Бадью _Что такое любовь_

Что такое любовь?

1. Два пола и философия

Утверждают, что при сооружении философии как желания в систематической форме, было упущено различие полов. Действительно, от Платона до Ницше, не в самых непротиворечивых частях этого систематического желания слово «женщина» пытается приобрести статус концепта. Быть может, сие слово не предназначено для этого? А разве со словом «мужчина», лишенным отсылки к названию рода и указывающим на половую принадлежность, обходятся лучше? Исходя из этого необходимо было бы заключить, что для философии различие полов неразличимо. Но я так нее думаю - слишком многое говорит об обратном. Если иметь ввиду, что хитрость в этом различии, несомненно, более тонкая, чем хитрость Мирового Разума, то можно удовлетвориться тем, что ни одно из слов (ни «женщина», ни «мужчина») не должно занимать более важное место в философской системе. Не будет ли приемлемо, с философской точки зрения, перенести на рассмотрение вопроса о полах то, что Жан Жене говорил о расах? Он спрашивал: «что такое чёрный?», добавляя: «и, прежде всего, какого он цвета?» Если некто задается вопросом, «что такое мужчина», или «что такое женщина», будет правомерно добавить из философской предосторожности: «и, прежде всего, какого он пола?» Потому что ему нужно будет допустить, что неясность вопроса о поле состоит в том, что различие можно помыслить ценой трудоемкого определения тождества, в котором это различие участвует.
Вдобавок, современная философия, в чем мы постоянно убеждаемся, адресована женщинам. Можно даже подозревать её в том, и я тоже разделяю это мнение, что она, как дискурс, является частью стратегии соблазнения.
Философия касается полов, идя окольным путём любви, и из-за этого Лакан должен был искать в Платоне зацепку для того, чтобы осмыслить перенос в любви.
Однако тут возникает существенное возражение: то, что было сказано реального о любви, исключая как раз зачин Платона, было проговорено в порядке искусства (до того, как психоанализ изменил о ней представление), и с наибольшим своеобразием проявилось в романной прозе. Слияние любви и романа - сущностная вещь. Помимо того, что женщины преуспели в этом искусстве, они придали ему импульс для развития. Мадам де Лафайет, Джейн Остин, Виржиния Вульф, Кэтрин Мэнсфилд и многие другие. И, прежде их всех, в XI веке, когда западные варвары не могли себе представить ничего подобного, Мурасаки Сикибу, автор великого текста «Повесть о Гэндзи», развернула в измерении мужского то, что проговариваемо о любви.
И пусть мне не возражают, что я помещаю женщин в область влияния сублимированной страсти и выделяю им измерение рассказа. Вначале, я продемонстрирую, что связь между «женщиной» и «любовью» касается человечности вообще, а именно делает её легитимным понятием. Потом я скажу о том, что женщина может стать, и продолжить быть, непревзойденной в любой области, и сильно изменить поле. Единственная проблема, как и для мужчины, - это знание о том, какие для этого нужны условия, и какую цену за это придется заплатить. В заключение я квалифицирую романную прозу как искусство абстрактного уровня, и шедевры этого искусства - свидетельствами высот, на которые способен субъект, когда его пронизывает и конституирует истина.
Где же находится то место, откуда можно обозреть слияние процедур истины, которое я отметил между страстью и романом? Там, где подтверждается, что любовь и искусство пересекаются, и совозможны во времени. Это место - философия.
Слово «любовь» будет сконструировано в этом тексте как философская категория, то, что такая конструкция легитимна, мы можем подтвердить примером платоновского эроса.
Отношение этой категории к той любви, с которой имеет дело психоанализ, например, в случае, когда идет речь о переносе, останется проблемным вопросом. Негласное правило - правило внешнего соответствия: «Поступай так, чтобы твоя философская категория, какой бы частной она ни была, оставалась совместимой с психоаналитическим концептом». Но я не проверял детально их совместимость.
Отношение этой категории к феноменам искусства романа останется косвенным. Можно сказать, что общая логика любви, схваченная на разломе истины (универсальной) и знаний (принадлежащими обладателю пола), должна была бы впоследствии быть испытана на единичных случаях. Правило будет на этот раз относиться к процедуре включения в класс: «Поступай так, чтобы твоя категория позволяла великой прозе о любви быть синтаксисом, созданным из семантических полей любви».
Наконец, отношение этой категории к общим местам (потому что любовь, по сравнению с искусством, наукой или политикой, - не обязательно чаще встречающаяся истинностная процедура, но чаще предлагаемая) будет отношением наложения. Существует здравый смысл, обойдя который, мы не избежим комического эффекта. Правило для этого отношения может выглядеть так: «Поступай так, чтобы твоя категория, какими бы парадоксальными ни были её обстоятельства, находилась вплотную к интуиции любви, освобожденной от социального».

2. О некоторых определениях любви, которые не будут приняты

Философия, или некоторая философия, создает свое место мышления на опровержениях и признаниях. В общем виде это можно назвать опровержением софистов и признанием того, что истины есть. В случае, о котором сейчас речь, мы имеем:
1) Опровержение концепции любви, не различающей субъект и объект. Любовь это не то, каким образом данное в структуре допущение Двух, составляет Одно экстаза. В своем основании данное опровержение тождественно тому, которое приводится по отношению к бытию-к-смерти. Потому что экстатическое Одно предполагает себя вне Двух исключительно с помощью сокрытия множественного. Это сокрытие проявляется как метафора ночи, ужас, внушаемый миром, то есть упорствование в сакрализации встречи. Пример: «Тристан и Изольда» Вагнера. В моих категориях, это фигура катастрофы*, примененная к генерической процедуре любви. Эта катастрофа не является катастрофой самой любви, она отсылает к некоторой философеме, а именно, философеме Одного.
2) Опровержение жертвенной концепции любви. Любовь не является возложением Того_Же на алтарь Другого. Я далее разовью мысль, почему любовь не является даже опытом другого. Она является опытом мира, или ситуации*, при условии, включённом в уже произошедшее событие, что есть Двое. Я хочу вычесть эрогенное из диалектики гетерогенного.
3) Опровержение концепции «суперструктурности», или иллюзорности, любви, которая была так дорога французским моралистам пессимистической традиции. Я понимаю под этим концепцию, которая говорит, что любовь - это всего лишь декорация кажимости, на фоне которой разворачивается реальное пола. Или что желание и сексуальная ревность лежат в основании любви. Лакан иногда консонирует с этой идеей, например, когда говорит, что любовь - это то, что компенсирует нехватку половых контактов. Но он говорит и противоположное, когда придает любви онтологическое предназначение быть «на подступах к бытию». Любовь, думаю, ничего не компенсирует. Она становится надбавкой к тому, что является абсолютно различным. Она неудачна именно тогда, когда её ошибочно принимают за отношение. Но она не отношение, а производство истины. Истины о чем? О том, что Два, а не только Одно, действует в ситуации.

3. Дизъюнкция

Теперь перехожу к признаниям.
Речь идет об аксиоматике любви. Зачем она нужна? По причине одного важного обстоятельства, в пользу которого приводил аргументы Платон: любовь не дана непосредственно в сознании любящего субъекта. Относительная скудность того, что говорили философы о любви, по моему убеждению, заключается в том, что они подходили к ней не напрямую, а опосредовано - через психологию или теорию страстей. Итак, любовь, если она требует заблуждений и потери головы от тех, кто влюблен, никоим образом не выказывает свою собственную суть в опыте влюбленных. Наоборот, от того, что субъекты любви происходят, зависит суть любви. Можно сказать, что любовь - это процесс диспозиции непосредственных опытов так, чтобы изнутри этого опыта закон их диспозиции нельзя было расшифровать. Можно добавить: опыт любящего субъекта, представляющий собой материю любви, не является знанием о любви. И в этом любовный процесс уникален (по сравнению с наукой, искусством или политикой): осмысление того, что он существует, не является мыслью о его осмыслении. Любовь, как опыт осмысления, не мыслит себя. Конечно, познание любви требует, чтобы применялась сила, в частности, сила мышления. Но, в то же время, познание нетранзитивно этой силе.
Страсть, заблуждения, ревность, секс, смерть надо держать подальше от риторики. Ни один другой предмет не требует более чистой логики, чем любовь.
Мой первый тезис таков:
1. Существует две позиции опыта.
Слово «опыт» тут взято в своем самом общем смысле, и означает явленность как таковую, ситуацию*. Есть две подлежащие явленности позиции. Следует оговорить, что эти позиции имеют пол, и мы назовем их позицией «женщины» и позицией «мужчины». Это действие чисто номиналистское: никаких эмпирических, биологических, социальных коннотаций.
То, что было две позиции, устанавливается только обратной силой. В целом, любовь, и только любовь, позволяет нам формально утверждать существование двух позиций. Почему? Следующий, действительно фундаментальный, тезис, гласит:
2. Две позиции разделены строгой дизъюнкцией, тотально.
«Тотально», должно быть понято в буквальном смысле: никакой опыт не одинаков для позиции мужчины и позиции женщины. Ни-че-го. То есть: позиции не начинаются в опыте, нет явленности, используемой для «женщины» и используемой для «мужчины», и, к тому же, нет зон их совпадения или пересечения. Всё явленно таким образом, что никакого совпадения не предполагается между тем, кто использует одну позицию, и тем, кто использует другую.
Такое положение вещей можно назвать дизъюнкцией. Позиции полов разомкнуты по отношению к опыту в целом.
Дизъюнкция ненаблюдаема, она не может стать объектом опыта или прямого знания. Потому что опыт или знание сами расположены в дизъюнкции, и нельзя найти ничего, что свидетельствовало бы о другой позиции.
Для того, чтобы было возможно знание - структурное знание - о дизъюнкции, необходима третья позиция. Именно это запрещается в третьем тезисе:
3. Не существует третьей позиции.
Идея третьей позиции требует введения воображаемой функции: «ангел». Средневековая дискуссия о том, какой пол имеют ангелы, имеет важное значение, потому что её цель - проговорить строгую дизъюнкцию. Потому что эта идея не может иметь никакой точки пересечения с опытом, или с ситуацией.
Что же, в таком случае, делает возможным _то_, что я сейчас проговариваю дизъюнкцию, не прибегая к этой воображаемой функции, не создавая ангела? Нужно, чтобы было нечто большее, чем дизъюнкция, поскольку ситуации не достаточно; но дополнить дизъюнкцию необходимо не третьей структурной позицией, а сингулярным событием. Это событие и есть то, что инициирует любовный процесс, и мы договоримся называть его «встреча».

4. Условия существования человечности

Прежде чем прийти к их определению, необходимо изложить другую крайность данной проблемы. В этом и состоит четвертый тезис:
4. Есть только одна человечность.
Что означает «человечность» в негуманистическом смысле? В основе этого термина не может лежать никакая предикативная объективная черта, иначе в нём присутствовала бы идеальность или биологичность, совершенно неуместная. Под «человечностью» я понимаю то, что необходимо для поддержания генерических процедур истины. Есть четыре типа таких процедур: наука, политика, искусство и - тем более - любовь. Человечность, таким образом, свидетельствует о том, что если, и только если, есть политика (освободительная), наука (концептуальная), искусство (творческое) или любовь (не сведенная к смеси сентиментальности и сексуальности). Человечность - это то, что поддерживает бесконечную сингулярность истин, которые вписываются в эти типы. Человечность - это историческое тело истин.
Договоримся записывать функцию человечности как Н(х). Это сокращение означает, что член х, каков бы он ни был, обеспечивает поддержку как минимум одной генерической процедуры. Аксиома человечности означает следующее: если член х (скажем, в духе кантианства, ноуменальный человек) является активным в генерической процедуре, или, точнее, активным в качестве Субъекта, то это свидетельствует о том, что функция человечности существует, несмотря на то, что она допускает член х как независимую переменную.
Повторимся, что существование человечности, являющейся осуществлением функции, возникает в точке х, которую продуцируемая истина активирует как «локальное удостоверение», что субъект есть. В этом смысле члены некоторые х являются областью, или виртуальностью, функции человечности, и, несмотря на то, что процедура истинности транзитивна им, функция человечности тоже локализует их. Остается решить вопрос: член х заставляет существовать функцию, в которой он является независимой переменной, или функция «гуманизирует» член х. Эта неопределенность привязана к событиям, инициирующим истину, член х для них является оператором верности. Он отягощает голую длительность любви, которую инициирует встреча: любовь высвобождает истину от бытия; метонимией этого оператора становится пресловутое одиночество влюбленных, локализованное в доказательстве того, что человечность существует.
Член Н как таковой (существительное «человечность») кажется виртуальным смешением четырех типов - политики (х воинствующий), науки (х учёный), искусство (х поэт, художник и т.д.), любви (х в дизъюнкции, «возникающей» из Двух, любящего и любящей). Член Н составляет узел всех четырех. Явленность этого узла, как мы увидим, находится в центре дизъюнкции позиций «мужчины» и «женщины» - в их отношении к истине.
Сейчас, если мы рассмотрим 4-й тезис, в котором утверждается, что существует только одна человечность, то увидим, что он означает следующее: любая истина представляет собой для всего собственное историческое тело. Истина, какой бы она ни была, безразлична к тому, какой предикат разделяет её поддержание.
Это просто объясняется тем, что члены х (ноуменальные переменные для функции человечности) составляют однородный класс, который подчинен только разделению, происходящему в результате их активации субъектом. Эта активация инициирована событием и мыслима посредством процедуры верности.
Истина как таковая вычитается из любой позиции, она транс-позиционна. Это, к тому же, единственная вещь, которая является транс-позиционной, и потому истина будет называться генерической. В «Бытии и событии» я тщательно исследовал онтологические корни понятия «генерическое».

5. Любовь как переработка парадокса

Если мы соотнесем следствия тезиса 4 с тремя предыдущими тезисами, то сможем сформулировать проблему, которая должна нас волновать: как возможно, что истина транс-позиционна, или такова какая есть для всех, хотя существует, как минимум, две позиции - мужчина и женщина, которые радикально разделены по отношению к опыту в целом?
Можно предположить, что из трех первых тезисов следует следующее высказывание: истины имеют пол. Есть женская и мужская наука, подобно тому, как некоторое время считалось, что есть пролетарская наука и буржуазная. Есть мужское и женское искусство, мужские и женские политические взгляды, женская (гомосексуальная по стратегии, как утверждается в некоторых феминистских течениях) и мужская любовь. Конечно, можно добавить, что, даже если так и есть, об этом невозможно знать.
Но это не так в пространстве мышления, которое я хочу разработать. Предположим, что дизъюнкция радикальна (строгая дизъюнкция), и, вследствие этого, то, что происходит из истины, является генерическим, вычтенным из любой позиционной дизъюнкции.
Любовь является именно местом, где этот парадокс перерабатывается.
Теперь надо оценить масштаб этого высказывания. Оно означает, что любовь - это артикулированная операция парадокса. Любовь не возникает из этого парадокса, а перерабатывает его. Точнее, составляет истину парадокса.
Известное проклятие «оба пола умрут по-своему», является, на самом деле, мнимым, или не-парадоксальным, законом вещей. Если придерживаться того, что дают нам ситуации (пытаться следовать «экономии событийного избытка», т.е. чистой случайности), оба пола не прекращают умирать, каждый по-своему. К тому же, капитал, который никак не заботит различие полов, предписывает запрет на дискриминацию социальных ролей; чем более, при отсутствии протокола и опосредования, обнажается дизъюнктивный закон, тем в большей степени полы, неразличимые на практике, умирают по-своему. Потому что неочевидность «по-своему», отбрасывая тотальный характер дизъюнкции, делает её более поглощающей. Обращать внимание на половые роли, записывать члены х в два мнимых класса, мх и жх - это всего лишь выражение дизъюнкции; это её маскировка, запутанная с помощью различных дистрибутивных ритуалов и протоколов опосредования. Но ничто более не соответствует интересам капитала, как «есть только х». Поэтому в наших обществах производят демаскировку дизъюнкции, которая становится невидимой и не демонстрирует опосредование. Это придает половым позициям мнимую неразличимость и позволяет обойти дизъюнкцию как таковую. Ситуация, которую каждый испытывает как умерщвление в нем возможной человечности, схватывает его с помощью х таким, каков он есть в истинной верности.
Любовь обнажается в функции противодействия закону бытия. Мы начинаем понимать, что она является не «естественной» реакцией в отношениях полов, а тем, что составляет истину их не-связанности.

6. Любовь как сцена Двух, составляет истину дизъюнкции и гарантирует Одно человечности

Чтобы понять такое определение любви, и установить его в качестве новой константы в мышлении - как говорит поэт Альберто Кейро, «любить - это мыслить» - , необходимо вернуться к дизъюнкции. Сказать, что дизъюнкция тотальна, что не существует нейтрального наблюдателя или третьей позиции, значит сказать, что две позиции не могут считаться двумя. Откуда же можно совершить подобный счет? Два как таковое невозможно представить без трех, в трех оно представлено как элемент.
Нужно тщательно отделять любовь от пары. Пара и есть то, что, с точки зрения любви, имеет видимость третьего. Два посчитано, исходя из ситуации, где есть три. Но третье, о котором мы говорим, каким бы оно ни было, не является воплощением дизъюнктивной ситуации, третьей позиции. Два, которое посчитано - это все же безразличное два, полностью внешнее по отношению в Двум дизъюнкции. Феномен пары (её видимость) подчиняется внешнему закону подсчета и ничего не говорит о любви. Пара - это название не любви, а состояния* любви (см. Состояние в «Бытии и событии»). Не явленность любви, а представление. Не для любви существует два, посчитанное с точки зрения трех. Для любви нет трех, и её Два остается вычтенным из счета.
Если нет трех, нужно видоизменить первый тезис, потому что для строгости нужно сформулировать так:
1 бис. Есть одна позиция и другая позиция.
Есть «одно» и «одно», которые не представляют собой два, одно каждого «одного» неразличимо от другого, несмотря на то, что они тотально разделены. Тем более, никакая позиция-одного не включает опыт другого, что стало бы интериоризацией двух.
Такой подход к любви присущ феноменологии, и всегда заводит её в тупик: если любовь - это «сознание другого как другого», это значит, что другой идентифицируется в сознании как такой же. В обратном случае, как понять, что сознание, которое является местом идентификации себя как такого-же-как-я, может реконструировать или получить опыт другого как такового?
У феноменологии только два выхода:
- ослабить другость. На моём языке это значит, что она может детотализировать дизъюнкции, что приведет в итоге к трактовке расщепленности мужчина/женщина как распределения человеческого, где половое как таковое исчезает;
- уничтожить тождественность. Этим путем пошел Сартр: сознание есть небытие, у него нет позиции самого себя, оно является самосознанием, не-тетическим сознанием себя. Но мы знаем, чем у Сартра эта чистая прозрачность оборачивается для любви: безысходным колебанием между садизмом (заставлять быть другого объектом-для-себя) и мазохизмом (делать из себя объект-для-себя для другого). Что означает, что Два, в этом случае, - это только махинации с Одним.
Чтобы сохранять дизъюнкцию и то, что в ней есть истина, необходимо исходить из того, что любовь является процессом, а не влюбленным сознанием.
Мы предположим, что любовь и есть именно это: наступление Двух как таковых, сцена Двух.
Но, нужно быть внимательными: сцена, где появляется Два, не есть быти
·е Двух, которое предполагает третье. Сцена Двух является работой, процессом. Она существует только как траектория ситуации, при условии, что есть Два. Два - это оператор гипотетического, оператор зависящего от случая расследования этой работы или этой траектории.
Допущение Двух имеет событийное происхождение. Событие - внезапный избыток ситуации, который называется встречей. Конечно, событие-встреча - всего лишь форма его собственного исчезновения и затмения. Оно фиксируется только именованием, происходящим в момент признания в любви. Названное в признании имя извлечено из пустоты ландшафта*, из той же пустоты, откуда встреча черпает немного бытия своей избыточности.
Что же за пустота используется для признания в любви? Это пустота дизъюнкции, которую нельзя представить в виде знания. Два, как оператор любви, и есть имя схваченной разделенности дизъюнкции.
Любовь - это нескончаемая верность первоначальному именованию. Вещественная процедура пере-оценки тотальности опыта фрагмент за фрагментом покрывает всю ситуацию, связывая или разъединяя её с поименованным допущением Двух.
Есть собственная числовая схема любовной процедуры. Эта схема выражает, что Два взламывает Один и испытывает бесконечность ситуации. Один, Два, бесконечность: такова счетность любовной процедуры, которая структурирует становление генерической истины. Истины чего? Истины ситуации, настолько истинной, насколько в ней существует две разделенные позиции. Любовь - это ничто иное, как последовательность расследований, испытывающих дизъюнкцию, и Два, такое, что в обратном действии встречи подтверждается, что оно всегда было одним из законов ситуации.
Когда начинает происходить одна из истин ситуации, проясняется и дизъюнктивная истина, поскольку любая истина адресована всем, и это же обеспечивает уникальность действия функции человечности Н(х). Потому что очевидно, что есть только одна ситуация, с того времени, как она была схвачена через истину. Одна ситуация, а не две. Ситуация, в которой присутствует дизъюнкция, является не формой бытия, а законом. И все без исключения истины являются истинами этой ситуации.
Любовь - это такое место, где дизъюнкция не отделяется от ситуации в своем бытии. Или: дизъюнкция только закон, но не содержательное ограничение. Речь идет о любовной процедуре с научной стороны.
Любовь взламывает Одно на Два. Исходя из этого, можно помыслить, что ситуация такова, что в ней есть Одно, хоть и обработанное дизъюнкцией, и что любая истина удостоверяется именно этим Одним-многим.
Любовь стоит на страже универсальности истинного. Она раскрывает возможность в универсальности, потому что составляет истину дизъюнкции.
Какой же ценой это дается?

7. Любовь и желание

Два, как постсобытийное допущение, должно быть вещественно отмечено. Оно должно иметь первоначальных референтов своего имени. Референты - это тела, в той мере, в какой они отмечены полом. Дифференциальная черта, носителями которой являются тела, включает именование Двух. Половое связано с процедурой любви как наступлением Двух, будучи двойственно обусловленным: именем пустоты (признание в любви) и вещественной диспозицией, ограниченной телами как таковыми. Имя, извлеченное из пустоты дизъюнкции, и дифференциальные отличия тел, таким образом, представляют собой оператор любви.
В вопросе привнесения тел в любовь должны быть тщательно проведены границы, потому что в нем замешано неизбежное не-сходство между желанием и любовью.
Желание порабощено своей причиной, и этой причиной является не тело как таковое, и ещё в меньшей степени «другой» как субъект, а объект, носителем которого является тело, объект, перед которым субъект, упорядоченный фантазмом, предстает в качестве собственного исчезновения. Очевидно, что любовь входит в последовательность желания, но объект желания не является причиной любви. Любовь маркирует тела, что они являются вещественными, и допущение Двух, которое активирует её, не может ни избежать объекта, который является причиной желания, ни, тем более, распорядиться им. Потому что любовь использует тела, обходя стороной их дизъюнктивное именование, тогда как желание соотносится с ней как с принципом бытия разделенного субъекта.
Таким образом, любовь всегда в замешательстве, если не от полового, то, по крайней мере, от объекта, который блуждает в нём. Любовь проходит через желание как верблюд через игольное ушко. Надо, чтобы она прошла через него, но только для того, чтобы живое тел возвратило вещественную отметку дизъюнкции, внутренняя пустота которой была осознана в признании в любви.
Это не то_же тело, с которым имеют дело любовь и желание, даже если оно «то_же».
В соответствии с дизъюнкцией, в глубине тел любовь искушает расширением частичного характера объекта желания. Она искушает преодолением ограничения, имеющего нарциссическую основу, и установлением (но прежде она должна быть ограничена объектом), что, вследствие события, есть тело-субъект; и прежде того, как событие было разоблачено сиянием объекта желания, данное тело было эмблемой избыточности истины, которая произойдет, будучи встреченной.
Только в любви тела имеют назначение обозначать Два. Тело желания - это тело преступления, преступления себя. Оно обеспечивает себя Одним в виде объекта. Только любовь обозначает Два как роспуск объекта, действующего настолько, насколько он собран.
В первую очередь любовь взламывает со стороны желания Одно, чтобы произошло допущение Двух.
Несмотря на то, что это несколько нелепо, надо принять, что условием дизъюнкции дифференциальных черт пола является признание в любви. Вне этого условия нет Двух, и половые признаки полностью содержатся внутри дизъюнкции, не имея возможности удостоверить её. Можно сказать более грубо: любое разоблачение пола, не относящееся к любви, является мастурбацией в прямом смысле слова; оно относится только ко внутренней стороне позиции. Это не суждение, а просто определение, потому что мастурбация как «половая» активность имеет одинаковое обоснование для каждой из разделенных половых позиций. Также можно быть уверенным, что у этой активности нет ничего общего с переходом - ещё вопрос - можно ли «переходить»? - от одной позиции к другой.
Только любовь выставляет половое как фигуру Двух. Также она является местом, где можно высказать, что существует два тела, наделенных полом, а не одно. Разоблачение влюбленности тел является доказательством того, что за уникальным именем пустоты дизъюнкции стоят признаки самой дизъюнкции. То, что скрывается за именем процедуры верности истине, уведомляет себя об извечности собственной радикальной разделенности.
Но свидетельство о половой дизъюнкции, приобретя постсобытийное имя собственной пустоты, не упраздняет дизъюнкцию. Нужно всего лишь сделать из неё истину. Таким образом, истинно, что нет полового акта, потому что любовь лежит в основании Двух, а не отношений между Одними внутри Двух. Два тела не являют Два - необходимо третье, вне-половое -, и они могут только его обозначать.

8. Единство истины влюбленных, конфликт знаний полов

Это очень тонкий момент. Необходимо понять, что любовь составляет истину дизъюнкции и её эмблемой является Два, но совершает она это только находясь в области дизъюнкции.
Два, не будучи явленным, действует в ситуации, как комплекс, состоящий из имени и из признака телесности. Два служит для того, чтобы оценить ситуацию с помощью трудоёмких вопрошаний, включая исследование того, что стало и сообщником, и недоразумением: желания. Не только то, что связано с половой жизнью, но и совместное проживание, социальная репрезентация, прогулки, слова, работа, путешествия, конфликты, дети: всё это составляет вещественность процедуры, траекторию истины в ситуации. Но эти операции не объединяют партнеров. Два действует как разделенное. Могла бы быть единственная истина любви в ситуации, но процедура этого единства движется благодаря разделенности, истинность которой она составляет.
Влияние напряжения от разделенности наблюдается на двух уровнях:
1) Существует процедура любви, и скопление её функций заново определяет позиции.
2) Будущее одной-из-истин позволяет себя предвосхитить в знании относительно полового. Или: переставшие быть истиной, позиции возвращаются в знание.
Относительно первого пункта, я позволю себе сослаться на [] свой текст «Генерическое письмо», где идет речь о том, что для Бекетта (я пришел к тому, что романы имеют функцию осмысления мысли о любви), становление процедуры любви предписывает наличие в ней:
- функции блуждания, непредвиденности, внезапного появления в ситуации, она становится поддержкой для взаимосвязанности Двух и бесконечности. Функция, которая подвергает допущение Двух бесконечной явленности мира;
- функция неподвижности, которая сохраняет, удерживает первое именование; этой функцией удостоверяется, что именование события-встречи не склеено с самим событием;
- функция императива: продолжаться всегда, даже по отдельности. Придерживаться того, что даже отсутствие является способом продолжения;
- функция рассказа, который записывает, архивирует, по ходу дела блуждание становления-истиной.
Итак, можно установить, что дизъюнкция вписывается в общую картину функций. Потому что «мужчине» можно дать аксиоматическое определение «позиция в любви, которая спаривает императив и неподвижность», и потому «женщина» - «спаривает блуждание и рассказ». Эти аксиомы не избегли того, чтобы подтвердить общие места: «мужчина» - это тот (или та), кто ничего не делает, т.е. ничего явного для и от имени любви, потому что он придерживается мнения, что то, что было оценено один раз, вполне может оставаться ценным без повторного удостоверения ценности. «Женщина» - та (или тот), кто заставляет любовь блуждать, и желает, чтобы её (его) слова повторялись и возобновлялись. Или, в терминах конфликта: «мужчина» молчаливый и неудержимый, «женщина» - болтливая и требующая. Эмпирические материалы тяжелого труда расследования любви нужны для того, чтобы в них была истина.
Второй пункт является более комплексным.
Выше я отверг, что в любви возможно, чтобы один пол мог узнать нечто о другом. Я не верю в такую возможность. Любовь - это расследование мира с точки зрения Двух, оно никак не является исследованием друг друга членов Двух. Есть реальность дизъюнкции, которая заключается как раз в том, что никакой субъект не может занимать одновременно и в одном отношении обе позиции. Невозможность этого лежит в области самой любви. Она контролирует проблему любви как места знания: что же, с точки зрения любви, познаваемо?
Мы должны чётко разграничить знание и истину. Любовь производит истину ситуации, состоящую в том, что дизъюнкция в ней является законом. Эту истину она составляет до бесконечности. Она, таким образом, никогда полностью не явлена. Предполагается, что любое знание, относящееся к этой истине, является предвосхищением: если эта истина бесконечно будет иметь место, какие суждения будут не истинны, но истинностны? Такова общая форма знания, обусловленного генерической, или истинностной, процедурой. Я называю её техническим термином - вынуждение (форсинг)*. Можно вынудить знание с помощью гипотезы о том, что могло бы быть, если бы имела место истина, о которой идет речь. В случае любви, истина, о которой идет речь, держится на дизъюнкции. Каждый может вынудить знание о половой дизъюнкции, исходя из любви, предположив, что она имеет место.
Но вынуждение находится внутри ситуации, где происходит любовь. Если истина одна, вынуждение, которое дает нам знание, подчинено дизъюнкции позиций. То, что о любви знает «мужчина» и что о ней знает «женщина», исходя из любви, остается дизъюнкцией. Или: истинностные суждения, высказанные о Двух, исходя из его событийного открытия, не могут совпадать. В частности, знания о поле сами непоправимо облечены полом. Оба пола знают друг о друге, они истинностно знают способ дизъюнкции с другим.
Любовь является сценой, где истина половых позиций проходит сквозь непримиримый конфликт знаний.
Истина находится в той точке, в которой невозможно знание. Знания могут быть истинностными и предвосхищающими, но, даже в этом случае, они будут подчинены дизъюнкции. Формально дизъюнкция репрезентируется в инстанции Двух. Позиция «мужчина» обеспечивает поддержку для расщепления Двух, промежуток в двойственности фиксирует пустоту дизъюнкции. Позиция «женщина» обеспечивает поддержку продолжающегося блуждания Двух. Я выдвигаю следующую формулу: знание мужчины предписывает свои высказывания ничему Двух. Знание женщины - ничего Двух. Можно сказать также, что облечение полом знаний о любви образует дизъюнкцию следующих равнозначно истинностных высказываний:
1) мужского: «Было бы истинно, что нас было бы два, а не одно»;
2) женского: «Было бы истинно, если нас было бы два, иначе нас не было бы».
Женское высказывание стремится быть таким, какое оно есть. Таково его предназначение в любви, и это предназначение онтологично. Мужское высказывание стремится к изменению числа, болезненному взлому Одного предположением Двух. Оно логическое по своей сути.
Конфликт знаний в любви демонстрирует, что Одно истины всегда подвержено одновременно и логике, и онтологии. То, что отсылает нас к книге
· Аристотелевской «Метафизики» и замечательному последнему комментарию к ней, который появился у Врина под названием «Решение о смысле». Загадочность этого текста Аристотеля состоит в том, что он переходит от изложения науки о бытии (позиции онтологии) к важности значения принципа тождества (логическому принципу). Этот переход, в целом, не более «переход», чем тот, который ведет от позиции женщины к позиции мужчины. Авторы комментария показывают, что Аристотель «форсирует» переход в том же стиле, в котором он опровергает софистов. Между онтологической и логической позицией существует только опосредование опровержения. Таким образом, для каждой позиции, вовлеченной в любовь, другая позиция позволяет достичь себя лишь как софистику, которую необходимо опровергнуть. Кто не изведал изнуряющей усталости от такого опровержения, которое всегда завершается прискорбной фразой «ты меня не понимаешь»? Нервическая, можно сказать, форма, признания в любви. Кто хорошо любит, плохо понимает.
Данный комментарий к Аристотелю, который я привел в качестве примера, по чистой случайности был написан женщиной, Барбарой Кассен, и мужчиной, Мишелем Нарси.

9. Позиция женщины и человечность

Эта часть могла бы стать заключением. Но я должен добавить постскриптум, который вернет меня к исходным положениям.
Существование любви обратной силой заставляет появляться тому, что позиция женщины в дизъюнкции является единственным носителем отношения любви к человечности. Человечность понимается тут, как я говорил выше, как функция Н(х), и составляет ядро, которое требует выведения следствий и выполнения процедур истинности (науки, политики, искусства и любви).
Говорят, «женщина» такова, что думает только о любви, «женщина» - это «существо, созданное для любви». Пройдемся же по месту, которое считается общим.
Будем считать аксиомой, что позиция женщины такова, что вычитание любви становится для неё нечеловечностью. Или, функция Н(х) имеет значение только в том случае, если существует генерическая процедура любви.
Данная аксиома означает, что для позиции женщины предписание человечности имеет значимость только такую, какую позволяет существование любви.
Заметим, что это признание существования любви не обязательно принимает форму опыта. Можно «схватить» существование процедуры истины с иной стороны, чем её опыт. К тому же, необходимо остерегаться психологизма: важно не сознание любви, а то, чтобы для члена х было произведено доказательство его существования.
Член х, ноуменальная виртуальность человеческого, каков бы ни был его эмпирический пол, активирует функцию человечности только при условии приведения доказательства, и мы утверждаем, что такой член х - женщина. Таким образом, «женщина» - эта та (или тот), для кого вычитание любви обесценивает функцию Н(х) в других типах (в науке, политике и искусстве). И, с другой стороны, существование любви виртуально разворачивает Н(х) во всех остальных типах, и, в первую очередь, в наиболее близких, или тех, с которыми она пересекается. Это объясняет превосходство женщин в области написания романов, - написание романов касается именно «феминизированного» члена х.
Позиция мужчины состоит в другом: каждый тип процедуры сам по себе придает ценность функции Н(х), безотносительно существования других.
Таким образом я определил слова «мужчина» и «женщина», опираясь на введение любви в узел четырех типов процедур истины. Или: отнесенное к функции человечности, половое различие мыслимо только при осуществлении любви как критерия для различения.
Как иначе, если любовь, и она одна, составляет истину дизъюнкции? Осмысление Двух не может быть основано на желании, поскольку оно находится в плену доказательства бытия-Одним, которое предполагается объектом.
Можно сказать, что желание, независимо от пола, является гомосексуальным, потому что любовь, гомосексуальная в том числе, принципиально гетеросексуальна.
О сложной диалектике перехода любви в желание, о которой я говорил выше, можно добавить, что она заставляет происходить гетеросексуальности любви в гомосексуальности желания.
Отбросим размышления о поле тех, кого встреча любви предназначает для истины, - только в области любви есть «мужчина» и «женщина».
Мы возвращаемся к Человечности. Если допустить, что Н является виртуальной составляющей четырех типов истин, надо принять, что 1) для позиции женщины, вид «любовь» связывает в узел все четыре вида, и происходит это только при условии, что человечность существует как общая конфигурация; 2) для позиции мужчины каждый тип является метафорой остальных, эта метафора является имманентным утверждением человечности в каждом типе.
Вот следующие схемы:

На этих схемах видно, что женское представление о человечности одновременно обусловлено и связано в узел, что дает более полное восприятие и, в случае необходимости, более оправданное право на бесчеловечность. В то время как мужское представление - символическое и разделяющее, что может вести к безразличию, но, в то же время, дает большую способность к заключениям.
Не ограничена ли эта концепция женственностью? Восстанавливает ли она схему доминирования, которую можно в общем виде выразить так: доступ к символическому и универсальному для женщины является более непосредственным, чем для мужчины? Или меньше зависит от события встречи.
На возражение, что встреча может случиться где угодно, можно ответить: любая генерическая процедура начинает разворачиваться только после события.
Но не это самое главное. Существенным является то, что любовь, как я сказал, является гарантом универсального, поскольку только она выявляет дизъюнкцию как закон некоторой ситуации. То, что значение функции человечности Н(х) для позиции женщины должно зависеть от существования любви, можно сформулировать так: позиция женщины требует для Н(х) гарантию универсальности. Она связывает в узел составляющие Н только при этом условии. Позиция женщины поддерживается в своем уникальном отношении к любви, благодаря тому, что ей очевидно, что для любого х есть функция Н(х), каким бы ни было воздействие дизъюнкции, или дизъюнкций (потому что половая дизъюнкция может быть не единственной).
Я дополнительно сгущаю краски, обращаясь к лаканианским формулам функций пола. Если обрисовать это схематично: Лакан исходит из фаллической функции Ф(х). Он приписывает квантор всеобщности мужской позиции (для-любого-мужчины), и определяет позицию женщины через сочетание кванторов существования и отрицания, что приводит к тому, что он говорит о женщине, как о той, которая не-вся.
В основе этого взгляда лежит классическое представление о женщине. Гегель, говоря, что женщина - это ирония над здравым смыслом, указывал на влияние из области экзистенциального, посредством которого женщина наносит ущерб целому, в консолидации которого усердствуют мужчины.
Но так происходит при строгом исполнении функции Ф(х). Очевидно, из вышесказанного следует, что функция человечности Н(х) не пересекается с функцией Ф(х).
С точки зрения функции Н(х) позиция женщины, поддерживает тотальную всеобщность, а позиция мужчины с помощью метафоричности рассеивает виртуальность «единственно возможного» Человечества.
Любовь - это то, что, возвращает квантор всеобщности к «женщинам», выхватывая Н(х) из Ф(х) на всей протяженности процедур истины.

13PAGE 15


13PAGE 14815





Приложенные файлы

  • doc 10879223
    Размер файла: 188 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий