли. Все думающие, пишущие, желающие добра твои друзья и более или менее твои почитатели. Молодежь на тебя молится, добывает твои портреты, даже не бранит того и тех, кого ты, очевидно с умыслом, не бранишь. Словом, в твоих руках огромная власть... По твоим статьям подымаются уголовные дела, давно преданные забвению, твоим «Колоколом» грозят властям. Что скажет «Колокол»? Как отзовется «Колокол»? Вот вопрос, который задают себе все, и этого отзыва страшатся министры и чиновники всех классов» (Из письма К. Д. Кавелина А. И. Герцену).


211
Объединявшее их стремление к отмене крепостного права как символа всего старого, отжившего, «плохого» должно было быть чем-то заменено, но здесь началось расхождение путей Герцена и со слишком радикаль- ными, и со слишком умеренными союзниками. Разочарованный результата- ми крестьянской реформы («Вообще крепостное право не отменено. Народ царем обманут!» звенел «Колокол» летом 1861 г.), Герцен встал в оппозицию Александру II, его правительству и всем, кто надеялся на сози- дательные возможности официальной власти. На многих прежних москов- ских друзьях из «поколения сороковых годов» Герцен, по собственному вы- ражению, «поставил крест». Но и слишком радикальная «молодая Россия» для Герцена представляла собой только «юношеский порыв, неосто|Южный. несдержанный», «непонимание ни дела, ни народа, неуважение ни к нему, ни к народу». При этом герценовская типография в Лондоне, продолжая политику поддержки вольного русского слова, печатала и перепечатывала радикальные издания вроде прокламации «К молодому поколению!». Все это стало предметом критики умеренной публицистики, выразитель кото- рой, издатель «Русского вестника» М. Н. Катков, обладал публицистиче- ским талантом, как минимум сопоставимым с герценовским. Именно его от- крытое письмо «для издателей «Колокола» (1862) нанесло авторитету лон- донской вольной прессы ощутимый удар. Катков прямо обвинял «лондон- ского пропагандиста» в подстрекательстве, заявлял, что преступно, сидя в уютном Лондоне, призывать русскую молодежь жертвовать собой, проли- вать свою и чужую кровь и в конце концов идти на каторгу.
Однако самым большим разочарованием большинства русских читате- лей «Колокола» стала поддержка им Польского восстания 1863 г. Герцен был принципиальным сторонником лозунга «За вашу и нашу свободу» и не собирался изменять своим взглядам. Однако многие в России сочли его предателем национальных интересов. Герцен проиграл борьбу за общест- венное мнение. В 1863 г. тираж катковского «Русского вестника» прибли- зился к 6000 экземпляров, а «Колокол» постепенно начал превращаться в малотиражное эмигрантское издание. В 1867 г. его выпуск был прекращен. Конечно, «виноват» в этом не только Катков. Сыграло свою роль изменив- шееся общественное настроение в России: здесь стало понятно, что одного «вольного слова» из-за границы мало, что действовать для блага России нужно прежде всего в самой России. Один из героев популярнейшего в свое время романа Д. Л. Мордовцева «Знамения времени» (1869), выражая взгляды нового поколения, как бы заявляет Герцену и его соратникам: «От- звонили, и с колокольни долой».
«Мы сказали почти все, что имели сказать, подводил итоги Гер- цен, и слова наши не прошли бесплодно... Одна из наших важных наград состоит именно в том, что мы меньше нужны». Борьба между либералами,


212
демократами, «иостепенновцами», радикалами за герценовское наследст- во показатель того широкого диапазона воздействия «Колокола» на об- щественную жизнь России начала эпохи Великих реформ, которого не смогло достичь ни одно из подцензурных изданий.
Борьба «Колокола» и «Русского слова» одна из ярких иллюстраций того факта, что на пиковые годы эпохи Великих реформ 1861 1863 гг. пришлась развилка путей общественного движения. Именно в это время определилось основное направление государственной политики, были проведены первые серьезные реформы. Существовавшее в общест- венном сознании некое идеальное будущее стало обретать конкретные очертания естественно, не совпадающие с идеалами многих деятелей и мыслителей. Представления об идеальном обустройстве общества, заметно отличающиеся от официальных, породили идеологии и движения, стре- мящиеся тем или иным путем переустроить существующий политический, экономический, социальный порядок.

Слагаемые До эпохи Великих реформ либерализм
либерального движения в России был прежде всего государст-
венным: Александрове кая и даже от- части Николаевская эпохи оставили примеры либеральной государственной политики. Но общество знало только кружки и отдельных мыслителей, при- держивавшихся «свободомыслия». Эпоха Великих реформ породила имен- но либеральное общественное движение.
Среди множества определений либерализма будем придерживаться того, которое наиболее соотносимо с реалиями российской истории XIX в. Из- вестный исследователь проблемы С. С. Секиринский предлагает понимать под либерализмом направление общественной мысли, а также обществен- но-политическое движение и одно из слагаемых правительственной полити- ки, в основе которых лежит «идеал свободной и ответственной личности, система взаимообусловленных прав и обязанностей человека, реализуемых в рамках правового государства посредством социальных и политических компромиссов»196.
Такое определение позволяет рассматривать самые различные вариации либерализма. «Справа» либерализм Б. Н. Чичерина, ровесника Льва Толстого и Чернышевского, энциклопедически образованного профессора права Московского университета, позже городского головы Москвы и по- четного академика. «Слева» либерализм таких земских деятелей, как И. И. Петрункевич; это один из «людей шестидесятых годов», мировой судья и земский гласный Черниговской губернии, позже председатель ЦК кадетской партии и депутат первой Государственной думы. Если Чичерин признавал необходимость сочетания сильной и требовательной монархиче-


213
ской государственной власти, «связующей и сдерживающей общество» и обеспечивающей права и свободы граждан, то Петрункевич считал необхо- димым прежде всего «выращивание» системы самоуправления снизу вверх: от волостного до всероссийского, и именно в народном представительстве, парламентаризме, видел залог обеспечения прав и свобод отдельной личнос- ти. Крайняя централизация экономической и политической жизни России, по Петрункевичу, составляла одну из причин «ее бедствий и тягостей усло- вий ее местной жизни»197. Чичерин считал революционных радикалов «му- хами, которые гадят на картину великого художника», Петрункевич же со- глашался, что насильственный переворот ради достижения идеального об- щественного строя «возможен и необходим», но «лишь в том случае, когда народная масса поднялась до сознания, что может быть не объектом, а субъектом государственного управления», т. е. в будущем198.
Либеральная бюрократия. Еще в николаевской России в общении и не- посредственном сотрудничестве с такими деятелями, как Сперанский и Ки- селев, выросло новое поколение инициативных и знающих «либеральных бюрократов». Уже с конца 1830-х гг. небольшие группы молодых чиновни- ков начали всерьез интересоваться проблемами в разных областях управле- ния страной. Такими были племянники П. Д. Киселева Николай Милютин (в Министерстве внутренних дел) и Дмитрий Милютин (в Военной акаде- мии), а также А. П. Заблоцкий-Десятовский (в Министерстве государст- венных имуществ), С. И. Зарудный (в Министерстве юстиции) и др. Их профессионализм вызывал уважение, они знали действительные потребнос- ти России и могли оценить ее силы. Вокруг них группировались молодые чиновники, выпускники столичных университетов и училища правоведения, других престижных высших учебных заведений. Этих людей отличали не- равнодушие к судьбам страны и интерес к государственной службе, связан- ный со стремлением улучшить существующий порядок, но только путем по- степенных и конструктивных действий. Их стали называть «просвещенны- ми бюрократами».
К началу Крымской войны в Петербурге из таких людей сложился кру- жок, названный «партией прогресса». Он пользовался поддержкой высоко- поставленных лиц, на его собрания приходили известные писатели (среди них И. С. Тургенев и Н. Г. Чернышевский), профессора (в том числе из- вестный историк С. М. Соловьев), крупные чиновники. В этом кругу выра- батывались представления о необходимых преобразованиях, прежде всего о необходимости введения гласности и соблюдения законности. Не были ос- тавлены и идеи об отмене крепостного права. Когда же наступила «отте- пель», либеральная бюрократия получила широкое поле деятельности, ре- альную возможность для приложения своих сил. Представители «партии прогресса» преимущественно и определяли государственную политику, осо-

214
бенно на протяжении первого десятилетия царствования Александра II. Ко- нечно, их дальнейшая деятельность история государства, а не общест- венного движения. Тем не менее явление «либеральной бюрократии» это пример перерастания общественного движения в практическую деятель- ность с результатами общегосударственного масштаба; пример, повторяв- шийся после 1905 и 1985 гг.
Земский либерализм. Создание губернских комитетов по крестьянским делам породило общественную деятельность значительных слоев россий- ского дворянства. Ведь проблема будущего обустройства крестьян имела и вторую сторону будущее обустройство дворян, лишенных возможности жить за счет своих крепостных и дворовых. На собраниях этих комитетов (18581859) выкристаллизовались группы «крепостников» и «либера- лов», причем вторые чаще были в меньшинстве. Исключением стал комитет Тверской губернии во главе с предводителем тверского дворянства (а до этого уездным судьей) А. М. Унковским. Здесь были выработаны ре- комендации, согласно которым основным условием свободы бывшего кре- постного могло быть только владение им достаточным количеством земли, а основой «свободы» помещика от крепостных денежный выкуп. Сам Унковский говорил о личной и имущественной свободе всего населения как первом и необходимом условии прогрессивного развития страны199.
Именно либеральной группе тверских дворян пришлось почувствовать пределы вольномыслия в самый канун крестьянской реформы.' Направлен- ный ими в 1859 г. «Адрес» Александру II содержал рекомендации по пре- образованиям в политическом и административном устройстве России и был воспринят властями как «домогательства», «вмешательство в распоря- жения правительства».
Сам император-реформатор увидел в этом адресе «под личиной предан- ности... революционные или, по крайней мере, оппозиционные мысли». В итоге Унковский был снят с должности предводителя дворянства, попал под полицейский надзор и стал сам себя называть «первым в России санкю- лотом». Так родилась либеральная губернская дворянская оппозиция. Она окрепла в процессе проведения в жизнь крестьянской реформы, но настоя- щей школой либерализма стала для нее деятельность в земских учреждени- ях после 1864 г. Эти учреждения, хотя и не были наделены никакими поли- тическими функциями, строились на выборной основе и принимали решения коллегиально (оттого и «земский гласный», что имеет право голоса). Либе- рально настроенные деятели видели в земствах школу самоуправления и на- деялись со временем легально «вырастить» из этого местного «зерна» госу- дарственное самоуправление, подготовить создание всероссийского земства («Центрального земского собрания»), т. е. парламентской и конституцион- ной формы правления.

215

Идея земцев стала широко известна в конце 1860-х гг. под названием «увенчание здания» самоуправления. Однако попытка петербургского зем- ства в 1866 г. сопротивляться ограничению материальных возможностей земств и ходатайствовать о привлечении гласных к законодательной работе привела к его роспуску. На протяжении первых двух десятилетий земства могли только (безрезультатно) ходатайствовать о созыве всеобщего земско- го съезда и просить об усилении связей между губернскими земствами «по горизонтали». Нелегально земцы смогли провести только один «межгу- бернский» съезд в Москве, в 1879 г., но на создание какой-либо организа- ции не решились200. Тогда же один из наиболее известных земских либера- лов, И. И. Петрункевич, предпринял попытку донести свои идеи через не- легальную брошюру «Очередные задачи земства». Он предлагал добивать- ся свободы слова и собраний, гарантии прав личности и созыва Учредительного собрания. К 1881 г. было подано 12 адресов, в той или иной форме требовавших основных свобод и созыва центрального представитель- ного учреждения. Это можно считать довольно заметным давлением, ока- завшим определенное влияние на конституционные попытки М. Т. Лорис- Меликова.
Другая сторона деятельности земских либералов стремление остано- вить революционный радикализм. Если власти пытались делать это силой, то либералы выбрали путь переговоров. 3 декабря 1878 г. в Киеве прошло совещание, на котором присутствовали видные деятели «Земли и воли» (большинство из них позже были повешены или попали в Сибирь). Земцы просили террористов «приостановить всякие террористические акты, чтобы дать... время и возможность поднять в широких общественных кругах, и прежде всего в земских собраниях, открытый протест против правитель- ственной внутренней политики и предъявить требование коренных реформ в смысле конституции, гарантирующей народу право управления страной, свободу и неприкосновенность прав личности»201. Дебаты были бурными, но окончились ничем.
Университеты. Исследователи высшей школы Российской империи за- метили, что общественно-политическая жизнь преподавателей на протяже- нии многих десятилетий определялась «постоянным противоборством либе- рального большинства и консервативного меньшинства». Свою роль здесь играла введенная (восстановленная) в 1863 г. система автономии профес- сорской корпорации. Центром корпоративной жизни университета с этого времени становился возрожденный совет профессоров. Это позволяло хотя бы в рамках университетской жизни проводить начала выборности и само- управления в научной среде, давало возможность практического опробова- ния либеральных идей в рамках высшей школы. Круг оппозиционной де- ятельности профессуры очертил историк А. Е. Иванов. Это публичная кри- тика действий правительства (на лекциях, в периодических изданиях), под-

216
держка земского движения, участие в проводимых либералами кампаниях (вроде сбора средств голодающим, организации просветительских обществ и изданий), «противозаконные контакты со студентами» (т. е. выступления на студенческих сходках, совместные подачи петиций ит .п.)202.
Но если основными «практиками» либерализма в России были земские деятели, то его важнейшими теоретиками выступали представители профес- сорско-преподавательского состава. «Хрестоматийные» теоретики россий- ского либерализма Б. Н. Чичерин и К. Д. Кавелин были профессорами первый Московского, второй Петербургского университета. Из универси- тетских профессоров вышли также многие деятели будущих либераль- ных партий России такие, как П. Н. Милюков, А. А. Кизеветтер, В. Н. Вернадский.
«Теории» преподавателей университетов не оставались лежать сухим академическим грузом, а передавались студентам, в том числе буду- щим земцам, юристам, «либеральным бюрократам». По воспоминаниям М. М. Ковалевского, в 60-е гг. студента Харьковского университета, пре- подаватели быстро откликнулись на требования обновленной общественной жизни и приспособили к ней учебные занятия. Студенты изучали развитие местного самоуправления в европейских странах, в частности в Англии, разыгрывали учебные «судебные процессы», пробовали себя на роли то грозного обвинителя, то великодушного защитника, то бесстрастного судьи.
Студенческая публика с конца 50-х гг. стала более восприимчивой к ли- беральным идеям и вследствие «духа времени», и оттого, что происходи- ла явная демократизация университетов и вообще высших учебных заведе- ний. Ограничение числа студентов, введенное в «мрачное семилетие» нико- лаевского царствования, было снято. В 1858 г. отвечавший за внутренний распорядок инспектор потерял власть над студентами за стенами универси- тета, где студенты получили право сменить мундиры на партикулярное платье.
В начале эпохи Великих реформ в 36 вузах России обучалось около 7000 студентов и работало около 900 преподавателей и других должност- ных лиц. На протяжении последующего полувека влияние высших учеб- ных заведений на общественную жизнь постоянно росло: в конце XIX в. в 56 вузах России работало почти 2,5 тыс. преподавателей, которые еже- годно готовили примерно 4,5 тыс. специалистов. При этом важно отметить: в университетах шло социальное обновление студенчества. Рост его числен- ности достигался за счет притока разночинцев: в 1855 г. среди студентов было 65% дворян, а в 1875 только 45%, т. е. меньше половины203. «Об- новленная Россия, вспоминал профессор Казанского университета В. М. Флоринский, требовала новых людей. Поднятый вопрос об урав- нении образовательных прав привилегированных и податных сословий рас-


217
пахнул двери учебных заведений не только для дворян, но и для тех классов, для которых образование считалось прежде запретным плодом»204.
Одним из самых ярких символов единения профессоров и студентов, вы- пускников разных лет и даже десятилетий, долго оставался (а отчасти и ос- тается) праздник Московского университета Татьянин день 12 (25) ян- варя. Этот «однодневный московский карнавал» скрывал, как заметил вид- ный историк А. А. Кизеветтер, за внешним весельем и буйством «торжест- во сознания единства культурной России». В этот день «в сторону отбрасывались всякие перегородки служебные, партийные, возрастные» и приходило ощущение равенства между ученым, «уже близким к концу земного поприща», и «птенцом, только перелетевшим с гимназической скамьи под сень старого дома на Моховой»20'. В этот день свободы и ра- венства даже городовые не трогали студентов, веселящихся на улицах. По крайней мере до тех пор, пока веселье не перерастало в массовые драки с торговцами мясных лавок Охотного ряда.
Периодическая печать. Уникальная способность периодической печати откликаться на насущные проблемы общества и тысячекратно размножать и передавать по всей стране размышления умных и знающих людей давала любому изданию возможность стать центром целого течения умственной жизни. Издания такого рода называли журналами «с направлением». Со- здать новый журнал было сравнительно легко. Куда сложнее было поддер- живать его регулярный выход, т. е. подогревать интерес подписчиков и ав- торов, предвидеть цензурные проблемы, обеспечивать своевременную до- ставку. В этом смысле уникальна судьба журнала «истории науки и литературы» «Вестник Европы», выходившего более полувека (1866 1918) и по числу подписчиков уступавшего только демократическим «Оте- чественным запискам» Н. А. Некрасова. Этот журнал стал частью россий- ской интеллектуальной жизни второй половины XIX начала XX в. как главный орган либерально-конституционного движения и «русского евро- пейства»206.
История его рождения в очередной раз показывает взаимосвязь «слагае- мых» либерализма, поскольку его основатели были петербургскими про- фессорами, которые демонстративно вышли в отставку осенью 1861 г. в знак протеста против наступления власти на права университетов. Журнал стал для них всероссийской кафедрой. Возглавил его М. М. Стасюлевич, некогда благодаря труду и таланту выбившийся из «казеннокоштных» сту- дентов в профессора, приглашенный преподавателем к наследнику престо- ла, а затем покинувший университет и занявшийся журналом и работой в петербургском городском самоуправлении. Помимо обязательного отдела беллетристики (только из известнейших авторов Тургенев, Салтыков-Щедрин, Островский, Гончаров, Эмиль Золя), в «Вестнике Европы»

218

были отделы: Иностранное обозрение. Корреспонденции, Хроника, Лите- ратурное обозрение. Внутреннее обозрение. Последний наиболее четко вы- ражал позиции русского либерализма. Вел этот раздел видный петербург- ский юрист и яркий публицист К. К. Арсеньев, который заслужил у совре- менников прозвание «апостол российского либерализма». Он сформули- ровал программу российских либералов, которую «Вестник Европы» опубликовал в апрельском номере 1882 г. В «Программе российских либе- ралов» основой государственного устройства провозглашался «правовой», т. е. конституционный, строй, который обеспечит свободу печати, совести, неприкосновенность личности, общедоступное образование, широкое и са- мостоятельное самоуправление. В экономической политике предлагалось сохранение общинного землевладения как гарантии от обезземеливания, т. е. разорения крестьян, а также отмена подушной подати и снижение вы- купных платежей, ликвидация ограничений, налагаемых на крестьян круго- вой порукой и паспортной системой.
Осуждая революционный терроризм как и радикализм вообще (левый, правый, государственный), «Вестник Европы» вместе с другими либераль- ными изданиями считал, что для искоренения кровавого революционаризма необходимо менять сами условии жизни, их порождающие. При всем этом М. М. Стасюлевич ухитрялся излагать программу либерализма так, чтобы избегать цензурных гонений («всего» четыре цензурных предостережения за полвека).
Интересно, что и в определении политики журнала редакция руководст- вовалась либеральными принципами. Многое решалось на заседаниях за круглым столом, на которые регулярно, по понедельникам, собирались со- трудники и постоянные авторы журнала. Один из активных участников, К. Д. Кавелин, называл Стасюлевича и его собеседников «Артуром и ры- царями Круглого стола».
Заслуживают внимания и другие либеральные издания: журналы «Юри- дический вестник», орган деятелей самой последовательной из Великих реформ судебной. «Русская мысль» (выходивший в 8090-е гг.), журнал либерально-народнический, газеты «Голос» и «Порядок».

Народничество Современные историки указывают на
недостаточность приводившейся в большинстве советских учебников и справочников хрестоматийной, «ленин- ской» характеристики основных черт народничества207. Однако в результа- те авторы учебников последнего десятилетия, даже самых популярных, во- обще отказались от попыток дать народничеству какое-либо определение. Таким образом, произошло возвращение к давним временам, когда понятие «народничество» считалось размытым.

219

Наиболее общее понятие о народничестве и народниках отражает неста- реющий «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля: «Народник... общественный политик, признающий главенство народа или же ставящий благо народа выше общегосударственных или политико-эко- номических соображений». При этом определении остаются вопросы: что народник считает благом народа и соответствуют ли эти расчеты собст- венно народным представлениям.
Теоретические основы народнического учения заложил А. И. Герцен, их развил и, главное, популяризировал Н. Г . Чернышевский. Социальная проповедь, обращенная им в форму романа «Что делать?», стала обязатель- ным чтением русской молодежи 60-х гг. (да и позже им зачитывался, на- пример, юный В. И. Ульянов). Художественно слабое произведение оказа- лось эффективным орудием пропаганды. Этим объясняется давно замечен- ный парадокс: «Едва ли не худшая из известных русских книг стала влия-тельнеишеи русской книгой208» .
Стараниями Герцена и Чернышевского в народничестве удивительно переплелись основы западнического и славянофильского направлений рус- ской общественной мысли. С одной стороны, западническая вера в прогресс, т. е. в необратимое движение общества к лучшему, а также в бесконечное могущество человеческого разума. Отсюда возможность предвилеть и создать идеальное общество, «рай на земле» (кстати, описанный в «Что де- лать?»). С другой стороны, славянофильские идеи об особенности истори- ческого пути России по сравнению со странами Западной Европы. Важней- шая основа этой особенности крестьянская община, в которой и славяно- филам, и народникам виделось справедливое общее владение землей и де- мократическое самоуправление. Именно на таких основаниях сложились общие черты народнического мировоззрения, характерные для самых раз- ных его направлений. Эти черты таковы:
наступающий во всей Европе и в России капитализм это упадок, регресс, раскол общества на «тысячи богачей и миллионы бедняков». Н. Г. Чернышевский был уверен, что «по роковому закону безграничного соперничества богатство первых должно все возрастать, сосредоточиваясь все в меньшем и меньшем количестве рук, а положение бедняков должно становиться все тяжелее и тяжелее»;
именно в России можно избежать «кровавых мук капитализма» и сразу построить справедливое общество, т. е. социализм, благодаря тому, что здесь существует крестьянская община, маленькая модель социализма. А. И. Герцен цитировал «первооткрывателя» русской общины А. Гакстгау- зена: «Каждая сельская община представляет собой в России маленькую республику, которая самостоятельно управляет своими внутренними делами, не знает ни личной земельной собственности, ни пролетариата и уже давно довела до степени совершившегося факта часть социалистических утопий;
220

иначе здесь жить не умеют; иначе никогда даже здесь не жили». Поэтому община, по Герцену, «зародыш экономических и административных установлений», и задача новой эпохи «на основаниях науки развить элемент нашего общинного самоуправления...»;
важнейшая роль в построении справедливого общества принадлежит образованным людям, особому социальному слою «интеллигенции», «критически мыслящим личностям» (П. Л. Лавров), «умственному пролетариату» (М. А. Бакунин). Эти люди способны тем или иным образом пробудить в народе желание и силы преобразовать существующие общественные отношения в идеальные, когда, по Чернышевскому, «каждая пробужденная потребность будет удовлетворяться досыта...», да и сам труд превратится «в легкое и приятное удовлетворение физической потребности». Трудиться на пользу такому будущему страстно призывает Чернышевский со страниц «Что делать?»: «Стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее все, сколько сможете пере- нести...»
В зависимости от взглядов на пути и методы создания нового общества в России в народничестве выделялись радикальное (революционное) и ре- форматорское направления. Последнее иногда называют либеральным, что не совсем точно, ибо в основе либерализма лежит свободная личность. а народничество считает основой справедливого строя общину, где личность подчинена общественному интересу. Два упомянутых направления возникли в России примерно одновременно, на рубеже 5060-х гг. XIX в. и разви- вались параллельно. Громкие события в истории радикального народничест- ва почти два десятилетия заглушали деятельность либеральных народников. Именно поэтому в некоторых исследованиях, особенно середины XX в., говорится о «вырождении» революционного народничества в «либераль- ное» к 80-м гг. XIX в., что представляется неверным. Радикальное народ- ничество не выродилось, а было разгромлено правительством в первой по- ловине 80-х гг. и нашло своих преемников уже в 90-е гг. Ими стали деятели партии социалистов-революционеров (эсеров). Они подчеркнули преемст- венность даже самим своим названием, употреблявшимся еще народоволь- цами, но отказались от слова «народник», считая его принадлежностью ре- форматоров, «либералов»209. Существование же и эволюция реформатор- ского народничества, к которому собственно стали применять термин «на- родники» в конце XIX в., доказано исследователями применительно к 60-м и 70-м гг.
Радикальное народничество. Популярный советский писатель Юрий Трифонов подобрал для понимания русского радикализма эпохи Великих реформ удачное слово нетерпение. (Так называется его роман о народо-

221



вольцах, 1973.) Как говорил народоволец Желябов: «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать».
Авторитет Герцена и Чернышевского в начале 60-х гг. был не только авторитетом публицистов и писателей, но и знатоков передовой науки. «Чего народу нужно?» спрашивал соратник Герцена Н. П. Огарев в статье «Колокола» летом 1861 г. и отвечал: «Очень просто. Народу нужна земля и воля». «Земля и воля» два слова, сжато выразившие экономическую и политическую программу не только народничества, но и многих других общественных течений последнего века Российской империи. «Земля и воля» так назывались две радикальные народнические организации: одна в 60-х, другая в 70-х гг.
Чем больше созданные первыми теоретиками народничества идеалы расходились с реальностью российских преобразований, тем сильнее стано- вилось нетерпение, желание ускорить процесс наступления эпохи «четвер- того сна Веры Павловны». В сентябре 1861 г. съехавшиеся на занятия пе- тербургские студенты читали вслух в актовом зале программную проклама- цию радикалов «К молодому поколению». Изложение народнических идей сочеталось с призывами к восстанию для смены существующего строя, что тогда воспринималось как откровение. Общество провозглашалось расколо- тым на «правительство» и «народ», где всякий человек, поддерживающий правительство, «враг народа». «Если для осуществления наших стремле- ний... говорилось в прокламации, пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого... Это вовсе не так ужасно. <...> Внезапная потеря более ста тысяч человек, признаваемых правительством полезными и необходимыми ему, не только не повредит России, напротив, принесет народу пользу, избавив его от необходимости кормить тунеяд- цев»210. Один из авторов прокламации литератор М. Л. Михайлов вскоре был арестован, подвергнут гражданской казни и в кандалах отправлен в Си- бирь, на каторгу. Симпатии общественной) мнения были на его стороне: Михайлова стали считать «первой жертвой царствования Александра II» и «знаменем борьбы и героизма» всех антиправительственных сил. Через год по обвинению в написании антиправительственной прокламации был также арестован, подверпгут гражданской казни и сослан в Сибирь Н. Г. Черны- шевский. Это создало ему ореол мученика.
Вместе с такими прокламациями, как «К молодому поколению», рожда- лись и первые организации, готовые не только немедленно воплощать поло- жительные идеалы будущего строя, но и создавать особо законспирирован-



222

ные террористические подразделения. Характерна судьба кружка Ишути- на, образовавшегося в 1863 г. вокруг студентов пензенского землячества, учившихся в Московском университете. На доходы от имения одного из участников «ишутинцы», попробовав следовать идеям из «Что делать?», организовали переплетную и швейную мастерские «на артельных началах», попытались применить новые идеи общего труда на арендованном ватном заводе. Увы, скромность успехов легальной деятельности слишком контрас- тировала с мечтами о привольной экономической жизни на новых началах. Новое объединение с конспиративным названием «Организация» вынаши- вало план подготовки революции, связанный с государственным переворо- том. Ишутинцы верили, что после серии террористических актов «власть неизбежно растеряется, и бразды правления упадут в уличную грязь», и эти «бразды» останется только подобрать. Внутри «Организации» Ишутин на- чал создавать особо законспирированное террористическое подразделение с жутковатым названием «Ад». Его целью было физическое уничтожение тех, кто не покоряется требованиям «Организации». Едва наметились очер- тания «Ада», как один из «ишутинцев», замкнутый и почти незаметный Дмитрий Каракозов, воспылал идеей цареубийства. Он считал себя смер- тельно больным и в нетерпении принести народу немедленную и ощутимую пользу решил, что больше всего народу нужно цареубийство. Тайно даже от «Ада», но при поддержке петербургских единомышленников Каракозов предпринял первую из народнических попыток убить Александра II.
Покушение не столько напугало, сколько ожесточило власти. В течение апреля было арестовано почти 200 человек (в том числе сам Ишутин), и «Организация» перестала существовать, хотя на свободе оказалось нема- ло связанных с ней людей. Они основали новые кружки, занявшиеся пои- ском теоретиков более «современных» и более решительных, чем Герцен и Чернышевский. Такими стали для них прежде всего П. Л. Лавров и М. А. Бакунин.
Петр Лаврович Лавров был профессором математики, преподавателем в военном училище и одновременно литератором, близким к кругу Черны- шевского. Уже в начале 1860-х гг. его считали «неблагонадежным», а после каракозовского покушения арестовали, признали виновным в распростране- нии «вредных идей» и сослали в Вологодскую губернию. Именно здесь Лавров написал свое самое важное произведение «Исторические пись- ма», ставшие широко известными в 18681869 гг. Особенно сильное влияние на народников оказали две идеи, высказанные в этих письмах. Первая идея «цены прогресса», достигнутого страданиями «большинст- ва», т. е. народа. Вторая идея «уплаты долга» интеллигенцией народу за «кровавую цену своего развития», т. е. деятельности по уменьшению зла, приходящегося на долю народа в настоящем и будущем. Развитые «крити-

223

чески мыслящие личности» (так у Лаврова называлась интеллигенция) должны объединиться в партию, и тогда они смогут двигать ход истории в направлении избранного идеала. Как вспоминал один из народоволь- цев, книга Лаврова у многих лежала у изголовья и на нее «падали при чте- нии ночью наши горячие слезы идейного энтузиазма, охватывавшего нас безмерною жаждою жить для благородных идей и умереть за них». В 1870 г. Лавров бежал из ссылки и до конца своих дней жил в эмиграции. Однако в России осталось немало его сторонников «лавристов». Вслед за своим учителем они ратовали за революцию и свержение существующего строя, но не немедленно, а после создания революционной партии и умело проведенной в народе пропаганде социалистических идей.
Идеи возможности и необходимости немедленной революции в России отстаивал Михаил Александрович Бакунин одна из самых колоритных фигур российского общественного движения. Сама его жизнь основа авантюрного романа. В 1840 г. сын помещика Бакунин уехал учиться в Гер- манию, стал из философствующего либерала-западника убежденным ради- калом и деятельным участником европейских революций 18481849 гг. Затем он был арестован, выдан царскому правительству, провел в тюрьме и ссылке более 10 лет и совершил самый длинный в истории побег: из Иркут- ска через Байкал и Забайкалье, далее по Амуру через Японию, США, Па- намский перешеек в Лондон, к Герцену. В 1860-е гг. Бакунин участво- вал в панславистском движении, примкнул к Интернационалу, где стал за- клятым врагом Маркса и критиком марксизма «слева».
В 70-е гг. русские радикалы считали 60-летнего Бакунина «патриар- хом» революционного движения. Его идеи «беэгосударственного социализ- ма», или «анархизма», основывались на представлениях о возможности и справедливости создания общества без государства, т. е. без аппарата при- нуждения. В России, по Бакунину, анархизм присущ крестьянской общине и от нее, снизу вверх, само собой может устроиться идеальное справедливое общество; нужно только устранить «нуты» государство. В «Прибавле- нии А» к главной теоретической книге Бакунина, называвшейся «Государ- ственность и анархия» (1873), наиболее концентрированно выражены взгляды «апостола анархии» на русское общество и путь его совершенство- вания. Этот путь «боевой, бунтовской», и только от него можно «ждать спасения». «Ничего не стоит, считал Бакунин, поднять любую дерев- ню», но цель «поднять вдруг все деревни», для чего нужно «провести между... отдельными мирками» общин «ток революционной мысли, воли и дела». Вот тогда «естественные революционеры» из народа поднимутся «одновременно, сообща и заодно» и добьются «всенародного освобожде- ния». Бакунисты, или «бакунинцы», в России осуждали неторопливость


224

«лавристов», поскольку считали, что нужно вести энергичную революцион- ную деятельность.
Часто говорят о «третьем направлении» в народничестве, заговорщиче- ском, связанном с именем Петра Никитича Ткачева. Ткачев вообще отри- цал необходимость привлечения народа к революции. Захватить власть и устроить всеобщее счастье может, по Ткачеву, и узкая группа заговорщи- ков. Однако влияние идей Ткачева в русском народничестве несопоставимо с влиянием Лаврова и Бакунина. Их лучше знали в эмиграции. Недаром многие мемуаристы вспоминают только о двух, а не о трех течениях в ради- кальном народничестве.
Практической проверкой идей Лаврова и Бакунина в России стало «хождение в народ», начавшееся еще в 60-е гг. и достигшее своего пика в 18731874 гг. В эти годы несколько тысяч из числа революционно настро- енной молодежи двинулись в провинцию, особенно в Поволжье, где, как считалось, живет память о Пугачеве и Разине. Молодые люди стали уст- раивать мастерские, работать учителями и врачами и одновременно пытать- ся вести пропаганду в духе Лаврова или даже «пропускать революционный ток» согласно Бакунину.
«Точно какой-то могучий клик, исходивший неизвестно откуда, пронес- ся но стране, призывая всех, в ком была живая душа, на великое дело спасения родины и человечества. И все, в ком была живая душа, отзывались и шли на этот клик, исполненные тоски и негодования на свою прошлую жизнь, и, оставляя родной кров, богатство, почести, семью, отдавались движению с тем восторженным энтузиазмом, с той горячей верой, которая не знает препятствий, не меряет жертв... Движение это... было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь вполне заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения» (С. М. Степняк-Краенщский).
«Хождение» приносило народникам нравственное удовлетворение, но революционная пропаганда практически не находила отклика в народе. Са- ма работа (например, фельдшера) казалась слишком утомительной и совер- шенно не соответствовала революционному нетерпению. Как вспоминала одна из участниц «хождения» Вера Фигнер, «я торопливо раздавала до ве- чера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки отварами и настойками; по три-четыре раза толко- вала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на ку- чу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние; где ж конец этой нищете, поистине ужасающей... Три месяца [как долго! Д. О.Ризо дня в день я видела одну и ту же картину...».
225

Еще меньше подтверждения нашла в народе теория Бакунина. Если крестьяне не понимали возвышенных социалистических идеалов, то тем бо- лее не пылали жаждой немедленного бунта. Радикальные теории народни- ков терпели крах, а одновременно правительство приступило к репрессив- ным мерам, пытаясь остановить революционную пропаганду. За лето 1874 г. в 37 губерниях было арестовано около 1000 человек2'2. Следствие затянулось на три года и в конце концов вылилось в крупнейший в России политический «процесс 193-х», знаменитый еще и тем, что подсудимые превратили суд в орудие революционной пропаганды. 90 из 193 были оправданы судом, среди них С. Перовская, А. Желябов, Н. Морозов, Л. Тихомиров все они вошли в качественно новую организацию, осно- ванную оставшимися на свободе участниками «хождения в народ» и взяв- шую для названия главный политический лозунг народников «Земля и во- ля». С появлением этой организации радикальное народническое движение резко изменилось: в России появились организации профессиональных ре- волюционеров. В числе лидеров радикального народничества в 1871 1874 гг. большинство (71%) составляли студенты, а профессиональных ре- волюционеров не было совсем. Во второй половине 1870-х гг. число профес- сиональных революционеров возросло до 63%, а к началу 1880-х гг. даже 79% от общего числа лидеров213.
Новая профессиональная организация начала активные действия сразу после окончания «процесса 193-х». Признавая необходимость подготовки «насильственного переворота», и притом «возможно скорейшего», участни- ки «Земли и воли» добавили в свою программу «дезорганизаторскую» часть, решив противопоставить правительственным репрессиям «системати- ческое истребление наиболее зловредных или выдающихся лиц из прави- тельства». Начиная с весны 1878 г. на страну, испытавшую экономический и политический кризис после успешной, но изнурительной войны с Турци- ей, буквально обрушилась эпидемия политических убийств. Как было заяв- лено нелегальным изданием «Земли и воли», «никем не судимые, никому не подсудные земные боги цари и царские временщики убеждаются на собственной шкуре, что и на них есть суд. Решавшие одним росчерком пера вопрос о жизни и смерти человека с ужасом увидали, что и они подлежат
смертной казни»214 .
Своеобразным сигналом к началу революционного террора стал выстрел Веры Засулич в петербургского градоначальника Трепова (в отместку за издевательства над политическими заключенными), прогремевший в январе 1878 г. За год с небольшим народники предприняли множество покушений (не всегда успешных). Их жертвами стали глава одесской жандармерии, киевский прокурор и киевский генерал-губернатор, агенты сыскной полиции и даже шеф жандармов Мезенцев, заколотый кинжалом в центре Петер-

226

бурга. (Пытались убить и сменившего
его Дрентельна, но промахнулись.) Апофеозом стала попытка застрелить Александра II весной 1879 г.
Террор не столько сеял страх,
сколько рождал ответные репрессив-
ные меры и ужесточение политиче-
ской системы. С августа 1878 по ко-
нец 1880 г. Ахександр II утвердил
22 смертных приговора215. С другой
стороны, один только взрыв в Зимнем
дворце, устроенный С. Халтуриным,
унес одиннадцать жизней ни в чем не повинных людей (еще 56 человек было изувечено). Но народники утверж-
дали: «Это не преступления. Это исполнение гражданского долга» и со-вершенно не признавали возможности исполнения гражданского долга за правительством.
После покушения на Александра II в апреле 1879 г. «Земля и воля» как
бы разделилась на две организации, на «Землю» и «Волю». Сторонники решения экономических проблем крестьянства, «деревенщики» (их было меньшинство), «взяли» себе «землю», создали группу «Черный передел», вскоре эмигрировали, а в 1883 г. перешли на позиции марксизма. Большин-ство же сделало упор на «воле», организовалось в «Народную волю» и про-должило террористическую борьбу. 12 человек сочли себя вправе провести весьма своеобразный «суд» над императором (на липецком курорте, выйдя в лес на пикник с пивом). Начисто отбросив всю «юридическую мишуру» цивилизации (обвинители, защитники, нормы закона), члены исполнитель-ного комитета «Народной воли» сочли сами себя наиболее адекватными вы-разителями воли народа и единогласно вынесли Александру II смертный
приговор. Началась охота за императором, для которой народовольцы вме-
сто револьвера или кинжала использовали новейшее изобретение Нобеля - динамит.
Убийство царя 1 марта 1881 г. привело к результатам совершенно проти-воположным тем, которые ожидались народовольцами. Во-первых, царе-убийство не вызвало революционного подъема. В народе говорили: «Дворя-не убили царя за то, что он у них крестьян и землю отобрал» и называли террористов не «народовольцы», а «цареубийцы». Во-вторых, цареубийство не вызвало послаблений политического режима, а, наоборот, перечеркнуло последнюю конституционную попытку Александра II и привело на трон консерватора и противника политических реформ Александра III.
В-третьих, все силы государственной машины были брошены на поиск
227


и обезвреживание народовольцев. В течение нескольких лет радикальное народничество как общественное движение практически перестало сущест- вовать и проявлялось только в отдельных попытках (вроде неудачной по- пытки Александра Ульянова и его друзей устроить в 1887 г. «второе первое марта»). А затем, в конце XIX в., стало ясно, что капитализм в России все-таки наступил, опередить его не удалось, и важнейшая опора народни- ческой доктрины потребовала замены. Наступил черед других радикальных направлений.
Реформаторское народничество. Как бы ни привлекательна была де- ятельность радикалов заметная, яркая, заставляющая о себе говорить и думать, в народничестве было немало людей, которые не могли и не хо- тели быть ни убийцами, ни подстрекателями к убийствам, какими бы поли- тическими фразами эти убийства не декорировались. Страсть к достижению идеала, «четвертого сна Веры Павловны», недовольство существующей об- щественной системой были у этих людей не меньшими, чем у радикалов Они также рассуждали о «цене прогресса» и «долге» интеллигенции перед народом, тем более что впервые «Исторические письма» Лаврова были вполне легально напечатаны в газете умеренно-народнического направления «Неделя». Разница была в способе разрешения противоречия между жаж- дой деятельности и ограничениями, налагаемыми существующей политиче- ской системой. Как писал один из известнейших идеологов этого направле- ния Н. К. Михайловский, «мы знали, что свобода придет, как всякий знает, что утром взойдет солнце и осветит добрых и злых, но утро было так далеко, а непосредственная пища для сердца и ума так необходима. Естественно было искать задач достаточно широких, чтобы они могли утолить жажду идеала, и достаточно близких, чтобы решения их были возможны при на- личных условиях»216. О том же писал другой известный деятель реформа- торского народничества В. П. Воронцов: «История не приноравливается к индивиду, а ждет, чтобы тот приноровился к ней. Общественный деятель должен правильно оценивать обстановку и взяться за то дело, которое при данных условиях возможно и необходимо»217.
Повседневная деятельность многих теоретиков реформаторского народ- ничества пример их следования собственным рассуждениям. Например, видный экономист и публицист Н. Ф. Даниельсон (кстати, первый пере- водчик «Капитала» Маркса на русский язык) всю жизнь, до самой револю- ции 1917 г., трудился в Обществе взаимного кредита, В. П. Воронцов рабо- тал земским врачом, а потом экономистом в правлении железной дорога. Я. В. Абрамов, о котором еще пойдет речь, был сотрудником статистиче- ского бюро при Петербургской земской управе.
В 1876 г. И. С. Тургенев познакомил публику со своим новым романом «Новь». Его герой, Соломин, совершенно не подходил под тот стереотип
228
«общественного деятеля», который утвердился в русском обществе. Он был «человек с идеалом и без фразы, образованный и из народа» и при этом еще НЕ революционером. О нем говорили: «Умен, как день, и здоров, как рыба... Как же не чудно! Ведь у нас до сих пор на Руси как было: коли ты живой человек, с чувством, сознанием, так непременно ты больной!» намек на кумиров интеллигенции: Станкевича, Белинско- го, Добролюбова.
Соломин нашел свой ответ на один из «вечных вопросов» русской ин- теллигенции. Он делится с одной из героинь, Марианной, своим понимани- ем проблемы «Что делать?»: «Не баррикады же строить... Это же и не женское дело. А вот вы сегодня какую-нибудь Лукерью чему-нибудь доб- рому научите; и трудно вам это будет... а пока ребеночка вы помоете или азбуку ему покажете, или больному лекарства дадите... Вам хотелось собой пожертвовать?.. Вы извините неприличность выражения... но, по-моему, шелудивому мальчику волосы расчесать жертва, и большая жертва, на которую не многие способны».
Так же, как раньше Базаров и нигилисты, Соломин не был только фантазией великого писателя. Этот образ опирался на реальные прототипы. С 1872 г. читающей России стали известны «Письма из деревни» А. Н. Энгельгардта. Некогда артиллерийский офицер и профессор химии, Энгельгардт был выслан из столицы за причастность к политическим «бес- порядкам» и с 1871 г. занимался сельским хозяйством в собственном имении иод Смоленском. Это имение он превратил в образцовое хозяйство, у него учились и перенимали новшества крестьяне всей округи. Энгельгардту было не до политики: он делал свое дело. «Все мои интересы, все интересы лиц, с которыми я ежедневно встречаюсь, сосредоточены на дровах, хлебе, ско- те, навозе... Нам ни до чего другого дела нет...»218 Через десять лет разме- ренной деревенской жизни Энгельгардт выступил со своей интерпретацией призыва «в народ». «Для того чтобы конкурировать с американцами,



229
писал Энгельгардт в 1881 г., нужно... дать народу образование, знание, а для этого нужно только не мешать ему устраивать школы, учиться сво- бодно, чему он хочет, у кого хочет... Народу нужны образованные учителя, лекаря, ветеринары, акушерки, знающие сельские хозяева, механики, инже- неры, но только не казенные. Дела для образованных людей в народе мно- го... Дела не оберетесь, дела пропасть...»2'9
В 1880-е гг. этой неспешной и неэффектной деятельности было подобра- но удачное название: «теория малых дел». Его предложил Я. В. Абрамов Абрамов пережил бурные радикальные увлечения столичного студенчества 1870-х гг. и решил, что «политический террор отжил свой век», работал в земстве, а затем стал известным публицистом. Абрамов предлагал отказы- ваться от черно-белого видения мира, когда «или все герои, или тряпки». «Не пора бы народиться. спрашивает он. среднему типу, человеку, способному на простое, честное дело. Нужда в таком человеке великая, и будущее принадлежит ему». Абрамов делал ставку на создание того слоя, которого еще не было даже в период Великих реформ на слой образован- ных и совестливых людей; он назвал их «трудовой интеллигенцией», трудо- вой «в том смысле, что она работает не покладаючи рук с утра до вечера. Это, по преимуществу, учителя и учительницы начальных школ... лица зем- ско-медицинского персонала... захолустные судьи, лучшая часть духовенст- ва... интеллигенция из крестьянства и мещанства». Из их «маленьких дел», считал Абрамов, и будет слагаться жизнь большой страны, жизнь мил- лионов.
Современный историк А. А. Левандовский заметил, что именно проти- воречие между осознанием необходимости и полезности «малых дел» и их незначительностью для каждого отдельного человека ощущалось интелли- генцией весьма мучительно. Это щемящее чувство донесено до нас Чехо- вым. Главная, по сути, героиня его «Дома с мезонином», Лида, «тонкая, бледная, очень красивая, с целой копной каштановых волос на голове, с ма- леньким упрямым ртом», с постоянно строгим выражением лица образец деятельницы, увлеченной работой в народе и для народа. В «Доме с мезо- нином» появляется озвученный голосом Лиды рефрен всей теории «малых дел»: «Вороне где-то... Бог... говорила она громко и протяжно, вероят- но, диктуя. Бог послал кусочек сыру... Вороне... где-то...» «И так каж- дый день, на всю оставшуюся жизнь»220.

Рекомендуемая литература
Литература об общественном движении занимает одно из главных мест в отечественной историографии как по общему числу работ, так и по числу исследований, абсолютно не подставляющих интереса. Только за 1917 1959 гг. вышло в свет 1348 работ, связанных с общественным движением
230
эпохи падения крепостного права; 665 из них приходились на долю Черны- шевского, Герцена, Огарева и Добролюбова221. Однако в процентном отно- шении со значительным отрывом лидирует литература о революционных на- родниках и революционной демократии, в то время как либеральному дви- жению и реформаторскому народничеству посвящено исследований на по- рядок меньше.
Общественный подъем начала эпохи Великих реформ весьма подробно отображен в давней работе А. А. Корнилова «Общественное движение при Александре II (18551881). Исторические очерки» (М., 1909). При этом надо иметь в виду, что, хотя историку практически не были доступны государственные архивы, он был знаком со многими деятелями движения и хорошо разбирался в его проблемах. Значительное число архив- ных источников было введено в оборот так называемой «Группой по изуче- нию первой революционной ситуации» (19571978), которой руководила академик М. В. Нечкина. Несмотря на то что в изданиях этой группы слишком большой акцент делается именно на революционном движении, а само общественное движение чересчур революционизируется, фактический материал обобщающей коллективной монографии «Революционная ситу- ация в России в середине XIX века» (М., 1978) представляет большую ценность. Из множества работ об А. И. Герцене отметим книгу Н. М. Пирумовой «Александр Герцен. Революционер. Мыслитель. Чело- век» (М., 1989), посвященную заграничному периоду жизни этого яркого деятеля.
Формированию русского либерализма как особого направления посвя- щена значительная часть книги С. С. Секиринского и В. В. Шелохаева «Либерализм в России» (М., 1995). Одна из важных составляющих либе- рального движения подробно исследована в книге Н. М. Пирумовой «Земское либеральное движение. Социальные корни и эволюция до начала XX века» (М., 1977). Тексты, необходимые для понимания отече- ственного либерализма, собраны в антологии «Опыт русского либерализ- ма» (М., 1997). Биография активного либерального деятеля эпохи Алек- сандра II представлена работой А. М. Унковского «Алексей Михайлович Унковский (18281893)» (М., 1979).
Самые необходимые для понимания народничества материалы включены преподавателями Московского университета в сборник «Материалы по ис- тории СССР для семинарских и практических занятий. Освободительное движение и общественная мысль в России XIX века» (М., 1991). Среди исследований революционного народничества отметим работы В. Ф. Анто- нова «Революционное народничество» (М., 1965) и Б. С. Итенберга «Движение революционного народничества» (М., 1965). С биографиями и теориями главных вдохновителей народнического движения можно позна-
231
комиться в книгах: Пирумова Н. М. «Бакунин» (М., 1970. Серия ЖЗЛ): Володин А., Итенберг Б. «Лавров» (М., 1981. Серия ЖЗЛ); Рудниц- кая Е. Г. «Русский бланкизм: Петр Ткачев» (М., 1992).
Реформаторскому народничеству посвящены исследования недавних лет: Балуев Б. П. «Либеральное народничество на рубеже XIXXX вв.» (М., 1995) и Зверев В. В. «Реформаторское народничество и проблема модернизации России. От сороковых к девяностым годам XIX века» (М 1997). Среди биографических исследований можно рекомендовать моно- графии Э. С. Виленской «Н. К. Михайловский и его идейная роль в на- родническом движении 70-х начала 80-х годов XIX века» и В. В. Зверева «II. Ф. Даниельсон и В. П. Воронцов. Два портрета на фо- не русского капитализма» (М., 1997).






























Внешняя политика России во второй половине XIX века






Горчаков И отмена Парижского трактата. Когда поражение России в Крымской «Битва Железных канцлеров» войне стало явным, главный провод-
ник николаевской внешней полигики министр иностранных дел К. В. Нессельроде фактически признался в соб- ственной беспомощности. Он написал: «России предстоит усвоить себе сис- тему внешней политики, иную против той, которой она доселе руководство- валась». Очевидна «необходимость разрыва с политическою системою, ко- торая держалась 40 лет», теперь нужна «не обязанность отстаивать, хотя бы и с оружием в руках, условия европейских трактатов и частных соглаше- ний, заключенных нами с некоторыми державами, но обязанность защи- щать* требования русских интересов». Поскольку «первой нуждою стра- ны» является «внутренняя работа», то «всякая внешняя деятельность, кото- рая могла бы тому препятствовать, должна быть тщательно устранена»222. Если учесть, что Нессельроде как министр иностранных дел с 1822 по 1856 г. был символом «посленаполеоновской» внешней политики Александ- ра и Николая, то становится ясно, что такое признание знак неизбежных перемен. На смену 75-летнему канцлеру Александр II назначил опытного дипломата А. М. Горчакова.
Князь Александр Михайлович Горчаков был лицейским одноклассни- ком Пушкина. Молодой поэт не мог знать, что из 29 его лицейских товари- щей именно Горчакову «под старость день Лицея торжествовать придется одному», но он предсказал яркое будущее Горчакова:
Тебе рукой фортуны своенравной Указан путь и счастливый, и славный.
Как многие лицеисты, Горчаков начал карьеру по дипломатической час- ти в эпоху конгрессов «Священного союза». В свите императора Александ- ра I орчаков присутствовал в Троппау, Лайбахе, Вероне. Он был подчинен- ным и учеником Иоанна Канодистрии, и это, с одной стороны, помогало ему совершенствоваться как профессионалу, но с другой вызывало непри- язнь Нессельроде и в Николаевскую эпоху затормозило его служебное про-

233
движение. Однажды (в 18381839 гг.) из-за разногласий с Нессельроде Горчаков даже уходил в отставку и больше года прожил в деревне. Однако эти разногласия оказали положительное воздействие на решение Александ- ра сменить Нессельроде именно Горчаковым, чьи успехи в Вене, на фоне военных неудач в Крыму, оказались весьма заметны. Горчаков начал прово- дить в жизнь качественно новое направление внешней политики, изложен- ное в циркуляре 21 августа 1856 г., разосланном в российские посольства и миссии. В нем фактически провозглашался отказ от прежней политики обя- зательств перед европейскими монархами, взамен которого Россия обретала «свободу действий», т. е. собиралась проводить внешнюю политику исклю- чительно в собственных интересах («но не в ущерб чужим»). Желание «жить в добром согласии со всеми правительствами» означало отказ от ле- гитимистской политики борьбы с «незаконными», «революционными» пра- вительствами. Поскольку стране предстояли серьезные внутренние преоб- разования, циркуляр отмечал «преимущественную заботливость» внутрен- ним делам и предполагал умерить активность России в Европе. Тем не ме- нее снижение активности было явлением временным, что подчеркивала фраза циркуляра, ставшая позднее широко известной: «Говорят, Россия сердится. Россия не сердится. Россия сосредотачивается».
Горчаков имел четкое представление о главных сторонах внешнеполити- ческого неблагополучия России. Во-первых, страна оказалась без союзни- ков в Европе. Сложившаяся «крымская система» основывалась на союзе Франции и Англии, недоброжелательном нейтралитете Германии и враж- дебном нейтралитете Австрии. «Нейтральное» Черное море делало уязви- мыми и южные берега России, и ее торговлю со Средиземноморьем. Влия- ние на Балканах, среди подвластных Турции православных славян, было подорвано, а Восточный вопрос оставался нерешенным.
Для Александра II Парижский договор стал «вечным кошмаром». Гор- чаков дал слово, что «снимет клеймо» договора 1856 г. и «исключит» нейт- рализацию Черного моря из международного права. Но прежде он занялся поиском союзников. Поначалу ставка была сделана на Францию, которая сама искала поддержки в дипломатической борьбе за влияние в Европе. Сближение двух держав сыграло свою роль в упрочении влияния России на Балканах: совместные русско-французские действия уже в 1857 г. застави- ли Турцию и Австрию вывести оккупационные войска из молдавских кня- жеств; в 1858-м вынудили Порту отказаться от агрессии против Черно- гории и защитили Сербию от вмешательства Австрии. В войне Франции и Австрии 1859 г. Россия злорадно наблюдала за злоключениями «неблаго- дарных» австрийцев и держала благосклонный к Франции нейтралитет. Впрочем, участвовать в войне Горчаков отказался, а на предложение Напо-

234
леона III присоединить за это Галицию ответил: «России достаточно своей территории».
Однако Франция оказалась только временным союзником. Поддержан- ное французами Польское восстание 1863 г. охладило отношения Петер- бурга и Парижа, и Горчаков был вынужден признать, что содействие Франции было, «сказать по правде, неискренним и весьма ограниченным». Во второй половине 1860-х гг. русская дипломатия в Европе переориенти- ровалась на союз с Пруссией, стремительно поднимающейся на политиче- ском небосклоне. Стремление Пруссии к объединению Германии приводило ее к необходимости заручиться поддержкой России в борьбе против Авст- рии и Франции. В результате бисмарковское объединение Германии «желе- зом и кровью» было поддержано Россией. На разгром Австрии в 1866 г. Александр II отозвался поздравительной телеграммой с пожеланиями Пруссии быть «сильной, могучей, преуспевающей». Ценой усиления Прус- сии и вообще Германии Россия собиралась разрушить «крымскую систе- му». Горчаков признавал, что «серьезное и тесное согласие с Пруссией и есть наилучшая комбинация, если не единственная». Со второй половины 1860-х гг. германские государства стали крупнейшими кредиторами России в железнодорожном строительстве. В Германию же направлялись весьма значительные потоки русского зерна важнейшего товара российского экспорта.
Осенью 1866 г. Россия заручилась поддержкой Пруссии в борьбе за от- мену невыгодных статей Парижского договора, пообещав, что не будет пре- пятствовать созданию Севсро-Германского союза во главе с Пруссией. Че- рез два года соглашения были подтверждены, причем Россия обязывалась соблюдать нейтралитет в случае франко-прусской войны и даже была гото- ва направить «для страховки» стотысячную армию к границам Авст- ро-Венгрии (так с 1867 г. именовалась Австрия). Когда же в 1870 г. фран- ко-прусская война началась, Россия не только объявила о нейтралитете, но и предупредила Австро-Венгрию, у которой могли возникнуть замыслы ре- ванша за недавнее поражение: если она вступит в войну, Россия «может по- следовать ее примеру». И вот в «лицейский день» 19 октября 1870 г., когда уже не было правительства Наполеона III, а Париж был осажден прусскими войсками, Горчаков направил циркуляр в русские посольства в странах, подписывавших Парижский трактат. Послам предлагалось припомнить все случаи отступления этих стран от договора и объявить, что российское пра- вительство «не может допустить, чтобы трактаты, нарушенные во многих существенных и общих статьях, оставались обязательными по тем статьям, которые касаются прямых интересов империи». Исходя из этого российское правительство объявило, что не считает себя более связанным обстоятельст- вами, ограничивающими его суверенные права на Черном море. Западная
235
Европа была потрясена, Англия и Австро-Венгрия заявили протесты, но Бисмарк выполнил обещание, данное России: ему еще надо было завершать войну. Формально Парижский договор был отменен на специально созван- ной Лондонской конференции 1871 г.: союза России и Пруссии было доста- точно для противостояния англо-австрийским притязаниям.
Эта дипломатическая победа Горчакова была больше, чем просто обре- тение права иметь Черноморский флот. Это было восстановление междуна- родного престижа России как великой державы. К тому же такая победа была одержана невоенными средствами и без напряжения экономики стра- ны. Восторг и либеральных, и консервативных кругов российского общества отразили стихи Ф. И. Тютчева:
Да, вы сдержали наше слово: Не двинув пушки, ни рубля, В свои права вступает снова Родная русская земля.
И нам завещанное море Опять свободною волной, О кратком позабыв позоре, Лобзает берег свой родной.
Не стоит забывать, что дипломатическая победа все-таки имела свою цену: слишком усилилась в Европе Германия, слишком ослабла Франция. Тем не менее Россия продолжала придерживаться германской внешнеполи- тической ориентации. В 1873 г. русский император в сопровождении Горча кова приехал в Вену. Этот визит символизировал, что русский император считает «неблагодарность» Австрии во времена Крымской войны делом прошедшим и готов обсудить совместные с Германией и Австрией действия по сохранению мира в Европе. Вскоре был заключен «Союз трех импера- торов», вызывающий в памяти «Священный союз» 1815 г. Однако теперь стороны были более прагматичны. Достаточно указать на тайный уговор Германии и Австро-Венгрии о том, что Австро-Венгрия, потерявшая владе- ния в Италии и Германии, получит территориальные компенсации на Бал- канском полуострове (за счет Боснии и Герцеговины). Россия не знала это- го, но надеялась контролировать и координировать политику союзников на Балканах и, упрочив свое положение в Европе, активизировать действия в Средней Азии.
Бисмарк считал, что Россия повернется лицом на Восток и даст ему воз- можность усиливать позиции Германии в Европе, особенно за счет Фран- ции. Однако такое усиление Германии Россию не устраивало. Уже в 1872 г. Россия дала понять, что больше не поддержит агрессивные планы Бисмар- ка. Более того, в 1874 г. Россия и Австро-Венгрия совместно осудили Бис- марка, готовящего новый конфликт с Францией. Самым опасным моментом

236
был 1875 г. (так называемая «военная тревога», когда над Европой нависла угроза большой коалиционной войны). Горчакову пришлось вступить в дип- ломатическую дуэль с Бисмарком, которую иногда называют «битвой же- лезных канцлеров». Бисмарк вел тонкую тайную подготовку войны, наме- ченную на сентябрь 1875 г. К маю 1875 г. многим вообще казалось, что вой- на неизбежна. Потребовалась организация личного визита императора Александра в Берлин, к своему ляде, императору Вильгельму. Русский им- ператор добился заверений в отсутствии военных намерений не только от германского императора, но и от лукавого Бисмарка, свалившего все на ам- биции военных. Телеграмма Горчакова из Берлина всем русским посланни- кам «отныне мир обеспечен» означала, что XIX век не узнает ужасов мировой войны.
Проигравший Бисмарк в личной полушутливой беседе продемонстриро- вал свое недовольство 1 орчакову, считая, что тот решил прослыть «спасите- лем французов» и вел себя словно человек, «вскочивший внезапно на плечи доверчивого и ничего не подозревающего друга, чтобы предать его на по- смешище толпы». «Если, говорил Бисмарк, вам уж так захотелось быть прославленным в Париже, то незачем из-за этого портить паши отно- шения к России, а я готов приказать начеканить в Берлине пятифранковые монеты с надписью па ободке: «Горчаков покровительствует Франции»223.
Личная размолвка Бисмарка и Горчакова, агрессивные планы Германии на Западе, стремление Австрии получить на Балканах новые территории взамен утраченных в Италии и Германии все это оказалось завязкой тя- желейших русско-германских противоречий, которые вскоре привели к рус- ско-германскому военному противостоянию в XX веке.

Россия и славянский мир Крымская война не решила Восточ- Русско-турецкая война ный вопрос. Усилиями Горчакова к концу третьей четверти XIX в. Рос- сия восстановила свои права и. главное, возможности покровительствовать православным народам Балкан, в том числе и находящимся во владениях Турции. Хотя еще в 1856 г. турецкий султан обнародовал хатт-и-хумаюн (указ) о равноправии мусульман и православных на территории Османской империи, это было лишь формальным распоряжением, исполнением обяза- тельств перед европейскими союзниками по Крымской войне. Обещанные допуск не мусульман к государственной службе, равенство в налогообложе- нии и другие экономические послабления намеренно задерживались или ис- кажались местными турецкими властями. Недовольство славянского насе- ления приводило к волнениям и бунтам. Россия же могла позволить себе только дипломатические демарши, причем предварительно согласованные с другими европейскими странами. Все 60-е гг., несмотря на усиление ан-
237
титурецких настроений на Балканах, на отдельные бунты и вооруженные выступления в Сербии, Болгарии, на острове Крит, Россия не была готова к решительной поддержке единоверцев: это потребовало бы идти до конца до войны не только с Турцией, но и с европейской коалицией. К этому страна с незавершенными реформ