Александр Новиков — Песни 1981-2016

АЛЕКСАНДР НОВИКОВ ПЕСНИ БЕРЕГ До черты у края моря Кажется подать рукой, Кажется подать рукой, Там далекий берег мой. Кажется давно знакомым Берег мой совсем чужой, Берег мой совсем чужой, Неприступный небольшой. Только ветры днем и ночью Скрыть его хотят волной, Скрыть его хотят волной, Неприступный берег мой. Мой могучий флот и все же, Путь по морю без следа, Путь по морю без следа, Он меня ведет сюда. Птицам на пути усталым Обещает он покой, Обещает он покой, Неприступный берег мой. Сгинет миражом навеки, Как его теперь найти, Как его теперь найти, Берег на моем пути. ВЕЛОСИПЕДИСТ Носится по кругу велосипедист, Он возьмет назло испугу первый приз. К черту расстояния он же велобог, Хорошо иметь такую пару ног. Бешеного сердца заглушая стук Этот приз притянут пара рук. Наконец, роняя глупые слова, Вам победно ухмыльнется голова. Мчаться по асфальту выбранных дорог Надо только, только не жалея ног. И при этом помнить каждый день и час: Наши руки, наши ноги – это шанс. Все мы сумеем. Все нам дано, Если имеем Такую пару ног. ГЕНА-КРОКОДИЛ Какая муха укусила Нам теперь невдомек Беднягу Гену-крокодила – Он играет рок. Он нот не ведает, не знает – Он не проходил. На гармошке рок играет Гена-крокодил. Его друзья не понимают – Махнули: «дурачок». А он сидит себе играет: «Кружится волчок». Какие песни сочинял он Как напился пьян – Гармошка бедная рыдала: «Мальчик Бананан». Не запугаешь и не купишь – Гармошку на плечо, – Он всем показывает кукиш И кое-что еще. Мы под гармошку дружно гаркнем Сколько будет сил: – Ты будешь самым модным парнем, Гена-крокодил! ДИСКОТЕКА Грохочет диско-полигон, Кричит хай-фай магнитофон, Ты в этом зале без голос Мотай, мотай, копной волос. Свет! Он бьет о стены и паркет. Мычи! На незнакомом языке. Ты всем доволен, все окей, Играет дисками жокей, Звенит стекло, трясется пол – На волю рвется рок-н-ролл! Стой. Мерцает где-то вдалеке Опять пластинка новая в руке. Дискотека… Я смотрю в волшебные линзы И вижу в них потертые джинсы. От звуков ты дуреешь сразу И добавляют парни газу. Свет! Он бьет о стены и паркет. Мычи! На незнакомом языке. Дискотека… ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ У игральных автоматов Обычный день. Все для нас почти бесплатно И нам не лень. Лихо мчат автомобили, Быстро скачут седоки И, наверное, набили Руку меткие стрелки. Все легко и очень просто – Игра для всех. Манит нас открытый доступ, А не успех. И за этим развлечением Мы без робости подчас, Лихо палим по мишеням Или давим полный газ. Повороты, пируэты Как в кино. Нам запомнить их секреты Не дано. Только с этого момента Ясно в несколько минут: Заслужить аплодисменты Мы не можем даже тут. В чем-то кроется причина Обычных сцен: Нас не слушает машина И врет прицел. Никакого нет секрета – Здесь не учатся стрелять. Но опущена монета, И мы целимся опять. ИЛЛЮЗИОН Тушите свет – Настал для фокуса черед. Тушите свет – Обман – мы знаем наперед. Неуловим Обман, как глаз не напрягай. «Неуловим...», – Лукаво вторит попугай. Непогрешим В своей работе без натуг, И от души – «Ура» ему за ловкость рук. Это, это, это и явь, и сон, Это, это – иллюзион. Секрет, секрет. Нас привлекает только он. Секрет, секрет. Нет, не обман – иллюзион. Легка рука – И шар исчез, как улетел. Наверняка, Все вышло так, как он хотел. Уже давно Никто не верит в волшебство, Но все равно, «Ура» ему за мастерство. Это, это, это и явь, и сон, Это, это – иллюзион. Берет разгон Мечта в немыслимый полет. Иллюзион В минутный плен ее берет. Обман, обман! Об этом знает целый свет, Но мальчуган Еще раз просит взять билет. Всего на час Уносит детскую мечту. В который раз – «Ура» ему за красоту! Это, это, это и явь, и сон, Это, это – иллюзион. Иллюзион. Чего не встретишь наяву, Иллюзион, Тебе подвластно одному. Постой, постой, Не пожалей пяти минут, Постой, постой, Войди и не сочти за труд. Отсюда ввысь Берется бешеный разгон. А где-то жизнь – Совсем другой иллюзион. МИГ УДАЧИ Первым быть случалось мне не раз, Есть немало первых среди нас, Мне всю жизнь хотелось мчать верхом И прослыть умелым седоком. Первый поворот и, вот, уже Чей-то конь упал на вираже – Значит, все не просто, не легко, Значит, до победы далеко. Миг удачи. Миг удачи – Это только слово. Проворонишь – не догонишь, Начинай все снова. В этой скачке все решает миг, Я ушел вперед, и кто-то сник, Бьется сердца пульс – не сосчитать, До победы мне рукой подать. Но мелькает всадник за горой – Я уже не первый, я – второй. Не достать его уже никак – У него смелей и шире шаг. МОТОР Мало, мало быть мотором, Чтобы двигаться вперед – Для движения опоры И колес не достает. С места тронуть не поможет Громкий рев и толстый трос. Ты могуч, нет слов, и все же Ты бессилен без колес. Мало, мало быть мотором, Чтобы ехать, не стоять. Быть покорным светофорам, Отставать и догонять. Знать, что еле-еле дышишь, На плечах возя комфорт. Но если ты ничто не движешь, Для чего ты нам, мотор? МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ Глядя, как мыльный надуют пузырь, Радуется балбес. Тело пустое, распертое вширь, Как излучает блеск. Радуйся, парень, на дутый успех, Только не протестуй. Мыла с водою хватит на всех, Что там, бери и дуй! Но посильнее дунешь раз, Как исчезает блеск из глаз, Тебе роняя за труды Клочок воды. Мыльная пена на каплю воды – Жалкий объем и вес. Но созерцая свои труды, Радуется балбес. Радуйся, парень, твой шар впереди, Ждет ясная даль и ширь. Как мир, где живешь ты и ищешь пути – Мыльный, большой пузырь. СКОРОСТЬ О, скорость. О, скорость!.. Увлекающий предел. Тень, раздетая по пояс Суматохой наших дел. Ни о чем не беспокоясь, Ни о чем не беспокоясь, нет движения вперед. Только скорость. Только скорость Предвещает нам полет. О, скорость. О, скорость!.. – Вечный времени напор. Нас вперед толкает гордость Или это врет прибор? Ни о чем не беспокоясь, Ни о чем не беспокоясь, нет движения вперед. Только скорость. Только скорость Предвещает нам полет. О, скорость. О, скорость!.. Гонка, гонка. Где тупик? Где ты, наш разумный голос? – Голос, сорванный на крик. Ни о чем не беспокоясь, Ни о чем не беспокоясь, нет движения вперед. Только скорость. Только скорость Предвещает нам полет. ХОЧЕТСЯ ЕЩЁ Жизнь меня заткнет, заткнет за пояс, Высохнет язык, я буду нем, Если я на чем-то успокоюсь И доволен буду всем. Хочется еще, схватив гитару, Выдавить еще один аккорд. Только не из тех, что будут даром. Только не из тех, что до сих пор. Это совсем не похоже на шутку Горький и очень серьезный момент, Если гитара запела под дудку, Значит гитара не мой инструмент. Дудками я не считаю фанфары – Самым пронзительным трубам назло, – Если под них заиграла гитара, Значит и тем и другим повезло. Жизнь меня заткнет, заткнет за пояс, Высохнет язык, я буду нем, Если я на чем-то успокоюсь и доволен буду всем. Тысячи труб – звуковая машина Каждая жизнь – это струна. Целый аккорд повисает фальшиво, Если фальшивит хотя бы одна. ЧЕРЕПАХА Время не жалея, не жалея, Тащишь на себе тяжелый дом. Триста лет нисколько не старея, Ты идешь, идешь, но все ползком. Медленно, но верно. Верно, верно... Ноша костяная нелегка. Ты не будешь первой. Первой, первой... Но зато дойдешь наверняка. Черепаха. Не полезешь в гору. Триста лет живешь зато. И умрешь не скоро. Дом, где ты живешь – большой и грубый, Но зато под крышей гладь да тишь. Бог тебе не дал рога и зубы, Но зато исправно ты молчишь. В воду не пойдешь – а вдруг утонешь? Гору обогнешь и обойдешь. Может, никого ты не обгонишь, Но зато ты всех переживешь. ИЗВОЗЧИК Эй, налей-ка, милый, чтобы сняло блажь, Чтобы дух схватило, да скрутило аж. Да налей вторую, чтоб валило с ног, Нынче я пирую – отзвенел звонок. Нынче я гуляю, мне не нужен счет. Мне вчера хозяин выписал расчет. Я у этой стойки не был столько лет, Не к больничной койке был прикован, нет. Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, А если я усну, шмонать меня не надо. Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой И тоже пьешь когда-то до упаду. Парень я не хилый, и ко мне не лезь. Слава богу, силы и деньжонки есть. От лихой удачи я не уходил – Был бы друг, а значит, он бы подтвердил. Выплеснуть бы в харю этому жиду, Что в коньяк мешает разную бурду. Был бы друг Карпуха – он бы точно смог, Да нынче, бляха-муха, он мотает срок. Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, А если я усну, шмонать меня не надо. Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой И тоже пьешь когда-то до упаду. Ах, что это за сервис, если нету баб? Мне с утра хотелось, да нынче вот ослаб. Но чтоб с какой-то лярвой я время проводил? – Был бы кореш старый, он бы подтвердил. Дам тебе я трешку или четвертак – Все равно, матрешка, будет все не так. Так пусть тебя мочалит жалкий фраерок. Нынче я в печали – друг мотает срок. Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, А если я усну, шмонать меня не надо. Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой И тоже пьешь когда-то до упаду. КУДА-КУДА ВЕДУТ ПУТИ-ДОРОЖКИ Куда-куда ведут пути-дорожки – До крышки гроба, знает каждый псих. Армяне шьют фартовые сапожки, А я б пришил кого-нибудь из них. Искать судьбу – отвалятся подметки, В Ташкенте дыни сладкие растут, Снимают чурки тонну с каждой сотки За свой нелегкий мусульманский труд. А мы воруем в час по чайной ложке В безмерно нищей средней полосе И на трамваях ездим на подножке, И крутимся, как белка в колесе. Вокруг народ безденежный до свинства. Калекам здесь почти не подают. Зато национальные меньшинства На улицах тюльпаны продают. Воткнешь налево – голые карманы. Воткнешь направо – тощий портмонет. Менты уже обшарили всех пьяных, А у не пьяных денег просто нет. Куда ни глянешь – всюду «голый вася» Идет домой измучен и разбит, И если утром трешка завелася – Под вечер, смотришь, шар его залит. Я понял, надо делать ноги к югу, Менять и широту, и долготу – Кавказ прокормит вора и подругу, Мы не забудем эту доброту! Приеду, заживу на новом месте, Ловить не стану жалкие рубли. Родной Кавказ, мы снова будем вместе Встречать в портах большие корабли! Батуми, Поти, Сочи, Ялта, Хоста... Там отлежусь под знойным солнцем всласть. Под солнцем юга жить легко и просто – Там море баб и есть чего украсть. Морская синь, знакомая до боли, Передо мной свою откроет ширь, И я отныне (век не видеть воли!) В гробу видал проклятую Сибирь! Я ВЫШЕЛ РОДОМ Я вышел родом из еврейского квартала, Я был зачат за три рубля на чердаке. Тогда на всех резины не хватало, И я родился в злобе и тоске. Когда подрос, играл в лапту и прятки, Кидал ножи в обшарпанную дверь. А у отца давно сверкали пятки, И я не знаю, жив ли он теперь. Моя семья блюла свободу нравов, И я привык к тому в конце концов: Моя маман беспечно и по праву Меняла часто мне моих отцов. Из них последний был мне всех роднее, Хотя меня он вовсе не любил, И отличался тем, что не краснея, На крышу баб по лестнице водил. Со мной росли еврейские детишки, Все, как и я, одетые в тряпье – Мои по папам сестры и братишки – В душе потенциальное ворье. Пришла война, отцы их дали драпа, Не дожидаясь сумрачных годин, И мой любимый, незабвенный папа Окрестных баб обслуживал один. Он изводил на них рубли и трешки, Что приносила в дом моя маман, И мы со страху прятались в ладошки, Когда он утром лазил ей в карман. Мы через день питались черствым хлебом, А папа блуд чесал на чердаке – Он отдыхал душой под синим небом, Зажав трояк в мозолистой руке. Прошли года, я вырос, даже очень, И стал тайком захаживать в кабак. И сладострастный мой беспутный отчим Ловил частенько глазом мой кулак. Я позабыл свое больное детство И стал тайком глядеть на женский пол. Досталось мне чудесное наследство – В пятнадцать лет я бабу в дом привел. А денег мне, конечно, не хватало, Я вам скажу об этом не тая. И стали мы с дружками из квартала Набеги делать в дальние края. Но воровать мы толком не умели И день за днем сидели на мели. И как-то раз менты на хвост насели И всю контору скопом замели. Там били больно кованою пряжкой, Но я молчал, как рыба, верь – не верь! И наконец, со звездами на ляжках Я был ментами вышвырнут за дверь. Тогда я просто чудом отвертелся, А остальным повесили срока. Я с ними столько страху натерпелся, Что за неделю выучил УК. Теперь я знаю, что и сколько весит, И я не лезу больше на рожон. Я поменяю тысячу профессий, Как папа мой менял когда-то жен. Родитель мой, блатной и незабвенный, Меня ты сделал, сделал просто так. Во мне гудят твои дурные гены, И я с тоской взираю на чердак. ГОРОД ДРЕВНИЙ Город древний, город длинный, Имярек Екатерины, Даже свод тюрьмы старинной Здесь положен буквой «Е». Здесь от веку было тяжко, Здесь «пришили Николашку» И любая помнит башня О демидовской семье. Мостовые здесь видали Марш побед и звон кандальный, Жены верные рыдали, Шли на каторгу вослед. И фальшивые монеты Здесь Демидов шлепал где-то, И, играючи, за это Покупал весь белый свет. Гнил народ в каменоломнях Из убогих и бездомных, Хоронясь в местах укромных С кистенями под полой, Конокрады, казнокрады – Все купцам приезжим рады – Всех мастей стекались гады, Как на мед пчелиный рой. Камнерезы жали славу И, вдыхаючи отраву, Подгоняли под оправу Ядовитый змеевик. Здесь меняли на каменья – Кто рубаху, кто именья – И скорбел в недоуменьи На иконах мутный лик. Мчали время злые кони. Лик истерся на иконе. А царица на балконе Бельма пялила в алмаз. Наживались лиходеи, А убогие глядели, Как в года текли недели И домчалися до нас. Зря остроги и темницы Душу тешили царице – Все текло через границы За бесценок, задарма. И теперь в пустом музее Ходят, смотрят ротозеи На пищали и фузеи, Да на брошки из дерьма. Город древний, город славный! Бьют часы на башне главной. Стрелки круг очертят плавный И двенадцать раз пробьют. Мы металл и камень плавим, Мы себя и город славим, Но про то, что мы оставим, Пусть другие пропоют. ГОСТИНИЧНАЯ ИСТОРИЯ Я прилетел сюда зачем-то, на ночь глядя, И смертным боем бьюсь в гостиничную дверь, Но как повымерли за стойкой эти... тети, Конечно, дрыхнут, и куда же я теперь? Я бьюсь сильней, но это слабо помогает. Скажите, граждане, куда же я попал? Я поражен: с меня никто не вымогает, А я бы дал, клянусь здоровьем, я бы дал. Я здесь стою один, как тень на полустанке. Закутанный в халат на лавке спит узбек. Эй, кто-нибудь, прошу, откликнитесь, гражданки! Последний раз прошу, пустите на ночлег. Откройте дверь, я очумел от перелетов, Во всех портах обледененье полосы. Вы что, обляденели, эй вы, кто там? Давно за полночь пробили часы! Закрыто крепко все на крючья и засовы. Я начинаю, стоя, сладко засыпать. Последний шанс иссяк, остались только вдовы – Они меня поймут, но где их раскопать? Я чем-то стал похож на волка-одиночку, Болит, как раньше с перепою, голова. Я мог бы подарить вдове такую ночку, Ну, где же ты, моя веселая вдова? По улице иду, заглядываю в окна, Вдруг женский голос тихо просит закурить. Я всем своим нутром до самых пяток екнул, И с перепугу сердце вдруг начало шалить. Косметикой в меня пахнуло дуновенье, Как свежий ветер в растворенное окно – Уж если есть на свете чудное мгновенье, Я сразу понял: это именно оно. Пока свечой горела спичка, мы молчали. Когда ж ее огонь беспомощно погас, Я ей сказал, что в ней души уже не чаю, И эта ночь, увы, свела навеки нас. Она мне отвечала что-то в том же стиле И прошептала тихо, сев на чемодан: «В гостиницу меня сегодня не пустили. И вот теперь согласна хоть куда». Я прикусил язык совместно с сигаретой И тоже, сев на свой раздувшийся портфель, Доверчиво вещал: «Скажу вам по секрету, Я пять минут назад стучался в ту же дверь». Мы хохотали заразительно и звонко И подавали нежелательный пример. Она была вполне приличная девчонка, А я еще вполне приличный кавалер. Кварталы и дворы стихали и пустели. И город вскоре, обессилевший, затих. Как не хватало нам всего одной постели, Всего одной, но только на двоих. В ЗАХОЛУСТНОМ РЕСТОРАНE В захолустном ресторане, Где с пятеркой на «ура» Громыхают стопарями – Кто не допили с утра. Здесь полет армейской мысли, Над столами воспарив – Дым, который коромыслом, Да навязчивый мотив. Я сажусь за столик дальний. Никому я не знаком. Мой сосед такой скандальный И напитый коньяком. Здесь никто его не может, Говорливого, унять. Я ему заеду в рожу, Если станет приставать. Лихо пьет и лихо скачет Весь присутствующий сброд – На последние, без сдачи – Здесь не мелочный народ. Винно-водочно-коньячный Здесь кружит водоворот. Мой сосед с какой-то клячей Речи сальные ведет. Он, конечно, будет битым – Здесь на баб особый спрос. На него глядит сердито Лейтенант-молокосос. И в соседа, словно сдуру, Полетела из угла – Нет, не тень стрелы Амура – Ножка дюжего стола. Я, конечно, озабочен, Удручен и поражен: Он, наверно, сильный очень, Если лезет на рожон? И под крик магнитофона Из буфетного угла Я лихого солдафона Извлекаю за рога. Он, конечно – дело чести! – Защищал, как мог, мундир, Но в итоге, в теплом месте Приютил его сортир. Я плачу за все без сдачи, Не доев и не допив... В спину – взгляд соседской клячи, Как навязчивый мотив. РУБЛИКИ-КОПЕЕЧКИ Рублики-копеечки халявныя, ой-ё-ё-ё-ёй, Потерял я вас, а главное – потерял покой. Хуже водки – стерва подлая, ай-я-я-я-яй, Ах ты, Зойка, телка модная, только подавай! А глаза твои раскосыя, ой-ё-ё-ё-ёй, Как останусь голым-босым я – ты тогда не вой. А твои холены пальчики, ай-я-я-я-яй, Лазят мне в карманчики – только подавай! Выйду-ль я с тобой на улицу – ой-ё-ё-ё-ёй, Ты украдкой станешь жмуриться на лопатник мой. Ах ты, Зойка, баба шустрая, ай-я-я-я-яй, Паразитка, тля капустная, рот не разевай! Эх, лучше бы я жил с горбатою, ой-ё-ё-ё-ёй, Денежки бы греб лопатою да носил домой. Но с тобой потратил времечко, ай-я-я-я-яй, Щелкал я рубли, как семечки – только подавай! ПОХОРОНЫ АБРАМА По улице жмуром несут Абрама, В тоске идет за ящиком семья, Вдова кричит сильней, чем пилорама, И нет при нем ни денег, ни «рыжья». Тоскливо покидая синагогу, Завернутый в большую простыню, Абрам лежит в сатин на босу ногу, Руками налегая на мотню. Его котлы уже примерил шурин И стрелки переводит втихаря, А на людях божится, что в натуре Не видел красивей богатыря. Уже с утра в духах утюжат лепень, Который был покойному пошит – Евоный брат в Москве имеет степень, Но не имеет надлежащий вид. Пока процессия шагает, На хате делится шмотье, И душу лабухи вынают, И пьет халяву шнаранье. На третий гвоздь, пока вдова рыдала И швыркала заморский кокаин, Назрела предпосылка для скандала – Покойный подал голос из руин. Состроилась, как есть, немая сцена, Со страху Хаим челюсть проглотил, Сподобился лицом в олигофрена И мочевой пузырь ослобонил. В момент исчезло множество скорбящих, Вдове вдруг стало сразу не смешно. Она кричала: «Господа, забейте ящик, За все уже уплачено давно!» И сразу на совковые лопаты Возник всеобщий спрос и дефицит – Кидали землю, будто три зарплаты За этот труд на каждого висит. Идут шикарные поминки. Родные мечут колбасу. Покойный ежится в простынке Перед дверями в Страшный Суд. КЛЯУЗНИК-СОСЕД Куда девался кляузник-сосед? Жить без него берет меня кручина – Ведь на меня давно управы нет. Такая вот для кляузы причина. Куда девался кляузник-сосед? Он так писал красиво и с отвагой. И в нашем жэке общий туалет Всегда располагал его бумагой. Я по незнанью вслух читал стихи И тяжело ему поранил душу, Но он из них не понял ни строки И только зря натер о стену уши. Куда девался кляузник-сосед? Он весь наш быт знал точно и подробно, Он даже знал, что вату за корсет Кладет соседка Клавдия Петровна. И уж откуда выудил он весть, Что два соседа балуют фарцовкой И не совсем приличную болезнь Лечили незаконно марганцовкой? Куда девался кляузник-сосед? Ведь без него забудут в нашем жэке, А ведь у нас таких законов нет, Ну, чтоб совсем забыть о человеке. Он был к порядку рвеньем обуян, И правота его неоспорима – Когда наш дворник падал в стельку пьян, Он говорил: «Не проходите мимо!» «Соседи снизу едут на курорт... А те, что сверху, выражались грубо... За стенкой слева сделают аборт... А тем, что справа, будут дергать зубы!» Куда ж девался ты, ядрена мать? Мы ждем тебя по пятницам и средам. Мы друг о друге стали мало знать, Скорее подыщите нам соседа! ВАНО, ПОСЛУШАЙ! Вано, послушай, очень плохо слышно! Зачем так долго трубка не бралась? Ты выслушай меня, скажу как вышло, Пока совсем не разорвался связь. Нет, я не выпил, даже начал трезветь. Я так скажу, ты не перебивай: Начальник рынка надо сразу резать – Совсем нет совесть, сколько ни давай. Вагон, который вы сюда послали, Я весь продал, еще послевчера. На рынке места мне не продавали, Но я продал из заднего двора. Скажи, кто посылал товар такой неспелый? На мне смеялись все как на воре! Ты разузнай, Вано, кто это делал, Приеду – утоплю его в Куре. Пускай скорей сюда приедет Гоги Да заберет скорее чемодан: Я с ним хожу – совсем не держат ноги. Что в нем лежит, надеюсь, понял, да? Пусть шлет Зураб гвоздику полвагона, Соседей обижать, ты знаешь, грех. Вано, здесь город больше миллиона – Поэтому хватило не на всех. Сам приезжай, хотя бы ненадолго. Ты слышишь, по секрету передать, Я подыскал тебе машину – черный «Волга», Недорого – всего за двадцать пять. Пришли на праздник мне вина и чачи – От местного мне рвота и понос. Кавказского вина пришли, иначе От этого у всех краснеет нос! Как наши футболисты, как там Гиви? Забил с пенальти? Очень сильно рад! А здесь, Вано, встречаются такие – Болеют смело, вслух за «Арарат». Скажи Ревазу, пусть не куролесит, Не говорит в суде обидные слова. Я слышал, могут дать за это десять – Добавьте восемь, чтобы дали два. Скажи жене, пусть, бедная, не плачет: Я к женщинам почти не пристаю. Последний, вот, закончился пятначик. Приедь, Вано, я сильно устаю. ФАЭТОН Вот здесь, на этой шумной площади В давно ушедшие года Ругались пьяные извозчики, И улыбались господа. Кивая гривами облезлыми, Мелькая крупами коней, Как докатились вы, болезные, До современных «жигулей»? Вас смяла жизнь неумолимая, Жестокий, бешеный прогресс. Кому дорога ваша длинная Пришлась как раз наперерез? И с облучками антикварными Вы оказались невпопад – Ни одиночными, ни парными На километрах автострад. Колеса хрупкие со спицами – Да не боялись мостовых. Не знали: радоваться, злиться ли На жесты глупых постовых. И в гонках, вам совсем не свойственных, И даже в поисках гроша, Всегда хранили вы спокойствие И чинный шаг. И чинный шаг. Вы золочеными каретами Доступны были не для всех. Не украшали вас портретами – Тогда еще считалось – грех. И лошадиною упряжкою, Себе поблажки не прося, Тащили ношу вашу тяжкую На подогнувшихся осях. Вы боевыми колесницами Кому-то виделись во сне, И люди с царственными лицами Вас погоняли на войне. Вы пролетали тройкой свадебной, Кому-то счастье подарив, Хрипели вы с невестой краденой, Узду до боли закусив. Менялись вы. Менялись всадники. Сменился камень на бетон. И нынче в будни или в праздники Уже не встретишь фаэтон. Сбылось великое пророчество: Вас грубо вытеснил мотор. И всем теперь до боли хочется Скакать на нем во весь опор. Как просто стать музейной редкостью, Однажды выбившись из сил. И удивлять столетней ветхостью За пять копеек – гран мерси! И что в музеях вы наплачете Под взгляд зевающих повес? Вы через сотню лет проскачете, А «мерседес» уйдет под пресс. МЕНЯ ЕЩЕ НЕ РАЗ ПОСАДЯТ В ЛУЖУ Меня еще не раз посадят в лужу И будут бить еще по голове, И в половине тех, кому я нужен, Останутся тогда надежные вполне, Останутся надежные вполне. О мой хребет сломали столько палок И сколько, сколько вывезли воды. Но все равно не крив он и не жалок, У нас теперь во всем с ним полные лады. У нас теперь с ним полные лады. Кому, когда и чем я был обязан – Лишь батогам. Их выкушал сполна. Спасибо вам – вы отпустили разом, И к ним теперь моя привычная спина. И к ним теперь привычная спина. За соль, и боль, и сломанные зубы Еще не все получено сполна. И в честь мою не все сыграли трубы – Точнее говоря, пока всего одна. Точнее говоря, всего одна. Я прям и зол без всякого притворства. Уже полжизни где-то позади. Но вдруг в горбах кончается упорство, И некогда уже напиться на пути. И некогда напиться на пути. Но сколько дней пройдет в борьбе и скуке, И что вокруг изменится, как знать? И лучше, может быть, в жестокой муке Спалиться, чем совсем без мук существовать. Спалиться, чем без мук существовать. ПОМНИШЬ, ДЕВОЧКА?.. Помнишь, девочка, гуляли мы в саду, Я бессовестно нарвал букет из роз? Дай бог памяти, в каком это году, Я не чувствовал ладонями заноз. Надрывались от погони сторожа, И собаки не жалели в беге сил. Я бежал, твоим букетом дорожа, И, запутавшись, в заборах колесил. Кровь хлестала из разодранной щеки, А рубаха развалилась пополам. Оставались чудом целы лепестки, А штаны ползли бессовестно по швам. Ты сидела на скамейке далеко И считала в мыслях медленно до ста, Я ж заборы перемахивал легко, И версту сменяла новая верста. Убежал я. И собак перехитрил, Завершая полуночный марафон. А потом опять бежал, что было сил, За тобой по темной улице вдогон. Хохотали до упаду фонари. Я в окно твое погасшее глазел. Комары в меня вонзали волдыри, А букет в руках беспомощно редел. Мы столкнулись – видно, есть на свете бог. И шарахнулись, как серые коты. Помнишь, девочка, я веник приволок? Это были твои первые цветы. Я неважный вид имел как кавалер, И язык во рту ворочался немой. Надрывался в упоенье каждый нерв, Но пора уже, пора было домой. Но домой мы не добрались – вот беда, Дружно рваную рубаху обвиня. Затуманила рассудок резеда, И букет ей вторил, запахом пьяня. А потом качалась ночь на каблуках, И кувшинки глупо путались в пруду. Помнишь, девочка, занозы на руках? Дай бог памяти, в каком это году... ВЫ УЕЗЖАЕТЕ... Мы с вами встретимся теперь уже случайно. Вы уезжаете, счастливого пути. Вас тепловоз помчит в ночи отчаянно, А я один останусь позади. Вы уезжаете так быстро и так медленно, Смешно, наверное, смотреть со стороны. Вы так милы, и мысли ваши ветрены, И ваши дни событьями полны. Вы уезжаете, слова уже все сказаны, Что впереди, решили вы давно. Мы обменяемся двумя пустыми фразами, Вы для приличия помашете в окно. Вы уезжаете, как жаль, что уезжаете – Вас дома ждет семейное житье. Вы мне писать и помнить обещаете – Спасибо вам за милое вранье. Вы уезжаете, и ваши сновидения В летящем поезде – как в озере вода. Вы уезжаете и все мои волнения Увозите с собою навсегда. Вы уезжаете под мерное стучание, А я шагаю следом взять билет. Мы с вами встретимся. Теперь уже случайно. Туда, где вы, билета в кассе нет. КАТИЛАСЬ ПО АСФАЛЬТУ Катилась по асфальту Весенняя вода. Стрижи крутили сальто В звенящих проводах. И, горла не жалея, Какой-то воробей Кричал на всю аллею Про глупых голубей. Мелодия крутилась В косматой голове, И лодка «Наутилус» Плыла по синеве. И дождь бежал по лужам, Не разбирая ног, И был уже не нужен Пронзительный звонок. Роняло солнце капли И таяло, истлев. Черемухи, как цапли, Уснули, не взлетев. Невидимою свечкой Сгорая, канул день, И мысли бурной речкой Катились набекрень. Ах, музыка сирени, Летящая в ночи, Полночных откровений Кричащие грачи. И волосы льняные, Застывшие рекой, Так хочется поныне Попробовать рукой. УЛИЦА ВОСТОЧНАЯ Рестораны шумные – колдовское зелье, Юное, безумное, пьяное веселье. Софочки да Любочки, а впридачу к ним Кофточки да юбочки – сигаретный дым. Улица Восточная – горе и отрада. Годы мои юные вдаль по ней текли. И теперь о прожитом сожалеть не надо, Про забавы первые, дерзкие мои. Не о том жалею я, что промчалось тройкой, Вдаль по этой улице прогремело бойко. Мне вдогонку броситься поздно за тобой, От меня уносится колокольчик твой. Улица Восточная – как стрела прямая. До тебя по улице мне подать рукой. Мы по этой улице столько лет шагали, А сошлись на улице, улице другой. РАЗВЯЗАТЬ БЫ МОЙ ЯЗЫК Развязать бы мой язык, Да завяжут руки. Думал, в голос – вышло в крик Под стальные звуки. Думал, нет, не для меня Каменные стены. Думал, быстрого коня – Конь обыкновенный. У ворот пустых Троян – Адская находка. Думал, ветром буду пьян, Оказалось – водкой. И, пропившись в пух и прах, Лихо расплатился Самой лучшей из рубах – Той, что я родился. Не считал потом рубцов, Да хватал их грудью. Свечку жег от двух концов – Думал, ярче будет. Думал, нет, не до седин Тянутся потери. Думал – люди, верил им. Оказалось – звери. Думал – в плач, а вышло – в смех. От испуга, верно. Думал, к плахе после всех – Оказался первым. Наплевать, на ком теперь Ты, моя рубаха. В самой горькой из потерь – Лишь минута страха. Из груди – унылый стон От смертельной скуки. Думал – явь, а вышло – сон. Вот такие штуки. В МАГАЗИНЕ ГРАМПЛАСТИНОК Чудо-пластинки в открытой продаже, Песни на них словно радужный сон. Тихо, спокойно, без роковой блажи Их распевает Иосиф Кобзон. Песни застрянут в мозгах, как занозы, Нам предлагая подтягивать в тон С Аллой Борисовной «Алые розы» – Раймонд положит в карман миллион. За три рубля без обмана и блата, Не проявляя ни юркость, ни прыть, Можно купить Окуджаву Булата И, не дослушав, по-волчьи завыть. Здесь – облегчения ради кармана – Вам продадут музыкальных пилюль В виде Вадима, то бишь Мулермана, Или Поллада, который Бюль-Бюль. Синяя птица к нам мчит-не домчится, Скоро несчастьям и бедам – каюк, Надо ее подождать, не лениться – У писнях спивает Микола Гнатюк. Кто же решился юнцам на потеху – Чтоб в языках поотсохло ему – Сдуру назвать ископаемой Пьеху? Пьеха жива. Я свидетель тому. Песня на счастье и благо народа – С после войны не меняющий стиль, Крепок и стоек (такая порода!) – В песнях зайдется дерзающий Хиль. Нет, осуждать я великих могу ли? – Их почитает и любит народ. Но если есть что страшнее Мигули – Так только холера в страдальческий год. Эх, до чего довела лихоманка – С музыки этой болит голова! Крутится-вертится чудо-шарманка, Перебирая пустые слова. В груде пластинок, как кладоискатель, Ройся – не ройся – чего в них найдешь? Лихо считая рубли, обыватель Музыки купит на ломаный грош. ПИСЬМО К ГЕНЕРАЛЬНОМУ СЕКРЕТАРЮ Товарищ Генеральный секретарь! Еще витает дух почивших в бозе. По правую от вас еще – главарь, По левую, чуть сзади – мафиози. Очки сверкают за спиной у вас, Не круглые, но все-таки зловещи, Готовые в два счета, хоть сейчас, Как только им хоть чуточку проблещет. Ветви поздно выряживать почками – Это древо прогнило в корню. Зря пытаетесь язвы – цветочками, Поливая три раза на дню. Я помню прозорливейших отцов, С историей играющих, как с сучкой. И каждый начинал в конце концов Не здесь, так там опутывать колючкой. Как мог он ошибиться и сглупить? Он завещал нам верить этим шляпам. Как страшно, что могло бы так не быть И подыхать пришлось мне с тем же кляпом. Пересылки, остроги и лобники Есть на выбор любых величин. Все мы в этой стране уголовники, Всех судить нас за то, что молчим! Я думаю, коль я еще живу. Вдвойне, когда меня на рифы тащит. Я далеко глядеть вас не прошу, Но я прошу: оглядывайтесь чаще. Благой порыв дать волю всем парам Не означает скорый выход в море. Я вас прошу не строить дальше храм, Где кость на кость на кровяном растворе. Бросьте в печь оловянным солдатиком, Если в чем-то не прав я насчет: Волю дать мужикам бородатеньким, Остальное само нарастет. Где совесть не в чести и не у дел, Ждет роба или пуля менестреля. Я тоже, разумеется, сидел, Спасибо, не повешен, не расстрелян. Но большего поставить на алтарь, На жертвенник кровавый я бессилен. Товарищ Генеральный секретарь, Во имя бога, бога и России! На струне перетянутой держится И вопит Вам со всех колокольнь Несказанная боль Самодержца И анафемы Тихона боль! ОЖЕРЕЛЬЯ МАГАДАНА Пробил час. К утру объявят глашатаи всенародно – С опозданием на полвека – лучше все ж, чем никогда! – «Арестованная память, ты свободна. Ты свободна!» Грусть валторновая, вздрогни и всплакни, как в день суда. Стой. Ни шагу в одиночку, ни по тропам, ни по шпалам. Нашу пуганую совесть захвати и поводи В край, где время уминало кости Беломорканала, Где на картах и планшетах обрываются пути. В пятна белые земли, В заколюченные страны, Где слоняются туманы, Словно трупы на мели. В пятна белые земли – Ожерелья Магадана, В край Великого Обмана Под созвездием Петли. Это муторно, но должно: приговор за приговором – С опозданьем на полвека – приведенный отменять. Похороненная вера, сдунь бумажек лживых горы – Их на страже век бумажный продолжает охранять. В них – как снег полки на муштре – топчут лист бумажный буквы, Выбивая каблуками бирки, клейма, ярлыки. А кораблики надежды в них беспомощны и утлы, Их кружит и тащит, тащит по волнам Колым-реки. В пятна белые земли, В заколюченные страны, Где слоняются туманы, Словно трупы на мели. В пятна белые земли – Ожерелья Магадана, В край Великого Обмана Под созвездием Петли. ЖЕНСКИЙ ЭТАП Прочифиренные воровки, Каких уже не кличут «телками», В толпе с растратчицами робкими Пестрят, как бабочки под стеклами. Фарца, валютчицы, наводчицы – Разбитых пар и судеб месиво. Статья... фамилия... имя... отчество... А-ну, этап, к вагону! весело! Студентки есть и есть красавицы. Есть малолетки – дым романтики: Жизнь, бля, конфетами бросается, А долетают только фантики. Этап. Нет слова горче, желчнее. Всё – в мат. Всё – без предупреждения. А-ну, конвойный, падшей женщине Хоть ты-то сделай снисхождение. «По трое в ряд! Сцепиться за руки!..», Побитым пешкам в дамки – без понту. Судьба впустую мечет зарики, Дотла проигранная деспоту. В блатные горькие гекзаметры Этапы женские прописаны. Вагон пошел... А время – замертво, В 37-й как будто выслано. Где всё вот так, от цен до ругани. Плюют, как семечками, шкварками. Бульваром под руки – подругами, Этапом за руки – товарками. Всё по закону, быстро, просто так, По трое в ряд, к вагону! весело!.. Идет этап из 90-го. Разбитых пар и судеб месиво. ЮРОДИВЫЙ Бомжей похватали. Их меньше стало вроде бы. В «спецы», в ЛТП и в ИТК. Церковь. День. И на тебе – юродивый! Руку тянет мне для пятака. Существо размера полсаженного, Серость – от макушки и до пят. Лоскуток Василия Блаженного – Истов. Жалок. Голоден. И свят. …Вижу… Вижу…проглядел убогий… Грохнул взрыв… и повалилась церковь в ноги… Не крича… не лопоча... В ноги… в ноги палача!.. Комсомольской доблести трофеи… Клочья от Луки и от Матфея… Клочья Веры!.. Клочья Рода!.. Сатанинское отродие-е-е!.. Помолчи. На рупь тебе, юродивый. Помолись за Веру. На кошель мой. Я богатый – мне не подают. За богатство вечной числюсь шельмой В этом ошельмованном раю. Я горстьми швыряю при народе Клад мой – горьки-вещие слова. Всяк из нас по-своему юродив. Русские. Юродивые. Два. БОЖЬИ КОРОВКИ Мы ходим все под богом. Ползком или парим. То вдруг упремся рогом, А то перегорим. И боги наши ловко Нас доят и стригут. Мы – божии коровки, Удобный рабский труд. Мы божии коровки, Мы панцирем красны, Мы в серые коробки Навек поселены. И что не всех убоже, Довольны мы, эх-ма! И потому мы – божьи. И потому нас – тьма. Жизнь соткана на пяльцах, Воздушна и легка. Вот мы взлетаем с пальца, Что тычет в облака. Умильно корчим рожи Над млеком облаков, Ведь мы коровки – божьи, Мы доимся легко. Эх, жизнь наша – рулетка! Свое не проглядим! Нас в небе ждет котлетка – Вот там и поедим. Нас в небе ждут обновки. Вперед! Вперед! Вперед! Мы божии коровки – Удобный райский скот. Объявят небо – ложью, Иль все сгорит в огне, На все нам – воля божья. А бог наш – на земле. Нам холодно, нам душно, Мы тянемся к богам, Покорны и послушны Их фетровым рогам. А боги так похожи По платью и уму. Вот потому мы – божьи. И вечны потому. КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ Поделились и люто, и наспех, И вЂ“ в пучину без дна. В поле поровну белых и красных, А Россия – одна. Шашки наголо, шпоры – с размаху, Чья, выходит, права? Покатилась крестами на плаху Золоченая голова. А с небес над простертым телом Ангел черный на гуслях, чу: «Не желаю быть красным, не желаю быть белым. Россиянином, просто, хочу». Разлетелись улыбки в осколки И собрались в оскал. В поле красные, белые волки – Злоба, боль и тоска. Белой кости стена в эполетах. Краснозвездая серость-стена. Только кровь одинаковым цветом. Да Россия одна. А с небес над простертым телом Ангел черный на гуслях, чу: «Не желаю быть красным, не желаю быть белым. Россиянином, просто, хочу». Слезы в нас раскаяния едки И безмерна вина. Два венца у гусарской рулетки, А Россия – одна. Мы носить не желаем в петлицах Крови цвет, цвет бинта. Огради впредь, Всевышний, делиться На цвета, на цвета. Нам с небес уже громогласно Ангел мечется, голосит: «Нет, не белый я!.. Нет, не красный!.. Россиянин я, аз еси…». О НАЗВАНЬЯХ ГОРОДОВ Чудно так, что городов Больше, чем правителей. Смотришь: чуть только – «готов!» – Тут как тут славители. Например: была ты – Тверь С архи-древне-глиняной, Ан преставился теперь, И быть тебе – Калининым. За примером не бежим – Тьма примеров тьмущая. Может, кто и заслужил По такому случаю. Но по мне, хоть ты герой, По всем меркам вымерен – Город выстрадай, построй, А потом уж – именем. Брежневка... Устиновка... Ворошиловка... И без «ка» живут пока. Ждут пинка. Дико так, что в городах Улицы столетние Тихо канули в веках Или ходят сплетнями. Как там сказано у нас: «Мир до основания...»? Нам разрушить – плюнуть раз. И вЂ“ лепи названия. Брежневка... Устиновка... Ворошиловка... И без «ка» живут пока. Ждут пинка. А на улицах – дома С арками-порталами. Коль велик был – жизнь сама Ждет с инициалами. Но коль бюст себе сваял, В лучший мир не прибранный – Скоро вывеска твоя Взвоет всеми фибрами. Брежневка... Устиновка... Ворошиловка... И без «ка» живут пока. Ждут пинка. Лики мутные икон И тюрьма старинная Звали город испокон Катей-Катериною. Имя стерли, вымели Катьку слабополую, И пошли, пошли, пошли Слабые на голову. Брежневка... Устиновка... Ворошиловка... И без «ка» живут пока. Ждут пинка. Всех припомнить не берусь Городов и званий я. И, пожалуй, только Русь Может дать названия. Самозванцев же – сорвать, Вслед на разный лад свища. И отныне называть Ими только кладбища. Сталинское... Брежневское... Ворошиловское... Там, где похоронено лучшее людское. ТРАКТАТ О ДУРАКАХ Ручку мну до боли в кулаках, Хочется писать о дураках. Жил, водился, изводился как, Чистый и непуганый дурак. Разнесчастна дуракова жизнь – Умных опиши, хоть запишись. Дураков – ни-ни! – попробуй тронь, Дураки, они имеют бронь. Помню, встарь схлестнутся дураки И с трибуны чешут языки. Шпарят без запиночки с листка – Любо посмотреть на дурака. А потом ударятся в хлопки – Очень уважали дураки,– Бьют в ладоши аж до синяка – Во мозоль была у дурака! А захочет кто не по листку – Главному доложат Дураку. – Выяснить немедля, кто таков! - И напустят полудураков. Подцепить, да чтоб не слез с крючка, Малого запустят дурачка – Эти были малые ловки, – Даром, что считались – дураки. Выяснили: этот самый фрукт В стильный наряжается сюртук, Без «текстильшвейторга»-ярлыка, Чем, конечно, ранит дурака. И тотчас большой дурацкий хор: – «Негодяю мы дадим отпор! Запретить заморские портки, Раз не носят это дураки!» И собранье, выкатив глаза, Все – стоймя, двумя руками – за! – Да, пора посбить им каблуки, Всех – в ремки, и – марш на Соловки! Да в дорогу надавать пинков – Дольше будут помнить дураков – И держать до самого звонка, Чтобы стал похож на дурака! В общем, стали численно крепки И зажили крепко дураки. Стали даже каждый стар и млад На свой лад вносить научный вклад. И пошли несметные труды О целебных свойствах лебеды, И корову дергать за соски Втрое чаще стали дураки. Но в три раза больше молока Не текло на душу дурака. И запил тогда в большой тоске Алкоголь дурак на дураке. И пошла их жизнь хромым-хрома, И пришло к ним горе от ума, И ученый ихний умный весь Кликнул: «Братцы, это же болезнь! Вроде СПИДа или трипака – Коллективный вирус дурака! А коли так, дела наши плохи, Разбегайтесь, братцы-дураки!» И пошел меж ними сброд и смут, Притащили дурни свой талмуд, И искали, где же та строка, Выяснить, как лечат дурака? Но в талмудном ихнем том труде Про «лечить» не сказано нигде. В нем про «Счастье на вовек веков Для счастливых равных дураков». А в конце приписка от руки: «Надо верить. Если дураки». РОДНЯ Сосед Антоныч жил пока, собой не донимал. Под солнцем место – девять метров в коммуналке. Костыль под левую с утра, в пальто – и похромал. Соседи звали за глаза: «зипун на палке». А к ночи тихо – щелк замком, Пахнёт в прихожей табаком, Вздохнет на панцирной – и в храп До самого утра. Где ногу потерял старик – бог весть. Бог весть еще какие раны есть. И воевал – не воевал, Никто вопрос не задавал. Так жил и обрастал смешно щетиной и быльем. По мелочам ко мне, случалось, обращался: - Такое дело, Александр, ссуди до пенсии рублем, Через неделю возвращу, как обещался. Он мог бы мне не возвращать – Я был готов ему прощать. Он бедно жил, он тихо пил, И я б не то ему простил. Родных его никто не знал и не узнал бы впредь. Полсотни пенсии – вот все, что слала почта. Он до последней не дожил три дня, и вышло умереть. Соседи видели из скважины замочной. И вот на кухне у кастрюль, Где чистят лук, где парят тюль, Где только знали, что бранить, Собранье: как похоронить? Куда весь хлам его девать, куда? Кто завтра въедет проживать? (беда!) И есть ли кто-то из родни? – Вот и хоронят пусть они! Так день прошел и – вот те на! – вприпрыг и семеня, Бочком в прихожую, прикашливая скорбно, По одному, по два, по три, как с неба грянула родня, Так ненавязчиво и по-собачьи сворно. И здесь же (не из хвастовства!) Склоняли степени родства, Сыскался даже брат родной С сынком и первою женой. Составлен перечень, где скарб наперечет. (А то, не дай бог, что к соседям утечет!) И по согласию сторон: Дележка – после похорон. А через день еще старик в последний слег приют, Вороны справили поминки сиплым карком. На стены новые жильцы известку с дихлофосом льют И сокрушаются: «Ах, как полы зашаркал!..» На дверь – табличка, новый шрифт, Последний стул запихан в лифт, Родным гора как будто с плеч, Острят над поводом для встреч. Машина «Мебель» у подъезда тарахтит, А женка брату: «Мебелишка-то не ахти...» Галдит-гадает детвора: - Кто переехал со двора? ДОМ ПОД СНОС Как просто, тихо, без речей, Решился будничный вопрос: Мой дом, теперь уже ничей, Приговорен – идет под снос. Еще денек – и крыша с плеч, Сползется гусеничный лязг. На пустыре, где стенам слечь, Устроят бревна перепляс. Где белый голубь на шесте, Где в мае яблоня в фате, Где звоном битого стекла – Гляди – стрижи из-за угла, Где по натянутой струне Танцуют тени на стене, И чертит детская рука Границы мира с чердака. Не дом – корабль кверху дном. Один – и ты уже не флот. Большим растерзанным окном Кричал его беззубый рот: «Здесь больше некому стеречь В горошек ситцевую ночь!.. И на траву, как было, лечь, И полететь куда-то прочь». Где белый голубь на шесте, Где в мае яблоня в фате, Где звоном битого стекла – Гляди – стрижи из-за угла, Где по натянутой струне Танцуют тени на стене, И манит пальцем на крыльцо Кавказской пленницы лицо. Что здесь задумано потом – Благословенным трижды будь! Конечно, дом, конечно, дом Построят здесь когда-нибудь. Каркас, затянутый в бетон, Глаза окон – во все концы. «А где же тот?.. А где же он?..» - Весной замечутся скворцы. Где белый голубь на шесте. Где в мае яблоня в фате. Где звоном битого стекла – Гляди – стрижи из-за угла. Где по натянутой струне Танцуют тени на стене. И тихо лестница-клюка Живет под мышкой чердака. ВОЙНУШКА Брось пилотку, пусть проверят, Может, запах их проймет, Может, запаху поверят, Что война – она не мед. Что на посохе солдатик С перестреленной судьбой Награжден не к круглой дате, А за выигранный бой. Кто войну не тихой сапой Прослонялся по тылам, Знает: горький этот запах Приживляется к телам. Только вряд ли это здесь им Втешешь, бледного бледней – Победителем в собесе Выйти во сто крат трудней. Здесь ори, хоть заорись им – «Нет инструкции такой, Чтобы сразу, без комиссий, Коль с простреленной судьбой!..». Не привыкли здесь на веру, Позакрылись на запор Эти души – «бэтээры», Не пробойные в упор. А в пилотке, за подкладкой Ухмыльнулся Дух Войны. А на посохах ребятки – За бумажкой вдоль стены. А бумажка – на полушку – Не расщедрятся, не жди, Поигравшие в войнушку В детство впавшие вожди. СЕРЫЕ ЦВЕТЫ Нет ничего печальней воркотни Продрогших сизарей тюремных На крышах, на подворьях западни, Когда встречают день в заботах бренных. Нет ничего печальнее глядеть, Как прыгают над хлебной коркой. И долбят, долбят клювом эту твердь – Сухарь казенный, черный и прогорклый. Нет в мире сиротливее двора И вечней серых постояльцев, Носящих серость крыльев и пера За крохами на грязно-красных пальцах. Слоняясь по карнизам гулких стен То вверх, то вниз – и так стократно – Вам не понять, что дом ваш – это плен. И чей он плен – вам тоже не понятно. Летите прочь, чего ж, в конце концов, Вы медлите, сбиваясь в пары? И мир потом крадете у птенцов, Свивая им, о нет, не гнезда – нары! Как хочется рукой вам помахать. Летите, вам не надо визы. А я останусь время коротать, Слоняясь, как и вы, в одежде сизой. Нет ничего печальней суеты Продрогших сизарей тюремных. На белом снеге – серые цветы. В насиженных и самых прочных стенах. ВО ДВОРЕ Во дворе, где радиола на конце иглы держала Нить мотива и луны лимонный диск, Пробивал гитарой-соло какофонию квартала Такт за тактом ливерпульский гитарист. А потом игла чихала, открывалась дверь балкона, Дом полночный пестрой шторой делал вдох... В послезвучье возникала темноглазая икона, И отскакивали пальцы от ладов. И шептал полночный идол в огорошенное небо То ли имя, то ли рифму, то ли бред. И казалось мне, обронит: «Милый мой, сейчас я выйду, Мне родительское слово не запрет». Мирно спал киоск с газетой, где объявлен был крамолой Этот парень, что с пластинки хрипло пел. Но парили над запретом эта девочка и соло, И над ними – звезды, белые, как мел. А вчера на углу, там где очередь кольцом, Мы столкнулись с ней к лицу лицом. - Я узнал вас по ногам и духам. Не узнали и подумали вы: хам! Вот ведь время лица как подправило – Ни на ощупь не узнать, ни на глаз. И разговор у нас по правилам: Хвастайтесь, я радуюсь за вас! ...Толстый, глупый и довольный, вот он, Как павлин, как майский мотылек, Щурится со свадебного фото – Ваш уже законный кошелек. А фото мне не нравится, но я совсем не злюсь За то, что на картиночке не я вас приласкал. Но в складках платья вашего спит дорогая грусть. И в кольцах изумрудных – зеленая тоска. А вчера на углу без запиночки и в лоб Оценили вы мне свой гардероб. И что на скрипочках у вас детвора – То ли дело! – А что я вам пел – мура. Вот ведь слово – как назло застряло в горле – Не пропеть, не выговорить враз. И разговор у нас по форме: Хвастайтесь, я радуюсь за вас! ...Звоном, хрустом и шуршаньем полный Снимочек – не взять, не упрекнуть: Катят вас брильянтовые волны Золотому берегу на грудь. А остальное мелочи. И я гляжу вдогон – Всего тебе хорошего, пей сладко и до дна. А все-таки та девочка выходит на балкон, И в платье ее грошевом спит медная струна. НА ПРОЩАНЬЕ Допьемте – и бывайте. А время след залижет. И всё – о вас. Дворовый обыватель По сплетням из Парижа Вам долг воздаст. Докурим, и пора бы Вам к имени приставить «Мэм», «фрау», «мисс» иль «госпожа». Я верю: в оперении тетерки Вы мне не повстречаетесь в Нью-Йорке. Ни сумочной. Ни сумрачной. Ни судорожно дрожа. Сподобимся в альбомы На желтые листочки Скорбеть душой. Где старые любови, Я вам оставлю строчки Как друг большой. И обещаю точно На памятную дату Вам, «фрау», «мисс» иль «госпоже», Чтоб вы вконец Россию не забыли, Послать вам башмаки с российской пылью. Вам, лапотной. Вам, лаковой. Вам, лайковой уже. А цветы с названьем глупым «флоксы» На балконе вашем, тут как тут, Полночью подвыпившие хлопцы Барышням в букеты оборвут. ШЛЮХА Что она себе искала – Бог ее рассудит и простит – Чехарду и смену кавалеров. Во дворе ее фискалы Разбирали хором по кости С тысячей примеров. Яд сочился вслед глухо С языков невест и жен: – Вот она идет... шлюха!.. Что ты в ней нашел? Что ты в ней нашел? Плыл поверх пугливой тени Отблеск рыжего огня, Ночь ее тянула прочь от дома. Мимо черных стен и окон, Мимо глупого меня, В теплый летний омут. А наутро с ней ухарь, В пальцах крутит рыжий шелк. – Вот она опять... шлюха!.. Что ты в ней нашел? Что ты в ней нашел? Не вела она плечом и бровью И под руганью плыла, Стискивая слезы, до подъезда. Что она себе искала, Изловчилась, видно, и нашла. И на том исчезла. Долго мне сверлил ухо Всхлип ее в ночи тяжел. – Вот она опять ...шлюха!.. Что ты в ней нашел? Что ты в ней нашел? Через двор плыла, Собой цвела, Рыжая. Я по ней сох. Ветром мне во сне трепал висок Мой давнишний полуночник, Мой давнишний полубог. АЙСЕДОРА Написал на зеркале в гримерной Золотоголовый парень в черном, Непомерно влюбчив, в меру пьян, Первый на Руси, как первый в Риме, В час признанья прима-балерине: «Люблю Айседору Дункан». Всех на свете баб подмять готовый, Золотоголовый и бедовый, Сплетней уподоблен кобелю… Сердцу не найдя до сих отрады, По стеклу алмазом скреб-карябал: «Айседора, я тебя люблю…». Русских кабаков без драк не сыщешь. Серебро стихов – в пропойных тыщах. Золото волос летит в стакан. Хор цыганский весел безучастно, И рыдает поутру участок: «Люблю Айседору Дункан…». Выплеснулась синь из глаз, как возглас – Юношеский пыл – на женский возраст. Плавает, не топится в хмелю. Не роман – спанье при всех и в свете Как стекло алмазом – сердце сплетни. «Айседора, я тебя люблю…». Что ж ты, жеребенок, бледно-розов, Долго ли протянешь под извозом, Непривычен к окрикам-пинкам? Мил тебе галоп иль кнут мил злобный – В имени ее твои оглобли: «Люблю Айседору Дункан…». Целый мир готовый взять на глотку, Волоком тащимый к околотку, Миром загоняемый в петлю… Зеркалу свою оставил тайну Тихо и светло, и так скандально: «Айседора, я тебя люблю». ТРОИЦА Жизнь звучала, как ария, Как высокий девиз. Забавлял на гитаре я Двух прелестных девиц. И мелодия нервная Увивалась плющом – Так мне нравилась первая. И вторая еще. Загорелые, гладкие, Хохотали в луну. Мне казались мулатками, И хотел хоть одну. Что-то пьяное выпелось, Завело под дугой. Пел, на первую выпялясь, А тянуло к другой. Из июля не вынырнуть, Из цветочной реки, Чтоб не всклочить, не вывернуть Тихих клумб парики. И чем дальше, тем боязней Без любви под луной... Так хотелось обоих мне. Только, чур, по одной! И однажды на встречу мне Заявилась одна – Разухабистым вечером Спутал бес-сатана. И амуры все с луками Послетались сюда! И больше я их подругами Не встречал никогда. Жизнь – прелестная ария. И высокий девиз. Забавлял на гитаре я Двух прелестных девиц. Это все не приснилось мне, Но минуло, как вдох... Видно, божею милостью Только в троице – бог. РОЯЛЬ Аккорд... И вспомнилось: как жаль, Тогда вы не были. И не для вас играл рояль, Играл для мебели. В усмешке выбелив оскал Сквозь дым презрительно, Он за Бетховеном таскал По нотам зрителя. Мешалась фальшь у потолка С ликерным запахом. А им хотелось гопака Вразмешку с Западом. Чтоб три аккорда на ура Всех в ряд поставили. Пассаж по линии бедра К фигурной талии... И на локте, ко мне лицом, Рыжеволосая Глазела пасмурным свинцом Над папиросою. И подпирая инструмент Пудовой похотью, На вдох ловила комплимент В гитарном хохоте. Она права, на что ей Бах, Орган прославивший – Ей ближе соло на зубах Рояльных клавишей! Она с собой не унесет Ни ноты, к сведенью. И я в отместку ей за все Лупил в соседние. Пошла в цыганский перепляс «Соната Лунная», И загорланили: «Эх, раз, Да семиструнная!..» Полез частушечный мотив Из-под прелюдий, Хлестались к танцам на пути Носы о груди, Пошла паркету по спине В галоп гимнастика, И восхищались в стороне: «Вот это – классика!» Я бил злорадно, от души, Тряслись берцовые. В упор шептали: «Ну, спляши!..» - Глаза свинцовые. Хватали воздух кадыки, И бусы бряцали, И скалил белые клыки Рояль с паяцами. И вдруг завыл магнитофон Протяжно, споено, И все рванули на балкон: «Вздохнуть с Бетховена!..» Аккорд... И вспомнилось: как жаль, Тогда вы не были. И не для вас играл рояль – Играл для мебели. ПЬЯНЫЙ Стены ходуном ходят по ночи, А вдоль них, гляди – царем! Пьяный, покачайся, в голос покричи – Может, вместе что с тобой сорём? Вот такая жизнь – некуда спешить. Пряник бы – ан нет – палка. От того душа лопнула – не сшить. А ведь вещь была. Жалко. Золото – душа. А ее, как лом, Без клейма-то ценят в грош. Холодом от всех, а стакан – с теплом, Оттого к нему прильнешь. А людей просить – боже упаси! – Нрав-то у людей рьяный. Уж лучше горлохвать, лучше голоси, Горьконалитой пьяный. Вот такая жизнь – страшно протрезветь. День с утра такой дрянной. Дома – хоть шаром. И в карманах – медь. А дороги все – к пивной. Стены ходуном ходят по ночи, Разевают рты ямы. Пьяный, покачайся, в голос покричи. Горьконалитой пьяный... КИНО, КИНО Слабый пол – весь как зараженный микробом – Прямо в космы повцепляется вот-вот. Кинопробы, кинопробы, кинопробы: Всех попробуют, но кое-кто пройдет. Интер-Верочка уже есть. И смотри, какой с нее был сбор! Людям что, им по глазам – хлесть! – На постелях верховой спорт. Победила та, что полом всех слабее. Но опять же, по параметрам сильней. Не синеет, не бледнеет, не краснеет – В общем, все надежды связанные с ней. И сказал режиссер так: «Обещаю битву масс у касс. Мы поставим половой акт. И, может, даже не один раз». Сценарист корпит, на пуп пускает слюни, Вяжет флирты, вояжи и куражи. Акт давай! Тогда никто не переплюнет. Акт давай! Да чтобы от души! И поменьше разных там дряг – Это так народ поймет, промеж строк. Где сомненье – там давай акт. А где собранье – там давай рок. Дело сделано. Читаешь – нету мочи. Можно ночью прямо даже без жены. И снимать такое надо только в Сочи, Чтобы были уже все поражены. Дубль – раз, режиссер – ас: «Совокупленных прошу млеть. А, ну-ка, Маня, расчехлись и – фас! – Получается, гляди-кася, комедь». Бабки с дедками глазеют: «Неприлично! Совращает девка внаглую юнца. И с лица-то вроде все фотогеничны, А только что-то их снимают не с лица». Есть у девки, что смотреть, факт. И у парня, что смотреть, есть. Но: «Третье действие... Шестой акт...», Мать честная, нешто впрямь – шесть?! Давка, драка, ор с симптомами психоза – На премьеру прорывается толпа. Вот что значит точно выбранная поза. Вот что значат эти слюни до пупа. Первый приз. Режиссер – маг. Возвести его тотчас в сан! Ведь он с искусством совершил акт. А вот дите уже родил сам. В ЕКАТЕРИНБУРГЕ Вечер грустен и без песен вышел как обряд: Светел, нем и свят – как крест на рясе. Я бельмом в глазу ночного фонаря Поторчу и двинусь восвояси. По памяти, повдоль неонных знаков – Под пестрой их водой мой путь так одинаков – На те же улицы гребу, на те же переулки. Я в Екатеринбу... В Екатеринбу... В Екатеринбурге. Увязался, не отгонишь, пес-мотив простой, Громыхает цепь стихотворений. Первая же встречная мне девочка, постой, Грех не наломать тебе сирени! Года мои – в горсти изломанные ветки. Сирень, меня прости, я только что из клетки. Кричи, закусывай губу, ведь я приписан в урки! Ах, в Екатеринбу... В Екатеринбу... В Екатеринбурге. И погост, и дом казенный, и церковный звон – Вот они, бок о бок неизменно. Вечный Плен с Трезвоном Вечным сменит Вечный Сон – Прав Есенин: все мы в мире тленны. Пока же мы не тлен, и наша жизнь не ретро, Мы – ветры перемен, пусть корчатся от ветра У пьедесталов на горбу державные придурки. В Екатеринбу... В Екатеринбу... В Екатеринбурге. НА ВОСТОЧНОЙ УЛИЦЕ На Восточной улице На карнизах узких Сизари красуются В темно-серых блузках. Тень ложится под ноги, Я шагаю дальше, Где клаксоны-окрики Горло рвут до фальши. Не спешу, как было, я Два квартала выше, Где такие милые Три окна под крышей, Где ронять мне выпало Вздох обиды тяжкий, Там сирень рассыпала Белые кудряшки. А еще два тополя В побрякушках лунных Мне листвой так хлопали За лихие струны! И в лады потертые Вдавленное слово Ветер мне развертывал В переборы снова. В песни да припевочки, Словно ленты в косы, Темноглазой девочке Золотоволосой. Буйствовал, досадовал, Тенью – мимо окон, Да к щеке прикладывал Непослушный локон. Лет-то сколько минуло: Посчитать – потеха! Вроде как сединами Потрясти приехал. Да разве все упомнится – Не прочтешь, как книжку: Память – девка-скромница, Слов у ней не лишку. А быть может, блудница Изменила напрoчь? Посредине улицы, Оступившись – навзничь. МАРИНОЧКА Учились мы с Мариночкой, когда при слове «рок» Со страху залезали под кровати. Ей школа образцовая открыла сто дорог И выгнала ее за вырез в платье. Кричал директор что-то о бедламе И, тыча зло в Мариночкину грудь, Публично оскорблял ее «битлами», А под конец вдогонку крикнул: «Блудь!» Тогда словцо «эротика» считалось матерком, А первый бард считался отщепенцем. Катилась жизнь веселая на лозунгах верхом И бряцала по бубнам да бубенцам. Храня тебя, Марина, от разврата, И миллион таких еще Марин, Упорно не хотел кинотеатр Показывать раздетую Марлин. Ты нам тогда, Мариночка, мерещилась во сне – Совсем как из нерусского журнала, Где не регламентированы юбки по длине – Как ты была права, что бунтовала! Коль целый хор лысеющих мужчин Кричал: «Длинней подол и круче ворот!...» И миллион таких еще Марин Ему назло с ума сводили город. Бежали мы, Мариночка, на выставки картин В аллеи, где художник чист и беден, Где не сумеет высокопоставленный кретин Угробить скрипку глупым ором меди. Там на маэстро клифт с потертой фалдой, Но сколько ты ему ни заплати, Не нарисует женщину с кувалдой На стыках паровозного пути. Ты выросла. Все вынесла. А мой гитарный бой Сыграл поминки дикостям запретов. Мариночка, как нужен был твой с вырезом покрой Для первых бунтовщических куплетов. Прости меня теперь великодушно – Я ни один тебе не подарил, Хотя б за то, что самой непослушной Была среди бунтующих Марин. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Вам завтра 25. И званый люд, Я верю, изойдет на комплименты. Я верю, треснет стол от вин и блюд, Собранных соответственно моменту. Охапкам роз не хватит в доме ваз. Не хватит слов воздать хвалу фасону. Меня здесь нет. Но поздравляю вас Гудком автомобильного клаксона. Я знаю, грянут вилки и ножи Почище, чем на поле Куликовом. И голос из колонок заблажит О том, что кто-то где-то цепью скован. И в час, когда затеют перепляс, Со стенки если грохнется гитара, Считайте, это я поздравил вас, Тепло и громко, в самый миг разгара. Квартирный пес ваш выкупан ко дню, Надушен, нацелован и – по кругу. К тому же, он участвует в меню – Он умный, oн во всем заменит друга. Но если он на шею прямиком, Сорвался, ощетинился, залаял, И если вам в губу вцепился он, Считайте тоже – это я поздравил! Я верю, все хлебнут на брудершафт. Друг друга за грудки никто не схватит. Никто «ерша» не халкнет, оплошав, И ни один не ляжет спать в салате. И вы, блеснув собой (само собой!), В кругу гостей – большой бриллиант в оправе... Но если драка, если мордобой, Вы скажете: «Нас Новиков поздравил!» Вам завтра 25. Я верю, грусть Берет, когда пирог в свечах, как ежик. Я к вам навряд ли в гости соберусь, Да и навряд ли мне ваш муж предложит. Но если вы на несколько минут Сбежите вниз (для вас почти нет правил), И если вас до завтра не найдут, Пусть знают: это я пришел, поздравил! ТАКСИ Бесстыжие глаза твои зеленые Зрачок такси напоминают мне, Когда он чешет пункты населенные, Особенно при звездах и луне. И в них, когда ты жмешься к стойке баровой, Горит зеленой денежки пожар. Мы, может быть, сегодня станем парою Крадущихся по лезвию ножа. Твой счетчик мертв – все чувства поистрачены. С них сдачи не дождешься, не проси. За всё на свете, девочка, заплачено. Всё в мире – пассажир, и всё – такси. И в час, когда твой бюст, неоном схваченный, Зеленый змий сбивает с длинных ног, Банкнота хрустнет – и за все заплачено. И на постели гаснет огонек. Был прав поэт: твой стан – природы зодчество. Но взять тебя стихами был слабак. Он врал – тебе не страшно одиночество. Ты не одна, вас целый таксопарк. И хоть глаза не всем дал бог зеленые, (Не ведал, что ли, там, на небеси?) Все, в древнюю профессию влюбленные, В ночи зеленоглазы. Как такси. ГОРОДСКОЙ РОМАН Мы играем в городской роман С белокудрой лахудрой. У нее скрипмя скрипит диван, И будильник душу режет утром. Бросить бы – не больно-то роман заманчив, Но что-то есть в них, в этих кукольных кудрях. Шаркает, пиликает под ребрами шарманщик. Сладко так пиликает внутрях. Врет пластинка, перепачкана в вине, Нерв последний надрывая. И пальто мое, распятое в стене, Ищет вешалка другая. Голосом прокуренным погода ропщет, Но хлопнуть дверью не поднимется рука. Брось ее!.. Но жизнь ее растопчет. Или в рог согнет наверняка. Мы играем в городской роман Так азартно и несладко. И шарманщиков под ребрами шалман Голосит, хрипит, вопит на все повадки. Милая, орет будильник, уходить бы нужно. Но миг побудь еще глуха, раздета и слепа... Да выгонят тебя с постылой службы. Сквозь очередь не даст шмыгнуть толпа. ЦВЕТОЧНЫЙ БУЛЬВАР Закачался палубой бульвар – Так солнце шпарит. Изо всех вокруг сидящих пар Дай присяду к этой паре. С головой в газету завернусь На пять минут. Поскучаю, повздыхаю и дождусь, Когда уйдут. Так и есть. Встают. Поверх меня Стрельнули взглядом. Ну, куда вы? Я же вас не прогонял, Хоть до звезд сидите рядом. Нет… Пошли. Конечно, к лавочке пустой. Ах, пара так мила. Мне лишь: «Дядя, ты простой…» И все дела. В ясный день неоном синим На цветочном магазине Вывеска все та ж, И трамвай в пылу звоночном Разбирает срочно, срочно Пестрых остановок ералаш. С грохотом по памяти обвал: Ну, точно, точно! Здесь же я, убей меня, бывал, Вот и магазин, скажи, цветочный! Не один бывал. И волосы – до плеч. А кто она?.. Что-то начинает солнце печь Хмельней вина. Имя выдохну, как поцелуй. Эх, были муки! Вот и голос: «Слышишь, лучше не балуй, Убери подальше руки!..» Поднимаю кверху сразу две, Шиплю ужом: - А хочешь, я без рук на голове? - И с ней заржем. На углу в стеклянной рубке Телефон опять без трубки – Позвони за так! И в большом зрачке оконном Сладким жалом Скорпиона Деву жалит звездный Зодиак. Гляну на часы. Опять стоят. Ах, вон, на башне… Тоже вспоминали вдругоряд, Как и я, за день вчерашний? Как на весь к утру уснувший двор, Носы задрав, Три аккорда – очередь в упор: «Кен бай ми лав!..» В голове засело – хоть колом Теши – не выбить! От гитары ребра лестниц – ходуном, Окна – в крик: она не выйдет! В спину – острыми булавками смешки Подружек-злюк. А я им в голы пазухи снежки – По локти рук. На двери замок висячий Косит скважиной незрячей – Сторожит киоск. Из цветочного отдела Через небо тянет тело В семь цветов большой висящий мост. Все. Пора идти. Дела, дела… Ах, память-ведьма. Вон, целуются. Девчонка так мила, Да и парень – не последний. Так сидят – куда уж ближе – Как мы, точь-в-точь. Ну-ка, ближе… Вижу, вижу… Родная дочь! Ну, теперь уж точно мне пора, Да боком, боком. Это дело, видно, здесь с утра – Оба сдернули с уроков. Не узнали, не увидели хотя б! (им до меня ль!) Подойди, попробуй, скажут: «Пап, Иди гуляй!..» В клумбе неба полуночной Млечный путь – бульвар цветочный С запахом фиал. Вариант невероятный: Два десятка лет обратно – Взял и по бульвару прошагал. ШАНСОНЬЕТКА Вечер по стеклу размазан, На десерт дают стриптиз. Раздевается не сразу – Снизу вверх и сверху вниз. – Ах, какая!.. Ух, какая! – Языки сощелкали. В яркий свет себя макая И глазенки – щелками. Шансоньетка! Заведенная юла. Шансоньетка. Не до углей, не дотла – Выгорает до окурочка. Дурочка. Не столкнусь с тобой в метро я. И не увяжусь пешком. Здесь ползала землю роет, Норовит тряхнуть мешком. И ни слёз в тебе, ни страха, Ни влечения к рублю. Ну, давай еще полвзмаха – И я тебя почти люблю. Шансоньетка! Заведенная юла. Шансоньетка. Не до углей, не дотла – Выгорает до окурочка. Дурочка. Но чего не будет точно Ни по просьбе, ни на спор: В самом издыханьи ночи, В самый шапочный разбор, Передушен, напомажен, Зябко окунаясь в дым, Твой окурок рядом ляжет С недокуренным моим. УЛИЧНАЯ КРАСОТКА Как была бы улица скучна, Да и вечер был из грусти соткан, Если б не ходила здесь она, И ночной квартал за ней – глазами окон. А еще – ночные тормоза, Руки нараспах, как весла в лодках. Кто сказал, он правду ей сказал: Уличная красотка. Я за ней и рыскал, и бpодил, Колесо мое у ног ее вертелось. Я ее, ей-богу, не любил, Но хотелось мне, как мне ее хотелось! В полночи – белесая свеча, Вспыхнуть ей, да спички нет. И в такт с походкой Волосы, как воск, текли с плеча. Уличная красотка. Девочка, растрепанная вдрызг, Дождь тебя ославит в трубах водосточных. А еще слеза фонарных брызг На глазах твоих сверкнет звездой полночной. Путь твой от жилья и до жилья Спрячет ночь от глаз в своих обмотках. Девочка не взятая моя. Уличная красотка. БЕЗРАБОТНЫЙ МУЗЫКАНТ Ор вокзала украшая (или в переходе), На рубли меняя ноты бесшабашно так, Где кипит толпа большая, по слогам выводит, Отбивая нос ботинку, безработный музыкант: Женщина-картинка, Фантик золотой, Жгучая блондинка – Не хочу другой! А курсистка с кавалером под наркозом лета Улыбнется и простится с денежкой смешной. Бросит под ноги – примером – мятую монету И к цветочнице умчится, отбивая такт спиной. Женщина-картинка, Фантик золотой, Жгучая блондинка – Не хочу другой! А когда толпа растает, тертая без счета, Без улыбки и без маски тихо, как всегда, Точку звонкую поставит (волей звездочета) В шапку брошенная наспех сердобольная звезда. ДЕВОЧКА-ИГОЛКА Чего тебе от жизни не хватает? На чем тебя поймала наркота? Душа парит, а тело пропадает – Лишь год прошел, а ты уже не та. Есть прозвище тебе – любовно и надолго: В компании своей ты – «девочка-иголка». Твой крепок сон, а рядом спит безбожник. И кажется хоромами нора, Где каждый вечер дьявольский художник Отравленные краски подбирал. И ангелы, что вслед кружили белой стаей, Синими, зелеными на небе стали. Уколется по вене, Заботает по фене Золотая молодежь. Покоpно и без толка, Девочка-иголка, Зачем ты вновь сюда идешь? ЖЕНЩИНА УШЛА За женщиной тянулся шлейф – Синявый дым табачный До первого угла. Сорвалось с губ моих о ней Два слова неудачных, И женщина ушла. Висел вопрос в ее прищуре узком. Продать она себя хотела и могла На языке любом. Но я сказал на русском. И женщина ушла. А я пошел, мурлыча в тон, По городу, где Альпы Над крышами – горбом. Где танцовщицы за стеклом То белы, то асфальтны, То просто в голубом. И в кабаке, в дыму, в проходе узком Мне пела у стола взахлеб и догола. И даже позвала. Но я сказал на русском. И женщина ушла. И был я нем. И был я зол. И ухарем бездомным Из потного стекла Чужое пойло, как рассол, Хлебал в дыму бездонном. И выстыл, как зола. И в руки мне ломилась грудью блузка. Кривлялась и врала. Метала и рвала. И на углу ждала. Но я сказал на русском. И женщина ушла. БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ Ах, как на балконе белый голубь ворковал, Белый, будто снег, выпал на окно. Если бы он вправду письма раздавал, Перепало б мне тоже хоть одно. Мелочи, пустяк, пару легких строчек, Он принес мне, если бы хотел. Просто забирать письма он не хочет, Просто от кого-то улетел. Как я верю этой птице, что в чужом дворе Пары не найти, хоть светлым-светло. И придется воротиться с грустью на крыле, И в сердцах потом биться о стекло. А телефон молчит, говорить не хочет – Все слова он знает наперед. Ах, лучше не звонок, лучше пару строчек – Голубь полетает и найдет. Не уколет грудь бумаге острие пера, Мысли, будто птиц, ветром унесло. И уснет – тобою брошен тоже до утра – На столе листок, белый, как крыло. Адрес выводить – с памятью возиться. Ждать неделю, если повезет… Ах, лучше не в конверт, лучше – в ноги птице. Голубь не обманет, принесет. СОДЕРЖАНКА Он весел и богат – ему не жалко – Кабак хромает с танго на фокстрот. Сопливая гуляет содержанка – Куражится и в пол посуду бьет. Ей нынче восемнадцать. С ней рядом модный франт. К ней ходит нагибаться Седой официант. Ей бант пришит на самом главном месте – Портной, он тоже парень не дурак. Она пускает дым, целует крестик, Крещеная по жизни кое-как. Роятся на подносе В шампанском пузырьки, Ей тосты произносят Большие мужики. Вращается рулетка – жизнь лихая – Она сегодня с нею заодно, И бабочки зеленые, порхая, Слетают на зеленое сукно. Их много, их не жалко – Азартная игра. Гуляет содержанка. Студенточка – вчера. ЗОЛОТАЯ РЫБА В заведеньи, где на вывеске горит огрызок слова, Где ни воду пить не стал бы, ни вино... Но за окнами гроза, и я сажусь за стойку снова, И прохожих, как ворон, могу считать через окно. А она красивой рыбой за стеклом, хвостом виляя, По дождю плывет – как жаль, что не сюда! – Машет каждому такси и не такси, как в баттерфляе, Но пустого не найти и не уехать никуда. Я пускаю дым в слезливое окно. Я вслед не брошусь, Золотая моя давняя пора. Золотыми пусть останутся слова: «Прощай, хороший...», И пусть случайный подвезет и не отпустит до утра. Городская рыба золотая, Ночь тебя размоет и вода. Ночь бывает, дождь бывает, все бывает, Но у нас с тобой не будет никогда. ОНА НЕ МОЯ... Бокал все полней и полней, А в стенке бокала я с ней отражаюсь. Я с ней. Она – не моя. Она убежала от мужа. Ушла, уползла, как змея. Она положила себя, Как битую карту, рубашкой помеченной вниз. Она – не моя. И ночь для нее на сегодня не больше, чем просто каприз. Про завтра не хочется знать. Ей хочется сладкого – надо в него поиграть. Она – не моя. Ей надо вернуться назавтра, не зная, не помня, кто я. А я не хочу потерять И взять насовсем я ее не могу, не хочу. Она – не моя. А все-таки виснет рука и плывет у нее по плечу. Громко и неслаженно Оркестрик про любовь проголосит. Зачем она со мной – неважно. Зачем я с ней – поди, спроси. ПЕСНЬ О ЧЕСТНОМ МЕНТЕ От этой чудной танцовщицы, Что стоит денег целый куш, Мог без ума всю ночь тащиться Видавший виды «Мулен Руж». Видавший все на свете Брайтон, Не шибко падкий до чудес, Салютовал бы ей «ол-райтом» И многодолларовым «йес»! Но это дело было в Сочи, Что далеко не зарубеж, Где в ресторане каждый хочет К ее ногам и даже меж, Где в кипарисовых аллеях Макушки щупают луну, И сатана с вечерним клеем Наклеит чью-нибудь жену. И надо ж было так случиться, Что очутилась она там Непревзойденной танцовщицей И в телесах не по годам. Был стан и нрав ее раскован – Сравнить бессилен комплимент – Такой, что даже участковый Зашелся страстью, хоть и мент. Ее он в серебро и злато Мечтал всю доверху одеть, Но на ментовскую зарплату Позволить мог одну лишь медь. Он не имел для встреч квартиры С медвежьей шкурой на стене И ненавидел рэкетиров За это тихо и вдвойне. Что в этом случае, известно, Мужчина должен предпринять. Но он был мент, к тому же честный, И на мундир не смел пенять. Он рисовал в себе картины: Что вдруг маньяк ее «пасет», Что вдруг пристанут к ней кретины, А он увидит – и спасет! А вдруг она согласна будет Сейчас же двинуть под венец? Она ж – кабацкая! В ОРУДе Узнают только и – конец! Прощай, участок и карьера, Зарплата, пенсия и власть. Подумать, так на кого хера Такая свадебка сдалась. А вдруг она на самом деле Согласна будет – за любовь? Ой, донесут в политотделе, Моментом высосут всю кровь! Там только ждут. Там только рады. Там только ищут, кто – кого. А ножки все-таки что надо. И остальное – ничего. И в час, когда цикады пеньем Чаруют мир, как скрипачи, Порвался трос его терпенья, И он настиг ее в ночи. И он сказал: «Прошу придурком Меня не счесть. Вот документ. Хотите стать второю Муркой, Ловить преступный элемент?» Она сказала: «Ради бога, Мой государственный амур! Я с вас возьму не так уж много – Со скидкой, в общем-то, на МУР...». И здесь, на самом интересном, Я чуть вам, братцы, не соврал: Ведь он был – мент. К тому же честный. И он ее арестовал. СВАТОВСТВО ЖИГАНА Благороднейший папаша, А я вот что вам скажу: Нет, я не порчу дочку вашу, Я просто близко с ней дружу. И напрасно черной сажей Вы рисуете беду – Пускай она сама мне скажет: «Вам уходить». И я уйду. Три дня в неделю я хочу, не реже, Встречаться с ней и щупать ваш уют. Пока я с ней, вас не зарежут, Не рэкетируют! Зря кричите вы, мадамы, Не гофрируйте лицо – Я к вам хожу не за приданым, А чтоб примерить ей кольцо. Зря сучите вы ногами, Я здесь не для куражу. Я к вам хожу не за долгами, А за взаимностью хожу. А ваш прием меня безбожно ранит, Здесь про меня вам на ухо поют. Но я уйду – и вас ограбят, И всех снасилуют! Зря вы прячете за шторой Ваше милое дитя – Я не хочу в окно к ней – вором, Хоть это делаю шутя. Ну, ответь же, моя прелесть, Что шептала мне в усы – А то они здесь мелют ересь И не туда суют носы. А ваш прием меня безбожно ранит, Здесь про меня вам на ухо поют. Но я уйду – и вас ограбят. И в подоле вам принесут. КОСОЙ Она стригла ему волосики И ножницами – чик-чик-чик – Пырнула в глаз, и стал он косенький – Хоть стой, хоть падай, хоть кричи! Свою вину она тогда уже Сняла, хоть, в общем, неспроста Пырнула в глаз. И стала замужем. Заместо Красного Креста. А после жалила осой: – Ты искалечил жизнь мою! Забрали черти чтоб тебя В машину с красной полосой! Косой! Проси покоя – не допросишься. И угождай – не угодишь. То, мол, чего все время косишься? То что, мол, в оба не глядишь? То камбалой косою выглянул, То глаз закатишь – как циклоп. Второй тебе хоть кто бы выклюнул, Чтоб не выкатывал на лоб! Ой, поплатилась я красой, Сгубила молодость мою! Забрали черти чтоб тебя В машину с красной полосой! Косой! Скандал по поводу по разному – Какой уж в доме тут – «глава». Мужчине трудно одноглазому, Когда у бабы целых два. От оскорблений невменяемый, Неполноценным быть устав, – «Давай-ка, стерва, уравняем мы!» – Сказал он, ножницы достав. Я перед господом, босой, Уж оправдаюсь как-нибудь, А ты, косая, не забудь: Не щеголять тебе красой, Косой! СКАЗКА О КОЗЛИКЕ Жил у бабушки козлик неброский, Был облезлый, хромал и болел. Не взгляни на него Кашпировский – Безусловно, давно б околел. Но взглянул на него он из теле – Лишь глаза к переносице свел, Как почувствовал жжение в теле И подернулся шерстью козел. Поглядел дядя Толя суровей, Меж зрачками сверкнула дуга, И сейчас же с приливом здоровья Укрепились козлячьи рога. Затвердели козлячьи копыта, Залоснились от жира бока, И проблеял козлище сердито: «А подать мне сюда Чумака!» И сейчас же, как будто с привязи Посрывались, не чуя удил, Полетели флюиды на мази, И поток их козла зарядил. И без крика, скандала и шума Улыбнулся светло козелок, И сказал: «Не мешало бы Джуну. Собирает пускай узелок». Эх, чего же тогда не взбесил их Беспардонный козлиный нахрап? Залечили его с полной силой Безо всяких примочек и трав. И расставшись с телесною мукой С их гуманной и легкой руки, Прогнусавил он следом: «А ну-ка, Подавай человечьи мозги!» Святый долг – Гиппократова клятва. По святой простоте, не со зла, Под мозги человечьи ребята Зарядили мякину козла. И запрыгал козел, заторчался, Поумневший, проблеял: «Ура!», Снес ворота и в люди умчался Навсегда из родного двора. С той поры он живет – то, что надо! Мир почуяв мозгой наконец, Он теперь человечее стадо Заряжает мозгами овец. Обучает их разным коленцам При посредстве заряженных слов. Обращаюсь ко всем экстрасенсам: «Никогда не врачуйте козлов!» РОЗА Он Розочке пальтишко подавал, Мотивчик негритянский напевал. И Роза, гордость нашего квартала, Ему, кажися, тоже подпевала. А мы ее спросили: «Ты куда же?» Она на нас не оглянулась даже. А этот нас улыбкой ослепил: Мол, дескать, эту Розу я купил! Кого купил ты, сука?! Ты знаешь ли о том, Что бляди – это тоже часть народа? Ты плавай там, где сухо, крути быстрей винтом, Пока тебя не сделали уродом! Он кое-что кумекал в матерках. Он Розочке подал не тот рукав. А Розочка с него за сто зеленых Не отводила глазонек влюбленных. А мы ему сказали: «Эта леди С тобой за сто зеленых не поедет. За сто зеленых – это просто смех!» А он сказал: «Я покупаю всех!» Кого купил ты, сука?! Ты знаешь ли о том – Жиганская душа не продается! Нам если надо будет, мы всё и так возьмем – У нас экспроприацией зовется! Он нервно так резиночку жевал, Кошмарно это все переживал, Но стрелочка на часиках вертелась, И очень-очень Розочку хотелось. И дрожь его на этом прошибала. А тут еще вмешался вышибала. Он слово ему на ухо сказал И Розе ниже пупа показал: – Кого купил ты, сука?! Ты знаешь ли о том – У нас и так в стране проблема СПИДа! А-ну, давай отсюда! А-ну, крути винтом! А ну-ка, делай быстро ноги, пидор! ПЕСНЯ О ПРОФЕССИИ ДРЕВНЕЙ А намедни приехал ко мне своячок – Деревенский, простой, от сохи мужичок. Прикупить, пригубить, приобуться-одеться, Да на баб на живых, городских наглядеться. Я в делах позарез, по кадык был, И от дел своих сбежать не мог никак. Он в затылке почесал: мол, куды мне? Я по горлу постучал: мол, в кабак. И пошел он. Душою и помыслом чист. Улыбнулся ему на всю сдачу таксист. За пятерку вошел, за червонец разделся, А за два фиолетовых так разговелся! Что оркестр взыграл за десятку Рок-н-ролл с переходом на гопак. И ударил Василий вприсядку – Он был пьяный немножко дурак. Загудело в нутре у него. От и до. И почуял Василий в себе Бельмондо. Замахнул и пошел, как в селе на смотрины, Ухватить, чтоб была, эх, не хуже Сабрины! Но сказали экзотические телки: - «Катерину», дядя Вася, приготовь. (Что таить: на селе секс-потемки, Засвети — просветим за любовь!) Уронил потолок штукатурку в фонтан. Заорали ему: «Ты вприсядку – вон там!» Зазывали его две грудасто-плечистых. «Рус, давай!», – ободрял пьяный хор интуристов. Две девчоночки сквозь фирменные шмутки Засветили ему прелести в дыму, И спросил он их: «Вы, правда, проститутки?» И тогда они ответили ему: ... А когда всю посуду собрали в мешок, Сквозанул из Василия нервный смешок. Выводили его как угонщика судна. И вздохнула одна: «Деревенскому трудно...». И помчал автоспецмед по столице, Где маникюром не скальпированный чуть, Он спросил еще: «Дадите похмелиться?» И заплакал в протокол: «Домой хочу-у-у...». Вот вам песня о профессии древней И о сращивании города с деревнй. БЕЗАЛКОГОЛЬНАЯ СВАДЬБА На безалкогольной чайной свадьбе, Помню, выдавали мы его. Помню даже, как сказала сватья: – Надо бы для горечи… того… Очень предложением довольный – Сразу видно, в этом деле хват – Засветился антиалкогольный Самый, самый трезвый в мире сват. – Хватит полчаса для этикету! Ничего, что пустим по одной! Комсомольцев меж гостями нету, Наливай, поехали, за мной! Хватит тары-бары-растабары – Завтра, может, свадьбы запретят! Заливай горилку в самовары – Пусть чаи гоняют, сколь хотят! На безалкогольной чайной свадьбе, Только пропустили по сто грамм, Тесть сказал: «Покрепче засосать бы», – Самовару зыркая на кран. А жених Петруха айкал-ойкал, Но как только выкрали жену, После тестя с первым криком: «Горько!» – Присосался к этому крану. И пошло, поехало, поплыло. Хмель Петруху сразу одолел. Бабу, что украденная была, Он два раза с левой пожалел. А потом, когда уже Петруха С ней в законный брак вступать пошел, Шурин зыркнул в скважину: «Там глухо. Петька дело знает хорошо». – Васька, ну-к, по клавишам огрей-ка, Теща хочет «русского» на бис! Кто желает, может сделать «брейка» Иль ишшо какой-то «плюрализ». – Васька, с браги только захворай мне, Соображай, на свадьбе на какой! Подымаешь, гад-то, как за здравие, А лакаешь, как за упокой! – Ну-ка, свекор, с выходом «цыганку», Вроде как и свадьбе ты не рад? Вроде мы подсунули поганку За твово беспутного Петра. Ты упал бы лучше в ноги к свату: Сколь огреб приданого – спроси! Вишь, не вылезает из салату – Радуется: выпил – закуси. Самовар уже осилил свекор – Из-за печки «с выходом» не смог. – Это мой-то сын беспутный Петр! Ну-ка, живо слазь с яё, сынок! Выводи сюда ее, Петруха, Я сейчас вас мигом разведу, И чтоб в нашей хате ихним духом Не запахло в нонешнем году! Да я сейчас про все ее изъяны Перечислю прямо по пальцам. А ну-ка, марш отселе, обезьяны, Походите, змеи, без кольца! Забирайте с вашей малохольной Из петровой спальни все, как есть! Нам не надо – «антиалкогольной»! Мы свою сыграем, честь по честь! ВЕНЯ-КОРЕШОК Играла музыка в саду, Купались лебеди в пруду, Улыбки таяли в духах ночной прохлады, И авто-мото-ямщики Щипали таксой кошельки, Пиратов НЭПа доставляя до парадных. В тот вечер Веня-корешок Ростовщикам раздал должок И с умным видом на рулетке делал ставки – Он полусонному крупье В казенном аглицком тряпье Кричал: «Добавьте по полсотни для затравки!» Роняли люстры тусклый свет, Последний банковский билет Растаял в Вениных руках пустой ледышкой, Как вдруг вошел какой-то тип, И Веню дернул нервный тик, И контингент в момент замаялся отдышкой. Тот тип был – Лева Михельсон, Он грел под мышкой «Смит-Вессон» И мог пулять свинцом слонового колибра, Он по природе был артист, Но играл ни в рамс, ни в вист, И не лежал душой вообще к азартным играм. Он бодро молвил: «Господа! Прошу вас, слушайте сюда, Кто будет прятать деньги в туфли и кальсоны – Я это с детства не люблю, Всем оставляю по рублю», – И почесал за ухом дулом «Смит-Вессона». Предупредительный крупье Согнулся в миг: «Прошу, месье. Прошу учесть, что даже рупь мне будет лишку – Я от души готов помочь, И очень жаль, что время – ночь, А то бы снял для вас еще свою сберкнижку». Тут все почувствовали вдруг, Что деньги – это злой недуг, И только Веня рухнул шумно, как с лабаза, А заодно смахнул под стол Десятка два купюр по сто И напихал за обе щеки до отказа. За пять минут – каков нахал! – Всем Лева ручкой помахал И дверь открыл одним рывком филейной части. Как сон растаял нервный стресс, И нездоровый интерес Все стали шумно проявлять к набитой пасти. У Вени свет в глазах поблек. - Разинь пошире кошелек! - Три пары рук сошлись, и вправду стало шире. Сорвался крик на тонкий микс, Как ветром сдуло пару фикс, И «портмонет» до самых гланд опустошили. Поднялся крик, пошел дележ, Сверкнул над Веней чей-то нож, И он почувствовал: не время делать ставки – Какое дело до грошей, Когда улыбка – до ушей. И Веня понял: хорошо, не спрятал в плавки! ГАЛЕРКА, ША! Ах, было время, эта жизнь была – первач, Мануфактуры запускали под кумач, А скрипачей уже шугали трубачи. И Клыч имел тогда наган и хромачи. А на довесок была слабость у Клыча: Ходить в кабак и двигать речи сгоряча. Он полобоймы для вниманья изводил И агитацию народа проводил. – Галерка, ша! Я публике скажу, Кто в этой жизни красный, а кто белый! Кого господь для дальшей жизни сделал, А кто отжил. Я кончу – покажу. Внимала влет на дуло глядя сотня глаз, Что в этой жизни – «элемент», а что есть – «класс». Что в этой жизни – «галифе», а что есть – «фрак». Что есть – «ладонь», что – «пятерня», а что – «кулак». – Прошу меня за комиссара не принять, Что мог коммуну на анархию сменять. Я вас не стану «карло-марксой» заражать, Что новый мир вам собирается рожать! – Галерка, ша! Я публике скажу, Что есть для вас – «труба», а что есть – «скрипка». А кто в струментах грамотный не шибко, Иди сюда, по нотам разложу! На этом месте он всегда давил крючок. Но вдруг с мадам одной Клычок поймал торчок. Сказал он: «Граждане, лежать бы вам в гробу, Но ради дамы отменяю я пальбу». Она сомлела и растаяла, легка. А по утрянке в коридоре Губчека Открылась дверь, Клыча пихнули на порог, И дама спела: «Проходите, демагог». – Галерка, ша! Я публике скажу, Где бабий флирт, а где патруль-облава. И бог не дай, мне подмигнет шалава, Будь фраер я, на месте уложу! СКРИПАЧ У самого экватора, в портовом кабаке Слоняется мотив дореволюционный. И два десятка слов на русском языке По нотам совершают в Россию моционы. В разноязычном кашельном дыму Скрипач – седеющий повеса. Он верен городу родному своему, А потому, а потому Он через раз вставляет: «Ах, Одесса!» К любой портовой девочке, любому моряку, Когда нахлынет грусть или изменит память, Цепляется мотив к любому языку, И после слова «ах!..» свой город можно вставить. Но вот фрегат взял ветер на корму И в море – с новым интересом. Он верен городу родному своему, А потому, а потому Играет парусом и флагом: «Ах, Одесса!» За талеры, за доллары, за фунты – не рубли! – На тысячи манер играть горазды струны. И лишь в один манер про краешек земли, Куда закрыли путь, лет прожитых буруны. Хранит смычок их целую суму – Блатных куплетов старого замеса. Он верен городу родному своему, А потому, а потому Играет вечное, как море: «Ах, Одесса!» ПОЙМАЛИ ВОРА! Права консьержка. Дробью из бердани Меня бы гнать задолго до того, Как я пришел на ваше на свиданье И долго бил влюбленного его. Твой кавалер с того балдел – На фартук новый твой глядел. А я – с груди и ножек. Твой кавалер тебе носил Конфеты или апельсин. А я – табак и ножик. Права соседка. Дворник полоротый – Во всем злодей не меньше моего – Не углядел, как я через ворота Взашей погнал влюбленного его. Твой кавалер пропеть был рад Тебе в ночи сто серенад – На скрипке – шит не лыком. А я восьмеркой на семи – Враг школы, дома и семьи – А-ля гоп-стоп со смыком. Прав дворник был. К шпане и хулиганам Имеет страсть пай-девочек душа. И хоть я рос смышленым мальчуганом, Я в тех делах не смыслил ни шиша. Твой кавалер из темноты Кидал в окно твое цветы. И точно – докидался! И как-то раз, когда темно, Я сам себя швырнул в окно И как-то там остался. Ах, этой женской логики причуды – От них одни волненья и беда. Она меня спросила: «Ты откуда?», Хотя спросить бы надо: «Ты куда?» А кавалер твой выл: «Люблю-ю...», Он обещал залезть в петлю – Так грустно ему было. А я в ответ ему на вой Швырнул веревки бельевой. А ты швырнула мыло. И света нет. И дворник пьян. И я, безгрешен, окаян, Влетел в окно, как ворон. Судьба играет в поддавки, И нежных, нежных две руки Поймали вора. О ЖЕНСКОМ АТЛЕТИЗМЕ Не тронь гантели, Клара, Тебе еще рожать! Не надо этим марам В журналах подражать. Ты, видимо, забыла, Что «торс» – не значит – «бюст», И что избыток силы Не есть избыток чувств. Не надо, Клар, железа И в три обхвата грудь – К тебе и так не лезут, Ты это не забудь, Что в Древнем Риме бабы, Хоть с гирей не дружны, Хоть телом были слабы, Зато в любви нужны. А ты забыла это И превращаешь дом В отвалы вторчермета, В сплошной металлолом, Пуляешь эти ядра, Метаешь молота – Ах, Клара, нам не надо Такая красота. Соседских-то лелеют И холят мужики, И все меня жалеют – Мне это не с руки. И сравнивают хмуро, Чуть только подопьют, Мою с твоей фигурой – Того гляди, побьют! А взять твои подруги – Таким не крикнешь: «Цыц!» Надень на них подпруги – Ну, чисто – жеребцы! Они-то не за мужем, Им, по всему видать, Мужик не больно нужен – Им с гирей благодать. Меня же балерины, Неровен час, прельстят – Хожу, как на смотрины, Один в Большой театр. Там насмотрюсь – убиться! А как приду домой, Пощупаю твой бицепс – И весь как неживой! Ну, что ты за подруга? Ну, что за красота? Тебе быстpей кольчуга Подходит, чем фата. Чугунная булава И прочий инструмент. Ах, Клара, моя Клава, Прости за комплимент. Во сне и то нет сладу, Кидает в дрожь и пот: Ко мне, как к спортснаряду, Любимая идет. В одиннадцать подходов Берет меня на грудь... Не дайте стать уродом, Спасите, кто-нибудь! С КРАСАВИЦЕЙ В ОБНИМКУ Одевался модно, броско, Когда был я молодой. Я носил штаны в полоску, А полоски были – вдоль. И когда я очень просто Угодил на долгий срок, Дали мне штаны в полоску, А полоска – поперек. Не вернуть – разбейся в доску – Это время хоть на час, Где мне светлая полоска Выпадала через раз. Где мне белые ботинки После черненьких штиблет? Где брюнетки? Где блондинки? Через раз их больше нет. Ах, спасибо фотоснимку – Я на нем во всей красе. Я с красавицей в обнимку На песчаной полосе. КОГДА МНЕ БЫЛО 20 ЛЕТ А продолжения не будет. И мы расстанемся вот-вот. Мне осень голову остудит, Повесив звезды в небосвод. И ты останешься случайной, Мне поцелуй в ладонь зажав, На самом ветреном причале, Где все прощаются, дрожа. А продолженьем был бы вечер, Где ты – моя. А не его. Где все в руках у первой встречи, А у последней – ничего. Где все застыло, как на фото, Где ночь хотела быть длинней... Для продолжения, всего-то, Так не хватило пары дней. Не укорят и не оженят. И новый шанс не упадет. Не надо горьких продолжений – Пусть эта капля будет – мед. Пусть все закончится в начале С улыбкой милой на лице. На самом ветреном причале… Без продолжения в конце. Я эту девочку в фонтане искупаю. Я на асфальте напишу ее портрет. И что мне ночью делать с ней – я тоже знаю. Я думал так, когда мне было 20 лет. Я ТАК ХОТЕЛ В том дворе сирень клубилась И гордилась всей собой, И дразнила наготой, и в руки лезла. И являл большую милость Дворник добрый и седой Ради девочки из первого подъезда. Только ночь – Букет, как бабочка, слетит к ее двери И сникнет, дома не застав. Только ночь – На все глаза закройте, фонари. Я так хотел. Я делал так. В том дворе сирень клубилась И красивую ее Выводили из себя клаксонов стаи. И кустам кудрявым снилось Раскаяние мое, Что ломать ее и лапать перестали. Только ночь – А в ней звучит один лишь сладкий саксофон – Сиреневые ноты через такт. Только ночь – Букет, как бабочка, слетает на балкон. Я так хотел. Я делал так. ТАНЦУЙТЕ, ДЕВОЧКИ! А ну-ка, девочки – на то вы и кордебалет – Станцуйте нам местами выпуклыми хором. Танцуйте, девочки. Я не был здесь так много лет – Ушел на миг всего, а возвратился так нескоро. Под ваши каблучки и под вагонный перестук Летела жизнь и набирала обороты. Танцуйте, девочки. В любой из вас я вижу ту, Что без моих цветов в чужих цветах искала что-то. А ну-ка, девочки – на то вы и кордебалет – Станцуйте так, чтоб на свече металось пламя! Танцуйте, девочки. Пусть вечер будет как куплет – Сегодня мы споем, а завтра – то же, но не с нами. Как на душе сверчки, скребут смычки мотив простой. И я пою. И как хочу, и как умею. Танцуйте, девочки. Но пусть останется у той Гитара пыльная с печальным бантиком на шее. Не мешайте. Я хочу запастись наперед. Не лишайте. Жизнь и так у нас их отберет. ПЯТЬ МИНУТ ХОДЬБЫ Пять минут ходьбы. Солнце спину лижет. В клумбы пала шерсть лисья. Церковка звонит, и город снова рыжий. С жалостью топчу листья. А раньше было так: зеленый и упрямый, Грудью нараспах, мне все в поклон столбы. Да навеселе к рыжей и кудрявой – Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы. И вот он, переулок – Фонарям глаза повыбили. Тих да гладок был, а нынче всклочен, гулок. Выпью этот гул, пока не выпили. А раньше было так: здесь загалдят вокзалом, И родственники все встанут на дыбы. – Ну, что же ты пришел? Ведь я же все сказала... – Так пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы. И сирые собаки Тычутся в ногах мордой. И город мой – босяк в расписной рубахе, Пьян, бедов – и тем гордый. А раньше было так: и праздники – от бога, И золото погон, и золото трубы. А теперь одна вот в золоте – дорога. Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы. Мне еще по струнам можется наотмашь, По ветру слова бросая. Да и сам в какую ни оденусь роскошь, Голосит душа босая. И раньше было так: лишь через пальцы свистнуть – И мир перед тобой... Ах, если бы кабы Каждому из нас прожитое втиснуть В пять минут ходьбы. В пять минут ходьбы. ПОБРЯКУШКА Хоть на палец или в ушко, Поощряя красоту, Я куплю вам побрякушку В промежуточном порту, Где по-русски, не считаясь, Я куплю любой ценой, Чтоб на вас она болтаясь, Хоть чуть-чуть дышала мной. Вам – как по снегу полозья – Палец ей окольцевать. Но слетит, ударит оземь И забьется под кровать, Потому что у торговца Нехорошая рука: Он дарить не чаял вовсе – Он продал наверняка. Он продал. А сам смеется, Тормоша ее в горсти: - Ты гляди, с другим схлестнется, Потеряет, не найти! Ты возьми еще хоть пару – Испытаешь не одну. Я отдам почти задаром И, поверь, не обману. Я о нем, как о болезни, Расскажу вам, покривясь, Чтоб, когда кольцо исчезнет, Оправдались вы, смеясь, Чтоб как лучшую подружку, Коль останетесь одна, Вспоминали побрякушку. Побрякушку – грош цена. МЕДСЕСТРИЧКА Медсестричка – украшенье лазарета – Пела песенки, иголками звеня. А моя, казалось, – всё. А моя, казалось, – спета. И она одна лишь верила в меня. И не хворь меня терзала, и не рана. Не проросшее на памяти былье. Не тюремная тоска. Не пропитая охрана. А глаза большие добрые ее. Завтра лето. Впрочем, то же, что и осень. Моет крышу лазаретного дворца. Мне до первого птенца дотянуть хотелось очень, Что, бескрылые, горланят без конца. И не повести мне в душу, не рассказы, И не байки про чужое и свое. Не гитарные лады, не приметы и не сглазы, А глаза большие добрые ее. Отлетает в небе пух – на синем белый. Помету его в оконцах, как малец. Мне на утро ни одна никогда еще не пела. Мне за всех отпел и вылетел птенец. Завтра лето, завтра гулкая карета Хлопнет дверью и меня уволочет. Медсестричка, ангел мой, украшенье лазарета, Спой мне песенку свою через плечо. БЕЛЫЙ ПАРОХОДИК Мы с ней так ждали белый пароходик, Что режет море вдоль и поперек, И он уже был к пирсу на подходе, Когда подали черный «воронок». Он дал гудок загадочный и зычный, Поспешностью мне душу беленя, И капитан с кокардой неприличной Повез на север с ветерком меня. А дальше под гитару и голяшку Сбивал я годовщины-каблуки. Мне выдали по статусу «тельняшку» – Да больно уж полоски широки. Положено по описи. Все точно. Носи, мол, на здоровье – все твое. И только вот не выдали на почте Письмишко просоленое ее. Хрустел я от досады кулаками. Заламывалась шапка набекрень. Друг друга называли земляками – Из разных городов и деревень. Внушал себе до тошноты, до слез я, Что матом поминать судьбу грешно. И ждал письма. Но почтальон не нес мне. А я все ждал и думал – не дошло. Вгонял в себя узоры черной тушью, Закалывая все, чем дорожил. И лишь сильней любил одну и ту ж я, И, видимо, поэтому дожил. И в час, когда терпенье на исходе, Когда толпа бессонниц валит с ног, Пришло письмишко – белый пароходик, Что завтра в аккурат закончен срок. А океану-морю Легко и все равно: Я паруса отспорю Или пойду на дно. ЭТО НЕ ЛЕТО Время свое потихоньку берет Ловкой рукой. Птицам назавтра опять перелет – Небо черкнув серой строкой. Взмоют. Покружат. И вдруг на душе Как отлегло – Это мой срок на исходе уже, И в честь него с неба – тепло. Но это не лето. Это тепло, что вчера не убила зима. Вместо огня, по глотку, пусть достанется всем. Это не лето. И потому лист кружит и кружит без ума, И не спешит с небом расстаться уже насовсем. Письма-заморыши издалека – Клочья тепла. Их на костер не отправит рука – Всё в них и так – в угли дотла. Их перечесть и вернуться назад – Мне не суметь. В каждом из них вместо точки слеза Колет и жжет, и пытается греть. Но это не лето. Это тепло, что вчера не убила зима. Вместо огня, по глотку, пусть достанется всем. Это не лето. И потому лист кружит и кружит без ума, И не спешит с небом расстаться уже насовсем. Я ВЫШЕЛ ИЗ ЛАГЕРЯ Я вышел из лагеря голым и босым, Когда на ветру лист последний дрожал, И толстый начальник большим кровососом Меня со слезой на глазу провожал. Чтоб я не вернулся сюда никогда – Он слезы ронял, как из лейки. Мы с ним провели молодые года – Он в форме, а я в телогрейке. Гудело в душе, как в трубе водосточной: За что отсидел, до сих пор не пойму. Друзья заплатили, и вот я досрочно Впервые снаружи смотрю на тюрьму. И шагу ступить от нее не могу – Всё кажется, крикнут: «Эй, стой!» Как будто пред ней до сих пор я в долгу, Как путник в долгу за постой. А молодость сроду за деньги не купишь, Она отгремит, как короткий дуплет. И толстый начальник, похожий на кукиш, Вручал мне на поезд плацкартный билет. Чтоб я не вернулся, держа на уме Напомнить ему зло и горько, Что он до сих пор пребывает в тюрьме И выйдет он к пенсии только. ВАНО, ПРОЧТИ... Вано, прочти. Ты грамотный? Не знаю. Сходи к соседу, пусть тебе прочтет. Скажи, сижу, на зоне срок мотаю. Увидимся не раньше – через год. Тюрьма – козел. Я это точно знаю. У нас в ауле, помнишь, был ишак? Вот здесь такой начальником канает – Позорная ментовская душа. Вчера ходил к дантисту дергать зубы – Бывает все, я тоже не святой. Мне так болел, а он, скотина грубый, Мне вырвал почему-то золотой. Тебе пишу – жене не выдай только. Она, наверно, без меня устал? Я здесь имел одну красивый телка, Мне этот телка с потрохами сдал. Когда прочтешь, сходи, проведай Гоги, Чтоб думал, между прочим, головой. А то еще ему завинтят роги И сделают тогда нам «групповой». Не шли сюда гашиш и даже чачу. У мне на это аппетит прошел. Ты замастырь мне лучше передачу – Побольше сала – будет хорошо. Я все пишу не ради пропаганда – Шашлык-машлык здесь много не найдешь. Когда вернусь, сварю тебе баланда. Один-два раз поешь и все поймешь. А я сижу, не подаваю виду. И в праздник веселюся от души. Ты слышишь, брат, я никого не выдал. Приедь, Вано. А лучше напиши. Как виноград? Скажи, дорос докуда? Сейчас, я слышал, рубят на ботву? Вано, клянусь, в натуре, блядем буду, Откинусь только, я им пасть порву! Когда вернусь, поставлю вам статую. За это будем много выпивать. Вано, я здесь почти что не блатую. На волю выйду – буду блатовать! ПАРИКМАХЕР Парикмахер модный очень – С ним вся звездная Москва. Клюв у ножниц так заточен – Чирк! – и спрыгнет голова. Он закрутит, он забреет, Он закрасит завитки. Бабы в кресле розовеют, Голубеют мужики. Парикмахер – он полдела, Вслед за ним идет портной. Он перед мужского тела Тонко чувствует спиной. Он пришьет к штанинам рюшки Да и вежливо – взашей, Ведь он – Елдашкин, он – Вафлюшкин (Не без Зайцевых ушей). Вслед за этой чудной парой Выступает режиссер – Он чувак закалки старой, Он читал про трех сестер. И про вешалку в театре, И про маму-Колыму, Где «дон Педро» «дона Падре» Не уступит никому. А в конце всего такого Голубой экран ТиВи Вам покажет голубого Прямо в розовой крови. Заикаясь и робея, Пресса вденет в эполет. Я один не голубею. Потому в экране нет. ЗАПИСКИ Она мне писала не письма – Записки в конвертах смешных. И осень мне поступью лисьей Носила, как золото, их. Семь строк без ошибки-помарки, Кружавых, как вальс на балу. И клеила мне вместо марки Помадный большой поцелуй. Линейки косые, как дождик, В них строчки размыть не смогли. Летает журавлик, как может, С ладони ее до земли. И что-то еще между строчек Не может мне в голос прочесть, Но хочет из неба, так хочет Мне бросить хорошую весть. Ах, записки, запи-записочки От девчонки – от кисочки. Ах, журавлик бумажный, какой ты смешной! Ах, записки, запи-записочки От девчонки – от кисочки. Я закрою глаза – и он снова кружит надо мной. ВОРОБЬИ Проститутки на Тверской, как воробьи, Жмутся с холода к шныряющим авто. Подобрал бы кто, уж тут не до любви – Под дождем стоять, распахивать пальто. Поиграл бы кто хоть в теплые слова (Ну, какие, к черту, «бабочки» в мороз!). Где же ездишь ты, богатая братва – Глазки синие, как медный купорос? Где бы выловить, чтоб – денег три мешка? Поделили, всем хватило бы расцвесть. А что возьмешь с приезжего лошка – На помаду да на пару раз поесть. И столичная презлая суета Не поверит ни слезам и ни словцу. Время – за полночь. Ну, где ж вы, блатата? Привезли бы, что-ль, богатую овцу. Синим пламенем гори она, дыми, Папиросочка кайфовая в горсти. На Тверскую со студенческой скамьи – Мать узнает, зарыдает, не простит. И красива, и собой не лимита, И с артистами могла бы покутить... Может, просто улица не та? На Лубянскую пора переходить. Что за осень – на асфальте ни листка, От неона ночи светлые, как дни. Вот и розочки голландские с лотка Тоже маются – приезжие они. Тоже ввалятся сегодня в чей-то дом. (Ну какие, к черту, жрицы от любви!) Принцы... Ротшильды... Но это все потом. А сегодня – на Тверской. Как воробьи. ПОСЛУШАЕМ МАГНИТОФОН Погода – дрянь. И на дороге гололед. Шныряет «дворник» по стеклу туда-сюда, взад и вперед. Вот кто-то машет мне. Пожалуй, подвезу. Я вЂ“ не такси, но для нее готов на всем газу. Остановлю. Спрошу у ней перед капотом: Согласна ли на самый дальний перегон? Ах, этот холод... Этот транспорт по субботам... Садись, послушаем магнитофон. Мне лекарь – музыка, и ночь – всему судья. На красный свет мой путь опять среди житья-бытья. На самых диких виражах мотор не глох – Машина хочет жить как я: на двух, а не на четырех. Как хорошо, что в эту ночь могу помочь я, Кто непогодой с теплым домом разлучен, Кто в свете фар моих всплывает только ночью. Садись, послушаем магнитофон. Ну обругай, ну назови меня: лихач. Нарочно нервы тереблю твои, пуская вскачь. Гоню затем, чтоб нам не в спину смерть, а в лоб, И чтоб из музыки тебя сейчас ничто не отняло б. Кори меня, но не исчезни в вихре мутном По воле прочих невезений и препон. Я отпущу педаль, но только рано утром. Садись, послушаем магнитофон. Я от тебя на полдороге без ума. Гасите рыжие зрачки скорей, в ночи дома. В поклоны рабские ослепших фонарей Наплюй, машина, светом фар, рубя их до корней. Как хорошо, что эту ночь мы мечем в клочья И, предрассудки бросив скорости на кон, В конце пути оставим сплетням многоточья... Садись, послушаем магнитофон. СИМФОНИИ ДВОРА В переулке, где зыркали фары, Где косил желтый глаз светофор, Я слонялся с горластой гитарой И глядел в ее окна, как вор. С тихой грустью сиротской гармошки Теплый вечер был вторить готов. Но старались одни только черные кошки В ожидании драных котов. А забор – не забор без сирени, Без стыдливо начертанных слов. Я упал бы пред ним на колени, Перелез, не жалея штанов. К этой девушке, глупой и славной, Я, объевшийся белены... Да мешает моя окаянная слава. Да костюмчик трехзначной цены. Будто в карты стою облапошен – Нет забора, сирени, окна. Только хлопает тополь в ладоши, Да таращится молча луна. Доминошной столешницы плаха Отстучала костями по ним. Но осталась одна полуночная птаха И поет – нам понятно одним. Светлые, как с паперти, Симфонии двора. Мне их все по памяти Проиграть пора. ЧАЙНАЯ РОЗА Бросить машину. Костюм порешить. Годы отбросить, как тяжкую ношу. Вырвать у тела, отдать для души И пошататься почти что гаврошем. Выбить на картах вокзальных барыг И принести в дар студентке случайной Улицы ночью, дома и дворы С розой ворованной, желтой и чайной. Выкинуть кольца. Зарыть телефон И закусить папиросу над спичкой – Как мне легко будет ставить на кон И окунаться в дурные привычки! Будет студентка царапаться, но Бритвы ногтей бесполезны. И поздно. Это всего – про гавроша кино. Воспоминанье под чайную розу. Бросить понты и холеную жизнь (Хоть без нее не особо скучаю) И предложить бы студентке: «Ложись!..». Но не в постель. А на сердце печалью. Ведь завтра обратно рванем со всех ног, Что для души – повздеваем на тело... Что для студентки из клумбы цветок? – Чайная роза. Обычное дело. ДРУГ МОЙ КОЛЬКА Друг мой Колька – зуб железный, С виду легкая рука. Для науки тип полезный, А для общества – слегка. Скажет слово – как отрубит, Глаз подернет пеленой. Кольку, ох, как девки любят, Если спутают со мной! Друг мой Колька окаянный – От горшка все сходит с рук. Он не курит. И не пьяный – То ль не хочет, то ль – недуг. Как пошутит – девки в хохот. И завьются, как угри. Только Колька мне про похоть Ничего не говорит. Друг мой Колька – страсть к рулетке. Он игрок. И я игрок. Он поставит фишки метко, Если только я помог. Третий день, как полоумный, Ходит он. А я – вдвойне. Он с ума сойдет от суммы, Как узнает, сколько – мне. Пролетает, ох, как бойко, Жизнь вокруг. И всадник лих. И у Кольки тоже койка, И стол привинчен на двоих. Нам решетку дождик мочит, Он поет, а я бренчу. Он в тюрьме сидеть не хочет. И я тоже не хочу. Мы на снимке как два брата – Оба в профиль плоховато – Не попишешь образов. А мне Колька всех дороже, Потому что мы похожи По системе Ломброзо. А НА НАРАХ Печальная мелодия Со струн катилась, как слеза. Который год, как в непогоде я – То снегопады, то гроза. От случая до случая – Надежда – писаный портрет – То исчезает, сердце мучая, То появляется на свет. Звенят, как струны голые, Мне колокольчики-года. Срываются, как голуби, И улетают навсегда. А что еще не выпало, То ветер, видно, не донес, Где неба купол выколот Наколками из звезд. А на нарах, а на нарах, На гитарах, на гитарах Нам сыграют про свободу и любовь. А на воле, а на воле Тот мотив, как ветер в поле. И тюрьма по той гитаре плачет вновь. ПЕРСОНА ВНЕ ЗАКОНА Депутатская застольная Мне десять лет вчера чуть было не впаяли, Но в этот раз бессилен был закон. А ну, сисястая, станцуй нам на рояле! А ну, губастая, подуй нам в саксофон! И ты, пархатенький, на скрипке постарайся – Здесь не Америка, здесь могут не простить – Сыграй про Мурку нам, да чтобы в темпе вальса, Да со стаканом к нам не вздумай зачастить. Ведь я персона вне закона – Моей стране за то большая честь. Я как звезда без небосклона: Закона нет. А я-то есть. Столица спит. А по столице мчится Автомобиль с огромным синяком. Я депутат. Со мной такого не случится, Чтоб я на нем поехал прямиком. Пускай другим сирены горлохватят, И пусть другие прячутся ползком. А ну, сисястая, присядь к нам на шпагате! А ну, глазастая, моргни одним глазком! Ведь я персона вне закона – Моей стране за то большая честь. Я как звезда без небосклона: Закона нет. А я-то есть. Я депутатом стал за три вагона водки – Электорат бегом бежал голосовать. А ну, сисястая, возьми, вот, на колготки! А ну, губастая, кончайте баловать! И ты, менток, и эти, в штатском рожи, Что мне в стакан подходите глядеть, Я вас узнал! И вы танцуйте тоже, Когда я вам с эстрады буду петь. Ведь я персона вне закона – Моей стране за то большая честь. Я как звезда без небосклона: Закона нет. А я-то есть! КАТОРЖАНСКИЕ БАЙКИ Каторжанские байки. Пойдут – только за душу тронь. Как искра на фуфайке: Подуй – превратится в огонь. Ничего не напорчу. Уколет, но не перевру. Расскажу – переморщусь, А значит, еще поживу. Каторжанские байки. В электричке хрипит инвалид. Как по карточке-пайке Та гармошка болит и болит. Христа ради не дали, Так хоть гляньте глазком: На фуфайке медали – Разве можно ползком? Папиросный дым колкий, Портсигар-гроб – поминки по нем. Родословных наколки: От души получилось – синё. Беcпризорник-культяпка Воробьем, как на шухер – на дверь. Это что же, твой папка? Да, слабо распознать вас теперь. Наваждение сучье! Горло лопнет гармонье сейчас. Я сыграл бы вам лучше, Да такое играется раз. - Чай, бредешь не в Клондайке! Опупел, пассажиров будить!.. Каторжанские байки. Остановка. Пора выходить. ПОЛУДУРОК Скорый поезд черной сажей Мажет небо, возит урок. «Ах-ха-ха!..», – им бодро машет Привокзальный полудурок. Он блаженный, он свободный, Машет бодро грязной лапой – «Ах-ха-ха-ха!...», – непригодный Для суда и для этапа. И меня когда-то так же Решеченная карета По бумажке с черной сажей Впопыхах везла из лета. По бумажке-приговору, Огоньки в окне свечные. Ах-ха-ха! Бежать бы в пору, Да собаки не ручные. И меня ждала в постели, Кудри белые просыпав, Но колеса вдоль свистели, Одурев от недосыпа. И, казалось, в сон сквозь сажу Кудри белые как ватман, – Ах-ха-ха! – войдут и скажут: «Выходи, тебе обратно». Но тонули в сером утре, Где рассвет совсем не розов, И желтели эти кудри На нечесаных березах. Сквозь вокзала закоптелость Полудурка взгляд кристальный. Ах-ха-ха! Как мне хотелось Поменяться с ним местами. ШПЛИНТ Мусолил старую гармошку Сосед по дому дядя Шплинт, Щипал на картах понемножку И на раздачах делал финт. Сидел, как водится, конечно, За убеждения, как встарь. А первый друг его сердечный Был циклопический кнопарь. И говорил нам дядя строго: «Краснеть не хочешь – не виляй. Не можешь резать – нож не трогай, Сидеть не хочешь – не стреляй!» Но это было б все – цветочки, Когда бы не дал бог ему Обворожительнейшей дочки, И от другого, по всему. И как-то раз, когда за полночь, Он нас застукал втихаря, Зажег огонь, сказал: «Бог в помощь...», – И начал резать все подряд. И говорил нам дядя строго: «Краснеть не хочешь – не виляй. Не можешь резать – нож не трогай, Сидеть не хочешь – не стреляй!» И с той поры своим кинжалом Грозил до Страшного Суда. Она из дома убежала И не вернулась никогда. А дядя сел. И в старой хромке, Бог весть запроданной кому, Пылились клавишей обломки И так скучали по нему. ВАЛЬС ПОД ФАНФАРЫ Хожу я нервный и смурной – Куда ни плюнешь – там блатной, И каждый метит научить и преподать. Побольше денег нагрести. Пошире пальцы развести. А если что – так век свободы не видать! Хожу-брожу – глаза блудят. Куда ни сунься – там хотят. И на углу опять хватают за рукав. А то ли мент, а то ли блядь – Мне в темноте не разобрать. Но денег – дать. А то – и кобра, и удав. И Зимний взят. И Белый взят. А в ящик красными грозят. И сериал. И снова нигеры поют. Там-там, бум-бум... Бум-бум, там-там… Как будто я на пальме там, И мне тоска по ядовитому копью. Плевать на «Мерс» и на «Картье», Не надо шофера с портье. Начальник Родины пусть пьет еще сильней. Вчера гимнаста снял с креста И собираюсь на этап, Чтоб в школу жизни поступить. До лучших дней. ЕКАТЕРИНБЛЮЗ Оркестр ночного города… В нем звуки живут в тесноте. Разбрасывается гордо Осколками дискотек. Включайте же все на полную Немедленно и сейчас! Я музыкой город наполню. А музыка вся про нас. И к церковке на подходе я Притихну, остепенюсь. Здесь бог мне послал мелодию – Екатеринблюз... Он знает, что все мы спятили, Оглохли в один присест. И в память нам всем распятием Сутулится сирый крест. И я на него юродиво До драных колен молюсь. Молитвою мне мелодия – Екатеринблюз... Прозрачный он и упрямый – Не впишут его в листы. Я девочке лучшей самой В него заверну цветы. Грозятся уйти, уходят ли – Я все равно остаюсь. Как нота из той мелодии – Екатеринблюз... БУРЛАК Куда ни бреду я – всё против шерсти, Движения супротив. И в каждом звуке, и в каждом жесте – Кому-нибудь на пути. И купол небес, запрокинув донце, Мне спину дождями бьет За то, что под ним волоку я солнце С заката на восход. Я вЂ“ бурлак. Я на лямке у баржи расхристанной – как на поводу. Я вЂ“ бурлак. Где под крик, где под кнут, где под выстрелы – так и бреду. Лямка моя, ты мне невеста, и епитимья, и флаг! Горько мне в ней, одиноко и тесно, но я – бурлак. И шепчет мне лямка: «Держи меня, милый, Не гневайся и прости За то, что твои отнимаю силы И плечи тру до кости». И там, где земле расступиться впору, Мне ноги камнями рвет За то, что свой крест волоку я в гору, А не наоборот. Я вЂ“ бурлак. Я на лямке у баржи расхристанной – как на поводу. Я вЂ“ бурлак. Где под крик, где под кнут, где под выстрелы – так и бреду. Лямка моя, ты мне невеста, и епитимья, и флаг! Горько мне в ней, одиноко и тесно, но я – бурлак. ПАРОХОДИШКО Вот он – пароходишко бумажный, Ходит он от берега ко дну. В луже, там, где дом многоэтажный, Где она пройдет, перешагнув. Флагом всполохнет ей или дымом И гудит-дудит во все гудки. А она опять нарочно мимо, Прячется в кудряшки-завитки. Рвется, будто пес, порвав ошейник, Голос, осмелевший от темна. Полночь. И мы терпим с ним крушенье В луже, где распрыгалась она. К трапу мне! И прямо на восходе Прочь уплыть в далекую страну! Надо бы. Да только пароходик Ходит вдаль от берега ко дну. А потом, когда просохнут лужи И наступит зной, того гляди, Станет он сухим листком ненужным И на первом ветре улетит. Близко ли, далеко ли – неважно. Где никто его не узнает... Белый пароходишко бумажный Вдоль по борту с именем ее. ТА ЖЕНЩИНА БЫЛА Та женщина была отчаянно красива, Убойна, как дикарская стрела. И ни о чем большом, особом не просила, А просто захотела – и была. И на руке моей большой зеленый камень Топорщился и зеленел вдвойне. Я трогал эту женщину руками. И ей любилось. Впрочем, как и мне. Та женщина была смешлива и насмешна, Когда вокруг стреляли кошельки. И дураки ей мир к ногам бросали спешно, Богатые и злые дураки. И камень на руке ехидно и лукаво Мерцал, ее глазам играя в тон... Та женщина была красивая отрава, Всем прочим оставаясь на – «потом». Та женщина была большим и сладким нервом, Поклоны принимала за долги. Я не последним был. И далеко не первым. Я был у ней за то, что был другим. И камень – талисман от ран и от болезней – Сползал с руки, ослеплен и солов. Та женщина была ночной распутной песней. Без пенья. Без мелодии. Без слов. ГОРОЖАНКА Аэропорт переполнен, И в суете бесполезной слепа, Очередь ходит как волны, И нас разделяет друг с другом толпа. А женщина просто красива, Просто кого-то пришла провожать. К ней так и тянет нечистая сила, Но мне уезжать. Мне уезжать. Что толку в прощании длинном, Раз поцелуй не слетает с руки. Взвоют по-бабьи турбины, И промахнутся амуры-стрелки. И все же на профиле этом Взгляд невозможно не удержать. Но я невольник, невольник билета. И мне уезжать. Мне уезжать. В раз первый и он же последний Состроим смешные улыбки легко. Ни слухов вокруг нет, ни сплетни, И нет удивленья, конечно, ни в ком. Но зеркальцем синим освечен, Я стану в дороге себя ублажать. А больше прикаяться нечем. И мне уезжать. Мне уезжать. Она улыбается в такт. А мне так жалко, Что снова колеса мои завертятся. Красивая, просто так, горожанка С глазами из синего зеркальца. А МУЗЫКА ОДНА Как эти звуки хрупки, Что теребят мозги И превращают звезды в гитарный трень! И у короткой юбки Есть что-то от музыки – Плыть над землей и удивлять не лень. Как эти тени серы, Что не сплетаются И расстаются к дому на полпути! И у Надежды с Верой Не получается Третью сестрицу – Любовь – найти. И музыка одна, Вся про нее она, По клавишам из дней Вся музыка о ней. Как эти окна тусклы – В них и не пахнет сном, И на подушках юбка рыдает – ниц. По переулкам узким, Пьяное, как вино, Эхо гуляет окриком двух сестриц. В них музыка одна, Вся про нее она, По клавишам из дней Вся музыка о ней. Белым крылом голубки Пух тополей мела Давняя ночь в клумбы и во дворы. Помню, в короткой юбке Рядом со мною шла Девочка милая с именем третьей сестры. И музыка была Вся про нее светла, По клавишам из дней Вся музыка о ней. ТАНЕЦ НА ПАРАПЕТЕ Ночью мается причал при лунном свете, И руками трогая луну, В дождь танцует девочка на парапете, И стреляют молнии в нее одну. Бьет из неба звездный ток, И загорается вода. Танцует девочка про то, Что мне не скажет никогда. Я ее люблю. И наш роман не кончен. Но ее ладони без тепла. Нет, она ни в чем мне не призналась ночью, Но протанцевала, как могла. Вот-вот-вот зажгут восток, И тень исчезнет без следа. Танцует девочка про то, Что мне не скажет никогда. Завтра поутру она исчезнет тихо, Как печальный сон, как сладкий бред, Выкрав у меня навек легко и лихо Танец, ночь и белый парапет. Это – завтра. И вЂ“ потом. Ну, а сегодня – как звезда, Танцует девочка про то, Что мне не скажет никогда. ШАРК... ШАРК... Соседская дочка без «экстази» просто Не может ни петь, ни плясать. И в такт на диване не может попасть. Она театрально-поклонная в доску, Но зелья не хочет бросать. Театр – ей от бога. И он не дает ей пропасть. И лечит ее в этой шумной квартире От боли, любви и креста Лихой порошок и заезжий кумир. И двери в квартире все шире и шире, И в них, покидая места, Уходит в четыре погибели согнутый мир. Шарк... шарк... шарк... Ширк... ширк... ширк... Как такси запоздалое – в парк. Как звезда освистанная – в мир. Она молода и красива до боли И курит манерно (пока), Ей лучшей гимнастикой будет стриптиз. А в сердце сонеты, как звери в неволе, Дерут об решетки бока – Как юный артист об канаты кулис. Шарк... шарк... шарк... Ширк... ширк... ширк... Как такси запоздалое – в парк. Как звезда освистанная – в мир. Я ей – не любовь. Не роман. И неважно. Я просто пою ей за то, Что грустных поэтов читает она наизусть. За то, что театр без вешалки даже Ее принимает пальто, И в нем после спектакля бредет театральная грусть. Шарк... шарк... шарк... Ширк... ширк... ширк... Как такси запоздалое – в парк. Как звезда освистанная – в мир. ПРИМАДОННА «Примадонна» рыжей гривой гонит бриз, Сучит ляжками. А вприпрыжку с ней неистовый нарцисс Под блестяшками. А еще кордебалет, а на лобках – Бирки с ценами. И на махах все летят, как на пинках, По-над сценою. И фонтаны световые кверху дном Бьют, как мочатся. И глазеет городской Великий Гном – Просто хочется. Расстелили над озимыми брезент, Мнут-кобенятся. Вот вам, матушка Россия, и презент. С возрожденьицем! И затянутый в гипюре, стар и гнил, Весь – в приказчика, С головой дырявой истовый дебил Прет из ящика. Зимней вишни наглотался – не пропал Босоногонький. Что ж ты, матушка Россия? Это бал. Хоть убогонький. Мне витрины городские – зеркала. В них не молятся. И душа моя – ан тоже из стекла – Пни – расколется. Но порежется с осколков целый мир, Сладкий-лакомый. Что ж ты, матушка Россия, этот пир – С вурдалаками? А у девочки глазастой Бьют ресницы, бьют, как ласты. И плывет она глазами По соленой по воде, Где нарядами из тины Щеголяют арлекины, И кудахтают фрейлины В позолоченной узде. КАТЬКА У соседки малолетки Катьки-Катеньки На зашторенном окне лампочка – цветок. Полночь звякнула, и ей – спать да спатеньки, Но перо вдоль по бумаге скачет со всех ног. У соседки малолетки Катьки-Катеньки Ноги – шпаги. Руки – сети. И спиной дельфиньей – бровь... Катька в юбке. И на воле. А я в ватнике. Катька пишет письма мне про любовь. Губы пухлые – конфетки, красно-сладкие, Да кривятся, да еще в кровь кусаются. В спину Катьки-малолетки слухи гадкие: «Что нашла ты в нем, окстись! Ты ж красавица!» У соседки малолетки Катьки-Катеньки Глазки – слезы. Сны – занозы. С кляксой ручка нервная. А мне в погонах почтальон аккуратненький Письма носит. И читаю их не первый я. И душа, как рыба в сетке, бьется-мается, И глаза, как снегири по зиме – огнем. Кудри Катьки-малолетки в сон провалятся И запутаются в пальцы мне живьем. У соседки малолетки Катьки-Катеньки Пепел в прядках. Жизнь в закладках... Ах, мне к ней нескоро так... И танцуют на мозгах буквы-акробатики: Кать-кать-кать-кать-кать-кать-кать-кать… Катька-Катенька. МАЭСТРО Посвящается А. Я. Якулову Я дома у Маэстро Пью чай и дую сгоряча. И рухну ниц на кресло, Когда смычок сорвется от плеча. И скрипка, за три века Не раскричавшая души, Луне поднимет веко И тишину растормошит. Я дома у Маэстро Из трубки пробую табак. Молчит, не скрипнет кресло, И кольца дыма вязнут на губах. Смычок все чаще, чаще, То плача, то смеясь, то злясь... Маэстро – настоящий. И настоящий князь. Я дома у Маэстро Гоняю водку над столом. Я с ним, как в ходе крестном, За скрипкой этой лезу напролом. Склоняюсь над гитарой, Смычком его крещен. Маэстро ведь не старый, Мы поживем еще! Я в полночь по столице Уйду, сжимая воротник, Чтоб в тишину ввалиться, Как в бухту после шторма бриг. Простимся на улыбках, Он в гости снова позовет. И горько мне, что скрипка Его переживет. СТРАНА ВСЕОБЩЕГО ВРАНЬЯ Уже не врут, не лгут, не брешут, А льют помои через темечко страны. Уже не мнут, не бьют, не режут, А норовят тишком пальнуть из-за спины. А в телевизоре одни и те же рожи – Вижжат, басят и буратинят голоса. И все похожи. И все похоже На попугайно-канареечный базар. Уже не йдут, не прут, не скачут. Уже вертляво и стремительно ползут. Не огорчаются, не охают, не плачут, А всё терзаются и всё нутро грызут. А в телевизоре смешно, как в зоопарке – И так же пахнет, и такая же неволь. Да депутатишки, что мертвому припарки – Играют доктором прописанную роль. Уже не квакают, не хрюкают, не квохчут. Уже вороны перешли на волчий вой. Не осаждают, не сминают и не топчут – Уже вбивают в землю прямо с головой. А в телевизоре цветные педерасты Вопят и скачут, да и водят хоровод – Беззубы, стрижены, гривасты и вихрасты – И кто кого из них – сам черт не разберет! Уже не чествуют, не здравят и не славят. Уже развешивают тихо ордена. Не назначают, не снимают и не ставят, А поднимают и вдевают в стремена. Уже давным-давно не пахнет россиянством, И не поймешь теперь, где гусь, а где свинья. И всем присвоено еще одно гражданство: Я вЂ“ гражданин Страны Всеобщего Вранья. СТЕНКА Вот и снова на потребе Всё, от кистеня до петли. И кликуши, как один – в стаи. Вот опять в свинцовом небе Алюминиевые журавли, А мундиры и поля – крестами. То ни маневрами не кличут, ни войной. То за красной, за набыченной стеной Пьют, воруют, лаются! А Россия, как подстилка (не жена), И заложена, и перепродана, Перед стенкой мается. И опять у трона с ложкой Весь антихристовый род – Поживиться, пожидовиться, пожамкать. Об Царь-пушку точат рожки, Чтоб Царь-колокол – в расход! – Не в своей стране, поди, не жалко. Как проказа, как холера, как чума. И Россия через то – хромым-хрома – Мрет, дерется, кается! И война одна – как мать родна. Кровку пьет, да все не видит дна. Да пред стенкой мается. Отрыдают бабы в землю Под салютные хлопки И затянут на душе пояс. И солдатик, что не внемлет, Вознесется в ангелки И прольет на Русь слезу-горесть. А за стенкой на зачумленных балах Помянут, да и запляшут на столах – Сожрут, споют, сбратаются! А Россия с голодухи вся бледна, Присно крестному знамению верна, Перед стенкой смается. АХ, ВОЙНА А войну войной никто не называл, Окромя солдатиков. А тыловой мордастый генерал Слал все интендантиков Документики сшивать – Листики пролистывать. Ах, война – родная мать – Воровать да списывать. Да тех солдатиков сложить В цинк по обе стороны, Да о потерях доложить – Мол, не склевали вороны! А им, солдатикам, весной В землю так не хочется… Ах, война – карга с косой, Сука да наводчица. А им в ушаночке – звезда С лапами поблюсклыми. Да им до Страшного Суда Оставаться – русскими. Что ж друг друга мы опять Пожирали поедом? Ах, война, ядрена мать – Барыга с магиндовидом. А теперь-то им куда С ремесла заплечного? Чай, во лбу-то их звезда Не шестиконечная. Им теперь что белена, Что розочки с иголками… Ах, кремлевочка-война – Вахтеры с треуголками. Им теперь весным-весна, Как невеста в копоти, Та, что в лодке без весла Кружит в вечном омуте, И швыряет в рот песок, И стирает мелями… Ах, война – юнца висок. Теплый. Да простреленный. АЙ, ПО СТЕНОЧКЕ Ай, по стеночке по красной звезды зыркают, бледны, И крылами воронье сучит и пляшет. Расстреляйте нас, подрясных, у кремлевской, у стены, Да не с вашей стороны, а с нашей. Расстреляйте, суки, в глотки жжены Да в лады. Расстреляйте нас, блаженных, За предчувствие беды! Оглашенных, обряженных и запинанных под дых. Я и сам такой, поди. Мне скопом – краше. Расстреляйте нас, блаженных, не схваченных в поводы, Что не с вашей стороны, что не с нашей. Смилуйтеся, суки – Чтоб не в брюхо, а в кадык! Расстреляйте нас за муки, За предчувствие беды! Ах, что же, господи, мы всуе поминаем все себя? Всем воздастся нам прилюдно. Даст бог – с ними. Но мы лопатками к кремлевской встанем горько, но любя. Расстреляйте нас – не ради, а – во имя. Расстреляйте, суки! Да и – в пепел. Да и – в дым. Расстреляйте Ор, и Лепет, И Предчувствие Беды. В ОБЕТОВАННОЙ СТРАНЕ В обетованной стране Встретились мы – одногодки. Ах, не видались, поди, уже тридевять лет! И подливает он мне Из принесенной мной водки. Все у него хорошо. Все, что искал, он нашел. Все хорошо. Только Родины нет. А ночь – будто омут в реке. И стынет луна на удавке. И говорит он в хмелю: «Я назавтра возьму пистолет...», А завтра он впрямь с ним в руке, Только на бензозаправке. Все у него хорошо. Все, что искал, он нашел. Все хорошо. Только Родины нет. И иноземка-жена Над переводом хохочет. И я ей пою прямо в бюст – как подпивший корнет. Но вдруг исчезает она – Ей хочется в дансинги ночью. Все у него хорошо. Все, что искал, он нашел. Все хорошо. Только Родины нет. Ударим в гитару потом. Трясьмя затрясутся стаканы. С блатными куплетами выйдет гремучая смесь. И грудь осеняя крестом, Он вдруг разрыдается спьяну, Что все у него хорошо... Что все, что искал, он нашел. Что все хорошо. Только Родина – это не здесь. ПОРОСЯЧИЙ РАЙ Время брыкается – да идет, Уминая, как Молох, нас. А в Кремле, вишь, опять идиот. Ах, впрочем, в первый ли это раз. Сабля-меч из папье-маше, Треуголку скроив в треух, Он мирянам свербит в душе И гоняет дворцовых мух. Господи, боже мой, боже мой, Рубится в пух и прах. Бьется, как конь стреноженный, Ветер в его вихрах. Время мается да орет, Все на свете крестьми крестя. Вишь, сундук?.. А вокруг ворье. Здесь, в России, оно в гостях. На заморских фамилий рой Все поделено на паях. А в Кремле, вишь, опять герой Рубит шашками в «чапая». Господи, боже мой, боже мой, Хоть ты в иерихон сыграй. Про рай с поросячьими рожами – Про Поросячий Рай. Время морщится, да свистит, Да над каждой хрипит верстой. А в Кремле, вишь, опять трансвестит, Политический, не простой. Что осталось ему? Дожить. Веет холодом от корон. Но над скипетром он дрожит И вцепляется с хрустом в трон. Господи, боже мой, боже мой, Пошли нам прозренья для: Что ж они так похожи, Как все кирпичи Кремля? НИНА, НИНОЧКА, НИНЕЛЬ У учительницы младших классов Нины Ногти в лаке и напудрен нос рябой. Ей сегодня не смотрины – именины, И детишки поздравляют всей гурьбой. У учительницы младших классов Нины Поздно заполночь погашена свеча, И отмерен ей зарплаты рубль длинный: На помаду, на конфеты и на чай. У учительницы младших классов Нины Под ресницами тепло и бирюза, А в эту ночь ее глаза – аквамарины, От которых отрывается слеза. И купаются в ней лебедями двойки, И квадраты превращаются в круги. А потом она дотянется до койки И забудет про зарплаты и долги. У учительницы младших классов Нины Все – от ласточки до певчего сверчка. И доска за ней черней, чем гуталины, Пишет: «С днем рожденья, Ниночка!» И когда к груди притянет все букеты И расставит в банки все до одного, Вдруг захочется давиться сигаретой – Не хватает только от него. Ах, Нина, Ниночка, Нинель... Страна направит и заплатит. Есть три пути: один на паперть, Другой – на сирую панель. А третий, Ниночка, Нинель? Душа кричит истошно: «Хватит!» Но дети празднуют капель... Ах, Нина, Ниночка, Нинель. ПОПРОШАЙКА Мир играет в цифры, в буквы, В званья, в должность или в чин. Мир играет даже в куклы Всех цветов и величин. Кукол разных-всяких шайка Ходит-бродит по земле. А я кукла-попрошайка, Я живу себе в Кремле. Я протягиваю ручку – Научилась – будь здоров! – Выпрошать себе получку У заморских спонсоров. А попробуй, помешай-ка – Полыхнет огнем земля! Я ведь кукла-попрошайка Из могучего Кремля. Все могу я быстро, ловко – Кто с такими пропадет? Только дочь моя, воровка, Все добро мое крадет. Вот и ходят разговоры И плодятся за спиной, Что за мной все куклы-воры, Как за каменной стеной. Ну да черт с ним. Пусть воруют. Не мешали бы просить. И живут себе – пируют На земле, как в небеси. А попробуй, помешай-ка – Вмиг огрею булавой! Я ведь кукла-попрошайка С гордо поднятой главой. Но постарела я, опухла, И мерещится под век, Будто я совсем не кукла, А почти что человек. Будто я и не просила. Будто я и не крала. Всю одежду я сносила, Остальное пропила. Так подайте ж на заплаты, На прикрытье наготы! Пожалейте, супостаты, У последней, у черты! Я б, быть может, не просила, На чужое заря пасть, Просто в матушке России Больше нечего украсть. ПРО ВОДКУ Все вытерпит мужик исконно русский – Проматерится, разве что, вполглотки, Коль нет обуток или нет закуски, Но не потерпит, если нету водки. Что врать – мы все корнями от сохи. Чьи глубже только, чьи помельче. Но все мы над стаканом – мужики. Нам всем стакан бывает, как бубенчик. Известно с самой древности, что пьет Запойней всех мужик бесштанный самый. И напоказ стакан последний бьет, И поминает непристойно маму. Здесь горечь вековая и тоска Замешаны на ухарстве лубочном – Нам антиалкогольного броска Так просто не осилить, это точно. Любых страстей, любых примеров тьма Не в силах сбить простейшую из истин: Мужик запойный пашет задарма, Отдав за водку все свои корысти. А споенный, когда уж не до дум, Он виноват и совестлив по-русски. И пашет триста с лишним дней в году С надеждой, верой и любовью. Без закуски. ВСЕ ДВИЖЕМСЯ Все движемся – устроен мир на том. Настал черед, и я с Восточной съехал. В дорогу песен хулиганских том Собрал мне двор с эпиграфом: «К успеху». Держал меня в горсти Всесильный Дух Дворовый. Уехал. Двор, прости. Нить жизни – шнур суровый. Прописан все ж припевочкой, Что на ветер в трубу, Где поцелуй твой, девочка, Еще печет губу. Где нож – не для побоища, Где пуля спит, не воюща, Где старый друг живой еще С отметиной на лбу. Все движемся. Уже до третьей тыщи – шаг. За столько лет – впервые. И как велела певчая душа, Пою свои куплеты дворовые. И верю, не придут И не отнимут строчки. И в ночь не уведут К тюремной одиночке. Христос и тот за заповедь Прощать до стольких раз, Готов и нынче залпом пить За милосердных нас. За то, что жили – маялись, Кручинились и славились, За то, чтобы покаялись, Не завтра, а сейчас. Все движемся. До святости икон Дойти б умом. А не как есть – ногами. Чтоб бег начав со стремени верхом, Не кончить тараканьими бегами. Из всех на свете стрел По мне – Амура стрелы. Ах, как бы я хотел Лишь ими пичкать тело. И бунтовать, и струны рвать За все, что в сердце грел. И все на свете согревать Во имя этих стрел. И чтоб в глазах той девочки Так и остаться неучем. А остальное – мелочи. Так, видно, Бог хотел. ШАНСОНЬЕ В летнем кафе в самом центре Парижа День убиваю. Мне скучно. Мне жарко. В небе творение Эйфеля вижу И нашу сестрицу в Останкине жалко. Сердце дурью мается В сладкой пелене, И вовсю старается Милый шансонье. Здесь я знакомых не встречу случайно, И не поймет мадмуазель, что напротив. И от того на душе так печально – Видно, привык жить я в водовороте. И ледышка хилая Топится в вине, И мой слух насилует Милый шансонье. Так в забытье по прекрасному лету Душу мою где-то черти носили. В центре Парижа раздолье поэту – Ну почему это все не в России? И поет о лете Или о весне? – Прямо в сердце метит Милый шансонье. КРАСИВОГЛАЗАЯ Влюблялся я немало, Ах, не в кого попало, Журчало время, как вода. Рисково так и мило Она меня любила, Моя кудрявая беда. Она кривлялась лужам, Она гордилась мужем, Но убегала до утра – Цветок на тонкой ножке, Осколок солнца в брошке. И ей спасибо и – ура! Как в брошенной монете Мы кувыркались в лете И выпадали в нем, звеня. Сбегались, расходились И снова грудью бились С разбегу сладко об меня. Она слагала крылья В нутро автомобилье И улетала, хохоча – На нитке колокольчик, С которым бродит ночью Красивоглазая печаль. Но вечера, как птицы, Устали, видно, биться, Попавши в сладкую петлю. Был путаным как бредни, Один из них последним Без слова тихого «люблю». И в губы мне так липко Впилась ее улыбка И раскололась на печаль, Как небо в шрамах молний, Как в дикий берег – волны, Как на пол рухнувший хрусталь. Красивоглазая… А я... А я... А я, как ветер гнал живой листок, Где ножницы ее красивых ног кромсали дни. Красивоглазая… А я... А я... А я, я не скопил их клочья впрок. И разметало их. И бог ее храни. КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА В этом сне вы чужая наложница – Так чего ж вы привиделись мне? В этом сне ничего и не сложится, Кроме песни, которая тоже во сне. Вы такая красивая женщина, Вам никак не уйти от любви и от ласк. Но судьба так ловка и изменчива, И они на земле происходят без вас. Так чего ж вы душой не заноете, И улыбка не дрогнет в лице? Так чего ж вы губами так ловите Отраженье мое у себя на кольце? Вы такая красивая женщина, Вам никак не уйти от любви и от ласк. Но судьба так ловка и изменчива, И они на земле происходят без вас. В этом сне истеричными скрипками Все расскажут про нас наизусть. В этом сне половицы со скрипами, По которым я опять к вам крадусь. ОСЕНЬ Оставляю в бушующем лете Я тебя навсегда. Навсегда. Как в сгоревшей дотла сигарете, От огня не оставив следа. Но в казенных гостиничных шторах Уцепилась и прячется лень. В них расплачется осень так скоро На стекле. На стекле. Как усталыми звездами шают Отслужившие службу слова. Их, конечно, сотрет и смешает, Если выудит, злая молва. Отзвенит и ударится оземь Шепелявое слово «прощай», И расплачется желтая осень На груди у плаща. Оставляю в бушующем лете Я тебя навсегда. Навсегда. Как в сгоревшей дотла сигарете, От огня не оставив следа. И всезнающий ветер хваленый Не собьется к зиме на пути, И любовь, как горящие клены, На душе облетит. А в глазах, как в море синем, Солнце на плаву. Бьется на плаву и слепит. Листья календарные пустые рву Под несносный городской лепет. РЫЖАЯ Бывают дни, как сны хорошие В разгар осеннего тепла, В которых женщины из прошлого Встают в пути, как зеркала. И все, что стерлось и померкло, И затерялось при ходьбе, Они вернут тебе, как в зеркало, И все узнаешь о себе. Ведь это ты, ты же Легко, как дважды два, Дарил стихи рыжей, Позолотив слова. Ведь это ты рыжей Легко и в унисон Шептал во сне: «Ближе...» – И забирал сон. А сегодня все так и вышло – Я на улице встретил ее. Эти волосы – та же крыша, Над которой солнце встает. И легко так, и без умолку Между нами кружила пурга. А потом уронила заколку И так долго искала в ногах. Ведь это ты, ты же Дул в крылья журавлю, Дарил букеты рыжей, И говорил – «люблю». Ведь это ты рыжей И каменной луне Веснушки все выжал И подарил мне. А еще было так хрупко Это золото на ветру. И тонула в глазах шлюпка Уносящая в ту пору, Где день завтрашний так заманчив, Где не помнится прожитой, Где бежит долговязый мальчик К милой девочке золотой. Ведь это ты, ты же – Ну, кто тебя просил! – Героем был книжек И на руках носил. Ведь это ты рыжей, То грешной, то святой, До пепла все выжег, Чтоб встретить золотой. ЗОЛОТАЯ ЦЕ-ЦЕ Было тяжело и душно, А наутро выпал снег. И была ее подушка Все еще во сне. Где замки, полы и стенки Вышвырнуты вон, Где она была туземкой Голой среди волн. И глядела то и дело В ласковую синь. А его корабль белый Был простым такси. Замер, не захлопнув дверцу, На чужом крыльце. И ее во сне кусала в сердце Золотая Це-Це. И ресницы были – крылья Полуночных сов. И душа дышала пылью Белых парусов. А у той, другой, подушка Со свинцом в лице. И у ней считалась просто мушкой Золотая Це-Це. Через ночь вела крутая Лестница-змея. Тот, в ночи блудил, плутая – Был, конечно, я. И по мне во сне жужжала Как о подлеце, И туземке в сердце била жалом Золотая Це-Це. БЕЛЫЙ ПАРОХОД Завтра будет все не так. Завтра в землю грянет дождь. Завтра ты уедешь, улетишь, уйдешь. А сегодня мы с тобой, Птицу-Лето ухватив, Жарко обнимаясь, попадем под объектив. Белый пароход и синее море – Пляжный фотограф, снимай скорей! – Вот она в смешном головном уборе, Ветреная чайка души моей. Завтра будет свет не мил. Выбросит на берег грусть. Завтра я в тебя в который раз влюблюсь. А сегодня бьюсь об мол И шепчу тебе листвой, И считаю чаек у тебя над головой. Белый пароход и синее море – Пляжный фотограф, снимай скорей! – Вот она в смешном головном уборе, Ветреная чайка души моей. Завтра потеряет блеск Самый белый пароход. Завтра летний глянец с мира упадет. А сегодня жмет на спуск, Не обременен ничем, Суетный фотограф с обезьянкой на плече. Белый пароход… Пляжный фотограф… Вот она в смешном… Ветреная чайка… СТРИПТИЗЕРША Мне не слаще и не горше В этом клубе-кабаке. Я гляжу на стриптизершу И верчу бокал в руке. На бедре ее наколка – Змейка, свитая в петлю. Я гляжу на змейку долго, Я забыл, кого люблю. Мой коньяк совсем не пьется, Перегретый об ладонь. Змейка вьется и смеется, И вопьется – только тронь! И подверженный искусам – Ах, наколочка-змея! – Я хочу, чтоб был покусан Сладким жалом только я. И, предавшись мыслям сладким, Я гляжу со стороны На ужимки и повадки Всех, кто ей увлечены. Я ловлю глазами ногу, Что летает вверх и вниз, И душа моя пред богом Тоже делает стриптиз. Протанцевала напоказ, Листвой одежда облетела. Стриптиз окончен, свет погас, С кем ты уйдешь – какое дело – Как дорогая песня на заказ. ЛОКОН ЕЕ ВОЛОС Она несла себя легко, Как белый парус по толпе. Толпа сворачивала головы ей вслед. Но ни о чем и ни о ком в губах ее висел напев, И разминуться было б нам – так нет. Все было так. Все было здесь. Так романтично и давно. Все как под музыку из глупых оперетт. И про меня, и про нее – все оборвалось, как кино. Нам посмотреть его хоть раз еще... Но нет. Глаза промчались мимо глаз, Хоть – не слепой. И вЂ“ не слепа. Нырнули горькие духи в дым сигарет. И разошлись. И нипочем не догадается толпа, Чьей эта женщина была. И вЂ“ нет. Локон ее волос ласковой белой змеей Мне угодил на плечо. Локон ее волос только задел, Но до сих пор горячо. ЗА МОРЕМ СИНИМ Табак выгорает так сладко, И бродит вино в голове, На сцене танцует мулатка, И вечер необыкновен. Горланят безмозглые чайки, Вцепляются в гриву волне. Встречайте, встречайте – Я русский блатной шансонье! Я вырвался за море сине И в шляпе из пальмовых крон Хлещу и грущу по России, И мне не хватает ворон. Что снег на погостах глотают, Что воду лакают из луж. А так же вон той не хватает, Что за море выпустил муж. Здесь воздух в цикадовой фальши, И тесно уже на столе. Я с каждым стаканом все дальше К родной улетаю земле. Мечтаю, как сяду в кутузке И как из нее убегу. Я русский. Я русский... А значит, здесь жить не смогу. Ах, как здесь тепло, да не хватает дрожи. Ах, как здесь темно в свете фонарей. Ах, так здесь вино – папуасов дрожжи. Ах, как мне хмельно. А родина хмельней. ЖУРАВЛИ НАД ЛАГЕРЕМ Журавли в который раз Над землей состроят клин, Лето, выжженное в дым, Оставляя позади. В небо голову задрав, Я машу вам не один – Мы так свято верим в вас И вслед всем лагерем глядим. Журавли в который раз В сером небе станут в строй И поманят за собой, Да не вырваться никак. И покатится из глаз Дождь холодный и сырой, И отчалит вдаль косяк, Окликая грешных нас. Журавли над лагерем – В сердце острый клин. Журавли над лагерем – Ангелы земли. Журавли над лагерем – Радостная весть. Птицы-бедолаги, вы Не садитесь здесь. Жизнь моя средь бела дня Подпирала небосвод И отмеренные дни Собирала в долгий клин. Но с вами грешного меня Разделяет только год, А с любимой – верной ли? – Разделяет не один. Журавли над лагерем – В сердце острый клин. Журавли над лагерем – Ангелы земли. Журавли над лагерем – Радостная весть. Птицы-бедолаги, вы Не садитесь здесь. СОН В СТОЛЫПИНСКОМ ВАГОНЕ На полустанках снег колючий, Как проволока на ветру. И от моей свободы ключик Конвойный прячет в кобуру. Горят поля и дразнят дымом Через решетное окно, И пролетает воля мимо, Как в злом ускоренном кино. Давай гудок и, с богом, трогай, Табачной мутью застилай, Пусть мне мечтается дорогой Под стук, под гомон и под лай. И ночь, как черная могила, Стучит и ломится в окно. Приснился сон? Или так было? Давно, красиво и тепло. Через плечо змеились волосы И мне спадали прямо в горсть. И говорила нежным голосом: «Ты до утра желанный гость». Окурков белые скелетики Задохлись в собственном чаду. Ты голая, в одном браслетике, В каком, не помнится, году. А конь железный бьет копытами И все не жмет на тормоза. И снова кажутся забытыми Твои печальные глаза. Вагон качается и блазнит, Ему, как пьяному, точь-в-точь. Давай себе устроим праздник – Друг другу сниться в эту ночь. На полустанках снег колючий, Как проволока на ветру. И от моей свободы ключик Конвойный прячет в кобуру. Но в этой безнадеге даже Стучит мне в темя колесо, Что я вернусь когда-то так же, Как ты ко мне вернулась в сон. БАБОЧКА В ЗАПРЕТКЕ Бабочка летает в запретке – Что ей от весны не балдеть. А мне еще две пятилетки На бабочек в запретке глядеть. В синем небе, как в сковородке, Жарится солнца блин. Мы с ней по первой ходке Жить на земле пришли. Ах, как она летает, Мысли заплетает, И на сердце тает лед. А мне под вечер в клетку, Но только шаг в запретку, И меня, как бабочку – в лет! Письма, что слетались когда-то, Бродят вдоль по краю земли. Крылья их изломаны-смяты, Или на свече обожгли. А строчки, что в клетках петляли И так не хотели в огонь, Спеты мне с небес журавлями Под ветровую гармонь. Ах, как они кричали, Меня не привечали, Их простыл-растаял след. И в запретке только Бабочкина полька, А жизнь моя была – и нет. Завтра прилетят на подмогу Птицы, грозы, тучи и пух. Две пятилетки – не много, Если сосчитаешь до двух. Обвыкнется и приживется – Я здесь не навсегда. И с неба однажды сорвется Прямо в запретку звезда. Ах, где она летает, Бродит-обитает, Где на землю упадет? Прямо с неба в клетку, Но только б не в запретку – Ведь ее, как бабочку – в лет! ЯШКА ЦЫГАН У Яшки Цыгана Гитара с трещиной была. Ладами цыкала, А все же за душу брала. И по баракам с ним Бродила тенью вновь и вновь. Бывало – пальцы в кровь – Играла нам про волю и любовь. У Яшки Цыгана Пятнадцать лет – немалый срок – Гитара мыкала И вырывалась из колок, Плела аккордами Из дней весенних по венку, И прочь гнала тоску Кнутом, кнутом, как лошадь на скаку. Как осень листьями Швырнула милостыней в нас – Пришла амнистия, Как карта в масть, как на заказ. Но Яшке Цыгану Срок не скостили ни денька – Гитарные бока Ему служить остались до звонка. И как только заиграет, закуражится над лагерным двором, Так по скрипочке, по скрипке заскучает, затоскует всем нутром. Вот, не выдержит, заноет да и лопнет перетянута струна – Где ж ты, скрипочка, ай, скрипка, и кому теперь играешь ты одна? ДЕВОЧКА ИЗ ЛЕТА Грянет ночь глухим дуплетом Над погашенным двором, А бумага вспомнит лето Под блуждающим пером. Ветер листья в злые клочья Расшвыряет во хмелю. Вот теперь я знаю точно: Я опять тебя люблю. Вспомнил я про это, Остальное показалось – суета. Девочка из лета. Девочка из лета-та-та-та-та… Все как снилось, увлекая, Так чего же надо мне? Ты красивая такая Танцевала при луне. Под свирели, под басы ли, Там, где нынче тишина, И следы твои босые Смыла теплая волна. Вспомнил я про это, Остальное показалось – суета. Девочка из лета. Девочка из лета-та-та-та-та… И в руке, как нож холодный, Я сжимал ее билет, И змеюкой подколодной Выползал прощальный бред, И держала, как злой заступ, Пыльный поручень рука Милой девочки глазастой До последнего гудка. Вспомнил я про это, Остальное показалось – суета. Девочка из лета. Девочка из лета-та-та-та-та… Двор безмолвный, мне бы впору Заблажить по всей ночи: - Где украсть, какому вору, От души ее ключи? Под аккорды, под куплеты Чей забор перемахнуть, Чтобы девочку из лета Хоть на миг опять вернуть? Вспомнил я про это, Остальное показалось – суета. Девочка из лета. Девочка из лета-та-та-та-та… НОЖИК А как наступит год Свиньи, Прямо я дрожу – То посадят, а то ли Снова выхожу. А в год Козла и Петуха Если срок дадут, Значит, точно, до звонка Пробавляться тут. Ах, ты ножик, ты мой ножик Ты не знаешь одного, Как наш путь судьба положит – Не изменишь ничего. В Обезьяний глупый год, Прямо смех и грех, Добавляют от щедрот Срок мне за побег. А в год, опутанный Змеей – Хоть руби башку! – Знаю, сяду за нее, За зазнобушку. Ах, ты ножик, ты мой ножик Ты не знаешь одного – Красивее дамских ножек Не бывает ничего. А в год Собаки вслед собак Лает просто тьма. И в другие годы так – Что ни год – тюрьма. Что Дракон мне, а что – Тигр, Если, бля, не врут, Завтра, господи, прости, Новый срок дадут! ВОРОВАТЬ вЂ” НЕ НАЖИВАТЬ Ну когда же все от жизни заберу я – Все ворую, да ворую, да ворую. Ах, воровать – не наживать, Поворуешь и опять Завтра снова, завтра снова начинать. Ну когда сердечной раной заживу я? Украду тогда с небес звезду живую. Ах, воровать – не наживать, Поворуешь и опять Завтра снова, завтра снова начинать. А той звезде моих карманов было мало – У меня она еще покой украла. Ей воровать – не наживать, Поворует и опять Завтра снова, завтра снова начинать. Чем кручиниться, ходить с печальным взором, Порешил я жизнь прожить фартовым вором. Ах, воровать – не наживать, Поворуешь и опять Завтра снова, завтра снова начинать. А в последний день, что в жизни даст господь мне, Украду ль я свою душу в преисподне? Ах, воровать – не наживать, Поворуешь и опять Завтра снова, завтра снова начинать. ВАНЯ В деревне «Наш Ильич», Где пьют, только покличь, Жил Ваня-тракторист – И строен, и плечист. На женский пол не слаб, Да и боялся баб, И все деньки в году Сгорал, бля, на труду. Ваня, Ваня, ну чего к тебе все бабы пристают? Ваня, Ваня, покажи им, пусть попляшут, попоют. И было у него Два хоббия всего: Одно было – гармонь. Второе, бля – не тронь. И с этих хоббий двух Ходил в деревне слух, Что был у Вани член Ишшо ниже колен. Ваня, Ваня, ну чего к тебе все бабы пристают? Ваня, Ваня, покажи им, пусть попляшут, попоют. Но вот пришла пора – Армейская муштра. Пришла пора, как пить – В солдатики иттить. Но медосмотр когда Взглянул ему туда: – С такою штукой, брат, Какой с тебя солдат! Ваня, Ваня, ну чего к тебе все бабы пристают? Ваня, Ваня, покажи им, пусть попляшут, попоют. И только медсестра, Красива, не стара, К поломанной судьбе Взяла его к себе. И было, всем в пример, У них размер в размер. У них теперь семья. Такое дело, бля. ЛИФТЕРША Жила в полуподвале Лифтерша тетя Валя, А с нею вместе взрослый жил сынок. Он налегал на кашу И вымахал с папашу, И помогал мамаше всем, чем мог. За то, что папа маму бил вот здесь, в полуподвале, Сыночек папу с корешем живьем четвертовали – Хороший, в общем, добрый был сынок. Во время перестроечки Он спал в тюремной коечке – Червончик за папашу отбывал. Но в лифте ездил дядя, Который мамы ради Всё это дело в урну заховал. И вот вернулась к Ванечке проказница-свобода, А папа был в гробу уже тому четыре года. И Ваня снова – шасть! – в полуподвал. Ах, дело молодецкое, Ах, выпуклость недетская Ему явилась в лифте как-то раз. Прошлась, вихляя бедрами, И страсть руками бодрыми Схватила Ваню крепко в тот же час. И с этой страстью Ванечка в обнимку ночевали В холодном, неприветливом и злом полуподвале, И понапрасну мучили матрас. Но жизнь-то – «фифти-фифти», И как-то в этом лифте С ней Ванечка до полночи застрял, Он делал к ней движенья, Он делал предложенья, И этим, безусловно, покорял. И он признался ей в любви легко и неформально: Всего два раза спереди и один раз нормально – На чем внимание особо заострял. И надо здесь сказать бы, Что дело вышло – к свадьбе, Пять лет тому, как папа был в гробу. Ведь мама меж стропила Тот лифт остановила И тем решила Ванину судьбу. И ездит теперь Ванечка на «Мерсе» да на «Порше» вЂ“ Ах, вот что значит вовремя не спящая лифтерша, Пусть даже с тремя пядями во лбу. А папа им завидует в гробу. ЛАСТЫ А как у нас по лагерю речка вдоль текла, А на вольном береге девочка ждала. Друг мой Колька клеил ласты – целил на побег, Да сдали Кольку пидарасты – восемь человек. И пошла-поехала жизнь его вразнос, Двинул ближе к северу он под стук колес. И в хмелю этапу хвастал: «Шел бы я в побег, Каб не сдали пидарасты – восемь человек». Ах, сидеть уж больно долго при такой вине. И нырял он стилем вольным с берега во сне. И гулял во сне не раз, как белый человек, Каб не сдали пидарасты мазу про побег. А девушка заплакала и пошла под плач, А за ней конвойный увязался вскачь. А она ему: «Патластый, ты не лезь в петлю, Убери, паскуда, ласты – Кольку я люблю!» Ласты да ласты, зря вас клеил я, Тапки пенопластовыя. ОСВОБОДИЛСЯ вЂ“ Хватит сидеть в тюрьме, выходи! – Проговорил мне начальник так ласково, – Джина, и то, отпустил Алладин, А что не вернешься в бутыль – верю на слово. И вот он, шумит, вокзал, вот вагон, Только окошечки не зарешечены. Только садиться не надо бегом И проводница годится мне в дочери. Вот этот город. А ты кто такой? Как вороные сюда тебя вынесли? Можешь деревья трогать рукой – Их не узнаешь, они уже выросли. А за деревьями дом. А в нем она. На пианино бренчит, и – небеса в душе. Может, засветятся окна с темна, Может, одна и все так же не замужем. Пару шагов во двор – вот и дружки. Истосковались, поди, а толку ли? Ни рылом, ни нюхом – тюремной тоски, А разрисованы все наколками. Каждый второй постарел, поседел, А остальные толстеют от лени. И хоть никто из них не сидел, Ботают лучше меня, да по фене. Значит, ударим в лады – в них ведь бьют. И все заискрится бокалами пенными. И спляшут они, и подпоют С голыми, голыми, голыми стенами. А напоследок еще вина – Озеленить на душе проталины. И позвонить. А трубку возьмет она. И скажет в сердцах: «Не туда попали вы». Освободился, освободился – Воля упала с неба в суму. Словно влюбился, снова влюбился. Только в кого, не пойму. ДЕВОЧКА МНЕ ПИСАЛА Забуду первый срок едва ли – Он снится мне во сне. Когда его давали, Семнадцать было мне. И с этим сроком я на пару Поехал далеко. И что такое нары, Усвоил я легко. А сердце мне грусть, Сердце мне грусть кусала. И прыгал во сне под откос я на всем ходу. А девочка мне, Девочка мне писала: «Куда ты уехал? Зачем ты уехал? Я жду». Так год прошел – большой и серый, Без птиц и без тепла. И самой высшей мерой Разлука мне была. И наперед немного знать бы: Кто мне ее вернет? Но знал я, что до свадьбы Душа не заживет. Как тень на голом полустанке, Я маялся во сне. И не было цыганки, Чтоб нагадала мне. Чтоб хоть на картах в этом мире Мне выпал точный срок, Когда в ее квартире Раздастся мой звонок. ГОЛУБОК Мир звенел победным маршем И цветные видел сны. Ей хотелось быть постарше Аж на целых две весны. Ну а мне – как на картинке – Перекрасить мир в свое, И податься к той блондинке, И с порога взять ее. А в небе белый голубок, перышком парящий, Ищет пару, ищет пару – ту, что быть должна. А над ним – бумажный змей, он не настоящий, Потому что змею в небе пара не нужна. А потом под звуки ночи От блондинки брел к другой – Ее юбки – всех короче – Мне маячили ногой. Все духи в одном флаконе, Мир окрестный беленя, Оживали на балконе И спадали на меня. А в небе белый голубок, перышком парящий, Ищет пару, ищет пару, облетает свет. А над ним – бумажный змей, он не настоящий, И поэтому для змея пары в небе нет. Летний дождь сбивает звуки И смывает, как слеза. Расцепились наши руки, И упали в пол глаза. Доиграла, как пластинка, И оставила клише Эта самая блондинка Белым перышком в душе. А в небе белый голубок, перышком парящий, Ищет пару, ищет пару на лихой петле. А над ним – бумажный змей, он не настоящий, Потому что настоящий тот, что на земле. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ Мы столкнулись, раскаленные – как лето, Как холодные с горячими ветра. Будто в первый раз со мной случилось это, Будто в первый раз случилось с ней вчера. Мы бросали в море камни, И под градом тех камней Громко нравилась она мне. Тихо нравился я ей. А когда кидаться в море стало нечем, И закат янтарным вылился точь-в-точь, Будто в первый раз с землей случился вечер, Будто в первый раз хотела выпасть ночь. Но средь ночи зло и ясно Разорвался телефон. И она свечой погасла, И сказала: «Это он…» И пролился горький хмель и дым в бокал мне, Вместо чаек закружило воронье. И когда вокруг бросали в море камни, Мне казалось, что кидаются в нее. А еще казалось, будет Почтальон искать меня. И звонок в ночи разбудит, И прошепчет: «Это я…» И осталось лето, как с конверта марка – Переклеивать по-новой ни к чему. И давно уже не холодно, не жарко, И давно уже ветра по одному. Снова пары у причала, И морская бирюза, Чтобы все начать сначала, Камни вымыла назад. «Я тебя люблю…» – взвыл вдогонку ветер. Волосы трепал, целовал плечо. «Я тебя люблю, больше всех на свете. Холодно, холодно… Горячо». ТИК-ТАК Посвящается А. Я. Якулову Просидим за столом до поздна, а в конце Мы с Великим Маэстро сыграем в концерт. Не про то, как года утекали водой в решето, А про то, как мы были зека ни за что, ни про что. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так... Как над комодом ходики, Часы отсчитывали срок И куковали в такт. Тик-так, тик-так,тик-так, тик-так... А мы считали годики. И нам тогда их было впрок Отпущено затак. Он был просто зека И один на весь лагерь скрипач. Его скрипка срывалась со смеха на плач. Не с того, что ей в грудь била грусть от смычка, А с того, что и скрипка считалась – зека. Я был тоже зека. И пила – был мой лучший смычок. А гитара трещала и вешалась мне на плечо. Не с того, что ей грустно в тюрьме было день ото дня, А с того, что сидел он за тридцать годков до меня. Просидим за столом до поздна, а в конце Мы с Великим Маэстро сыграем концерт. Не про то, как мы встретились и обрелись, А про то, что такая короткая долгая – жизнь. ТОЧНО ПОМНЮ, Я НЕ БЫЛ КРЕЩЕН Точно помню, я не был крещен – Было плохо в то время с крестами. Был тогда не Никита еще, И уже, точно помню, не Сталин. Я родился под звон портупей – Где уж было желать под иконы! Океан... Он совсем не купель, И совсем не иконы – погоны. Это было давно. Не вчера. Мне, как самую высшую меру, Напророчили – «в офицера», И крутую сулили карьеру. Но по мне не пришелся мундир И казарма со злыми клопами. Был один я в семье дезертир, Не желавший чужими стопами. И лицо было бито мне в кровь. Злобу выплюнув вместе с зубами, Думал я: «Что такое любовь? Видно, если не бьют сапогами». И под грохот бездомных колес Я опасную мудрость усвоил: Самозванцев и маршальских звезд, Как крестов, на России с лихвою. Не имел я на теле креста И плевал на погонную силу. А везло мне, ей-богу, спроста, Так везло, будто с неба валило! Не моими костями мощен Путь, отмеренный ровно верстами. Точно помню: я не был крещен – Было плохо в то время с крестами. КОЛОКОЛЬНЯ Уродился я один, но ты мне – двойня. Тот же звон в башке и та же долговязь. Ах, ты милая сестренка – колокольня, Как чудесно, что ты тоже родилась! Значит, будет мне не одиноко Задираться выше над толпой, Как с надеждой в небо синеоко Задирает голову слепой. Уродился я таким и маюсь звоном. Так давай же мы с тобою вдругорядь Как по нотам проиграем по иконам – А по чем же мне еще с тобой играть? Иззвонимся вдрызг до хрипа в душах, Знаешь ты, и я все знаю сам: Нас с тобою первыми порушат, Потому что – ближе к небесам. РОЖИ Я работал музыкантом В самом шумном кабаке. И какой-то фраер с бантом, С толстой денежкой в руке, Нам сказал, что мы не гожи, Не оркестр мы, а сброд. Я ему ударил в рожу, И мне дали сроку год. Я сидел, как демон в клетке, Молодой и полный сил. И дни, как капли из пипетки, Я давил, давил, давил. И мечтал, когда опять я Заявлюсь к себе в кабак В виде крестного распятья. Только вышло все не так. Все же лагерь, он есть – лагерь. Объяснять мне не с руки, Что не все в нем – бедолаги, Что не все в нем – мужики. Активисты есть в нем тоже. И был один такой сексот. Я ему ударил в рожу, И мне еще впаяли год. Был еще менток-начальник – Нет ни слуха, ни ума. Он сказал: «Что год не чалить? Год – курорт, а не тюрьма!» Он сказал, что чем-то схожий Я для общества с прыщом. А я ему ударил в рожу, И мне добавили еще. И вот сижу, как демон в клетке, Табаком себя травлю, И дни, как капли из пипетки, Все давлю, давлю, давлю... И мечтаю, что я в раже В кабаке глотну фужер. Ну, когда, когда, когда же Рожи кончатся уже? ПЕСНЯ ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИКА Самая кошмарная машина – Это черный воронок. Мне казалось, он проедет мимо, Но тормознул у моих ног. А самая хорошая машина – Станок, штампующий рубли. Она спешила и спешила. И нас с ней в первой увезли. И вот, пути мои – неближние. И стал задумываться чаще я, Что за рубли свои фуфлыжные Уселся я по-настоящему. Вспомнил я красивый южный пляжик, Золоченый интерьер. Вспомнил ту, которая не ляжет, Если – не миллионер. Но ее изысканное тело Я навсегда иметь не смог – Она и слышать не хотела, Как надрывается станок. И вот, пути мои – неближние. И стал задумываться чаще я, Что за рубли свои фуфлыжные Я брал любовь не настоящую. Вспомнил я по камере соседа, Говорил он часто мне: – От красивых женщин только беды, А при деньгах – так вдвойне. Вспомнил я покойного папашу, Что говорил мне наперед: – Кто крылами часто машет, Тот очень скоро упадет. И вот, пути мои – неближние. И заблудился в темной чаще я, Где за рубли мои фуфлыжные Имел я жизнь не настоящую. АЙ, МАМА-ДЖАН На рынке лучше баклажан Я торговал бы до сих пор. Ай, мама-мама-мама-джан, Зачем сюда я сел, как вор. Я сел сюда не за кинжал, Не взял чужого ни рубля. Ай, мама-мама-мама-джан, Будь проклят этот конопля! Будь проклят этот анаша – Какой, в натуре, разговор. Ай, мама-мама-мама-джан, Сам не курю я до сих пор. Вчера Ахмед с тюрьма бежал, Все у него теперь ништяк. Ай, мама-мама-мама-джан – Стоит на вышке наш земляк. Мне мент-начальник угрожал, Сказал, меня посадят в БУР. Ай, мама-мама-мама-джан, Там держат в клетках всех, как кур. Я в лазарет три дня лежал, Три пайки прятал на побег. Ай, мама-мама-мама-джан, Поймали суки – выпал снег. И вот я снова – каторжан, Мне год добавят или два. Ай, мама-мама-мама-джан, Болит, в натуре, голова. И режет мне сильней ножа, И давит мне больней петля. Ай, мама-мама-мама-джан, Будь проклят этот конопля! ЧУЛОЧЕК Вышел я из метро и пошел по центральной дороге, И случайно в толпе уронил свой большой кошелек. А как поднял глаза, увидал эти самые ноги И я понял, что нету на свете красивее ног. Чулочек расписной – Такой не спрясть ни в жисть, А я насквозь блатной, Вчера откинувшись. Я сказал ей слова, и она улыбнулась мне мило, Как должна улыбаться однажды злодейка-судьба. И внутри у меня что-то больно и сладко заныло, И в мозгах приключилась какая-то, прямо, стрельба. Чулочек был на ней – Глаз прямо не отвесть, А я блатных блатней, На пантомимах весь. И пошел я за ней и глядел, и глядел ей тайком в полу, И она повела меня так, как проводят слепых. И когда чем-то твердым в парадном мне дали по кумполу, Эти милые ножки изящно мне пнули под дых. Чулочек был цветной И фраеров – лишка, А я, насквозь блатной, Взял их на перышко. И сирены вокруг, и огни замигали, как в цирке. А потом, как обычно, что даже рассказывать лень. Но когда я шагал коридором знакомой Бутырки, Вспоминал почему-то лишь этот сиреневый день. Чулочек тот смешной, Что по ноге – плющом. И я такой блатной – На 10 лет еще. ЧАСЫ С РУСАЛКОЙ Шалманом подгребли. Шалманом навалились. И выволокли так, как волокут в расход. И часики мои в тот миг остановились. И время для меня остановило ход. Постойте, дайте, дайте попрощаться, Я на свободе не был и трех дней, Пока колесики на часиках пылятся, Позвольте с ней, Позвольте с ней, Позвольте мне, я попрощаюсь с ней. Чтоб злое время не тащилось катафалком, Гоню быстрей – но стрелочкам видней. И только хитро ухмыляется русалка, Когда на ней, Когда на ней, Когда все стрелки сходятся на ней. Русалка та не ведьма и не дура – Тюремный гений чистой красоты, – В ее глазах горят огнем понты Амура – Судьбы моей, Судьбы моей, Судьбы моей корявые понты. Ах, часики-котлы – С русалкой циферблат, – Им срока моего не изменить. Две стрелочки-стрелы Кружатся наугад И места не найдут, когда звонить. КРАСИВАЯ Шел я как-то поздней ночью, А вокруг – хулиганье! В общем, все, что помню точно – Заступился за нее. Но лишка перестарался – Сам себя не узнаю, – Как до перышка дорвался – Сел на черную скамью. А на скамье сказал: «За все – спасибо» вЂ“ я, – «Вы мне простите мою грусть. Ведь вы красивая. Ведь вы красивая. Я к вам когда-нибудь вернусь». А потом в фуфайке черной Гарцевал я по плацу. Но судьбе моей никчемной Были слезы не к лицу. А когда пришло пол-срока Я черкнул ей на-авось, Что, мол, было бы неплохо Не идти по жизни врознь. А в том письме сказал: «За все – спасибо» вЂ“ я, – «Вы мне простите мою грусть. Ведь вы красивая. Ведь вы красивая. Я к вам когда-нибудь вернусь». За весной промчалось лето, А за осенью зима. И осталось без ответа Три больших моих письма. Продолжал я их писать бы, Да прислал мне аноним Ее снимочек со свадьбы С этим фраером ночным. БАБУШКА С КОСОЙ Непутев я с детства был – Колот был и резан, Комсомольских активистов Ножичком пугал. Ах, как девочек любил, Коль бывал нетрезвым. Вобщем, очень видным был, Как в глазу фингал. Дальше было так невмочь – Сел я очень быстро, А когда вернусь назад – Знал один лишь бог. И от радости всю ночь Пели активисты, А еще желали мне, Чтоб скорее сдох. Ах, жизнь моя – тесьма С черной полосой. Лучше пусть – тюрьма, Чем бабушка с косой. Плакала тюрьма, А то – смеялася. А бабушка с косой За мной гонялася. Будто высучили мне На недоброй прялке Путь, где бродят две старухи – Страшного страшней. И играл я, как во сне, С ними в догонялки, И метался, как чумной, Между двух огней. На казенные дома Путались названья – Год, другой, и вот опять В новом месте я. Получилось, что тюрьма – Вроде, как призванье. Ну, а бегать от нее – Профессия моя. 105-Я СТАТЬЯ Кончилась вчера седьмая ходка — Буду ждать восьмую, как всегда. А что-то мне совсем не пьется водка, И табак — какая-то бурда. И на сердце тоже не спокойно — Может, мне в натуре завязать? Может, гражданином стать достойным, Уголовный кодекс лобызать. Облобызаю я 105-ю статью За то, что я не шел по ней ни дня, А воровскую вечную мою, Оставьте в кодексе на память для меня. Жизнь моя — она не речка-Волга — То кандальный звон, то звон монет. А фраерское счастие — недолго. А воровского счастья вовсе нет. И хоть не все срока мои с нолями, И в реке бурлит еще вода, Улетают годы журавлями, Чтобы не вернуться никогда. ПРИСКАЗКА В темных переулках, где рассказывали сказки, И в них очень верила окрестная шпана, Жизнь моя помчалася, как с горочки салазки – Вовремя не спрыгнул – и случилась мне хана. И приснилось мне в дыму тюремного кошмара, Будто я вернулся в эту молодость мою. А еще приснилась мне моя гитара, И с ней, по старой памяти, я присказку пою. «А как на улице одной Жил да был один блатной: Срок мотать и все – мотать – Ах, век свободы не видать! А как на улице одной Жил да был один блатной. Он – в тюрьму, и все – в тюрьму, А кто блатнее не пойму». Зря тогда красавица состроила мне глазки – Я им не поверил, как не должен верить вор. И она осталась навсегда в далекой сказке, Там, куда не пустит заколюченый забор. Там, где тополя весной роняют перья, Где я за ней бегом, на вдохе их ловлю… А потом проснусь и кованою дверью Наотмашь захлопну эту молодость мою. «А как на улице одной Жил да был один блатной – Воровал – не воровал, А потихоньку блатовал. А как по улице одной Шел за девушкой блатной, Он – за ней, и я – за ней, – А в этом деле я блатней». А может так случится, что и эту дверь откроют И выведут в рубахе цвета белого белей. И опять по памяти прогонят перед строем Ряженых в парадное белых тополей. А дни замрут на стенах, перечеркнуты крестами, А в конце – квадратик из непрожитого дня. Значит со свободой поменялись мы местами, Значит эта присказка будет про меня. НА ШАРНИРАХ А на шарнирах я пройду С папиросочкой во рту, И пусть узнает меня каждая верста. Вспомню, как за «будь здоров» Я за пару фраеров Отбомбил две пятилетки, как с куста. А нынче выпал день такой – Я тюрьме махнул рукой, А еще куда глаза глядят махнул. Но глядят они туда, Где в далекие года Опекал я синеглазую одну. А нынче выпал день такой – Жизнь течет опять рекой, – Надоело мне сидеть по берегам. Но синеглазая, как сон, Уплыла за горизонт, И пойди найди по водяным кругам. И было, и было Мне сладко с ней одной. Но смыло, но смыло Время мутною волной. Я домой вернусь к утру И на гитаре подберу, И под это заунывное старье Пусть почудится рукам, И гитаре, и колкам, Как целую ошалевшую ее. ВОРОВКА В то лето с неба выпала Большая благодать, И было мне легко и так приятно. У ней была причесочка – «Век воли не видать», А юбочка – «роди меня обратно». А я под «ноль» остриженный, пока, Военным лазаретом. А что у ней с наколочкой рука – Не спрашивал об этом. Кружили мы, как голуби Над крышами судьбы, И маялись собой от сладкой лени. Гудели наши головы От истовой гульбы, А души – вплоть до белого каленья. И вот, однажды, спьяну в кабаке, Какой-то сука в ботах, Узрел у ней наколку на руке И прошептал ей что-то. И будто кровь отхлынула В момент с ее лица, И вниз глаза упали черной птицей. Я взял его за шиворот И вынес до крыльца, И бил, чтоб было проще объяснится. И вот, когда на нем иссякла спесь, Мне стало бить неловко, И я спросил: «Кто она есть?», И он сказал: «Воровка». Тем словом, гад, нарочно он Мне душу искромсал. И сердце – как гадюка покусала. Я бил его за то, Что он всю правду рассказал, Но не сказал про то, что – завязала. И вот, когда вернулся я назад С лихой и горькой миной, Лежал один платок ее в слезах, А в нем: «Прощай, любимый». А этот сука в ботах Был, конечно же, ментом, Из тех, кто нахаляву в месте злачном. Он срисовал, как с фото, И нагрянули потом, И щелкнули браслетами так смачно. И, окликая прошлое мое, В этапе женском каждом Я все искал красивую ее Среди тюремных граждан. ЛЕТЧИК Он был вор по кличке «Летчик», По соседству в доме жил И, вот так, промежду строчек Он со мною не дружил, Угрожал он мне не мало Из-за девочки одной. Я б разбил ему хлебало, Да он очень был блатной! Хоть я был в годах моложе, Легкий путь не выбирал, Воровать умел я тоже И на «гоп» немного брал, А он летчик был законно, Откликался без понтов – Восемь раз летал с балкона От хозяев и ментов. Но, однажды, за стаканом Мы смогли уразуметь, Что негоже уркаганам Из-за бабы спор иметь. И пошли мы с ним на дело, В этом пьяном кураже, Брать одну фатеру смело На девятом этаже. Но прогресса достиженье Шло за нами по пятам – Пробежало напряженье По сигнальным проводам, И случилось злое чудо – Набежали мусора, И я понял, что отсюда Ноги делать нам пора. При стечении народа Жизнь поставлена на кон! – Нам осталось для отхода Только небо и балкон, А он медлил все, зараза, А потом и вовсе встал, И сказал, что он ни разу, Бля, с девятых не летал. А когда сломали двери, Он и глазом не моргнул. А я решил: судьбу проверю! – И с балкона вниз порхнул – Лишь бы цел был позвоночник, Остальное нарастет. Я лечу, гляжу, как «Летчик» Вниз в браслетиках идет. В общем, нам теперь дорога, Что в пять годиков длиной, – Может дали бы немного, Да уж очень он блатной. Ну, а та, из-за которой Мы рубились сгоряча, Вышла замуж не за вора. Говорят – за скрипача. БЕЛОКУРАЯ Я влюбился в эту девочку не сразу, Потому, что был игрив не по годам. А как понял, оторвать не в силах глаза, Понял, не отдам, Понял, не отдам. Никому ее я не отдам. Но время мечет и тасует злые карты, И одна из них – «казенный дом» вЂ“ моя. Мы сидели с ней вдвоем за школьной партой, А теперь – скамья. А теперь – скамья. Подо мной казенная скамья. Ах, девочка, прости, Все б в жизни отдал я За локон твой в горсти, Белокурая. И холодным долгим северным сиянием Мне светило через ночь ее окно, Чтобы я на дальнем расстояньи Понял, все равно, Понял, все равно, Я вернусь когда-то все равно. ЦВЕТОЧКИ Она цветочки продавала – Простые радости земли. А жизнь моя была – букет из серых дней. Тянуло, как из поддувала Меня на подвиги мои, И повстречались как-то раз глазами с ней. В душе шипели будто кобры Денечки прежние мои, Я покупал ее цветы и говорил, Что я в душе разбойник добрый, И что течет в моей крови Огонь красивей тех цветов, что подарил. Ах, эта жизнь – как книга с полки, В которой вырваны всегда Страницы глупостей больших и темных дел. Их не выводят, как наколки И не теряют, как года, И как по-новой не пиши – слова не те. Я говорил ей это с чувством, Хоть по долгам не заплатил, Что жизнь выходит напрямки, и – хорошо. И только дождь урчал о грустном, Когда в него я уходил. А утром лязгнули замки, и срок пошел. Я ваше одиночество Попробую убить, Мне с вами вечер хочется побыть. Я отступать бессилен, Пойдемте обнявшись – Букета нет красивее, чем жизнь. СИНИЕ ГЛАЗА Вы мне повстречались знойным летом, Задержались миг и – с глаз долой. Двинул в челюсть мне Амур кастетом И пырнул под сердце мне стрелой. Голова висит в стакане, Не видать вокруг ни зги. И душа – как на аркане – Нарезает к вам круги. Синие глаза, волосы соломой, Я вам расскажу радостную весть: Я купил цветы, я стою у дома И надеюсь, вас я повстречаю здесь. Лето отгремело жаркой битвой, Осень зашептала в камыше. Полоснул Амур по сердцу бритвой И зажег пожары на душе. Голова с потухшим взглядом, В мыслях звон и свистопляс. Неужели снова сяду, Так и не увидев вас? НЕ ПРИЗНАЮСЬ Не признаюсь я ни маме, ни кентам, Что я маюсь, Что тюрьма за мной гуляет по пятам, Не признаюсь. Затоскую вдруг, возьму да и напьюсь До упаду – Понимаю, одного сейчас боюсь – Что я сяду. Обрывал я на гитаре по струне, Чтоб не ныла. И шептал мне будто на ухо во сне Голос милой: «Не болтайся ты, как фраер, не крутись В балагане, А не то, гляди, покатит твоя жизнь Кверх ногами». Но если год и два опять – Это поправимо. Если три, четыре, пять – Жизнь покатит мимо. Шесть, семь, восемь, девять дать – Будет трудно справиться. Ну, а если два по пять – То прощай, красавица! ЛУАЛИ Столица напялила темный колпак И сбросила pret-a-porter. Я пью, и меня развлекает толпа Туземного варьете. И гнется всех лучше красивая та С коралловой дальней земли И мне говорит языком живота, Что имя ее – Луали. И видится в танце мне предок ее, Не знавший ни букв, ни икон – Он держит сегодня в руках не копье, А сотовый телефон. И если я в гости приеду к нему, Не бросит меня на угли. Про это танцует на сцене в дыму Красавица Луали. Ей белые снеги покажутся – бред. И копьями с крыши – вода. И ей не понять, как в России поэт Не может щадить живота. Не может ни сползать на нем, ни сплясать, Ни даже сменять на рубли. Лишь только в дуэлях его искромсать За русскую Луали. А В ПАРИЖЕ Может быть, когда проеду мимо я, Грубым словом вас и помяну – Вы, ведь, моя прежняя любимая, Поменяли имя и страну. Может быть, когда я вас увижу, Заново родившуюся тут, Вспыхнет и во мне любовь к Парижу, Как и к вам, на несколько минут. На холодной глади белой лилией Вы не принимали свет дневной. Может быть, когда-то и любили вы, Может, были счастливы со мной? А теперь вам, как фонарь во мраке, Светит тускло мой стиховный бред, И уже нерусские собаки По-нерусски вам пролают вслед. Но и в этом бесполезном свете, Босиком ютясь среди зимы, Вы, конечно, вспомните о лете, Где когда-то распускались мы. Где хотели в небе разминуться Облаками, белого белей, И упасть на землю, как на блюдце, Белою пушинкой с тополей. А в Париже, а в Париже Фонари тусклей, и жиже Их холодный, их печальный, Бесполезный свет. А в Париже, а в Париже Голуби летают ниже Тех, что были в синем небе Наших с вами лет. ПАТЕФОН Вы не фея, не миледи И не кукла, но Ваши кудри шеей лебедя Льнут к груди хмельно. Вы – танцовщица из бара, Южной ночи визави. Для гулянки вы не пара, Но вы пара для любви. Вы не ведьма, не мадонна, Не икона, но Я плыву к вам речкой сонной И теряю дно. Вы бушуете, как лето, Распускаясь и звеня, И на сердце у поэта Сладко вьетесь, как змея. Нас мотает, бьет и кружит, Как осенний лист. Я вЂ“ над небом. Вы – над лужей. И то вверх, то вниз. И над миром полуночным, Презирая маету, Мы разбрасываем клочья – Нашу с вами красоту. Дрожит, дрожит в глазах у вас слезинка, И вечер наш пошит, как пестрый балахон. А жизнь, а жизнь играет, как пластинка. А время, время, время – патефон. УЛЮ-ЛЮ Как ни крути, а была с приблатненным оттеночком, Песня любая, и ветер пьянил, как вино. И целовала меня синеглазая девочка. Как это было давно… Было давно. Девочка милая, первая в мире красавица, Тонкая, хрупкая, даже капризная, но… Ради нее так хотелось пропеть и прославиться. Как это было давно… Было давно. Эти слова на ветру – будто лодки бумажные – Волны кидали наверх и топили на дно, И на прощанье рукой помахала однажды мне. Как это было давно… Было давно. Звезды, луна, фонари сговорились зажмуриться, Или в глазах моих стало бездонно темно? И опустела земля на сиреневой улице. Как это было давно… Было давно. Шепотом ей вслед повторял я это: Я тебя люблю… Я тебя люблю. Но вдогонку мне отвечало эхо: - Улю-лю…Улю-лю…Улю-лю… ЛЮБЛЮ СЕЙЧАС Ты помнишь, сорила осень Золотом по углам? И было нам двадцать восемь Ровно напополам. Ты ласково говорила: - Всему настает пора. - И эхо тех слов парило По уголкам двора. Я это золото мешал к вину И выпивал его зараз. А еще я так любил тебя одну. А впрочем, все еще люблю сейчас. Ты мне говорила грустно, Но били слова, как кнут, Что все золотые чувства Когда-нибудь опадут. Я думал совсем иначе. И мир – золотой богач, И осень – что нет богаче – Дождями пускались в плачь. Я в этом золоте топил луну На дне твоих печальных глаз… А еще я так любил тебя одну. А впрочем, все еще люблю сейчас. Но что-то сменилось в выси – На север умчался юг – И все золотые кисти Ненужными стали вдруг. И сор золотой облезлый Слетел под веселый свист. А девочка та исчезла, Как с ветки кленовый лист. Я в этом золоте купал струну И выставлялся напоказ. А еще я так любил тебя одну, А впрочем, все еще люблю сейчас. ВОСПОМИНАНИЕ Смеется девушка чему-то у фонтана, Ей все обыденное – сказочно и странно, И провожатый – молод, мил и мимолетен – Смешит ее стихом на самой верхней ноте. Талдычат голуби и кланяются низко На шпаги ног прелестной чудо-гимназистки. Я вЂ“ провожатый. В одиночестве – беда нам. Горит июль. Мы оба в небо бьем фонтаном. На кон замётано, что юность накопила – Кривится девушка над горечью у пива. Слова срываются с проворством воробьиным, Улыбка мается собой в бокале винном. И фонари вокруг в почтительном поклоне Купают ноги в акварелевом неоне. Две тени сходятся, и путаются космы. Смеется девушка так ветрено и просто. Все как в кино. Все на пределе, как на гонке. И только нет ни тормозов, ни кинопленки, И за пустяк в душе сражаются армады, И вкус победы – вкус пронзительной помады. Смеется девушка чему-то у фонтана, Ей все обыденное – сказочно и странно. И весь сюжет случаен, чист и мимолетен. И оборвется он на самой верхней ноте. ВЧЕРА Плясал вчера на крышах города Со снегом дождь. И мне казалось, из-за холода Ты не идешь. А мне казалось, что назавтра ради нас придет жара. Но завтра кончилось вчера. И звали ветки, ветром всклочены, Тебя одну. Орали трубы водосточные Сквозь тишину, Что завтра лето прошлогоднее опять придет с утра. Но завтра кончилось вчера. Под танго водосточных труб Среди двора, Гляди, танцуют на ветру Мое с твоим Вчера. И никому на свете дела нет, Где этот зной. И почему похолодело – в снег – Перед весной? Наверно завтра всем черемухам цвести опять пора. Но завтра кончилось вчера. Под танго водосточных труб Среди двора, Гляди, танцуют на ветру Мое с твоим Вчера. УЛЫБКА РОДИНЫ Сижу в прибрежном кабаке, Ем чужеземную креветку, Блещу колечком на руке И вспоминаю небо в клетку. О берег волны чистят клюв, И море камешки катает. А той, которую люблю, Мне больше моря не хватает. Сижу в прибрежном кабаке, Лечу себя светло и пьяно, С души сорняк на сорняке Стригу под чистую поляну. И кудри девиц-облаков Крутить в руках и тискать метит И пьет – дурак из дураков – Со мною водку местный ветер. Здесь даже рифмы строить лень – Пускай там-тамов гул летает, Пускай побудет не сирень – Пусть пальма гривой помотает. А та, которую люблю, И улыбается напротив, Со мной готова хоть в петлю И хоть – канкан на эшафоте. Неба синеву сечет крылами Птица незнакомая, И летаю на аэроплане Мысленно до дома я. А когда корабль с названьем русским Бросит сверху сходни нам, Сквозь его гудок с прищуром узким Улыбнется родина. ХОЛСТ По аквамарину – золота мазок Да десятка три пальм. Вот и вся картина – Золотой сезон, Десять дней всего. Жаль. Видано ли диво – жареный песок – Всласть его грызет волна. И хромает мило С пятки на носок Через этот холст она. Встав с восходом у мольберта, Щуря глаз слепого маяка, Нас выводит в красках лета Вечного Художника рука. Время обернется грустью на струне, А пока оркестр – в раж. Вот она смеется И бежит ко мне, И страдает весь пляж. Выцветут едва ли краски-вензеля, И как память – холст мал. Как же ее звали Небо и Земля?.. Звали так, как я звал. МОНЕТА Брошу, брошу я монету – Вдруг да выпадет «орел», – Полетаю с ним по свету, Где ногами не добрел. Полетаю, полетаю, Ворочуся из степей И, конечно, напугаю Ваших белых голубей. Если выпадет мне «решк໠– Я не стану вешать нос. Сяду я в тюрьму, конечно – Понарошку, не всерьез. Поворчу и поругаю – Мол, судьбина – хоть убей! И, конечно, напугаю Ваших белых голубей. Брошу, брошу я монету, Будто по ветру перо. Ну а вдруг монета эта Да и встанет на ребро? Значит, будет жизнь другая, Без полетов и скорбей, Значит, я не распугаю Ваших белых голубей. Я вчера монету бросил Из открытого окна И заждался на вопросе: Чем вернется мне она? Из небес она мигает: Мол, терпения испей. И летает, и пугает Ваших белых голубей. Белых-белых, слава богу, Что никто не изловил, Что живут через дорогу От любви. ДУРМАН В темном лесе есть поляна. На поляне есть цветок – Испытаешь вкус дурмана, Если хватишь хоть глоток. Тот цветок порос бурьяном. Дни и ночи напролет Алкашам и наркоманам Он покоя не дает. Он любую тварь стреножит, Будь ты – сдуру, или – пьян. Кто к себе его приложит – Превращается в бурьян. Тот бурьян встает вдоль просек, Блещет черною росой, И его вприпрыжку косит Тетка черная с косой. Сказка ложь, да вся с намеком Для любого дурака. Шел я боком, боком, боком Мимо черного цветка. Шел размашисто и быстро, Не касался, не вдыхал, Но молил, от божьей искры, Чтоб тот лес заполыхал. Ядовит он очень ведь, очень ведь. Но стоит у леса очередь, очередь. РАССТАНЬСЯ С НЕЙ Вот вошла она, и стихло все крикливое, И зажегся словно в темени маяк. Погрустневшая и чья-нибудь любимая, Как когда-то много лет назад – моя. Было жарко. А в душе хрустел мороз еще – Коль друг другу мы не первые уже. И влепила мне губами с нежным прозвищем – Клювом ласточки – занозу на душе. – Расстанься с ней!.. – весь мир кричал-вопил. Но я ее любил. – Она грешна, ей места нет в раю!.. Но я ее люблю. – Умерить пыл ее не хватит сил!.. Но я ее любил. – А локоны совьют тебе петлю!.. Но я ее люблю. Улыбнулась, и закончилась история. Покружилась и ушла как тень из дня. И остался с целым миром в прежней ссоре я, Что когда-то перекрикивал меня. ТЫ КРАСИВАЯ ДО БЕЗУМИЯ... Ты красивая до безумия, И беспечна – до пересуд. И с нутром пострашней Везувия, Тот, что лавой плеснет красу. Я рыбачил как в море сетками, А поймал не коралл-жемчуг, – В море чувств все уловы – редкие. Я вЂ“ поймал. И ее хочу. День с тобой – как паяц на нитке – Клешневывернут и весел. И твои каблучки по плитке – Говорящие, да не все. Ночь с тобой – не свеча моя. Ночь с тобой – ее можно спеть. Так красиво: коса песчаная. Звезды. Ночь. И пустая сеть. Красивая, красивая, красивая… Как золото в волне. Звездой висеть просил не я, Но ты сорвалась мне. Красивая, красивая, красивая… Пушинка и свинец. Как ливень в ночь – плаксивая, Как от любви рубец. СОЛОМЕННЫЙ ШАЛАШ Я сигналю под окном твоим — В нем — пустота. Ты мой номер выбиваешь в ночь — А в ней — гудки. Слишком долго я — не тот, а ты — не та. Сердце рвется, да не выпустишь с руки. Станет больше одиноких птиц, Но ты не трусь. Мне — на север, тебе — на юг, Но ты звони. Из бокала твоего я выпью грусть, Остальное на прощанье урони. А пока под небо горький дым Не вышел весь, Ты мне искорку одну в глазах Останови. Мальчик с девочкой ладони грели здесь. А сгорело все?.. Так это от любви. Эту встречу повторить нам не выпадет, Сгорел и наш Соломенный шалаш. КРОШКА Сохла над диваном у нее на стене гитара. На окне цветы, на душе цветы бредили дождем. И глазело зеркало в диван: ах, какая пара! Пара – ты да я, пара – ты да я. ты да я вдвоем. Запускала кольца в потолок томно сигарета, А на них верхом про любовь слова улетали прочь. И лежали сложены мы с ней, словно два билета На один сеанс, на большой сеанс под названьем «Ночь». И хотела допытаться дверь: долго ли пробуду? Не останусь ли, не застряну ли в ласковых руках? Глубоко ли в сердце положу милую причуду – Крошку, что летать может по ночам в белых облаках. Спотыкались тени на стене и крались до прихожей, И шептались в крик, и молчали вслух, и сплетались вновь. И была поделенная ночь – не одно и то же: Для соседей – шум, для меня – ночлег, для нее – любовь. Крошка. С треском сгораешь, как бабочка на фитиле. Крошка. Пляшет огонь. И я в крошечном греюсь тепле. ТРИ ДНЯ Простимся, и покатят Из легкой грусти дни, Они, как мы с тобой, всем сердцем там, Где были золотыми Вчерашние они, Где пальмовый шалман в окно хлестал. И было так не жалко Рвать душу на клочки И самый сладкий нерв крутить-тянуть, Где молния в грозу Бьет током от руки, С которой на песке, зажав, уснуть. А птице белой-белой Не знать и не смекнуть, Не раскричать о том любой волне, Как девочка в парео Слетала мне на грудь И, крылья распустив, клевала губы мне. Осенний лист летит, и я Лечу туда, где с ней, где с ней Три самых лучших дня, три дня Короче всех и всех длинней. Осенний лист – мое крыло, И солнце в лужах – мой огонь, Но ветер, как назло, назло Несет меня к другой. К другой. ПЛЕЙБОЙ Песков неоткрытых Америк Так просто не встретишь сейчас, Но, все-таки, был этот берег Для нас. Без песен из модных пластинок, А каждое фото с тобой Светилось как снимок В «Плейбой». С испорченными тормозами Лечу камнепадами с гор, Расстрелян твоими глазами В упор. В ударе все летние блюзы, И мысли роятся уже Осколками взорванных музык В душе. Слепые глаза фотокамер По снимкам сложили мне блюз. Давили моими руками На спуск. А море сквозь стыд обнажалось И волнами — в пляс: Какая красивая шалость У вас. «Плейбой» вЂ” как либретто Прошедшего лета С русалкой в воде голубой. Но кто она — эта, Не пишет про это «Плейбой»… ОДИНОЧЕСТВО Все равно этот час настанет, Мы простимся с тобой и, вот, — Даже парой одной не стали, Просто даже — наоборот. Попрощаемся и уедем — Мало ль разных на свете стран, — Будем жить с тобой как соседи, Но уже через океан. В журавлином большом полете, В белых крыльях укором — весть: То, чего на земле не найдете, В синем небе не значит — есть. Что искали в заморской дали, Что уверили в облаках. Так и знайте: вчера держали Так привычно в своих руках. Летит по небу белым-белым журавлем Живое одиночество И кличет: родину за все благодари И небо возвеличь, Что все мы встали на крыло и улетим, А улетать не хочется, И потому так грустен этот клич. ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ НОЧЬ Пароход в закате белый-белый Резал тишину гудком, А у борта в синей плес глядела Девушка с цветком. В трех шагах стоял я и украдкой – Хоть одним глазком взглянуть, – Как ей ветер гладит-треплет прядки И ласкает грудь. И цветок в крутом каком-то галсе Ветер вырвал и – ко дну. Я, конечно, в смех и врал, и клялся, Что за ним нырну. Был цветок собой красивых краше И к наряду был весьма, А она сказала: был не ваш он, Я бросила сама. Ни пепел-мел, ни копоть-сажа, Ни тихих омутов вода Уже, конечно, не расскажут, Что было с ней и мной тогда. Ни губы – в кровь, ни мысли – в клочья, – Ни запалить, ни истолочь, – Что между нами было ночью В одну-единственную ночь. В омуте бездонном и бездумном, Тот, что тишиной кричит, Мне она плясала, вторя струнам, Пламенем свечи. И вязали шею руки-змеи, И как молот било в грудь Маленькое сердце милой феи, Пробивая путь. СЛАДКИЙ ГРЕХ Женщина любимая – В сердце уголек, – Потушить его нельзя. Шел по жизни мимо я, Шел бы, да не смог – За руку тебя взял. Женщина любимая, Вместе, и – одна, Дай в глаза твои взгляну. В них слезинка милая – Озеро без дна, Я пришел и в нем тону. Женщина любимая, Не моя жена, Добрый или злой рок? Шел по жизни мимо я, Не моя вина В том, что полюбить смог. Сладкий грех. Сладкий грех, обоим данный, Я один не отмолю. Но безгрешен, Но безгрешен только ангел, Потому тебя люблю. ШАРА-БАРА В дальнем городе, где детство, свесив ноги, Азиатской пыльной маялось жарой, Проезжал смешной старьевщик по дороге, Зазывая всех своей «шара-барой». И менял он на бутылки и обноски Леденцы и много всякого добра, И кричал на все лады и отголоски: – Есть шара-бара!.. Я уехал. Я слоняюсь по столице, Городской и светской хроники герой. Здесь старьевщика другого колесница Зазывает золотой "шара-барой". Он меняет душ обноски на обновки, Он торгуется с утра и до утра. От Кремля старьевщик катит до Рублевки. – Есть шара-бара!.. Я уехал. Время краски тихо стерло, За плечами годы встали в длинный строй. И теперь, до хрипоты срывая горло, Пробавляюсь я и сам шара-барой. Обгоняючи попутные упряжки – Знать, такая на дворе стоит пора – Вот и я стихи меняю на бумажки. – Есть шара-бара!. Шара-бара. Давай меняться, только свистни. Мониста дней на щепки из-под топора. Меняю жизнь еще хотя бы на полжизни. Шара-бара…Шара-бара. НЕ ПИШИ МНЕ В ПОРТ-АРТУР Не пиши мне в Порт-Артур – Нету адреса. Пуля – дура. Но из дур – Мне досталася. Прямо в сердце с высоты Бойной силою Наотмашь. А в сердце – ты, Моя милая. Не пиши мне в Порт-Артур С каждым случаем – Не дойдет мне в темноту Светлым лучиком. А ударит залпом в тыл И сердце по клочкам Разметет. А в сердце ты, Моя ласточка. Не пиши мне в Порт-Артур – Нету адреса. Пуля – дура. Но из дур – Мне досталася. Сердце цапнет, и – кранты, И не встать с ничка По весне. А в сердце – ты, Птичка, птичечка. Бескозырочки как блюдца На заоблачном пруду. Ленты черные так вьются Ай, на малом, на ходу. Ай, на малом, самом малом, По воде крапленой алым. Да – под серую плиту. Ё-МОБИЛЬ Я бросил пить – и сразу стал красивым И Ё-мобиль задумал прикупить. На Ё-мобиле с лошадиной силой Хочу себя по жизни прокатить. Страхуюся капота целованьем, И пусть вослед галдят как воронье: В стране коррупция, а вы с таким названьем! Ах, не выё…, прошу вас, не выё…! На ё-мое, на ё-нано-мобиле Мы всех одним названием убили. Я бросил баб – и появились деньги. А что без них, об этом я молчу. А Ё-мобиль – он служит каждый день мне, Его имею, сколько захочу. Мы с ним живем на полном пониманьи, Давлю на газ, а мне мотор поет: В стране коррупция, а вы с таким желаньем! Ах, не заё…, прошу вас, не заё! На ё-мое, на ё-нано-мобиле Желанья мы свои усугубили. Я бросил есть – и вылезла фигура. А красоту куда употребить? На Ё-мобиль – в нем вся моя натура: Всех перегнать и всех перерулить. Пусть видят все, что я два метра ростом, Но в две цены мне не продаст жулье, В стране коррупция, а к нам свободный доступ, И не наё…, скажу вам, не наё! На ё-мое, на ё-нано-мобиле Мы целый мир ценою удавили. КОЗА Просит, просит жизнь упрямо Повторения. Что красива твоя мама Повторял не я. Мы ценили каждый случай Вечера и дня. Твоя мама была лучшей, Но ты – не от меня. Отлетав, стрела плескалась В озере души, Милых губ чудная алость Нежилась в тиши. Картным домиком свалилась – Так тому и быть… Но твоей маме и не снилась Вот такая прыть. И когда анфас и боком Сводишь всех с ума, Вспоминаю ненароком Я твою маман. Чертит глаз как циркуль формы, Вновь и вновь маня. Твоя мама всех проворней, Но ты – не от меня. Коза-козочка-коза, От весны куда же деться. Я же – за! И ты же – за! Забодай меня под сердце. КРОКОДИЛ В крокодилью оденусь кожу – Я ни разу в такой не ходил, – И по виду стану похожий, Просто вылитый крокодил. Но, по правде сказать, куртяга Из каких бы не шита кож, – Есть какая-то к сходству тяга – Чем-то я на него похож. Не красавец – чего кривляться, А зубаст – чтоб не быть в долгу. И приходится, то кусаться, То откусываться на бегу. Гром петард, блеск почетных грамот, И медальный трезвон не мил, А чтоб – в званья! – так, выкусь, на вот – Не нуждается крокодил. Рвись, молись, беленись в запарке, Ключ от райских не жди дверей – Это лучше, чем в зоопарке За стеклом посреди зверей. А откроют ворота ада, Призовут через дым кадил – Мне грехов отпускать не надо – Грешным делом я – крокодил. Он не хватает мелочь, он по-крупному питается, А зубы стиснет – из зубов никто не вырывается, А плачет – никому знать не дано, Что у него в груди. И боком он не ползает, и задом он не пятится, И клеткой или шкурой он когда-нибудь расплатится, Раскроит на меня ее портной. И вот я – крокодил. НУ, КАКОЙ ТЫ... Очередь, что в рай, ей-бог, создать бы надо, Да, вот, беда – числом народец маловат. А где кишмя-кишит – так в приемной ада – Тут рады каждому, но каждый всем не рад. В предбаннике у ада С ключами Вельзевул, Отвечай, как надо Громко вслух ему! И, вот, выходит первый, Трясущийся и нервный, И тихо-тихо-тихо говорит: - Хотел я в бизнес-шоу И славы лет до ста. Мне – в геи, хорошо бы, Там есть еще места? - А квартира твоя съёмна И машина – на кредит, А твой папа – дядя стрёмный, Не банкир и не бандит. Хочешь шоу, хочешь славы апогей, А по жизни – без прикрас. Ну, какой ты, братец, гей – Ты обычный пидарас! Адам тебя и Ева Не встретят в неглиже, Канай, давай, налево – Там ждут такие же. И, вот, второй выходит, Прыщав, как гад морской. Он думал о народе Из зданья на Тверской. Костюмчик из заплаток, Потерт от мелких взяток, И тихо-тихо-тихо говорит: - Хотел я в депутаты С мандатом лет до ста, Вот мне б туда, ребята, Там есть ещё места? - У тебя нет дома в Альпах, Яхты в дальних берегах, И родня живет без кайфа На кредитах и долгах. И живешь то на авось, то на оклад, В отпуск ездишь в Гондурас, Ну, какой ты депутат – Ты обычный пидарас. Адам тебя и Ева Не встретят в неглиже. Канай, давай, налево, Там ждут такие же. А, вот, и следом – третий, В медалях, в орденах, В злачёном эполете И в синих галунах: - Всем изгнанным из рая Я здравия желаю! – Так громко-громко-громко говорит: - Я боевым патроном Служил и чтил устав, В министры обороны, Скажите, есть места? - У тебя нет счета в банке, Ни в швейцарском, никаком, И хотел ты, бля, на танке В рай заехать прямиком. Лоб – броня и танк надраен твой и чист, А к нам хотел всего на час? Ну, какой же ты министр – Ты обычный пидарас! Адам тебя и Ева Не встретят в неглиже. А, ну, канай налево. Там ждут такие же. Но, вот, заходит пара, Под кайфом, голышом: Он – шесть по десять – старый, Ей – три по пять еще. Он чёрту под ногами Сорит, сорит деньгами И тихо-тихо-тихо говорит: - Мне надоели виллы И банков скукота, Мне б в геи, в педофилы, Скажите, есть места? - Ах ты, милый, наконец-то, Человек какой зашел. И мильоны, и дворец твой Нам сгодятся хорошо. Ну, какой вы педофил и пидарас, Хоть три шкуры с вас сдирай, Оставляйте всё у нас И с голой попой прямо в рай! Вот, Ева, будто пава, Тебя сопроводит, Давай, канай направо И новых приводи! БОМЖ С РУБЛЁВКИ У бомжа – мажора Прозвище – «Рублёвич», Имя – дядя Жора, Но он – не Рабинович. Попусту не трется И живет он тихий В супер-вип колодце Около Барвихи. Украшают стены Глянцы из журнала, Он – дитя системы, Он тоже с «черным налом». Всем, кто не с Рублевки, И нерусским лицам Кажет он обновки И страной гордится. Все, что здесь на прикидоне – мимо кассы вам! – Не накопите вовек. Я, вон, весь в «луи витоне», хоть и зассаном, Но как местный человек. Кабы не «рублевцы» В месте окремленном, Жить ему в колодце Густонаселенном. И ждала б, походу, Яма или «дурка», Потому как родом Не из Петербурга. А страна бушует И к доходам рвется, Вот и он крышует Целых три колодца. А еще – и свалка, И общак подвязан, Даже есть мигалка, Правда что – под глазом. Как прожить, не затужить да не запить с тоски – Потому он мне как брат, – Мой коллега, бомж Василий, хоть не питерский, Но у нас – двуумвират. Верещат колеса – Местный люд тусует, – А повдоль откоса Нелюдь голосует. Из того же теста, Но машут-горлохватят, Он бы дал им место, Да на всех не хватит. Потому – из бака Коньячок початый. Выпьет – да и плакать Над страной горбатой. Выпьет – да утонет В зазеркалье сонном, Как в пропагандоне Телевизионном. Лотерея выпадает, да не каждому – По другому не скажи, Дорогие мои, милые сограждане, Приглашаю вас в бомжи. ВОКЗАЛЬНАЯ МЕДУЗА На бану московском, где полмира, Где часы-минуты не милы, Бабушка-майданщица Глафира На доверье дергала углы. А еще гадала на судьбину, Но лично каждому она: Дай-ка, что ли, стиры пораскину, Расскажу, что ждет тебя, страна! Старая воровка, вокзальная медуза, Нагадала точно, как за три рубля: Разлетятся клочья Советского Союза, Вот тогда и наши встанут у руля. Очень уважали бабу Глашу Гопы, мусора и фраера – Коли тусанет судьбину вашу, Тут уж не изменишь ни хера. Угол вертанет да прослезится – Вроде, виновата без вины. А потом на стирах разразится Прямо в адрес матушки-страны. Старая воровка, вокзальная медуза, Нагадала точно, как за три рубля: Разлетятся клочья Советского Союза, Вот тогда и наши встанут у руля. Нет в помине бабушки Глафиры, На бану разбоя не творят, Но чудные воровские стиры, Оказалось, правду говорят. У руля внучата в пух и перья На хрустально-глянцевом бану, Как когда-то Глаша на доверье, Вертанули целую страну. ДВА КЛОПА У соседа Васи Два клопа в матрасе Как-то поселились Да и расплодились. Ляжет он под утро, Думами контужен, А эти тут как тута, И у этих – ужин. Так и разжирели, Ходят еле-еле. И в матрасе стало Места для них мало. И давай буровить, Что, мол, сверху давит, И давленье крови Надо бы добавить. А он чесался да и выл, Средства не подыскивал. Очень добрый Вася был – Ай, не опрыскивал. Плохо спится Васе Гнет его, колбасит. Циркает лежанка: – Нас ему не жалко! Мы здесь между ватой Раньше заселёны, И качать права-то Больше наделёны! И клоп, который главный, С Васей равноправный, Ставит на собраньи Вопрос о проживаньи. И за плинтусами, Все единогласно, Злыми голосами: – Васю гнать с матраса! А он чесался да и выл, Средства не подыскивал. Очень добрый Вася был – Ай, не опрыскивал. Время так летело, Исчесалось тело, Щеки все белее, А матрас все злее. Съели б Васю, прямо, Выгнали б с позором, Да сосед нагрянул С санэпиднадзором. Тот сосед бывалым был, – По миру порыскал, – Средство верное открыл, Взял, да и опрыскал. Люд честной да критики, Вот вам басня-лекция: Главное в политике — Дезинфекция. ГЕЙ-ПАРАД Из журналов несказанного гламура «Фотошопом» подведены до прекрас То ли люди, то ли куклы, то ли мурла Глянцевито зыркают на нас. Продаются – кто за рупь, а кто – за сто, Популярные никто. А потому что удивительное – рядом, Потому, что телевизор – как окно, Потому что шоу-бизнес с гей-парадом И с гламуром заодно. Перестало время сыпать оплеухи, Поменяло поцелуи на плевки, И кикиморно-стареющие шлюхи Пишут книги наперегонки. Продаются – кто за рупь, а кто – за сто, Популярные никто. А потому что удивительное – рядом. Потому что этот шлюшный книжный ряд – Что-то вроде кругового хит-парада – Алфавита гей-парад. Перед – в зад. Живот – в плечо. Как сельди в бочках. Сотворяют неземные чудеса – Пришивают к макияжным оболочкам Буратиньи голоса и словеса. Продаются – кто за рупь, а кто – за сто, Популярные никто. А потому что удивительное – рядом, Потому что покупается оно, Потому что телевизор, с гей-парадом И шоу-бизнес – заодно. Я НЕ БЫВАЛ В МОНАКО Я не бывал в Монако – Хоть было на уме, И черту на рогах Я б тоже был не мил. Зато я был, однако, На речке-Колыме И прямо в сапогах По золоту ходил. Я не бывал в Монако, И, может, до седин Рулетки ни одной Мне в нем не закружить. Зато я был, однако, За медный грош судим, И послан был страной У золота пожить. Я не бывал в Монако, Лихой забавы для, Не брал нахрапом кон И не влезал в долги. Зато я был, однако, В краю, где без рубля По золоту легко Топочут сапоги. Я не бывал в Монако В горячке золотой, И в самый злой мороз По нем не горевал. Зато я был, однако, Единственным у той, Чье золото волос В ладонях согревал. А золото, а золото на родине Особой желтизны – Украдено, и добыто, и пропито, И вроде как – не из казны. А золото, а золото на родине – Осенняя листва. И матерные, матерные – золото-слова. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ Мы, простые обитатели села, Шлем вопрос вам про двуглавого орла, Что на клубе приколоченный сутулится, – Ожил вдруг и стал собой – ну чисто курица. И кудахтами кудахчет непотребными, Глядь, ан бошки-т не с коронами, а с гребнями, Лапы то ли в кимоно, а то ли в помочах, Гимнастическим под хвост подперты обручем. То ль куриным гриппом, то ли паралитиком, А то ль по облику сподобилась политикам, Вдруг зашлася, затряслася, заболела – Хорошо, в такем виде не околела. Не поймет народ, напьется и рыдает: На глазах какая птица пропадает! Ведь холеная была, ан, глядь – паршивая, И башка одна – в пере, друга – плешивая. Не поймет народ, в сомнениях сгорая, Кто в ней первая башка, а кто вторая? Норовит вторая первой гребень выдернуть, А ей первая все метит глазья выклюнуть. Может, третью башку ей присобачить – В три б заделалась драконом, не иначе. Ничего не вышло с общей пуповиною, Зато кажна со своею хвостовиною. Оттого у нас один вопрос бесстыжий: Может, лучше ей одну-то – отчекрыжить? Потому как на две – тело маловато, Ну а третьей нам не вынести, ребята. И с того ее раздрай обуревает, Потому как кур двуглавых не бывает. Пух и перья мы и сами можем выдрать, А которую чекрыжить – нам не выбрать. И стучит она трубой по миске ржавой – Это нынче ейный скипетр с державой. Чует сердце, в этом виде ей не выжить. Вы скажите, может, обе отчекрыжить? БЛАТНОЙ Гитарный бой весь двор косил – Я выбивал его как мог. А он в хмелю всегда просил: – Ты про меня сыграй, Санек. Он обживал галдящий двор, От горькой тлел, но слез не лил. Когда-то был карманный вор, Но тихо пил и говорил. "Блатной. Жизнь просвистела будто сабля. Я завязал. И маюсь только тишиной. Но так приятно за глаза мне Услышать музыку, где сам я Блатной… Блатной." И было мне пятнадцать лет, Нам предлагал курить блатной – Из толстой пачки сигарет Мы все тянули по одной. И в сизом мареве-дыму, Не глядя в масть его борзу, Мне выпадало одному Сбивать струной его слезу. Он завязал, да не совсем, Он за собой оставил раз – Всех по заоблачной росе Сопроводить заблудших нас. – Я у Апостола Петра От рая дерну ключ дверной, Всех запущу – придет пора. А мне нельзя. Ведь я блатной. ДЕВУШКА С ПЛАКАТА А улыбка её вЂ” на «пять», А фигура — на «пять с плюсом». Так хотел бы её обнять И удариться её бюстом. Полететь за ней в облака, Говорить ей слова во мраке. Но она — это лишь плакат Над кроватью в моем бараке. А как лягу на небо выть, Руки к сердцу прикину, Так захочется отпилить Срока долгого половину. И потянется к ней рука Посадить её на коленки. Это завтра всё. А пока Она твердо прибита к стенке. Улыбнись мне, а я — в ответ. И становится, будто, легче. С воли вылетевший портрет, В клетку запертой птички певчей. Полетел бы с ней за забор, Где «комедия ля финита». Только всё это — перебор. Я прибит и она прибита. Девушка с плаката, Ты виси, виси — На душе заплата, — И воли не проси. ВИОЛЕТТА Буфетчица вокзальная гражданка Виолетта – Причесочка - укладочка из ультрафиолета, За стоечкой за барной как в бреду: Когда же я, когда же я приду? Готовится встречать меня гражданка Виолетта – Не пьет, не ест, не курит, надо б талию – ан, нету! Волнуется, наводит марафет. Откинусь я и сразу – на буфет. Тряхнет собой и выручкой гражданка Виолетта, И бюстом, пятым номером, как выигрышным билетом – Судьбе моей усохшей не в пример. Я помню, как мне нравился размер. А что она, по совести, гражданка Виолетта? – В моей тюремной повести нет для нее секрета. И ждет зачем, и в чем она верна? То знают только бог, да и она. За все за беды Махнем стаканчик. Ах, где ты, где был, Седой мой мальчик? СУКИ ЗАЛОВИЛИ Заказываю песню На счастье и на фарт, Её сыграешь, если, В натуре, музыкант. Сыграй мне между клавиш, Воткни мне в сердце нож, Про то, как не исправишь, Про то, как не вернешь. Она была красива, А я за все платил, И в полночь голосила, Когда я уходил. Красавица-красотка – Насквозь из прелестей, Была её наводка На ночь и на постель. Ах, девочка, прости мне – Я врал тебе как мог, Что не на север зимний Запер меня замок. И вылиняли краски, Но были мне ручьи – Из неба твои глазки – Две звездочки мои. А суки, суки, суки, суки заловили, Костюмчика мне долго не носить. А суки, суки, суки, суки заловили, Сигару мне в шампанском не гасить. МУСОРОК За что меня упрятал, Начальник, поколись, Ведь я не ваше хапал И вам не портил жизнь. Не за мои замашки И не борзую прыть, А то, что рыжей Машки С тобой не поделить. И ты теперь в ответе За это, мусорок. Тебе погоны светят, А мне, вот, светит срок. И зря ты мажешь лыжи На срок меня гнобить. Ах, рыжей, этой рыжей Вовек с тобой не быть. Все будет как обычно, Придет письмо ее, И на свиданке личной Поплачет за свое. Тебе по службе – роста, – Хоть десять звезд пришить, – До рыжей Машки просто Вовек не дослужить. Дорог на свете много, Но светит как манок, Мне к ней одна дорога, Ты помни, мусорок. Как ты дела там ладишь? Решаешь за бабло? А значит, тоже сядешь За это ремесло. Ах, мусорок, глаза закрою, вижу, Что я в аду с тобой в одном котле. Но только я в обнимку с Машкой рыжей, А ты с начальником своим на вертеле. ТРИ НА ЧЕТЫРЕ Как схватили меня, сволокли, Дали срок – пятилеток парочка, И осталась мне от любви Черно-белая фотокарточка. Я и рвался, и прутья гнул, И в побег собирался из стойла, И мечтал, что ее одну Разыщу, что бы мне не стоило. А как сяду письмо писать, По листку перо спотыкается. Фотокарточку покромсать – Да нельзя, ведь на ней красавица! Полюбуешься, а конвой: – Не печалься, с годами свыкнется. Лучше волком поди, повой, Может быть она и откликнется. И вгрызается в ствол пила, И кора выпускает слезы – Ведь когда-то она была На душе вот такой березой. То из зелени, то – с желта, – Время делает свое дело. Не меняется только та С фотографии черно-белой. Но не заложено в биографии, Чтобы встретились в этом мире Я и девочка с фотографии Три на четыре. ОКУРОК Как папиросы в тесном портсигаре Хранила жизнь спрессованные дни. Нет, я не жил, я жизнь играл в ударе, И сами жглись как папиросочки они. Кричал скворец сильней звонка трамвая, Стелился пух, белей любых перин, И вслед за ней друг-ветер завывая, Курил со мной, пуская дым в аквамарин. А след ее простыл за синим долом, Но в чем беда? – лишь портсигар открыть – В нем папиросы-дни и он их полон. Мне так хотелось все их разом раскурить. Окурок, мой дружок, Забавы миг пустяшный, Вот полетишь в снежок И зашипишь как змей. Окурок, мой дружок, Был дым другим вчерашний, Что губы мне обжег И полетел за ней. А НАД НАМИ НЕБО Не считал ни зим ни весен – Что их мне считать. Говорил: монету бросим, Можно загадать. Не считал свои монеты, По ветру кидал, По всему по белу свету, Вот, и нагадал. И теперь в краю где лето Не сгорает в зной, Солнце в небе как монета – Стороной одной. И шагаем мы не в ногу, Как не с той ноги, И набойками дорогу Ранят сапоги. А над нами небо голубое И вода, кругом вода. И глядят глаза конвоя В никуда. А вокруг стеной стоят березы – Рай в небесном шалаше. Есть в нем молнии и грозы. Только это все в душе. А в письме не женский почерк Канители вьет, И ни слова между точек Нету про неё. Годы глупые кукушки Кличут без конца, И висит весь строй на мушке Молча у бойца. А над нами небо голубое И вода, кругом вода. И глядят глаза конвоя В никуда. А под небом катит еле-еле Жизни длинная река. Есть в ней омуты и мели. И причал, наверняка. ПОЕДУ В ГРЕЦИЮ Еду по этапу – В спину ветерок, – Эх, сейчас бы шляпу Да теплый свитерок. Корочки на лаке, Трубочку с травой. И чтобы – ни собаки, Ни конвой. И хоть плачь, хоть смейся, Хоть бледней с лица, Еду в край где рельсы Обрываются. Пароход не ходит, Самолета нет. И всего в один конец Билет. А за полночь снятся Синие глаза, Надо возвращаться, Ну, где ж вы, тормоза? Через осень птицы Вдруг не рванут на юг – Может быть Она ей станет вдруг. И в табачной мути Все теперь одно – Будто кто-то крутит Грустное кино. Где не рвется пленка, И мы по ней летим. Но бесплатный зритель – Я один. А как откинусь я, поеду в Грецию, А может быть и дальше занесёт. Поеду в Лондон, Рим да и в Венецию. Туда, куда «столыпин» не везет. ОТКИНУЛСЯ ВАСЁК Откинулся Васек, его встречает Нюра – Подруга долгих лет, заочница на срок, – Мясистая душа и нервная натура, На вилке с огурцом выходит на порог. Судачит Ваське вслед молва народная: Что в ней нашел? – А он одно в ответ: – Она на рожу хоть и жаба земноводная, А в койке выдумщица, равных в мире нет. Откинулся Васек, расплылся над стаканом – Кабы не срок, то был героем на войне. Ах, Нюрка, это что за тапки под диваном – Четыре пары их, или двоится мне? А коммуналка выражает мненье твердое: Чего пришел? – А он одно в ответ: – Она на рожу хоть и выдра крысомордая, А в койке выдумщица, равных в мире нет. Откинулся Васек, а вдруг, да снова сядет, И в ЗАГСЕ на двоих не заведут графу? А Нюрка, как ей быть, как быть ей ночь глядя? Для этого шесть пар есть тапок на шкафу. Гуляй Васек, и пусть трещит рубаха модная – Последний рубль не спрячешь в портмонет. Она на рожу хоть кикимороподобная, А в койке выдумщица, равных в мире нет. ДЯДЯ ЮРА ПРОКУРОР По лежне в прокуратуре Гражданин шагал, в натуре, К дяде Юре прокурору на допрос. Дядя Юра – злыдень строгий, От него идут дороги На делянку в Ивдельский лесхоз. А гражданина звали Саня, Он на Ивдельском кичмане Шестерик, в натуре, оттрубил, Но сосед его барыга, На него телеги двигал, И он с соседом малость загрубил. А тот сосед-барыга тоже Быть в пять раз наглее рожей И как-то спьяну спровоцировал вайдот - Три кареты с мусорами Прилетели на дом к Сане, И, вот он, вдоль по коврикам идет. Руки-за спину, в натуре, Он заходит к дяде Юре, А дядя Юра смотрит в цейсы как удав: – А у соседа в шкафе китель - Он у нас осведомитель, - И срок тебе повесят без труда. А если хочешь, чтоб без срока, Тихарем оформись боком, А мы грехи твои развеем как туман. Ах, дядя Юра, дядя Юра, У меня не та натура. Отправляй меня, в натуре, на кичман. А дядя Юра прокурор На кичман ведёт набор И грозит он всех упрятать за забор. ТЯЖЕЛЫЙ СЛУЧАЙ Ах, какой тяжелый случай – Ваня шел ногами суча, Через вахту на звонок. А кенты его встречали Без загруза и печали: – Ваня, очнись, окончен срок! Ах, какой тяжелый случай – Жизнь за проволокой колючей, – Четвертную до звонка. Заменили вышку сроком, Все как в сказке, ненароком, У Ивана-дурака. Ах, какой тяжелый случай – Говори, братва, не мучай, Где теперь и с кем она. Сел каким, таким и вышел, Те же голуби над крышей, Только в перьях седина. А что ты, Ваня, как стеклянный, Ты же должен быть как пьяный, Иль веселый, наконец. Было дело, дернул лишку, Ай, чуть-чуть не дали вышку – Оба! И Ванечке пиздец! НА ПАЛУБЕ ГОРЛАНЯТ В КАРАОКЕ На палубе горланят в караоке Куплеты, от которых – лезть в петлю. Но терпит ночь. И океан глубокий, И я, на удивление, терплю. Так ветрено в душе. И парус белый, Как платье на красавице, трещит. Она вино вбирает неумело, И взгляд её, как камень из пращи. Циклоп большой, светящийся на глади – Корабль под зуботычинами волн, Сосватает нас с нею, на ночь глядя, Под корабельных склянок перезвон. И братия, галдящая у стоек, Нарядна, показушна и хмельна, Сойдётся в мненьи: дамочка-то стоит, Испить её и залпом, и до дна. А я, ныряя в синих глаз глубины, Рассказ нехитрый слышу наперед, Что дома её встретит нелюбимый, Что он не тот. А я, конечно – тот. И в небе, сплошь утыканном свечами, Задувши только грешную свою, Я как корабль прозябший на причале Ей мачтами скрипучими спою. О том, что мы в толпе так одиноки, Что в жизни все подобны кораблю… А палуба сгорланит в караоке Куплеты, от которых – лезть в петлю. ВДОЛЬ ПО ПАМЯТИ БРЕДУ... Вдоль по памяти бреду, Вспоминаю все как было. Девочка, в каком году Называла меня милым? Сладкий мой ночной улов, — Но Амур прицелил мимо, — Нашептал красивых слов, Да забыл назвать любимой. Лён её волос Я вдыхал ладонями, Блестки синих слез Собирал в горсти. И штормило плёс, Тот, в котором тонем мы, Из которого некуда грести. И она ушла, как сон, И пришла за ней другая. Завертелось колесо, Жаром тех же слов пугая. И заноза, что вчера Ночью вместо сердца ныла, Поминала до утра Ту, что называла милым. Лён её волос Я вдыхал ладонями, Блестки синих слез Собирал в горсти. И штормило плёс, Тот, в котором тонем мы, Из которого некуда грести. На ветру холодном дрог И с жарой несносной бился. Слов красивых было впрок, Что же я на них скупился? Их теперь другой дарю, Но в душе под сладким илом Будто ими говорю С той, что называла милым.? ЛЮБИМАЯ МОЯ То сорвусь к земле, то парю Как в сюжетах из пришлых снов. Про любовь тебе говорю, А хватило бы двух слов. Оторвать не могу глаз, И кружится от них голова. Говорю в сотый раз про нас, А слов-то нужно всего два. Любимая моя. Про разлуку ни слова, чур — Это давняя наша боль. Я с тобой говорить хочу Про любовь. Про любовь. А выходит почти роман, Почитаешь — захватит дух. А рассыплется слов туман — Так хватило бы только двух. Любимая моя. И останется тихой ночь, Чтобы утро вдвоем начать, А слова ни к чему, их — прочь! — Про любовь лучше им молчать. Тишина моя, тишина, Как я много сказать хотел. Только буква одна нужна — Ласкогубая буква «л». Любимая моя. ЦАРАПКА-КОШКА Она встречала дни как может птица Ловить в распахи крыльев солнца блик, И было невозможно не влюбиться В ее дневник. А я прописан в нем был многоточьем, Но проявлялся в точках вновь и вновь, И рвал ей душу нервно, с треском в клочья, И складывал в любовь. Играли страсти в драму и отвагу, Отказывали с визгом тормоза, И в точках, прожигающих бумагу, Была слеза. И плакали дожди и тени гнулись, И алтари слезились ликами, Где мы, скитальцы темных длинных улиц, Любовь накликали. Слова к губам цеплялись и толпились, Курились горы горьких сигарет. Две тени сумасшедшие влюбились Через запрет. И к окнам силуэты льнули ночью, И сердце сладко жалила змея, И в дневниках мои кричали многоточья: – Любимая моя!.. Она – царапка-кошка, Под сердце лапой кольнет. Но хочется броситься в дрожь и Погладить её. ЛУЧШИЙ ДРУГ Наша жизнь – река, в ней мы не всегда По течению плывем. Часто в ней бурлит мутная вода И не видно солнца днем. Провожаем вдаль перелетных птиц И встречаем их вновь Где назло волнам среди сотен лиц Машет с берега любовь. Если захотим, сможем доказать, Что пройдем весь путь опять, Но у той реки нет пути назад – Реки не бегут вспять. Лучший друг, помнишь вдалеке Плыли мы одни по той реке. Лучший друг, бьет река ключом, Лучшее весло – мне твое плечо. ДАВАЙ, ПИШИ Ударит полночь, но не спится, И не идет на ум строка. Но раз не выпало влюбиться, Есть пара слов, наверняка. Их ангел с музой в танце нежном В пустой нетронутой тиши Произнесут легко-небрежно, А ты пиши, давай, пиши! Я знаю женщина услышит Два эти слова в тишине. Сейчас перо их ей напишет, Но этих слов так мало мне. А вдруг откроет правду память – А в ней я, кажется, грешил. Грехи в два слова не исправить, А потому, давай пиши! А этой женщине не спится, Но знать того мне не дано Как горько в пол слезам катиться Через ресницы перед сном. И ангел с музой, бедолаги, Как копья взяв карандаши, Кричат и скачут по бумаге: - Давай пиши!..Давай пиши!.. Как самой милой девочке Цветов не подарил – Цветы… Какие мелочи – Ты голубем парил. Как самой милой девочке Крылом не вытер слез, А ветер дрогнул веточкой, Взмахнул да и унес. ВЛЮБИЛСЯ, ДЕВУШКА, В ТЕБЯ Плыл по ветру теплый вечер И за горизонтом гас. Ты попалась мне навстречу В первый раз. Твоя улыбка певчей птицей Растаяла в ночи, И замелькали встречных лица: Ищи ее, ищи. Помнил я, за ней шагая, Все черты ее лица, Но вела меня другая Улица. И полетело время свистом, Как камень из пращи, Аэропорт гудел и пристань: - Ищи ее, ищи!.. Город в суете извечной Вряд ли встречу принесет. Кто я ей? Обычный встречный, Вот и все. Меняет мир свои одежды, Но в огоньке свечи Живет всегда тепло надежды. Ищи ее, ищи. Я влюбился, девушка, в тебя. Я ЕЕ НАЗЫВАЛ ЛАСКОВО Милая, милая, вы мне опалите Душу слепым огнем, Если позволите нам по памяти Вновь прошагать вдвоем. Поговорить и отбросить кожу Прямо до неглиже И убедиться, что мы не похожи На прежних на нас уже. Я ее называл ласково, И дышала в висок девочка. - Я тебя никому!.. ни за что!.. никогда!.. Но как вышло – любил наскоро, И рассыпались дни мелочью, Как из неба по лужам ледяная вода. Милая, милая, я в свою очередь Душу и вам опалю, Если напомню как рвал её в клочья, И в трубку орал: люблю! И выдирал, не жалея, варварски Локоны пестрых клумб, И целовал на ветру по-мартовски Трещины ваших губ. АХ ТЫ, ЖИЗНЬ, ЗАПЛАТЫ-КЛОЧЬЯ Ах, ты, жизнь – заплаты-клочья, Перешита на сто раз Так красиво, да не очень Что-то радуется глаз. Пролетает на три счета Под ударами хлыста, Но считается чего-то Все же длинною она. Раз!.. И вот он – я родился. Два!.. Любовь прошла и стать. Три!.. С чем бился, чем разжился, Побросал, да и явился Перед богом щеголять. Глянул бог и подивился: Что ж в рубашечке к нему В той, в которой ты родился? Не сносилась почему? – Никакого в ней секрета, Нет в ней блеска да тепла. Но меня рубашка эта Для тебя уберегла. РЕПЕТИРУЮ ЖИЗНЬ По городу – потоп, – Бурлят и топят реки чувств. Я в них утоп. Но выплывать не тороплюсь. По городу – трещот С рассерженными птицами. Жизнь впереди еще, А эта – репетиция. По городу – листва, Ветрами перемолота, – Как осень не права, Разбрасываясь золотом. По городу – трезвон, – Теперь оглохну, точно, я Где вечный мой поклон, Где улица Восточная. По городу – обвал, – Воздушных замков крошево, – Я часто в них бывал На поисках хорошего. По городу – пожар, – Огонь играет с лужами. Как жаль, как жаль Что все погасит стужами. Ставлю я на любовь и играю в удачу, То с бедой, то с победой бреду, обнявшись. То сорвусь, то смеюсь, а то плачу – Это я репетирую жизнь.

Приложенные файлы

  • rtf 10786406
    Размер файла: 755 kB Загрузок: 1

Добавить комментарий