Иван Рулёв. За домом цвета и воспоминания


ИВАН РУЛЁВ
ЗА ДОМОМ ЦВЕТА И ВОСПОМИНАНИЯ
СТИХОТВОРЕНИЯ
СЕРЁЖА ВОИСТИНОВ
Прелюдия.
Излита в вечере сливовая прохлада снов,
Слезится пламенем,
душимая -
- Ладонью, жизни линия.
Росток тепла не прорастает из окна.
И в листьях лживых: ворох слов,
По осени ныряющих с берёзовых основ -
- Души, моя –
- любовь,
Слепившая снежок из инея…
Ведь ты,
Как ненависть цветов нежна:
Когда приходит человек...
Он заслоняет солнце.
Ведь тень
В падении своём не видит зла...
Как ты...
- И я. Сливала оловом во тьме
Спина твоя.
Тонули мысли
в море по-колено:
Зажата между ног была луна.
Растёгивая
пуговицей тело,
Рождала небо под тобой она.
Светлело.
Клянусь я жанром твоих глаз:
Автопейзажем голубого неба,
Что в этой пьесе
видел я
не раз,
То что никто не сможет превозмочь:
Тень, стенкой падавшую от тебя,
Играла маленькая ночь.
К зиме.
В кривоногих берёзах сплетаются листья,
Лошадинною гривой жмут кроны обрыв,
Что укушенной грушей в ладони зернится.
И колеблются шёпотом шестерни ив.
Пахнет вечер фуфайкой и горечью дыма.
Смоль костра опоясана солью слюды.
Черепицы до взгляда проносятся мимо...
Когда едут с колонки, с бидоном воды.
Прячет в тучи ковыль перламутр макушек,
Выи ж зрятся жердями меж бархата ржи.
Переодика держит меж окон избушек
Теплоту прокалённой до сажи души.
Клянчит лязгами шифер прямую паденья,
День за днём прижимается холод к траве,
А деревня готовится... как и варенье
Рецептурой щепоток глюкозы, к зиме.
Мокр березняк. Оранжевели...
Мокр березняк. Оранжевели,
Шлёпая ветвями о кору,
Плети рощ и свиристели
В русскую днетворную тоску.
Лужи спали и постели
Стлались сладостью листвы,
Берестою пыль пастели
Заграждала гниль бразды.
Чага жгла нарывом черни,
Ветер лил объятья ив,
Запевая, как в харчевне,
Ртами дупел... перелив.
Рылись, рдея, багровея,
Пуды солнца в, павших озьмь,
Гроздьях клюквы и, хмелея,
Градус падал... под мороз.
Чаял утра, и пощёчин
Бурь, и гнёта русский лес,
Оборачиваясь слёта
На почин - зари надрез.
И под хрип виолончели,
Капал, ветками хрустя,
На ржавеющие ели,
Хризантемы стук дождя.
Темно.
В эмали белой возраст табурета,
Как пепел на колоннах сигарет,
В чьих траекториях сближается комета
С губами кратера, рождёнными ей вслед.
И тлеет взгляд, как урной с того света,
Почтовым ящиком, где адресат Аид,
В который брошенная кем-то сигарета,
Как расставанием с любимою, дымит.
И расстаются листья с пуповиной,
Как Кесарь... с отражением себя -
Своею собственностью половинной,
Как с годом грязь календаря.
Редеет эллинство - седеет Афродита.
С её скульптур спадает пыль волос.
Ёё вуалью - тенью минарета
Квелеет нежность белых тубероз.
Как расставание меняет расстоянье?
И ближе ль чрез открытое окно
До звёзд? Секундное венчанье
Фатою взгляда стелит волокно,
А слух лущит шептание секрета,
И молкнет моросью гумно.
В онтологичности природы звука ветра -
Все сказанное нами... и темно.
По душам.
Ребячьей речью, бреющей года,
К себе пройти по деревенской мысли.
Неписанностью радости не выстлет
Несказанное ей тогда,
Признание, что отличает письма,
От неприкрытого улыбкой рта.
В обрюзгшесть брошенных садов
Кривлянье кровель льётся тенью –
Моим путём по возвращенью,
Среди откормленных холмов,
Гора вплетается в деревню
Со скоростью моих шагов.
Но вспомнив, прибегая к "нам",
Дыша по общим партитурам,
Как горечь каплет вниз к ногам,
В словах любви, поросших гулом,
Потухнувши в беседе по душам...
Делиться тяжестью со стулом.
Дали.
Сирень ложилась на живот,
Пока мы кисти пригибали.
Мы были здесь, а там в компот
Варились, собранные дали,
В журчащих сливах, с кожурой
Жиревшей болью чернослива,
Мы отражались, как прибой,
В пессимистичности отлива.
И жались шёпотом к траве,
Спиной созревшей до топтаний,
Текущих трелью в параллель
Тропе несомкнутых желаний,
Смычком крапивы до костей
Играли с тёплыми ветрами
Колосьям стёкших фонарей...
Тобой сощуренных глазами.
Вёсны.
В годах, бродивших по низовьям,
Как в листьев образах весна,
Что вниз стремится к изголовьям
Непробудившихся от сна.
Они приветствуют друг друга
С зерном, пророщенным в руках.
И среди них моя подруга,
Зарю зажавшая в губах.
Поля в бидоны выжмут тени,
Оставшись проседью слепой
У клетьев клевера цветений,
Букетом собранным в запой.
В венках душицы альсеиды,
Вплетавшие минуты в час,
Нагими взглядами обиды
Не сосчитают вёсен в нас...
Сжечь.
I.
Кривя душою ровный шаг,
Тягучей влажностью дорог.
Прослыть простуженным лишь знак,
Что мой оброк был дорог.
Река закончена! Разлад...
Мы вроде шли, но мы звучали.
Несказанного не вернёшь назад -
Река кончается в начале...
Сухою поступью впитать
Обиженность промокших ног...
Так лужи только могут лгать,
Когда выходишь за порог.
И с губ твоих пролился, как
С луны подсолнечное масло,..
II.
Произнося молитву властно,
Беспечно-красный полумрак.
Коринфский ордер на устах,
Допитой полночью надеждой.
Строка родится в метрах ста,
Но станет между нами смежной.
В календаре среди постов,
Средь опасений на проказу,
Теперь расцвёл букет цветов,
Облокотившихся на вазу...
Кипит кораллами картечь
Моих речей, изгиб понурый...
Не знала ты, что можно сжечь,
Словами комнатной температуры...
Жене.
Сегодня я... писал слова на ветер,
В апреле, прождав тебя тысячу дней,
На случай если... ты придёшь под вечер:
"Обрежьте меня... после смерти моей!
И Боже, хоть ты не ослабил нажим,
Я воздух глотать буду пением,
Как черпая, вспомнив печальные сны,
Ладонью пралиновое варение
Пролитой твоей красоты."
Я ждал тебя из зеркала в прихожей...
Воспоминания в закрытом саквояже,
Мазками наносимые на кожу,
Ложились женским макияжем.
И бредил пляжем... Лесом, и долиной,
И всею внешностью оконной рамы,
И всем, касающимся, длинной
Рукою, в форточку продетой, понарамы.
Апрельский вечер поднял на дыбы
Закат, в белках отражаемый, вещий
А мне не хватает... твоей простоты,
Как берегам твоим алым наречий...
Тебе не жаль… Обнажая лицо по плечи,
Мы переводим стрелки с тобою на "ты",
С заменою шкуры твоей овечьей
Фасоном моей наготы…
(К Евгении Пралиновой)
Шесть рек..
Наряжаемый редким молчаньем,
Вниз потопленным кобальтом крыш,
Тяготением роз и прощаньем,
Свою руку целуя, сидишь…
Вплакав полночь в себя… и стесненье,
На котором сейчас говоришь...
Но с откоса диванного среза
Несолёностью сотканный сон
Терпит вкусом себя и железа
Твоих образов ветренный звон,
Комья окон и плач полонеза,
Коим в комнате кто-то влюблён...
Тенью исподволь гнушийся чувством,
Орхидеей охрипшей от сна,
Голос, гроздью рябины на грустном,
Тёмно-синем отзвучьи окна
Отличает симметрию эхом
В зеркалах… от вседушья стекла.
Потопив на приливе венчанья,
Своих ног необутостью, век
Не открытостью, стон обещанья,
Что я тоже почти человек...
Я целую тебя из изгнанья,
Своих пальцев в разросшести рек.
Почерк.
Ты прятала в меня слова,
И кутала лицом в кровати
Меж покрывалом изо льна
Рассеянность в тебе объятий,
Что под июнем лишь тесна...
Браздою хмуривши весну,
Свисавшая потёртой толью
И сном прибитая ко сну,
Засахарилась антресолью...
Направленность бровей ко дну,
Вплетая косы в корнеплод
Твоих измученных свиданий,
Через залитый словом брод
Неспелых груш... и расстояний,
Меж нами пройденных вперёд,
Чьей слякотью испил подой, -
Хоругвьями капель на лицах
Ссыхала с шагом в перебой
Пока мы шли... - в ресницах
Гнездо сплетавший козодой.
Поломкой срубленного дня
В пунцовости июньских писем
Теперь столпилась ты одна…
Размазав почерк губ на лисьем
Лице полуденного сна.
Наблюдение.
Ресницы падают у глаз,
Гнездом птенцов не окропивших,
Во времени прикрытых фраз...
Тобою... в сумму дня не сшивших
На мне бинтованных проказ.
Картонным кречетом в ветрах,
Вплетённых в форточку посылкой,
Гербарий моих рук и прах...
С тобою... безответной ссылкой,
Как бабочкой, шептавшей в пах.
А в расстоянии меж губ
Черешней речи - быть не может!
С чьей не сомкнутой в уступ
Улыбкой, что сомненьем вложит
Луну раздетую в тулуп.
Пюпитр, заигранный весной,
В окно слезами внемля виду:
Октябрь, брызжущий водой,
Годами целовав ракиту....
В июне наблюдал за мной.
Если б ты не закрыла окна.
Словно в глотку, обратно, слова,
Полуголая, влита в постель,
Кареглазая птичья молва,
Как к тебе неприкрытая дверь.
Свив гнездо в простыне, соловей,
Ввёл бы час камендантского сна,
Прилетевшей супруге своей,
Если б ты не закрыла окна...
Воздух, песнью поветрий, впитал,
Червоточенность взгляда наружу,
Когда жизнь твою Бог написал,
Став своим же дыханьем простужен…
От реки припорошилась вязь
Корабельно-белесого цвета
И с глазами твоими вплелась
Меж припомненной строгости Фета.
Обернулось "сегодня" не днём,
А каким-то весенним межденьем,
Что с кровати прольёт чернозём
Из волос – не сочтя откровеньем.
Граммы майских признаний в февраль,
Я вмещаю, себя признавая
В перспективе не спившимся, даль
Горизонта в полстопки вливая.
Кержацкие мотивы.
Косые сорванных осок
Тела в томленьи на пригреве...
И каждый с каждым одинок,
И одинакова во чреве
Корней утопленность в песок.
Селянкой, скинувшей бразды
Моих годов в разводах кругом,
Гроза, разрушивши сады,
Не сложит возраста по срубам,
А в лужах волнами воды.
Кордон атоллом из досок,
Прикованный к привалу в песнях -
Как отбывающий свой срок...
Усталость скована в полесьях
Портянкой оплетённых ног.
Эрмита.
Склонялся с клумб, эстетских тюрем,
Невзрачноцветый конфитюр,
Когда мой шаг, что был прокурен,
Вспорол заштопанный бордюр.
И брёл, слонялся меж притоков
Ходьбы, родившей в этот сквер
Людей, в отглаженности сроков,
И сыпью выпавший, пленер.
А в комнат вздор, крича июлем,
Упало небо, как китом
И в пяльцах окон грязным тюлем
Плескался ветра мажордом.
Я мял верстой закату шею,
И смога липкий марципан
Ольхи обхватывал психею
И разных птиц из разных стран.
Я раскурил начало трубки
И пережёванный рояль,
Из мундштука дымился сутки,
Как мне казалось... В дымью даль.
И я нашёл свою эрмиту,
В твоих серёжках - канапе,
Во взгляде в даль - свою обиду,
И бесконечность, и т.д...
Веточка.
И вечер летний и плечи палати
Мне легче собственных гордых плечей.
Я, может, завтра зайду на закате
За век… твоих неодетых ночей.
Но вот уже перечитан сентябрь,
И грязь из окон забралась в герань,
В гербарий рек убегающих взглядом.
И жилы жнут ячменя филигрань.
Я прял Пьеро его белую шляпу.
И слёзы лились в меня - я их пил…
Плевал в палитру, писав свою клятву,
Но губ твоих не примерил удил.
Я полюблю вас за эту вот осень,
За подладонность плеяды ланит,
И спрячу веточку, павшую о земь,
Что у меня под рубашкой проспит.
Мельпомена.
I.
Полита липа керосином
И пьющих щебетом стрекоз,
И не наполнена токсином,
Как всклянь утопленных волос
Ночное небо дермантином...
В прорехах сахарного зноя,
Как в хрупких прорезях берёз,
В окрошке рощ до перегноя
Дождей прошёл туберкулёз.
И в клёне плещутся постройки,
И в кольях капель кипяток
Пролитой яблочной настойки
Зари созревший лепесток
Погрузит сонмом в ярь веснушек,
Раскрывши горный горизонт,
Как волдырями из опушек
В промокший оползнями зонт.
А стон катился с переправы
Икотой хлюпающих ног,
Где ты раздетая по травы...
Silentium вплетала в стог.
II.
Вдали вальсирует погорье,
Но льётся в флейту тишина,
Пока в цветушее застолье,
С шмелей ссыпается пыльца,
А с губ солёное злословье...
А город горечью, как в святки,
Болонью бившийся о Томь,
В балконов высаженность грядки
Позарастает кирпичом.
Жара насыплется репризой
Со дня на день, и пылью с губ,
Прочтённой скомканностью сизой,
Газеты выпрямит из труб,
Где провода кричат как арфой
На грудах хлипких верхотур,
Укутав выи тёплым шарфом,
Сплетая птиц, как пыль... в велюр.
Кольнуло ля гвоздём из стали,
Когда сверчками грел сумбур,
А мы из города бежали,
Лежа на гроздьях партитур.
III.
Скворечником распять деревья,
Редевшие меж тучных туч,
Чьё ковыляющее поселенье
Горбящихся кофейных гущ
Заварит полдень. И спасенье
Душой скворцов, вошедших в тело,
Пестрящих болью от когтей,
В мошкой искусанность летело...
Как в рой введённых степеней.
Люпины розгами сцветали
С околиц льстивых деревень...
Дегтярных просек, по спирали
Хлеща поклонами сирень.
Плешивин туч, обмягших хором,
С часовен (сушек покрывал),
Не заглушить молюшек ором,
Единобожием... хорал.
Но в соснах осень наступает
На пяток вечера мозоль,
Когда тебя лишь обретает
И квёлость нежности... и боль.
IV.
В плечах ручьёв, что возмужали,
Берёз до брёвен полоща,
И в кляксах слякотной печали,
Озёрца зёрнами креща,
В пшенице ржаночки журчали.
Сестерций месяца латунью
В глазури плясок облаков
Платил неспящим, как вслепую,
За освещённость от домов.
В пищащих жаром буераках
Покос укусами зудил.
Стогов нарывы были в знаках
От заблудивщихся светил.
Орляк не терпит оборота...
Для стоп брусчаткою брусник,
Скулящий гром бежав до грота,
Чуть обернулся и поник.
Его желаньем было пламя,
Что рыжиной твоих волос
Перед собой курнало в ставнях
Сквозняк наружу... до берёз.
V.
С лекалом оклика сливаясь,
Наш шёпот в оторопь порой,
Грозой спросонья заплетаясь
С губами вспаханной весной,
Пенял на утро... просыпаясь.
И веток лом хрустел, как хлопья
Снежинок, уши теребя,
Горстями крыл у изголовья
(В поблекших лужах) сентября.
И "Буревестником" в предтечи
Пустою клетью стадион,
Вдышал курлыкающей речи
Тропу, свернувшую за гром...
На просек противень моросило,
И чуть наклёвывался с губ
Давленьем серого в белилах
Грозы кессонной лесоруб...
Претило пленных покрывалом
И пеленой оконных рам,
Когда ты стрелкой завлекала,
Светанья циферблат в туман.
VI.
Прилягшей пылью полисадник,
Шагнувший зеленью с окна,
С ладонью, протиравшей ставни,
Исчезнет в шторах со двора,
Когда захочется скитаний.
Селитрой слёзы иссушая,
Рассвет ошмётком акварель
Ошпарил, взгляд с белков сцежая,
Как с подоконника капель...
Разбухли охрой Гефсиманских
Объятий отсветы в грязи
Оконных проливней, и в прятки
Играв, считал до десяти,
Нежневших стрелок в перепалке
Остановившийся в пути
Ход отдыха... до тёплой свалки
Надежд, обломанных в груди...
И чёрен обморок сомнений,
Диез проливший, как гудрон,
Но влился звук... прикосновений
К твоей груди в аккордеон…
***
Епитимья мое - птичка безрукая...
Плоскость газеты, как нимб под дождём -
Честь отдаётся... с невольными звуками,
То-есть с молчанием. Пьяно, в проём,
Тащат рояль, и фальшивыми стуками
Бах диалог начинает втроём.
Вдохи окна завершались окурками,
Глубью груди разливался хитон
Шторы, чья роль, перебитая форточкой,
Рьяно твердит... что она не забор
Между тобой и безрукою ласточкой,
В численность коих дробится простор.
Горькая речка... мешается с сахаром -
Вспенилась слякоть осенних плотин
Снегом и, с горечью названным, табором,
Садом эдемским поросших, осин.
На попечение отдана блузою
Воздуху с крыш - этажу небытья...
Изморозь тает с сапожек, как лужами,
С, вечно промокших, проекций белья.
В городе много подъездов запущено.
К городу может один или два...
Дождик. Фонарь понимает у пустоши,
Что разжигает асфальт лишь вода.
Лужи - окно или битое зеркало,
Что создаётся в усладу богам?
Ступни людей окаймляются эллипсом
Волн, как рукою согретый стакан.
Дождик, не капай... - дай встретится с милою!
Дождик, пожалуйста, дай ей покой.
Я же отдам свою душу постылую,
Чтобы чулок наполнялся ногой.
Жёлоб канав чертит карту сангиною,
Червь дождевой обивает порог,
Как потребитель знакомый с Афиною,
Как поцелуй обвиваемых ног.
***
За висками весна високосного года
Не узнает, что кто-то её проредил.
Тазик. Грязь. Чуть оттаяв, ворота
В скрипе рвут полукругом подстил
Перегноя, и дача, какое тут море,
Клубнем пара врастает с земли
В ноздри окон, разбитых зимою,
А зимою сюда не пройти
Не проехать. Полынь, и апрельская слякоть,
И клубничные трупы видны,
Когда хочется горько заплакать -
Черноплодкой моргают плоды.
Мои очи срываются порванным шагом,
Шифер. Проводом сотни кифар.
До ручья протоптался собачьим парадом,
Как пунктиром... прокапанный жар.
На веранде капель мочит волосы водкой,
И с гусиною кожей холодный елей
Взгляды вверх завершает прохладной походкой -
Или под ноги, иль на грачей.
Сиз апрель. И в сенях серенадою склянок
Ветер пьёт... затхлый воздух, и гжель
Протыкается в небе, как вечный подранок,
Вертикалью сухих камышей.
В чердаке, в визге кошек, и в влажности вёсен
Воздух, явно пришедший окном...
Не отсюда... из далей, и пасмурно грозен
Поясной тополиный поклон.
Мне тринадцать... и мне от себя одиноко -
Я беседовал в мыслях со всеми людьми.
Всей земли, всех эпох. И всех окон
Мне знакомы черты пустоты.
***
Я уехал и, кажется... живу в чьём-то доме.
Больше этот стих ничего не знает,
Как не знают птицы о том роддоме,
Над которым они пролетают.
Лужа - небо, свинец. И цинга у вселенной.
Ордер вьёт в кипарисе сахар
Гипса, рва -. как спиралью нетленной,
Гнезда катятся с гор, и пахарь
Пашет небо лишь взглядом, как трутневым жалом,
За убитых богом - за зло приставки
"Пра", что ставит себя в начало
Слов. Из неба, как шум канавки,
Вытекает гниением русская святость,
И трепещет сердечко синичье,
Что на ветке внимает пьяность
Отраженья... твоим обличьем.
Суть искусства в забвении слова память -
В семь утра лишь весна по секудам считала
Взмахи птиц. На ладони заводь -
Голубиные горла берут начало.
***
Ваянья эллинов раскрошатся с погорий...
О Белла... лебедя белее и пилястр,
И олеандровая выя аллегорий
Рождает сонмы... но ослепшему, как горем,
Моргают сотни утрооких астр.
И пасторали горькая услада
Снежков оладьями кидает в амбразуру
Всей чувственности. Пьяная прохлада
Споила облаком пьяневшую простуду.
Комочек перьев - вёсен голубица
На душу эллинскою взглядописью пала.
Лампада спички пламя растрепала -
От сигареты - дыма плащаница.
Алеет, ластится и льёт на подконник
Свой свет единственная истинно теплица...
Литой графин, как истинный сторонник
Прозрачности своей не сторонится.
Я помню взгляд и стан кариатиды,
Окаменвшие моменты боли.
Доколе прошлое, прошедшее доколе
Твой будет лик держать, и альсеиды
Покуда рощи высадят на поле?
Экорше.
Тебя больше во мне ли иль в вескости комнат,
В зимних арках - бессмысленна зимняя тень,-
В перекрёстке осей, начинающем город
Окаймовкой твоих площадей?
В штукатуренных сводах объёмного вдоха,
В чернобровьях грачиных, как в вечный анфас
Обернувших собою всё небо, и в плохо
Январём освещённых акациях глаз?
В том котэ, что на фото стекается кляксой
По рукам и по платья пергаменту вниз,
Где полы с распахнувшейся форточкой пляской
Приглашают на танец возможный карниз,
Где тебя отражает под хлопьями прорубь
Витражей в желтоватых часовнях. Ни зги
Не видать, даже если ты вспархнутый голубь,
Когда угол обзора пьёт градус тоски.
ДСП ДВП - это всё древо жизни,
При хрущёвках разросшийся сплюснутый сад,
Где родная до боли невольная схизма
Пробежавших по роще чугунных оград,
Огибает тебя. Как в разлившейся луже,
Мокнет обувь в снегу, наводнившем и твердь,
Где нехватка ушей топит вестника глубже -
Несказанное глубже, чем - голосом - смерть.
Ворох утра всех будит, но заспанным взглядом,
Длинный выдох кипящего чайника - свист.
Задний двор, наречённый – антоним - фасадом,
Не находит уставший от шаха таксист,
Затерявшийся в цвете просроченных бивней,
Впереди, где весна, обнажив экорше,
Забывает, как стук поседевшего ливня
Отдаётся в раздетом окне.
************
Две сиреневых течки задели тома,
Пыль в лучах - растворённая простынь фильма.
Ты молчишь в мотыльках и рыдаешь сама
Тенью лика в потёках от ливня.
Я хотел подарить тебе серую шаль,
Но, боюсь, ты укрылась ложбиной ночи.
Вертикалью поставивши шёпот "жаль..."
Я под ливня укусы подставлю очи.
Ты по правую руку мелькнула в висок,
До раскрошенных зданий расстелен вереск.
Мы к соседям твоим забежим на часок
И обсудим разлитый херес,
Из окна затянувшийся дубом асфальт,
Обмусоленный в извести фильтр в дыме
Крон, что кровью растения в Бухенвальд
Посылают по воздуху воздух зелёных вымень.
Как в тактической карте из луж, завяз
Путь домой средь мгновенных молний.
Я давно подарил тебе правый глаз -
Моим взглядом мы оба смотрим.
Диалегия.
До.
Не дай мне разрушить мою же мечту,
Как рушатся птицы, увидев охлебки
С пестрящих мозаик; прикормышем рук...
Как выдоху в ветре, как выдохом ветки,
Что чёрное вдавит под вечер в глаза
В такой незатейливой времени форме...
И голос, чуть выше, чем те облака,
Меня облокотит при следующем шторме.
Твоя обнажённость - моя пелена...
Вельветовый свитер распущен по нити
Меж небом и грязью штрихов чердака,
Меж двух берегов, коих липы ресницы.
На улице холод, юродствуя, стал
Под нами насмешкой... и минусом скалит,
В открытом окошке, как в горле застряв,
Влекущего лика текущие... дали.
Надежды - одежда, кольцо на перстах...
Надевши на голос отверстие уха,
И, зная конец... мертвечину кидал -
Захлопнув оконце - согласного звука.
Не дай мне разрушить свою... же мечту.
Рябиновый полдень, но сумерек цельней...
Раскинулось небо, как синий пастух
Над нарко-притоном молельни.
Ты ж кровь моя, плоть, я тобою живу,
Как небо становится жадностью лёгких,
Мольбою себе. И себе самому
Я только обросшие скобки.
А Лагерный Сад... заключённых приняв,
Посадит их вместе, поставит их рядом.
Ты завтра увидишь меня,
Моя фотография яда.
08.03.2014
После.
Единственная струна на мне - к поспеву листьев по утру.
Когда идёшь по твоему полю - предаёшь каждый кусок земли.
Виноград не помогает - вода и сигареты, и жжёный фильтр взморьем...
Когда приходит половина первого, тогда понимаешь, что раздвоены уста на губы.
Улыбки переносиц словно спицы вяжущие отношения с глазами и всем
Прерывающимся в нуле к единице и т.д. Подобные уравнения
Двояких курносых переплетений лебедей на озёрах Эллады,
Среди винокуров арбузных, вдетых в одежды из льна -
Моя пощада - Дарья-Весна. Ветровласая,
Когда иду по твоему морю,
Лики вёсен летят.
В середине будничных объёмов памяти и закатных ослеплений
Жизнь копится мусором вёсен. И среди прочих сказочных
Вечеров к тебе приближается вечер лилового образа.
В изумрудных очертаниях твоих глаз, как сказал бы
Материалист закусывая вереск вином из полыни,
Выдержаном в облаках. И видные дали хрущовских подвалов,
Затопленных по колено, и чердаков с волшебной пылью.
В твоих глазах, вышедших из моря скорее всего раньше,
Какой-либо иной формы жизни, светит зелёная луна.
Воздух пронизывают вспотевшие насекомые,
Солнце стоит на дворе, говорит дрозд азбукой морзе,
Выбрасывая в количество повторений воспоминания преграды.
Всё становится необъяснимым, как выходец из прерафаэлитов,
В наркоэтюдах комнат и знахарей нашего времени.
Не признавайся в язычестве, о око моё - солнце.
Ибо стоят молочные бани на кисейных улицах и переулках.
Вышедший на ружу рояль - такое странное содержание для
Слюны подьезда, в рационе которого в основном человечина.
Прощай комната - пространство глаз мой новый дом,
Ибо в нём не сеешь и не жнёшь. Но рассыпана соль по столу.
И катится шар от одной ноги к другой по паркету у окна,
Занавешаного поношеным тюлем. Пол ровен - импульсы чувства.
Жизнь - соразмерна отношению роз к туберозам утренних поездок
На дачу или вообще за город. Как на солнечных зайчиков охота -
Кричишь по кустам бред, а ветви ни вянут, ни гнутся,
Снег скрипит почище полов. Хоть крашенных весной, хоть в зиму.
Выходят люди красить сие приобретение - "мои" сантиметры», пол
Моей квартиры - большие греческие сандалии.
Жизнь в тенях приобретает оттенок смерти. Очень много света,
И воздух уже не такой эфемерный, как в былые зимы, концовки зим.
Построить железную дорогу до её дома от моего чердака.
Устроить перформанс закрашивания всех дорог цветом -
Белым и чёрным, как у прообраза языческих не перекрещённых
Шахмат, как концептов крещения, что в христианстве вьются
Чугунными изгородями и гвоздями, впущенными в тела деревьев,
Одна девочка рисует деревья с листьями из бесконечностей,
Она сидит напротив - живая - носитель глаз, души, моих чувств,
Их сосуд, как невольная влага собравшаяся в углублении палати.
Не спишь. Пишешь. Ты не с ней, а в её буквах - они теперь её!
Весь алфавит... Как все птицы из потёртой книжки про певчих
птиц принадлежат Царю Птиц и его государственной структуре.
Да... Через тысячи лет птицы так полюбили бюрократическую систему,
Что махали крыльями глядя снизу вверх, исподлобья на проходящих,
Мимо бежевых богов. Их сетка птичьих проклятий была сдобрена
Отменным птичьим матом, а лавки в тот день все были в снегу,
Что подразумевает шаг, если не сказать больше - скорость,
Не света... Спина солнца.
Жизни встречаются, и должны быть днём, ведь ночью поют цвета,
Превращаясь каждый в одну из семи птиц, бредущих с поклоном
К несуществующей птице. Скоро ручьи, провалы подошв и холод
Воды. И топи разлившихся близ холмов луж, что все в коротких чёрточках
Разных растений на глади подражания небу. Муза сатиры - эффект
Отражения в водоёмах, как противоположность эффекту тени
находит себя в тебе. Как солнечные шаги одиночества до школы -
Сосуда пустоты и несуществования всех этих траекторий. Снег
С крыши счищают усатые алкоголики - русские мужики,
Из тех, что сеют песок на снежные дороги, рождая зацикленность
На осеменении. Выкусывает ночь-косатка язык дня, развивая
Жестокость, как пущенный кораблик весенним мальчиком в резиновых
Сапогах. В ряби пёстрого мраморного неба, что рождает свои предикаты
лишь в облаках, проплывающих по его распоротому брюху.
Время течёт. Я жду тебя в тепле каждого дня,
За поворотом каждого часа.
09.03.2014
Диалегия грустного прочтения.
I.
О, затмение паузы между твоими словами
На планете, что в клетках, излеченных словом!
Перспектива волны в многоточии света у зданий
Искривляет статичность фонарного свода.
То, что все мы живём на полях... загрушивших,
Загорчивших миндальностью детского вкуса,
Означает, что слова ядро ещё сыто от пиршеств,
Что на чёрной дыре поселилась обуза
Для раздробленных нор тяготения к центру,
Что пределами тверди рождает прямые
Государства, для жизни хромых приближаясь к акценту,
Отступая в помостах к пивнушкам в кривые.
О, моё заплетённое в косу стремление жилок,
Ты в луне и земле расплодило дуэта
Мадригал. Обжитого нейрона могилок
Плюсование рушит цепочку, и это
Неизбежно при смерти поэта.
II.
Моя жизнь - это пойманный свет, что растёкся по жилам,
Это власти источника чувство, которое замкнуто кругом,
Это нежность к твоей туберозовой грусти, что в милом
Диалоге любви, извлекаемой звуком,
Обращается также к теням на стекле у театра,
К жизни Фрунзе, что дал своё имя для пыльного дома,
Что стоит, обращая на север надежды на завтра,
Упрощённое в смерти единого мига до слова.
К той скамье, что вмещает строкою у края
Нас двоих, мою руку, согретую заводью паха.
К проходящим в костюмах, читавших Абая,
С кругозором зауженным ветреным страхом.
К пробегавшим с ноутбуками мимо ласкавших
Подчинённостью формы любви при касаниях бежа.
К пониманию смысла конкретики имени Даша,
Что предаст обобщение, взглядами нежными теша
Мой оскал и на фото закат Марракеша.04. 04. 2014
Этюд в тонах белокурой гривы...
Мёрзнет в сердце машин, облитых,
Жаркий полдень прогулок тихих
В цвете роз у подъездов стылых,
Лилий горла весенних, тихих.
Солнце жмурит грудину лика
В лоне чёрных прошедших зорей.
Солнцепёк средь прогулок зимних -
Ежевика к поспеву взморей!
Луж и света вдобавок больше
На аршинах соцветий низа -
Взгляда падших червей в пороше
Шёлка, льющегося с карниза.
Жар от сердца избавь от скрипа,
Вся в весенних открытках тифа.
Я родился в ветвях Эдипа,
Как плотска'я любовь отдыхает с грифом.
В чёрных точках сквозятся бездны
На молочных заправках. Грудью,
Вздымлюсь вверх, где трамбон полезный,
Как тяжёлый металлом спутник.
Мои пальцы, как гвозди дома -
Я оставлю тебе в подарок,
Пусть удержат упрёк бетона,
Разбудивши рассвет спозаранок.
Ты моя облепиха будней
Средь простых и убитых линий
От палитр ожидая нудный,
Я к тебе обращаю синий
Цвет, и в грядках затёкших снега,
Где углистая простынь дёрна,
Ты моя. И в веснушках пега,
Как в кентавриц бою до горна...
Остывают все чувства сытых,
Дев в цветах, и не нужно боя.
Кварцеватый оттенок неба
И зажатых в окне голубок,
Зажевавшихся в спицах феба
При руках при ногах прогулок.
Звуки сердца у зимних просек -
Одичалых гурьбой - рассвета,
Я тобою затянут крепчайшим чернейшим кофе,
Будто бабочкой спавшей у рта сигаретой.
10.03.2014
Этюд в тонах будущих листьев...
Средь судорог равнения с системой,
Моя взметнувшаяся в иволг стаю,
Моя поломанная хризантема,
Я обливаюсь маем, маем.
И режусь сосен иглами сухими,
Как шквал сухих аплодисментов
По телу зала меж озимых
Минут до встречи комплиментов,
И перевзрыва Хиросимы.
Воркует сердце между рёбер,
И вьётся в ветре верб апокриф,
Как слёзы в небо брызжут полем,
Срываясь с веток словно окрик.
В твоих руках моих волною
Тепло обрызганого морем
На горизонте предо мною
Заката. Явленного горем
В путях прохожих (до момента
Пересеченья траекторий)
Пустого времени с акцентом
Молчавших ив и их историй
Не больше ныне, чем брезента
В дождящих сквером ресторанах...
И в тёплых оползнях ласканий
Скользящие росой... тропинки ланей
В растоптаной малины ранах...11.03.2014.

Этюд в тонах весенних сквозняков...
Сегодня днём обещано тепло
По улиц списку умерших вождей
Прошедших дней - жиреющий оплот,
А твоё имя мне дождей
Дождей. И ликами чужих пустот,
(В шагах бунтует джаза метроном)
Полнятся толпы с серых корпусов,
Переполняя гастроном.
Ты вся моя... от взгляда до ланит,
Покрытых крошками моих светил...
С моей рукою созданных орбит
Твоё пархание без крыл
Теперь соскочит только через труп
Моей души. Ты в вазе схорони
Её... и поливай водой из труб -
Домов венозной беготни.
Хрустящий снег - как войлочное дно,
И вторит цветом белый табурет,
Ты прижимаешься ко мне на зло
Всем тем кому давал обет.
Тебе - обет и... завтрак по утру
Сменяя свет распятых тополей,
Как руки чертят быстрый круг
У скотчем вязаных кистей.
И в небе веток лопнувшее зло,
Чугунно-чёрных трещин Парменид,
Ворвавшись цветом зимних тубероз,
Своими мыслями осеменит.
На улицах размешано тепло,
И ширью воздуха тебя глоток
Войдёт в потёртое окно,
Где развивается платок.
Подчас сиренев Томский горизонт.
Зеленоглазая моя, скорей
Прижмись ко мне. Летит на фронт
Твоих волос летучий змей,
И губ... обветренное полотно
Изранится в укусах дней,
И я скажу тебе одно:
Прижмись скорей.
12.03.2014
Этюд в тонах движения твоих пальцев...
Закрывается форточка. Движутся пальцы. Весеннее
Настроение режется тени пределами, внутрь стекая глотками
Меж моих запылившихся губ, раскалённых, постеленных
Поцелуем асфальта, что дышит в локальных ударах гортани,
Создавая прелюдию нежности к богу, к нему сострадания.
Ты взлюбила меня, а меня уже, собственно, нет в перекрещенной точке,
Нет и в ломе металла, в язычестве веры в твои расстояния,
Где сменяются ночи в горчащими листьями сшитой сорочке.
Закоулки исписаны чёрными памяти язвами холоду,
Что дрожащими пальцами влились в торцы гаражей и заборы.
Что-то движется мимо. А ты не испорчена смолоду,
Хоть входили плебеи в святыню судилищ агоры.
Ты сидишь у окна на коленях, дрожащих, носителя
И тебя, и меня, и орлиного тела, в любви обнулённого смерчем -
Идеальною сферой падения сцеппленных с небом сожителей,
И вина на губах, что алеют оливковым блеском при встрече
С вифлеемским крыжовником солнца, взошедшего пением,
Тяготением слова звезда. Средь твоих современников, срезавших плети
С отрицания факта шлепка единичного шрамов кипением,
Что заснут на отходах гусиной, практической смерти.
Среди сахарных ложек внимание тянется точками,
На столе чехарда из пакетов, присутствует плавно являя свой хаос,
Как колба, зеленевшая, майскими полнится кочками,
Средь просверленных в белой коре слезоточий, что порванный парус
Мне напомнят в дождливых сезонах скитаний ахейского
Божества по приморьям взклокоченных волн синусоид.
Среди сладости чая и горечи горного вереска,
Что срываясь, крича никого не напоет,
Своей смертью. К тебе я любовью прильну, продлеваемый чтением...
Прокричу я на ухо, что ночь не настолько тиха,
Что в твоей я душе не присутствую собственным зрением,
Что любимое жаждит стиха...
01.04. 2014
Этюд в тонах комнатной тишины...
На холодные пальцы течёт вода
Из под крана, вливая оконный, мутный,
Ожидающий прошлое взгляд туда,
Где зимуют о большем весенние думы.
То, что движется в комнате - это знак,
Что субъект восприятия неподвижен,
Что в твоих византийской поры чертах
Я увижу период хрущёвских хижин.
Обладающий действием - есть дурак,
Обладающий именем - пойман в сети
Проводов, и дорог, и обвившей флаг
Импульсивной ладони, в ветер
Обдаваемой звёздной системой сна,
Что как пылью ложится на простынь были,
Как под окнами к лавке чья-то спина
Прислонилась в отсутствии мяса крыльев.
Холодильник брюзжит - Бирюза. Зима
Перепившей землёю проснётся с похмельем,
И на утренний лик, в коем лучиков тьма,
Огрызнётся голодною стаей свирелей.
А параграфы локонов все в поту -
Как же странно вернуться назад из обществ
Расселителей, жён, и знакомых дур,
Приводящих меня в отношение,.. Отче.
Моё тело болит, лишь вонзая в себя
Непогасший окурок, укусом белки,
Но откуда та боль, что приносят слова,
Обретая свой орган в движении стрелки
По холодным игрушкам, дробившим нас
Интенсивнее смены и дня, и ночи…
А закаты, рассветы в глубинах ваз
Отразятся в узорах и пыли, и в прочих
Атрибутах культуры. И полный таз
Кипятка на бетоне холодным утром
Замутит в кубовой абсолютный окрас,
Но сокроет нагие, как кость тела,
Защищённые стулом, стоящим у входа,
А из форточки, ими открытой вчера,
Над катком проплывают воздушного пота
Переливы, что градус явил из цифр,
Воплощая во взгляде измену месту,
И до верха и низа раскрывшись, стыл
Горизонт - не событий, а зимнего теста.
19.03.2014
Этюд в тонах нашего четверга...
Тёмно-сизые рощи щекотят лежащий корпус,
Нашептавши под небом свои молитвы
За тебя, и за... лужей вскипает ручьистый опус
Намечая в перловом асфальте ивы,
И топлёных слюну фонарей, тело неба, облак
Перестройку с задержкой в секунду, в веке
Солипсиста, моргнувшего всем. Меж парадных створок
Мы вошли в Моисеевы стали реки.
Ты сегодня опять загрустила, воронкой взгляда
Затянувши в себя и меня, и свои картины,
На которых следы прошлогоднего града
Коррелируют с тенью мазков малины.
Что дурак... повторяешь со светом, и с яблок танцем,
И на шутки мои, извращённые тенью липы,
Отвечаешь улыбкой, стреляешь шутливо пальцем,
Направляя в висок, что пульсирует в ритме
Метронома. Промокших ботинок, апрельских бродов
Проявление в факте отличия от
Недотянутых до до нуля от боков клавикордов,
Мюзеларов забросит в привычный город.
Средь знакомых, рябин, тополей, незнакомых клёнов
Пробегают усталые тени, вбегая в тени,
И в похожие скоростью, и в сплетения
Либо долгие, либо видавшие смерти мясистых пионов.
Ворох лиц и улыбок, и холода мокрых курток…
И в бенгальских свечах, что от фар, мне припомнится рожь.
В остановке укрывшись в вечернее время суток,
Я сцелую с тебя горьковатый дождь.
28.03.14
Этюд в тонах облизанного солнцем снега...
Тебе говорил, когда-то, что снег падает
В далёкой стране России - моей родине,
Ты россиянка, но не верила, потому что -
Поэт, а значит - песнь вакха.
Ламантины твоих губ мне подскажут строки…
Стой же в глазах по колено ручьём раздетая, как
Вкус языка напряжения молний гения,
Что живёт на частице…
Суша, где садик за окном разивает берёзовые недра
Больного весеннего горла и веселья детского духа
На санках, что обрёл дом. Опускается человечество.
Вверх и вниз, но не назад.
Рифма - фаза бытия правды в двух сосусуществующих моментах
Прощаний на берёзовых шрамах несуществования в вертикали.
Жемчуга требует твой глаз, что читает в моих глаза весну -
Получай белки вокруг чёрных дыр.
Кто бы тебя средь озёр не выменивал - врезался череп в погреб,
Забирая картошку, пирожные, пластмассовых космонавтов,
Булочки Шерзинье, напомаженное поцелуями фото суженного
Для тебя, в летучем змее, веющемся на ветру...
Простишь шипение жизни, что вне меня? От неё я пытаюсь избавить,
Чтобы к вёснам твои руки обращены были в невольных красках молний,
Ведь простишь ты мой шёпот шелестящего замками ключа.
Набешен он был, словно ежевикой.
Ты говоришь с другими лицами и утыкаешься в денег шорох,
Ты говоришь с другими лицами и утыкаешься в слова.
Моя любовь могучей лиственницей качает ветками права,
Как на порох китайцев.
Плачевных песней вереница, как за мороженным - дети летом,
На виселицах плакатов подъездов к городу обычному мыслям,
И книжне-весенний аромат пробудит эстет грачиных перьев на
Ресницах твоей зари.
Сколь много мы сделали вместе за три дня в немытой даче капелью
Утренних просыпаний под горой счастья и беженцев-саженцев
В утеплённые покои мужчины-человека и девы-самки, дорогие марсиане,
Разложившие ноги на марсианском вереске.
Как на обочинах родных домов средь ив, варёных апокалипсисом чужих
Лиц, ведущих переговоры не с тобой, алтайские травы средь лермонтовских
Погорий моя, а с ничто. Домов много нынешней весной, дворники переглядываются
С птицами стужи весенних дней.
Причудливость замёрших струй из древесной трубы за городом,
Протекающей из подножья горы, арабесками сосен вымощенной.
Шелестящих кудрей напомаженный низ собственного подножия
Одерживает верх, обрушивая топот.
Женский вопрос твой. Мой - вина кислый май забытого богом года,
Разложившегося количеством деталей конструктора, лежащего у ног ребёнка.
В весенних подёргиваниях штор - райское восхождение на вершины скалистого рая
Кроватки края.
Французские дёсны влюблены в каштаны. Маленькая колоночка от диктофона
Вносит в мир ещё одну правду, ещё один мир, весенний вьюгой меж убитого оленя рогами,
Созданый накалом косяков плотвы в холодных доколениях холодных весенних ручьёв,
Облизываемых ветрами.
Уксус - поэтический персонификатор средь хлама столовых дней близ кухни печёного хлеба,
В весенних вьюгах выжженное летом колесо обозрения площадных ветродувий Везувия нынешних лет,
Лет скалистых берегов многоэтажек и вольнодумцев Руси. Чайник китайский изгаляется своим
Несуществованием, как системой.
Шлепки по лужам ретро-русских умов первичной эпохи веснушчатых переносиц осенних лис.
Вложённый в уста вселенский миг святости любви под горами ниспадающих ниц волос.
Виднеется край света с пророком - не жалеешь? Нет - вторит северное сияние мохнатых бород
Обмороженностью полярных звёзд.
Мы летим с тобой вьюгой меж ёлок ночных русских гор. Ты спрашиваешь вор ли он
Показывая на бесконечно утекающий край обозримого окном леса междугородних поездок,
Шелест пластиковых игрушек под ночной кроватью вселяет ужас, как ветки, входящие руками
В окно спальни юного Ангела.
Ты будешь лежать на мне, обнимая вольнодумие тяготения. Раскрывать очи в будущей ночи
Будет сова, сидящая на ветках приозёрных вдохов обычного воздуха - системы в ветре. Ночь.
Обузданная трава - иволг улетающих точки на твоём лице, обнажившем бежа сок, и бархат
Нас размигавших крыл.
Штокхаузен и бархат твоих основ в хрущёвских пирожных из кирпичной корицы, немецких
Пленников постройками ведущими протестанские жизни средь алтайских гор и побоев
Громотух и Ущелей. В разгар наших дней всё приобретёт оттенок химической любви
В головах влюблённых, и чайников, например, механизмах.
Был близорук. Отпустила - в вихрь ума. Не увиделась, распорошилась. Вниз по тёмным переулкам
Ёлочных заснеженных угодий. На бумаге - владелец - лес. На деле же каждая ёлка имеет свою территорию,
Хвастается заскучавшей соседке, в голове которой поселилась белка, говорят бегавшая по распятому Христу.
Ну и подобные сплетни.
Щипцы кожи едят солнце, а точнее его бесконечный взрыв. Твои пальчики прохладны, как яблочные росы,
Жизнь с тобой на руках - обнулившаяся Богом ноша. Порош забавный настырный крик в ухо холода
Нашего организма и вечных болтаний. "Жить надо с тобой" как концепт эпохи - пророческие слёзы
На белых белках скумбрии из консервы.
Жизни текут меж берёзами - какое авторство? - от толкотни Господа народа. Пускай пока птичьего
Как желтизна птичьих, точнее птенцовых, языков, больных гепатитом Ё на фабриках их уничтожения.
Вкус осени - листья. Он же - любимый танец. Но всё по-другому, всё вычищено, как в курятнике
Перед калядками подсвечных красавиц.
Поторопись весна зубрами машин и их шахмат на переулках наших с тобой встреч взглядов пространства
Между нашими глазами, в котором падают жёлуди и листья. Пешеходный переход - по пояс в листьях -
Идёшь шуршишь брюхом, приветствуешь знакомых, пишущих своими руками в этой давно всем привычной
Глади.
Фонтан врос в землю, но покосился. Постарались горожане хоть клумбу сделать - не вышло,
Прошли по городу с митингом безумных - каждый должен был пролезть под Мать-машиной.
Не помню какая была этим праздником, но добрая половина города пролезла, клык лебедя
Даю на выбивание.
Всё существует для любимой. Льётся дождь в сито поэта. Он ещё умудрится
Скипятить в нём чёрную окружность кофе, а горячие волны конца горящей
Сигареты, как кипение воды только вне тяготения земли и твоей любви,
Разложившей руки на груди моей цветочной души.
Дальтоник цветов как растений. Орхидеи, гвоздики, лилии и васильки -
Один белый цвет, что тебе обрушит на спину вёсен атомы, из дерюги
Похоже сделанные со скипидаром ручьёв и холодных висков на качелях
Весенних головокружений туманных дворов.
Родниковые стёкла наших подъездов соседствуют в исходе из детства,
Ты наргружаешь на пепельницу грусть своих друзей - своей нет,
Жизнь в берет не оденешь - разве, что кистью... Но об этом и так
Твердят и рты и полы, по которым ступает путник.
Ты выделяешься из стаи бабочек в первую очередь причёской
Усиков, закрученных спиралью. Среди певучих нежностей
И бурных расстований на остановках передвижных
Минирабовладельнь.
Пусть апрель будет нам домом - попрошу у его родственников
Или соседей по даче. Он будет стоять, и растить грецкие орехи
Как доказательства бытия бога, через намёк на ассоциацию
И вскрытие.
Твои обломы с людьми теперь - порядок. Забудь, коли
Влюблена, моя филологическая дева. Будни настанут
Средь вопросов к окну и поисков ответа в гугле,
На вопрос
О том, является ли подстригание ногтей,
Самоубийством. Я сразу же руки, ноги
Подарил бы тебе. И в список твоих гостей
Вписал океан воды.13.03.2014.
Этюд в тонах одной ссоры...
Как кошка ты заснула на карнизе,
И снится ветер в вереска медузах,
И горизонт закатами оближет
Мной с неба сорванную ягоду арбуза.
И у ручьёв, стекающих с Белухи,
С палитрой Рериха роднится дымка,
Стоящая над смутой Громотухи,
Что протекает в кистью вспортой картинке,
Рождая в бёдрах полных Ореады
Ещё не хоженые горные тропинки
К подножию деревни. Листопады
Стрясаются, и попадают в крынки,
Что молоком белеют под дубравой -
Испей коктейль, украденный, телёнка
С не малой долей горечи листвовой,
И спи под шёпотом ребёнка,
Смешавшимся в объёме атмосферы
С крылатыми кусками мяса,
С фрактальными грудями Геры
И одуванчиковым плясом.
И каменным парламентом палати
Ты избираешься весенней жрицей.
Верхушки ясеня обрушивая в глади,
Ты наряжаешься Жар-Птицей.
Но в ночь тебе приходится мириться
С разрывом гроздьев лимфы винограда,
Натянутого в проволке таблицы
Моих попыток выбежать из сада.
Я рвусь с тобой, я режусь о рябину,
Произрастающую в диком поле,
В котором просеки прогнутой спину
Навьючила заря до боли,
Явив контекст в гребёнке серых ливней
Окна расстёгнутого пуговицей солнца,
С рукой дрожащей в судороге сиги,
Примятого к земле пропойцы,
Варёной репы запах на веранде,
Сапог резиновых сиянье в бликах,
Слепящее, сказать по правде,
Глаза больнее свечек при молитвах,
И вне объятий - глупых тавтологий
Существования моих ладоней.
И выпитого яркостью просодий
Спокойствия упавших зорей.21.03.14
Этюд в тонах оночных цветов...
Расплескавшийся свет по примятым сугробам
Близ орешника, вспышками пышет неон -
Я курить выходил, приближаемый к гробу,
А в окне расплывался разбитый плафон.
И блеснувшего профиля белое пламя
В воротник утыкалось, являя кивок,
А точнее поклон оперившимся стаям,
Опадавших, как хвоя, хрипатых ворон.
Как писать мне тебя, моя зимняя ночка?
В зубьях прутьев оскален больничный забор,
Ограждающий зёрна от плевел, пороча
По периметру вставший кленовый вихор.
И носки башмаков, нахлебавшихся соли
Как диезы, летая по хрусткой земле,
Оторочат ноктюрном, взлетая под кровли,
Чердаки. В кирпиче, от печали зардев,
Как на грушах осенних, рябившихся кровью,
Мой к тебе отвлечённый ответ на вопрос
О моей перспективе. Овсянок зимовью
Очень близок расцветкой кривой купорос,
А твоим красновласьям - густою заваркой
Отбликованный вечер. Берет на искос
На макушке твоей не промокнутой каплей,
Что, взъерошив на крыльях, несёт альбатрос.
И прохлада ушами перченьем конючит,
Но красавицы очи - как вальдшнепа стон,
Как ограда цветов огибает колючих,
Медных проволок сад и ракет полигон.
Как жнивьями раскатаны к снежному стогу
Близ общаги дороги. Дымит тракторист.
Я курить выходил, приближаемый к Богу,
Как к объекту соблазна чернеющих риз.
Ныне ночью я грустен. Веселием редок
Я бреду до вертушки к вахтёру с тайги,
А луна, опускаясь шагами меж веток,
Никогда не достигнет земли.
18.03.2014
Этюд в тонах палящего рококо...
Задерживаю дыхание твоих волос,
Весенней окрашенных вьюгой,
И зорей, входящих весной голубей...
Сон - нет - дыханье важно.
Поречья весенней подпругой
Иззлили структуры полей -
Движение возникает исключительно в связи
С целью, засасывая субъекта.
Счастье, через края света
Стекающее в пасть черепахи -
Жизнь моя, любовь поэта не бей
Камнями со снайперским прицелом -
Рококо двадцать серого века.
Камней сердца, сердечных камней,
Что как в почке боль, только не много не то.
Курил. Видел дерущихся мужиков -
Так нежно,
Когда рядом твоя любовь,
Исчерпавши края берётся за кров
Коровьей крови и трещин куда
Стекается эта молитва.
Ладони щекотят края оборки платья
Первых французских модниц, что столетий час
Назад надевали швами кесаревых рубцов,
Словно ясеневые стволы стареющие
Носят удар облаков.
И жизни ведутся под осенью охрой
Вонзённых тонов, обрамляющих радости,
В тёплый
Покров кругов чая с душицой,
И зверобоем,
Как букетом вне тени стоящих подносов полей,
И жизней, что вьются в вагонах меж пыльных камней,
И копоти горьких смолы леденцов,
Текущих на рельсы.
Сень дерев велит к падению - подачке богов люви,
Что в кифарах парят раскатами.
Столько сказать тебе надо - столетий мощей не хватит,
Видит бог - врастает картофель в грядку, как на могиле любви
Горло саднящей лопатою.
Цветы картофеля забыты. Чудный цветок - не для рта.
Для глаз. Чую грядёт век декоративных плодов
Полевых облаков
Дирижаблями
С ударными кликов страниц -
Подверженных пластической хирургии зеркал,
Засмотренных вакхами.
Сколько слов должно вымокнуть, чтобы выжать пол-литра
Любви? - не много. Одно, но стоящее осанкой пюпитра,
Оболганого зарёй, как прямоходящие,
Не знавши обмана, поили себя чужестраньями
И резными овалами карт, что стоят в кабинетах
Туманами сальными.
Литургия меня обернулась дождём,
Словно вереск кочавшими свадьбами
Раскрещёных тобою ручьёв
Меж ухабами слов и оградами зимнего пастбища.
Я столько... люблю тебя, что считаю веками,
В пестрящих коврах сохраняясь заплатками
И песнью дворовых сверчков.
14. 03.2014
Этюд в тонах промокшей сигареты...
Фонари расстелили ковры желтизной,
И для города встали в фаллический символ
При ветвях оголённых, окружных, и зимах,
И дворах, коим снег ежегодный прибой.
Городов, улиц Фрунзе, рейтузов коры -
Словно вороха зол на кострищах Эллады.
Мастерские парят лишь в пределах мансарды -
Запрокинула лик, огибая дворы…
Ты держи мою руку. Так просто с тобой...
Мы пойдём - ты закапаешь шагом, и звонко
Разольёшься весенним дождём для ребёнка,
Что играет в навес чуть грыжевшей землёй.
А твоя остановка - есть мой поцелуй,
Ликовавший в меже обнажённых запястий
И в отсутствии страха небьющейся масти,
Ибо чёрен мой взор, обречённый. Воркуй
На своём языке - словно бьющем в кларнет,
Опевая в сиренях свой древнесиничий,
Что в щепотках цветов и во всплесках обличий
Разрастётся меж рыжих ладоней каре.
Тростниковые ноги облизаны панд,
Веселящихся, стаей моих поцелуев.
Черепицы модерна, ветшающих стульев,
Образующих рук перекрещенных бант,
Эстакада... Лиловая пена в антенн
Перекрестьях, закат в облаках распиная,
Изольётся на двор, как из птичьего рая,
Что подарит на встречу похожий шатен.
Поселился в твоих я очах, как весной
Разливается слякоть, и брызжет слезами
По дворам, городам, по чернеющим с краю
Вазам урн, что дымятся за мной.
Я поверить смогу, что всё это не сон
Что одубленна шёрстка средь тысячи зайцев,
А в броске сигареты замедлен перрон,
И активна культура на кончиках пальцев.
17.03.2014
Этюд в тонах протоапреля...
Взгляд твой движется вскользь позабывшей концы дороги,
Захватив мой всегда обрамляющий лево профиль,
Свору кузовов, сало заката, корчму с востока,
Где студент, целовавший минуту назад картофель,
Представляет лицо, объявляя и всю картину
Переулка портретом. Смещаются выей оси,
По которым бежит бульдог, деградируя в псину
Вне себя, лишь в мыслишках - в носителях кости...
Но нора перехода являет отрезок ночи -
Чуть короче, зато в обратимом пространстве. Камень
Только с низу роднится с кромешною тьмою,
Принимая в себя тяготение... каблуками.
Но до этого сыгран ладонью пассаж прелюдий,
Где роялем расчёсанный звук от твоих волос
По дивану рассыпался грудью вздыхающих тюлей,
Словно выстрелом форточки вставив вопрос
О природе поветрий, их стонов в витрины комнат,
В перламутр кирпичных, кубичных гнёзд.
Амплитуда поднятия лифта зависит от споров
При покупке жилья о влиянии звёзд,
И в подъезде воняет мочёй, алебастровых стансов
Закипела наполненность дымом, и курит сосед,
И из банки консервной вздымается масса
Обожжённой листвы, что когда-то вбирала свет.
Тебе снилась метель, самолёт, пертурбация жизни,
Где устои оранжевых дней бликовали в заварке,
Что женатым купцом из Байкала приплыла. Залысин
Череда рассверкалась в озёрах, как в сварке.
Жди апрель в волдырях облаков, как в химических шрамах
На телёнке, сосущем фабричное вымя,
Во взъерошенных кудрях снегов, что при девственных дамах,
Коих губ теплота - опалённая дыня.
Атавизмом хоругвей - брелоками звякай, ключами,
Перед дверью в апрель, что грохочет в полуденных кипах,
И дрожи поцелуями, плавно причалив
Дирижаблем к мозгам, перекрученным в липах…
24.03.14
Этюд в тонах соприкосновения со временем...
«Я пошлю вперед Вечеровые уструги.»
Ты была пред очами. Качает весенний
Пред постыдством наготы непорочных ив.
Вереницею крыл, огорчённых извёсткой и перилами в тени.
Правый и левый - яд сторон уйди из
Моей души.
Души.
Берегами мы плавали. Чахнет вечерник
Черник на невинных кусках опухолевой кожи
Предвесенней тоски по горам и земли оголтелой.
Порвись, как стук вечерний моей цветочной ложи
И близких ей прежде всего телом...
Ей прежде всего телом,
Всего телом.
О, поволока слёз на стекле с железными рёбрами!
Контрреволюция весенних, горящих под солнцем
Каштанов, ветродувных с фривольными стогами
и русским побитым ветвями оконцем,
Бьющим словно воду шагами,
Словно воду шагами,
Воду шагами,
Каштанами.
И липы будут нам пелёнкой - опаливание
Рябчиков в жарких бетонных кишках горажей.
Свет занимал себя механической подражанием
Системе слёз, царей, зверей, не стывших в апогей,
И самозванием.
Контролируй саженцев воткнутый в снег
Сад подснежников - любимых цветов безвечного времени,
Меж писем, и встреч, и проспектных утех.
Ты получаешь больше света, открывая дверь - поверь без бремени,
Коим крутится медный цех.
Крутится цех,
Медный.
Оранжевые цвета только редкими цветами…
Счастливое ныне время. Оккупированное свободой
Военной речи, когда военный одевает костюм с медалью.
И во' поле пшеницы, отборной,
Растущей двоичной спиралью.
Двоичной спиралью.
22. 03. 2014
Этюд в тонах фонетических запястий...
Окно завешено с карниза покрывалом,
Что скотчем к стенам лапы насекомьи
Протягивает в бедности пассивным жаром
Рефрижератора не бьющего оскомин.
Но мало света, воздуха, и опахала
Приобретает функцию дверная
Глазница, всматриваясь, яростно моргая
На проходящих мимо до причала
Своей коморки, собственно, одной четвёртой,
Не порождающей в своём дробленьи
Коммунистической и, видимо, потёртой
Идеи братства. В расчленённой тени
От двух и более субъектов освещенья
Приумножая сопоставленность с тобою
Всех тех участков, принцип отреченья
Охватывает краешек обоев,
И дверцу шкафа в линиях зигзага,
Пальто в наброске... с улицы на спинку
Нелакированного стула, не без брака
Произведённого, с жевательной резинкой
На тыльной плоскости. Ты вышила глазами
В моей душе узоры тёплых кружев,
А на заплатках полуночных зарев,
Что в облаках, заледенелых стужей,
Видны стежки пернатых игл клювов
С продетыми в них строгих траекторий
Путями нитей, с перистым велюром,
Как доказательством твоих апорий.
20.03.14
Этюд...
...В тонах печального игривого скерцо скворца
И его молитвы на фоне неба...
Белых лавандой вернёт меня
На скатерть телом снасти
Весенний, первый
Рикошетом, грачиным скерцо;
Планшетом бросят флуктуаций осень,
Акций в дыме, подкорку - вымя
Телёнку. Каприччо - литавры опричнин
Кентавров. Вправо - окно в белом -
Не вставят в сценах - мастер телом
реже, беже - пределом серый.
-Весной, Белый!
-Весной! Рыцаря с тобой!
-Благодарю за сигареты.
Твоё тепло ладоней белых,
Сливаясь с небом в треск лаванды,
Вернёт меня на скатерть телом,
Опавшим негой грустной снасти,
Что вылив дождь весенний первый
На улиц Альпы рикошетом
Обрушит зной грачиным скерцо
И перепачканным планшетом.
- Закуришь? Русские не бросят,
Привыкши к пару флуктуаций
Тепла затянутого в осень
И отлетающих акаций,
Что наблюдаемые в дыме
Зимой въедаются в подкорку,
Рождая тягу словно вымя
Не дав просящему телёнку.
Скользящих плит - зимы каприччо
Подошв раскатанных литавры
Глухими стуками опричнин
По консервации кентавров -
Архангел Лево взвился в право,
И томно вылетел… в... окно.
Васильев остров? - сильных в белом
На поругания не вставят,
Кричал великих дел на сценах
Художницкий по грусти мастер
Зим. Сон, что рыжих телом
Животных трогать надо реже -
А ты рыжа на белом беже
Меня обуглившим пределом.
Спешу за целью - в погоне серый
За опустошение весной,
-Белый, Белый, Белый!
О лик моего весеннего рыцаря,
- Что с тобой...
14.03.2014.
Этюд в... Пъуаупаупау!
Макрокосмос бытия вложённых печатью колодцев
Врезался в битье облаков по пузу портфелем,
Исконный забег ящериц в вихрь Победоносных,
Что на весенней дорожке зальдели,
Теперь, когда осень течёт вереска соснами
Для твоих нарисованных насекомых.
Аккомпанируя капели кричащими порывами с крыш,
Мужики харкали на прохожих,
Той полудеревни.
Порош, кудрей насмотрелся ты - забей! -
- слышу со стороны моего правого слухового органа,
футбол - отрицания смысла побольше, чем в горных ущелий
Ямах. Бился с осенью минотавр города.
Без женщин я бы ни был родясь -
Всенородное заблуждение. Всё сливочно тобой
В моей философии. Гряд журавлей над перчёным оврагом
Взвился весной. Попадает пакетик в ручей,
Не вымокнув как лебедь.
Главное слово соцветий - жизнь в первородном,
Смысле, текущем камнями вод в реке ничто,
Текущей… в вакууме.
Жерлоба выпуклостей характера Парфён,
На облизанных весной поветриях надувных
Игрушек, тонущих душою,
Предлагают монетку - как рождается подачка.
Зло рождается в возобладании весенних груш
Над ничто и тем невезучим ворохом.
Запели… всей журавлинной деревней над всем,
Взопили… - журавлиный рой стоял рекой… звука,
Услышанного воем.
Пиренейских заливов бухтами, - ноги пирата твои,
Впархнись в мою жизнь своей веснушчатой весной,
Что как липами в взморьях зари,
В коих серый и выцветший Ленин,
Как бутон унитаза на стебле струи
Меж руды поселений земли, их садов и...
"Управься с вёснами, вели рычать на прохожих,
Заставь её есть листья" - велит зеркало близ покойного
Деда, что бежал за Сталина, как бы грустно это ни было
Вёсен спазмами натруженных облаков
Пъуаупаупау.
14:03.2014.
Объём, включая зеркала.
Кареглаз телескоп, обнуляющий шёпота смысл
Больше жизни её за пределом колючих акаций
Его слов, в коих жил, протекая венозно, Гораций,
И как холоден круг проплывающих в вечности высей.
Окреоленых туч акварель и лиловая морось
Ближе к глазу, чем тёплый, но чёрный былого затылок,
Убежать бы да шапка на месте шрапнелью застыла.
И падучая марь сметена, но заучена горесть.
Я при встрече скажу, что легко её встретил прохожим,
Как встречаются дети у школ спозаранок,
Как подъезды... становятся ножнами санок
С алебастровым хрустом до боли на снег не похожим.
Охра ёмкости сна словно улей вплетается в лозы
Троп и просто следов одиноких чужих траекторий -
Это дом... в то же время, на вкус, как дешёвый цикорий -
Ведь пространство вообще... обесценит лишь собственно козырь.
Аполлониев бюст. И раздвинуты ноги мальберта,
Лира рва обретается в ветках - Богов оригами,
И в плевках больше жизни, чем в созданном нами
Упрощённом до смысла подобии ветра.
Кровли чёрной буёк, а под ним как картон декораций
Размокает пространство погашенной слёзами соды,
Что сугробами стонет, и грузно играют щеколды
С диалектикой воли холодных и тёплых простраций.
Обувь - просто сосуд, и сплетается сетью агора
А линолиум теплит на стыке финалом конечность
И углами твердит замыкаясь в квадратную ёмкость
То, что важное в жизни - лишь тема для уз разговора.
Холодильника дрож... через час разобьётся графином,
И мещанская старь ледниковый являет период,
Перед взглядом, когда за тобой непосильно
Прошлой жизни всплывает эпоним Афина.
И разбитый графин, лишь ударом является в звуке.
Оловяна вода лишь линолиум ткёт, изучая
Трещин прорези. Собственность красного чая -
Чернота... в предвкушении горькой разлуки.
Дутый парус раскис... над водой. Как парчёвых полотен
Натяжением снег оплывает в волнах над отавой,
Ком в груди застывает как горькой отравой -
Не серчай снеговик... со вплетённой полынью. И плотен
Под навесом из облака снег, и от губ анфилада
Отрывается паром и теплит молчанья секунды,
А потом возвращается с бранью, и искренно скудны,
Предложения встречи пред статикой сонного сада.
Голый голубь с небес... сшил себе одеянье, и бантом
Расплетается время в архаике кружев иона,
И дорический ордер с ущербной... фигурой Филона
Светофор обзавёт молодым и простым секундантом.
Кочегарки и трубы. Чердак. И пещеры подвалов.
Кладка камня местами в мечтах инженеров,
Что отправили мыслей структуры на груду фанеры,
А могли бы мечтать о куске украинского сала.
Португальская прыть знаменует начало парада,
Транспарантов цветная бумага, цветного картона
Бархатистая гибь остужается в миг моветона -
Кроме первых пяти все уложатся в численность зада.
Анти (Цезарь)ский - чёртово слово - и очень гуманный
Говор вьётся в гостинных терзаемых сладостью чая.
В отрицания минуса заповедь скромно и тихо вступая,
Разговор повышается тоном висящей картины.
За окном всё святое - там нет ни съестных евхаристий,
Ни крестов, впрочем, рама не в счёт - мы её приоткрыли...
И казённых сознаний там нет - их давно распустили -
Голубинная стая свободнее, что уж о листьях...
Город сонно вошёл в пожелтевшие окнами блоки,
Апельсиновых корок орда полонит амнезию
Цветовых переливов, сужая в полотна Россию,
Как в антонимы тьмы, разливавшей потоки.
Перестон человечности слышится только лишь в слёзах,
Как в шлакбаумах ресниц опровергнув безветрие Арны,
Сострадание вьётся клубком у предсердия - ладно...
Не смотреть на бездомных собак... а на томик Делёза.
Ассонанс. И душа обмельчала в конечных знакомствах,
И всё больше и больше с тобою согласных,
И душа утекает меж пальцев, но близость прекрасна,
Как пилястровых станов белёсый апостроф.
Облачения в ризнице неба. Грохочущи стоки.
Под вспотевшими крышами косы капели,
И оттеплины миги с озимою тьмою постели
В колыханиях сердца срывают горчичником строки.
Но не слышать ответа - уж стало звенящей стёзёю...
Умывальники, раковин мокрого града
Бесконечное соль, и меж них пустотою награда:
Её скатерть не стала моей простынею.
Вереницею стен отпечатался в вечности профиль...
Кроаснопятая люстра в норе, и кусок тротуара
За дарма подставляет ей спину в желании жара,
И лакает из чарки луны Мефестофель.
Пролилась, и лилось... И лилась, как водой, серпантином
С лестниц рьяная юнь - всех звонками тревожа -
Безоглядной, бесследной вьюжила пороша...
Лай собак. И дверьми... леденела людская плотина.
Меланхолия в лыжах меж шкафом и голою стенкой
и запахло мочёным изюмом на даче с веранды,
и сумбура аравой распухшие ветрами гланды....
Я на стуле сижу меж той жизнью и голою стенкой.
Здесь - она, там - меня тоже нет. Нити голого сада,
зернь рябит кислотою меж рыжести листьев,
исключая себя из прошедшего в письма,
там всё тоже, но всё почему-то вне кадра.
Может вспыхнут, когда-нибудь окнами блоки.
Водянистые шторы-медузы ж нетленны.
Ты пригнись, ты пригнись, и ступай лишь согбенно,
Голубей пропуская потоки.
Голубой пейзаж. Вся картина в мазках и ненастьях,
Скрип комода и ваз одичалые джунгли без ила.
Она скажет, что прошлое лето ей жутко претило,
И с улыбкой добавит: крошила морковь на запястьях.
Её плечи - печаль очарованной пальцами арфы,
как изгибы из дома, растлившего дерево, дыма,
чем прохладней, которому, тем не до Сына,
а до отчего крова быстрее взвиваться за шарфом.
Чаппараль ли пестреет от серого к чёрной бездонной
или стая ресниц пролетает испуганно взглядом,
всё есть свет, и она замерзает осенним нарядом,
в январе преломляя себя за углом Малой Бронной.
Абрикосовый шёпот. Срывается ветрами голос,
Если шарф растрепало, взвивая к холодной лазури
Понижение тембра. Отрывисто курит -
С интервалами выдоха в ночи... прикуренный хронос.
И до вешнего шлейфа косынок - дорога до свадьбы.
Повзрослевшее небо - обязано плакать. Морщины...
Меж бровей запятая есть принцип мужчины,
Только кто или что расставляет не знать бы...
Встреча в парке. Пробежие в жёрнове снежного круга,
И мучная рябина кислит, и квелеет, и красно..
Посмотри на деревья… ведь это прекрасно
Ты бы знал, как они ненавидят друг друга.
Скоро следуйщий "раз"... станет женского рода, и может
я тем самым вношу оправданьем поправки
в генетический код предложений, как время отправки...
вносит прочерк молчанья в квадрат почтальонского ложе.
Здесь коралловый риф... корридоров. Над голубем... "Помер!"
здесь мне было послание сниже за громкости Верди,
что уже клевета - ведь её... поглотили Миланские тверди -
Общежитие лож, если в стену вбивается номер.
В металлической чашке... объедки изъеденных лёгких - окурки,
Или вдох, или выдох - дыши, хоть и будешь дышимым,
Покидая себя оброми голубым крепдышином
Коли дверь обретает лицо в капюшоном подвешенной куртке.
К М. Н.
********************
Две сиреневых течки задели тома,
Пыль в лучах - растворённая простынь фильма.
Ты молчишь в мотыльках, и рыдаешь сама
Тенью лика в потёках от ливня.
Я хотел подарить тебе серую шаль,
Но боюсь ты укрылась ложбиной ночи.
Вертикалью поставивши шёпот "жаль..."
Я под ливня укусы подставлю очи.
Ты по правую руку мелькнула в висок,
До раскрошенных зданий расстелен вереск.
Мы к соседям твоим забежим на часок,
И обсудим разлитый херес,
Из окна затянувшийся дубом асфальт,
Обмусоленный в извести фильтр в дыме
Крон, что кровью растениия в Бухенвальд
Посылают по воздуху воздух зелёных вымень.
Как в тактической карте из луж завяз
Путь домой средь мгновенных молний.
Я давно подарил тебе правый глаз -
Моим взглядом мы оба смотрим.
**************
Доедаю походу растущие дни, моя Рея,
С полысевшим Ахиллом сроднивши скелет черепаший.
Ты приедешь с утра, и ничуть не старее,
Чем была ты весной, на огрызок луны только старше.
Кропотливые дольки акации хлещут о спины
Придорожных кафе, зажигавших квадратные язвы.
Нам с тобой не страшны уже ветви бежевшей осины.
Их аллеей прошли мы, посеяв их в фразы,
Что не сказаны были, просыпаны мимо той вазы,
Коей горлом в кадык упиралась весна кандыками.
Ты стучима сейчас вереницей рифмованной в спазмы
Металлических ягод под пласт пейзажа с быками
Или овцами там... меж подсолнечных вихрей,
Не заметных для долгого взгляда, слезами
Сохранявшего свет от секундных морганий
В глубину меланхолии, павшего в иней.
16.06.14
****************
Кричишь во весь голос, что нет прощения,
Что розы в веках не омараны ветхого света иллюзиями,
Что перформанс единонаследия с ветхих хрущёвок - в общении
Переправа на протяжении всех веков и пожар по полю из вида,
Где пак ман взглядов с пятого этажа
Расцветает верхушками хищнеческих иллюзий,
Расцветая скрещеньями бликов на тонких дорогах,
Что на этажах, на "не на этажах" их соколиных теней
Проявляют наружу, восхвалением ухода в ничто космонавтов,
Сломанный твой хрусталь.
Революционный этюд.
Чёрно-синяя масса наколок руками,
Что с музыкой властью телесной
Взялись холодком,
Обернулась лишь знаменем кровно-
Родственных уз изучаемых летописью
И зальдевшим катком.
Но осень, взбунтуясь, корёжила ели,
Своей переправой, вошедших
С фланго'вым ножом
Губ,
Что скрестившись рвут щёку
Опоясанным раем. Вскользь
Леденела повисшая заводь платком.
Кровью в парламент спускалась
Осенняя влага - вымокли властью
Задетых сотни.
"Браво" - осине бьющей поэтом окно
Единой России -
- "Сохни!"
Единой с большой -
Потому что строчка...
Живая влага царём
Птиц пришла в полуночь - леденело.
Ругался врач пред алтарём,
Меня старушка приютила!
Окиньте взгляд и глухарём
Ознаменуйте перья илом...
Врывайте выдвоем ещё могилку,
Откройте жизни в полный рот
Её античную копилку
И русских чресел терракот.
Масса "из"окунулась царем
с телевизоров из дерева и с газет,
Оранжевый чай -
Единственное,
Что видит поэт.
"Что здесь делают жёлтые сохлые листья?".
Он рисует, и бьёт в кларнет
Струёй воздуха - чуть шевелится
Полуголый меж роз рассвет
С подоконника, помесью помесь -
Всё цве(т)очно... и шум карет.
Вздрогни, взхлипься, ворвись в очах
В этот мир, как в забытых в окне очках,
Как забытым окном в очках,
Что лежат в полуметре.
Чёрен сохлый и злой силуэт тубероз -
Дотянуться с кровати, но холод протёк
В розок сохлый и злой силуэт.
Напомаженная
Вьюгой
Ты стоишь в дверях, холод ближе
Тебе лишь своею кожей
Или устами,
И твердью порывов из уст в уста,
И за мною ...забытого мной Христа.
И за дверь за тобой приоткрытую.
Что жильё пробивает лекгий
Запах революции, знает даже рассвет,
Но похоже, что нет...у края лишь
В субстанции - взгляд - трафарет.
Нет и в доме из луж, нет и в лужах и в городах,
В тех, стоящих,
Никем неопределённых, кустах.
Русские церкви куда их деть?
Поэту проглотить? С чего начать,
Что первым сьесть -
Рукоблудие ассоциаций
От роршаха христьянских туч, о смерть?
Розов закат, и жизнь запирается комнатой,
Но одной -
У каждого в жизни не больше комнаты -
Но в носках пылью с туч перегной.
Но не трожте,
Пожалуйста, мир, чуть притаив дыханье -
Он цел пока выходят покурить.
Иных понял, иных понял, что нет.
И к окну припорошил рассвет
Свою перьев ощипанных искренность,
Что плодом в что.
Где просыпался там было утро.
Я не любил, когда не подавали руку.
И прятали её в глазах.
Рассказать, что пытает меня рассказ
Похудевшего болью явления? -
У графина не тот окрас -
Не бывает такого стечения:
Я в пустыне и ровен час,
Перекрашено мною мнение
В цвет пустынь и погорий спас -
Десять метров до "мной записано",
Но я шкуру свою не спас
- записал, что такого же -
- Тучно -
- Мнения.
Понимаешь, ты, холод ног,
Понимаешь мои волнения,
О моя разлита'я любовь,
По асфальту, как сок сиреневый?
Главиздат.
И комет закадычное пение:
"Я уйду только в мыслях" - в охапку глаз,
Правый, левый и шёпот сомнения,
Ворох мнений и кожи гладь -
Моя революция... - моя Евгения.
Источная 47.Он боялся, что он... упал на гения слепка,Искорёженного стуком мышц в гроздьяхНе уплывших попловков глаз в сурепку,Зайчью капусту её глаз, наразкаряку в посте.Перепачканный округ глазами люмпенаВперил ключ в крема снега упавшей в троекторию.Наколкий снег - с подключьниц тамогафком,Снующим по сухим телам кардебалетом.Кровь динозавра в перстне на руке - зажигалкаСоздала круг деформации на концах предмета,Мною держимого, мною созданного как дитя,И галка влетает, круша вазу с цветком с позапрошлого лета.Лес коренастости нулей в племениЗнахарей взъединился в солдате:"А им как при советах бы было: гомосекСуализм был ведь скрытый, вот мужики изКом партии учредили тайную комиссию по этимДелам. Вместе с мужиками из деревни их души.Все кто слышал слово Пидар должны были донести.Они собирали... - нагрянывали кержацкой листвойИ насиловали, насиловали, насиловали человека без вести,Человека, человека человека, человека человека человека.Окоммунистизированный гомосексуализм процветал.Поговаривали о гей-комах. То было раньше,Сейчас засетил свою самку Общ-буцефал,Самки в вальерах... Вот и как матушка моя.Ничего нам не говорят: давай мол заходи в вальер:Еби (за одно посещение обязателен секс, так уж принято).Заходишь - загорается лампочка гигантская, и она освещает путьБездомным. Поговорить так... - нельзя"Съезд бесконечности семей к счастью в земле.В вальерах в грязи на четырёх лапах грязнаяХодит женщина гордо. Понимай Люмпен.Убивай. Убивай, убивай убивай, убивай убивайУбивай. Как? Колории людей ртами личинок-облаков.Советую прочесть и никому не говорить.
******Идёшь, как саженец шагов проросший,Через пути к амфитеатру,C обрыва бросившемуся в ладошиРеки, пульсирующей миокардом.Ты знаешь талию её, кариатиды елейТебе поют без партитуры,Как матери над колыбельюТихонько песню Азнавура.Ты знаешь волн капиталийских грудиТы их любил, кидал камнями,Как в грешницу-арабку людиПромеж покупок, меж шелками.Из лабиринта серпантина овцыВыходят даже и не зная,Что были в нём. Лежит пропойца,Как веком облаком моргая.Под щебень пальцы лезут из сандалий,Словно дельфины вьются краем.Ползёт по щебню жук. Идёт викарий.И с того света пишет Морзе лаем.Весь виноградник облепили дети.Под припечёной кожей сторожГоняет кровь, и принимает ветерВо сне за листьев полнотелый отмашь.Платок, белеющий, обвил порошей,Чьи-то волосы и нежный голос,Не обращённый ни к кому, а в прошлыйМомент, в надежде, что уже он холост.04.12.14
К Ахматовой.Жгучий, горький, как водоросль,Дым от Тройки вонзает фракталВ ноздри. Циник, как цинком тобою я сковывался,И с открытою дверью весь май ночевал.Вышел в день я под фрескою ясеневойНа забитый ветвями балкон.Кто-то курит. И дождь не доказывает,Что ходить под себя - моветон.Томь врезается в кручи. ГалактикамиМне припомнились в пряди цветы:Ты стоишь, обрамляема фабрикамиЗа тобой, где пунцовы пруды.Нет скамейки присесть. Урны арфавымиБаррикадами встали в трёхмерный объём.На окраине города - пахоты иПерманентный с лопатой поклон.Альбатросы антенн, облеплённые воронами,-Над листвой, в коей стыл шоколад.Моя форма в ничто, в черепице отколотая,Всё возводит туманность в квадрат.Твердь стекла, словно каменная,Под смущением, нежность, в окрасСвой сдоила с зари жертву каинову,И пролила в прожжённый палас,В клок обоев, меж тени от проволоки,В чаем полный гранёный стакан.Я всегда говорил, что мы оборотниПревращающиеся в тюльпан. 05.12.14
Пять.Монастырь или революция.Революция или Париж,Где недельною слякотью прежнего опохалоПоветрий в крови.Жрёт сухарь моя бедная простынка,Крошки сьеденных ртами не слов -Черносливом вкраплёная пахота,Как священным убийством коров.Жизнь почками в вечной эротике - Русских речей у берёз, наш мимолётный Lucky,На огромном безводном пространстве строкидверцей пряности я рисую твоё лицо.Окровавлено понижением температурГоворили люди на улице, а ушли.Сигарета была в губах, а скурена,Как, прощаясь с октябрём,Затянуться пятнадцатью вздохами.На твоём оглолённом лицеКлассицизмом - миндаль, пережёванныйТвоих глаз мимолётным морганием,Лет моих святых, как колличеством -Но на руках, не суммируя выскажуЯ, что их пять.2013
*******
Доедаю походу растущие дни, моя Рея,С полысевшим Ахиллом сроднивши скелет черепаший.Ты приедешь с утра, и ничуть не старее,Чем была ты весной, на огрызок луны только старше.Кропотливые дольки акации хлещут о спиныПридорожных кафе, зажигавших квадратные язвы.Нам с тобой не страшны уже ветви бежевшей осины.Их аллеей прошли мы, посеяв их в фразы,Что не сказаны были, просыпаны мимо той вазы,Коей горлом в кадык упиралась весна кандыками.Ты стучима сейчас вереницей рифмованной в спазмыМеталлических ягод под пласт пейзажа с быкамиИли овцами там... меж подсолнечных вихрей,Не заметных для долгого взгляда, слезамиСохранявшего свет от секундных морганийВ глубину меланхолии, павшего в иней.16.06.14
Жить.Не хочу стареть, где волны блещут волнами.Подперев рукой - затихаться стонами. Свет.Жить оконною плотвой - жёлудью не названной.Плыть до рук твоих - лягушатами.И смотреть, как бризОмывает странникаКипячёным сномОт электрочайника.Подарила мне кольца рьяныеРечь твоя в окне над бурьянами -Резеда в руке перебранная...Жить с тобой в реке -И не выйти врозь.Опоздать к реке, Спозораночка.Жить курлыканьем и монадами,Желтизной крестить в солнце карканье.2013
НезавоёвываемыйМюсли сливового цвета. "Откупись плотвой",-Говорит сам себе отец Дмитрий, бродяПо замёршей льдине. Вокруг его перстомВышитые заснеженными ёлками берега.Он утешал себя в руках своих:Бог моргает телёнком, когда поглощает рис.Потом:Пытался забыть, что в деревне враг,Он думал, что же ему делать?2013
Серенада из окна.Кто причиняет боль, тот получает в наказанье поцелуйВитиеватых, красных обмороком губ,Тех что вверяются лицу убийством сердца... И слезу,Как солью звёзд, со дна вздымает неба глубь.Ты моешь волосы в тазу, и аллюминий бирюзойС колен... по полу стелит свойство амбразур,И подоконник, подперев... меня затёкшею рукой,Взгляд прячет рьяно прямо под грозу.Ноябрь сизых голубей. И рыжее предсердье солнц,Всходящих далями биений по утру,Стучится неизбежностью щелчков щеколд,Что закрывают звуками зарю.И рвётся вихрь... к теплу лица количествами вёрст,Являющему сущностью рефлекс в тазу.Крошится бюст... и пахнет сыростью меж звёзд,Когда, вздымая свои крылья..Витает емкость вздохов на весу.2013
Чёрнобелый отрок .Крыльями белыми, дрозд продукта -Я летел по землеИ слишком был раненДля этого утра.Синь соченСосновых пощёчин -- Шинелью для якоря грабельПо коже листвы.Постель растеклась по земле.Графин, киллометр прощанья. И в сладостьКлавир приигравши к веснеТурелью предсердий зимы,А завтра - уже репродукция!Постелям во сне, вообще дорога РепутацияИ, собственно, мы.Легко растекаться По щелям и соснамПевучих и тому, что почил,Как гречей в своих амфиладах За тех, чьим летели Во сочных и жадных садах,Как пылью открещенных вил спазораноки вторников голью бытия.Сквозь гогот голосов не видно листьев,В колличестве которых ты один,К себе дорогу просекой не выстлав,Не световых километражем зим,Съедаешь мандарин.Как гроздьями груш В чечётку глотанья,Как грудью вальяжных жабо сгустка крови-- Кровинушки голью с цветамиИ сплетен битья моего -"Последние годы",-- Сказал виноград,Как сорванной плотью И шахматной щельюУсадеб запахнутых днищемИ сомкнутых шпаг,Чья розовость ложится мазью,Чьё упирается лицо,Горбатым носом Прикавказья,Эрозией берёзы в озерцо.
За домом.Меж банановойКожуройРазрываемойИ тобою возвенчаной тарой,как словосочетанием"Газетный пакет,Что приехал из КраснодараПоездом или тучами пышет" - не важно, но нет -разницы -- на ногах всегда стоит лишь король.Живодёрен заплывший говори молчавшая вкусом соль.Ты выбираешьПравый персик - он более волосат -Я с тобою такого же мнения.Между нами лишь сто берёз когда то было.Ты выносила дверь - мы попросили дверь у твоих знакомых:"Мне потребуется гвоздь" - сказал я - "ты забыла того из парткома?"лёгкий ветер проплыл под коленом - ты в воспоминании жива как сейчас - согрета.Расклубился клубимым дымом твой прельстивый и злой окрасИ небо -Хамелионового цвета.2013
****Чубучное горло валторновых печек.И взгрелся мгновенно синичий пах,втыкаемый дартсем, иль в стае картечью,в небесный ручей павший туч орляк.Цикады в молочной двора голограмме.Их нож - синусоиды гор хребет,где цокают самки пакластых архаров,в рогах воплощая основу лет.Дрожанье частиц и спираль интерваловв масштабе системой изъели хлеб.Граница белёсой голубкой пархает,как нечто прекрасное в мифах сект,и страстно курлычит и знак вычленяет,как квант поддержания внешнего Я,увидев орла. Здесь фракталы печалии чаек взъиневшая в скалах тля.Над мраморным плинтусом ульякирпич сотрясает круги яргив затылочной части, внезапная бурявсю муть изливает, из вазы изъяв жарки.И в пляс разлетаются капли от встречис червивой и сладкой земли браздой.На два сантиметра повысился речеквсех уровень. Яркость зорьзависит от влажности. Вкусом изюмаявляется будущность тканных лоз.В вечерней тиши шёпот тени от клювов -Взрываются центры далёких звёзд.В ничто попадают сигналы оглобель.Святой Христофор окунается в миски сталь.А тут ещё я вывожу языком на нёбеЧерты твоего лица.
СигаретаВ бок опрокидывается дверьС лязгами кислотности клюквыИ скрипа её на зубах. БредёшьПод заросшим сухими ветвямиНебом. Можешь уйти в содержаниеИ убить себя так же, какКогда вскрикиваешь вдогонкуУходящему в магазин близкомуКупи хлеба, прерывая мыслиО бытии. Можешь, пархая, влетатьВ свой затылок внутри себя же.Идёшь и в руке, отринувшейВолевой подбородок, как другоеИли же как то, что можно ейПочесать, держишь тлеющуюСигарету с фактурой глаза,Заплаканного со вчера. ОнаКак маятник гадалки шагаетПо воздуху справа от печени.А когда засмотревшись на желчь,Распространившуюся от огнейГорода, думаешь о губахСвоей девушки эта сига вонзаетсяВ глаз восьмилетнего ребёнка,На всю его долгую жизньСужая ему пространство.
Из комнаты в полеОт лесок, ставших для конфетных оригамиМольбою к потолку, летит потокЗагромождения белого экорше извёстки,Обнажившего рёбра стропилЕщё с прошлого урагана. КомкаешьсяЗавтрашним просыпанием в семь.Веник в углу облокатился о стену,Как зима о удаление от жёлтого шара.Троекратное прощай намекаетНа несостоятельность содержания,Если чередуются субъекты действия.Образ вторника встаёт из подПромёрзшей земли, что в блёстках раннегоОстрого снега, человеческими почкамиВ коричневых тонах твоей дублёнки,Особенно её воротника. МолнияПрошла по односельчанину - закопалиПо шею в землю, уже не в ту из которойВсплывал вторник. Если подкинутьЕё единицы, то на каштановые волосыПадают виноградины, при условииЧто ты готов зажмурившись принятьПросто комки просто землиЗа виноград.
Священный актХрап снежинок в ногах,Как хрустящие соты кусаю ушами.Благодарные моли, как пепел для шали,Разлетаются в детство, и страхГонит юного отрока прочьПосле света конца из под дланиИз покинутой кухни в гостиную Всю кишащюю картами, говором. НочьЛижет рамы багряным зимы языком.Вся в занозах, в пластинках от краски.И на улицу выброшен свёртокИз бегущего давеча по сугробамВзгляда скрученного паласа,Что в ворсинках принёс домой снегИ до сих свет вбирающих порВсё стоит в моей памяти жирным от красок,Экcтраполируя коридор.Поволока тишайших частотПредставляет во мне натюрморт,Тех забытых статичных угловОбозрения разных предметов.Не прорваться туда никогда.Ожидание гонит в потом с перекрёстка:Сторонишься машины, цепляя бедромЧудо с неба упавшее, ставшееДелом трактора. РождествоДля нового года - как пятёркаПосле точки, после единицы.Задаёшься вопросом, когдаТы в последний раз видел птицу -Для ответа бредёшь по исхоженнымЗа последнее время маршрутам,Отвлекаешься, понимая, что ночь.Ночью всё же птиц почему-то меньше,Поэтому включаешь свет и дальшеПеребираешь пейзажи.Так не выходит - в воспоминанияхМест птиц не бывает вообще,Цепляешься за очертания всплывшегоГолубя. Он одинок - это точно,Это главное в нём. Он сидит.Он сидит на снегу, но когдаЭто было?
Через палатиКостры в камнях из пальцев Меж елей гор проглочены, меж красныхУчастков горл, над коими несчастноНесётся слово, как орёл над зайцем,Как над забытой дачей и участкомКишкообразный ветр ничтоликий,Как мысли от хозяина клубникиО его взгляде вверх из под панамы,Из белой порванной рубахи,Из павших пирамидой пальцевНа дно меж складок с боку в карцерКонкретики вне тяготения подпорки.Из этикетки, вспаханной меж плевел,На руку сыплется земля и пепел -Здесь кто-то капал жжёною пластмассойНа окрик поворота муравьяК его губителю. За вздутыми цветами,Что повторяют форму пасти ветраИ от зубов его дробятся в лепестки,Суровая пощёчина бегущего из далейЗелёного потока ясеней, тоскиПо невозможности увидеть зелень безУглообразного движения, вразрезВальсирующего от звезды.
***Любовь - есть мост, которымМы убегаем, после смерти -Мысль, что крылась за шторой.Щетина вербы чувствуется поломИ её почки ты найдёшь через годаЗа отодвинутым диваном.Здесь вешняя погода худосочна.Ты убегаешь в лес: коряга формыЗаржавленного светофораЛежит под мягким мокрым мхом,Краснеющим фрактальной газировкой.На той берёзе слева кто-тоСупрематически отрезал кожу,И если взгляд пустить чуть вправоВидны стяжки еловых нитей.Ухаб весь вторит форме носаМедведя мультика совка,А щупальца корней дубовыхМешают камня сахар в чашкеОкрестной плоскости земель.Вернулся с древесиной глухаряК своему стану в масляных мазках,И тыкаешь соломинкой в угодьеДвубусинного муравья.
Кладбище кариатид.Над кварцем слякотной мускулатуры,шумящим брюхами шмелей,ручей искрится в гнили сухоцветий.Кряхтит, причмокивает медный люкс заледенелыми усами зверобоя,глотая кипяток и обжигая нёбонад дистрофией рёбер колеи.Лоб чешется под шерстью шапки.За гаражами вкривь и вкосьзакопаны тела кариатид, по поясвыглядывая между лопухов.Одни по пояс пожраны землёй,другие так совсем по горла.Мы с дедом ремонтируем Победу.В мазуте, гари, меж пружин,но стоит обойти все клетья,как взор опять вперяется в грачей,скребущих мраморы девичьх спин.На этом пустыре меж гаражейи школой, недалече размещённой,Агесихора груди погреблауже с десяток лет назад и ликтеперь один глядит между цветов,между осколками пивных бутылок,кидаемых с дороги в это поле.Средь вспененного хаоса растенийзастыли позы древних дев -сиюминутные застывшие мгновенья.Чуть ближе к стенам известьликих,осыпавших извёстку гаражейторчат железные квадратыи трубы зимних погребов.Ресниц невысеченых стынут взмахии осыпаются пыльцой белёсойна камешки, плевки в тропинках.У Навсифои сколота губа,что летом дождь струила дальше к телу,к корням и норам маленьких зверей.На правый бок упала Евриномаона давно уж служит наркоманамскамейкой. Ложе всё в шприцах,пакетах, рядом костревище.Северокожая Тритогенеясоседствует чуть в стороне,ведь её целость отстоял шиповниксвоим колючим нравом, Божий дар.Вжимаются в глазницы тении девы вёслами становятся для тучи,что дном своим скребёт кустарник,щетиной обрастаемый под град.Как тот что был здесь прошлым летом,с перепелиное яйцо, что падал стройный,на стон сих девственниц влекомый,когда хоругвии ростков полынигорчили в жеребячьих ртах.
Смерть бога.Мы свободны настолько, насколькоНаша материя детерминированей хаосаВ букве "к". Ионический ордерВыбрасывается в улицу постройкой,Предназначенной для пред(от)вращенияДвижения ветра, хищных животных,Насекомых, людей, в кроссвордеВыстраиваемых этажами клеток.Бессонница шлифуется сухостьюГлаз в темноте, а если заложен носПосле отклонения предложенияМатери надеть резиновые сапогиВ перманентные половые губыВесенней слякоти, то и сухостьюРта. Припомненые моменты, когдаТы рефлексировал восприятиеПрекрасного, будь то кленоваяКаша за школой в момент сдачиНормативов бега или же осознаниеБогом забытости этого бега,Позже обязательно находятЗарифмованную строчку смысла.Дети ломают камнями стройныеНоги прекрасного аиста со смехом.Тонкие кости под грустными глазамиПринимают удары. Конвульсии,Некрасивые, рваные, брызжут перьямиИ криком "Боже!". Стёпа с чумазымиЩёчками смотрит в глаза поверженнойПтице и убегает домой, оставляя еёОщущать последние минуты солнца.Он прибегает домой, а мать с отцомСидя за белой скатертью на веранде,Планируют его будущее. Да к тому жеНадо ведь к школе вещей купить.За этим домом течёт река, поросшаяБежевыми травами, красными цветами,Которые, как твоя улица выходит наПлощадь Ленина, выходят на местоПод палящей звездой. Позже черезТри месяца ты сидишь в классеЗа одной партой со Стёпой. У негоЕсть игрушка человека-паука,Но если, рассматривая процессЭнтропии структур сферы, моментАбсолютной середины междуСмертью одного целогоИ распадением его до другогоЦелого назвать серединой радиуса,То после него распад приобретаетСмысл направленности на созданиеОбъекта, достойного номинацииИ отлития в золоте.
***Пронырливая ржавчина контураАфинских теней в полдень летаВяжется на спицы велосипеда,Как сладкая вата на волосыУпавшей в обморок торговки.Сандалиями зарешечены ногиОт рынка тянущегося за рукуРебёнка. Вечером нужноПомогать матери красить полыИ парты в белой мозаикойКирпичей поросшей школе.Задыхаешься в точечном дождеВзрыва обвинённой баллистическойЭкспертизой звезды. СтруныДуши толстеют, как продольныеРазрывания белого мясаЗасохшей древесины от гвоздя.Завтра на дачу, дед заставитВыпрямлять ржавые гвоздиМолотком, положив их наЧто-нибудь твёрдое и обнявБутонами пальцев, в этуПору расцветших ногтями.Целый ящик творит мужика.Склон за домом, где ломаетсяВ пертурбации прямая целиТех, кто-едет к прямоходящим,Располосован присутствиемДавеча бумажных кораблей.Отрывают себя из прошлогоПтиц хвосты под презумпциейНевиновности их красоты.Огорчения связываются с формойКамешков вскипевших изАсфальта. Края пальцев, ницНедетерминировано упавших,Чувствуют опасность, когдаКончается мел.
ТочкиСиние песни холодных гравюр.В шкафе иконки отлитые бабкой.Что резалось диагональю полдня -Испито окном. И спираль отпечатковВидна лишь под пальцами новогоСолнца. Находить связь междуВидом на улицу, видом рамыИ твоей грустью означаетВселение сейчас в тогда. ПроводишьЗаточенными мыслями линииМежду точек: 1) Пятый этажНа краю города перед полем.С лестничной площадкой в цветах.2) Живописный образ окна,Которое видишь возвращаясьИз "гостей". Он в движенииИ располосован повдоль рукойМатери. 3) Школа формыОтдыхающей лани на картинеБездарного супрематиста.4) Шиповник, облитый водойИ покрытый льдом, как оболочкаГлаза в том месте, где выС Настей лизали его отломанныеЧасти тела. 5) БездействующаяТелевышка, служащая теперьБезлюдным местом для уколов.Шум кондиционеров, непонятноЗачем работающих в зданииРядом с ней. Наверное дляСторожа. 6) Движение, собирающееВсё это воедино, но остающеесяВнутри, не прорываясь индукциейЧерез побеленный потолокДедукции. 7) Момент пониманияКачественного скачка междуВоспоминанием этих точекИ воспоминанием единстваТого, что предоставляло их,Будь-то пространство илиВремя. Убегаешь в рефлёный шумХолодильника, его выключение,Включение через пару минут фенаЗа почти картонной стеной.Подушка наделяется свойствомМеста под гильотиной.
На рождество.Цветастая белёсая мерзлячка,На конных гривах лъёшься ты зима.И завтра гости обогреют краснымМышленьем таинство рождённого Христа.С календаря глядят иконы,Все атеисты, но дрожит меж нимиМоя припомненная святость кутерьмыИ взхлип звонка и вешанье плащаИ холода подъезда волны.Безлюдных сухоцветий лешаиИстоптаны тропинками. С балконаТвоих ресничек граблями скребёшьОбозреваемое поле полигона.Абзацы дальних поселений в байкахРазбросаны, как снежность зуба -Меж верхней облака губыИ нижней корневищ оврагов.
***************
Совершается честный акт?Подстилка смысла вышла в тени.Единорог обглодал кулак,вшив в него отведённые речью темена.А когда отведётся моя душа в детский сад?Пароль от компьютера выпил залпом.Мама, выходи поддерживать безднужизни! Женщины от мужчин отделенычем? Пропастью смертельного оборачиванияжизни? Слышишь, как избавится от тела?Щёки трансформируются в рыбу.Коренастые сапожки как растерзанная ваза.Смысл горящих домов в их стошаговостиот меня. Плечи рвутся в снег, искажая прямую шеи. Время есть сосудпридорожных, а точнее вязанныхна лестничной площадке тиков системы,чуть большей чем поры, чтобы сказатьпросто "тиков пор". Скорее тиковв ткани, лежащей рядом со стенойнапротив спины швеи. С кляпами цветовзамолкает глаз, а мог бы писать как твёрдо-мягкий позвоночник под ртомпятиклассницы, который пропитываетсяслюной, унесённой от барака её матери -продавщицы магазина под названием "Сюда"."Мама Наташа, - говорит пятиклассница. -будит меня сегодня и говорит: вставай,я опаздываю в сюда!" Плечико прислоняетсяк промежутку между ним и картофельнымигрядками во дворе, то-есть к стене.Забудь о возможности видеть пределв обозримом. Чувствовать его. По-крайнеймере, так в воспоминании. Смотришь из окна,а в изображении после определённогорасстояния чувствуется гностическаяграница. Пион падает в пепельницу.02.02.2015
**************
Жёлтый изгиб застывшей иволги,на фотографии оставившей лишь хвостза твоей шеей. Мысли, двигающие рукув желании передвинуть курсор на квадрат.Квадрат, вписавший тебя. Белое поле.Размахивание руками в темноте за экраном.Мысль о тебе - это капли на мокрой сирениза домом из переработанных контрабасов.Мысль о твоей коже - определяется женским родом,слово которого означает явление неопределённости,ограниченной числом три. Странно, что средний род -это не суперпозиция слова в чёрном ящике.Твои волосы собраны в пучок. Далее мысль о боковойчасти клавиши рояля, обнажаемой в данном случаесредним пальцем негра из джазового квартета.Боль в виске и рука, зависшая над клавиатуройв дроблении осмысленного действия мысльюо мысли формы шёпота изо рта, представляемогокак дыра с определённым углом в контекстеночной дороги в мире Марсианских хроник.Радуга - фон протянутой в небо руки.Подмечается ускоренная скорость видеозаписичтения неизвестным мне человеком лекциио расстояненом расстоянии.04.02.2015
Е. С.Я проматываю к началу жаркий тембр порывавесеннего ветра, наматывающего плёнкупрохлады на оголённые щёки Матфея.Представь: ты можешь прислонитсяк мраморному плинтусу дома своей подруги.Встать лицом к половине вселенной,к половине бесконечности с точкой отсчётана краю её дома, из которого она звонилав прошлый четверг по поводу расставаниясо своим возлюбленным Витей, лёжа надиване по соседству с нутром красногопуховика. Ты говоришь обо мне только себе,когда заглядываешь под ветхий диванпитерского барокко в поисках упавшейсерёжки? Жаль, но ручьи всё текут,отражая отверстия камышовой губнойгармошки. Запомни: когда ты поворачиваешьсвоё лицо направо - это не моё действие,даже при мысли в твоей голове обо мне.Солнце не светит сейчас ни на однубисеринку чёрного цвета. Остроконечныепальцы твои... предположительно в сорокасантиметрах от твоих глаз. Плюс минус20 обозначенных единиц, понятие которых,в виде именно этого слова, произнесенона планете земля в пятимиллиардный раз.Зафиксировано! Представление о сненеизбежно выстраивает цепочку нейроновдо нескольких из них, а именно: глаз,веко, закрывание, горизонтальное положение,избавление от страданий, темнота.Купил сегодня себе макарон. За 14 рублей.Наш модус вивенди включает встречупри условии обоюдного одиночестваи желания предать постмодерн в диктателюбви (прости меня Господи) и наглядностижелтизны облепиховых ягод под вечер.То-есть определится, стать кем-то,чем-то. Но, помимо желания поцелуя,я хотел бы верить в силу мужчин кишлака.Быть маленькой девочкой, трогающейуходящих повстанцев за льняные рукава.Испытывать страх и животную ограниченность.Купать маковую куклу в горном ручье.Энтропия антиматерии."Обнаружение частиц, выходящих за скобки перламутровых икр бессонного, бессознательного,выцветшего женскими сосками на крыльях бабочки" -это матрица попыталась объявить, что она можетсоздать этику. Понятие революционного облакаветвисто, ветвисто обнимающее ничто бисерныммерцанием осиновых бликов, отсроченных надослужиях нащупывания арканзасовых плющейи галошеобразных качель писем, писем.Воздушата-гиппократа отрезают фаллопиевытрубы бездушных колодцев ламантиновый шквал.Чайки обманывают всеми частями тела, когдалетят. Остановись, передохни, передай привет,пожалуй выйди из морали, остановись!Если мы фиксируем слово, то попадаемв страну ноутбуков с температурой женского тела. На птичьем языке говорютебе, линейно-стылость. Женщины - этоотносительность, поле. Фокус пьяного фокусника.Кустарник, пекарь, епитрахиль, пошёлна хуй лунного орхидеевого сада. Поставкиящиков прекратились сюда, объявленное,наверное, поздним периодом северногозахолустья при талых реках истинныхточек засасывания подчинениями.Топи. В высоких красочных стопок токепрыгают слезинки. И на сковороде с масломв тибетской столовой - изобретениембессмыслицы социалистических эстетик.Друг, из христианских знакомых, порекомендовалобратится к недвижимости, но сначаламыть старух. Отвечаю вам, господин:извинитесь перед солнцем - оно довольностарое. Хочу слуг. Выжмите дерево! -искусство управления. Закадычные дома.Акробатика вёсен, изыди, промозглыйдо костей правой руки. Отправь сумрактеней на затылке твоей лошади в тотстранный, странный путь, изо сна в сонпереходящий, пульсирующий парадигмалам.Я вытру лёд всех рек, опаляя синимигубами. Отражение высмеивающеевсе хвойные деревни пустого пространствазимнего леса. Кому бы тебя посвятить...чуть раньше, чуть выше, чем то пятно,что упадёт настрочку ниже, являясь кофечитающего в две тысячи восемдесятчетвёртом.Что есть время для информации, утилитаризмпроисхождения которой субстанциализируетвнешнее. Внешнее, отношение, один из элементовтроицы. Вечный двигатель ризоматическогокак приближающегося к краю горизонта событийв осознавании парадигмального оборта, судорогисемантической медузы. Площадь всеобъемлющегодоступна при рефлексии посредством выжатого изтемноты нам на встречу процесса дихотомииантивещества, антиматерии, воспринятого какструктурная единица, квантующая полевнесемантического. Процесс же ополениякванта больше подходит для обозначениясемантической тавтологии, возведения в степень,флуктуации, разрыва струны под спутником, лунойземлянистого цвета. Устроим-ка день апокалипсиса восьмогоноября . Смена (кого? чего?, как?) - искусство.Развлечения, угол зрения на угол в моей гостинкесо стороны близкой к холодильнику ("тут, -помарка автораесть вся та, что сюда наведывается - этот мир блеститкак шмели на умирающем знойном дожде леса..")Прохожу нынче по улице и вижу бьющего по носу,а на заднем фоне объявленьице... мол кастинг.Кастинг на ту, "кто будет сосать пальцы писаниямной во время написания поэмы", - это я вам точноговорю, сеньёр захватчик. Можете не насиловатьмоих внуков?Бегут в ушах, белые. Чёрная дыра, образующаясяв моменте чифирового глотка в зрачок какого-го-го-то явления.Перезвони моим тучам. Воспротивься энтропии!А потом.... А потом... летят наши возлюбленные в небесанаших мечтаний убийств розами по лицам люмпеновых!привязанных! привязанных колодками к брёвнам!, рож."Пройди все паствы моей обители", - напечатанный начехол от моего дивана текст. Зайцы, выметайтесь изстепи... Съешь фруктовый дом на берегу моря, подобиякоторого -... только в "объективной реальности" текст.Богатыри пьют из медных, звенящих популяций стрекоз."Поднажми в удаление сего текста "из любых носителей"" -надпись на коробочке в твоём уме. Останься из. Выйди."Мнение автора" - взрыв в любом измерении, - те словабыли машиной. Как зрачком по доске с уравнением.12.02.2015
Правда.Выходишь на улицу. Мороз.Нет отношений с кем либо,таких которые прекратяттвоё долгое самоубийство.Негде жить, негде почувствовать,что ты не выживаешь. Было бы ружьё, патроны - можно было быохотится на голубей. Без соли -конечно, скверно на вкус, да и где-тожить надо. Надо найти заброшенный дом.Ещё б тепло было... Наловил бы рыбы.Сделал бы шалаш на пляже. Сибирь.Вышел на улицу (в социальной интерпретации) -смерть, долгая, холодная. Думаешь кем ты будешь в стае диких собак.Будут ли у вас свои шутки?Там будет такой белый пёс, который будетубегать чуть вперёд от стаи. Я будуфиксировать его забегания за уголкак один из немногих ещё актуальныхсимволов. Вывески, надписи, машины,дома, люди - а он в тринадцатый раззабежал за угол дома. Идёшь и идёшь.И вроде бы сесть в сугроби не двигаться, но тело идёт.Видишь маленького щенка, выбежавшегоиз дыры под лестницей в подъезд.Сразу меркантильные мысли. Пригибаешься,вползаешь в подвал. Темно. Освещение отдыры обнажает бутылки, тулуп.Подбираешься к порыкивающей суке.Осторожно, потихоньку. Ложишься.Подползаешь. Она усиливает рык.Немного лежишь, чтоб успокоилась.Подползаешь ближе. Утыкаешься в пыльныеклочья волос. Нащупываешь губами сосок.Закрываются веки. Темнота. Рядом листовка"Голосуй за Единую Россию". Веснапройдёт здесь. В сирени сквозь дырубудут петь зяблики и юркие жаворонки.Несколько недель не менял бельё.Заходишь помочится за гаражи -ещё есть в тебе утончённость не справлятьнужду на глазах у всех. Огибаешь маршруткуна перерыве с курящим водителем.Пытаешься расстегнуть ширинку руками,замёрзшими, ставшими как два большихпальца. Холодное солнце припекает лицо.Думаешь о торжестве правды и о любовницеПитера Брейгеля. Далее контейнеры с мусором...Идёшь по когда-то ещё аполлоническойдля тебя инфраструктуре, ладони социальнойматери. Тебя никто не обязан поддерживатьдля жизни. Падаешь в чёрные кусты лицом.Руки окончательно замёрзли. Почему здесьнет места, в котором тепло и есть еда?Идея социального счастья, её портрет.Анализируешь улицу - люди, каждый из них -это лишь черта, лишь нос, рот, морщинкана безразличном лице проходящегостранника. Всё таки садишься рядом состеной какого-то дома во дворе провинции.Думаешь умирать. Интересно, дадут?Дети возвращаются из школы. Куда-то ходят.Может в этом секрет. Может нужно куда-то ходить?
********Ты рядом сядешь речкой у руки,Надлунно кожей обливая время,В ресницах вспарывая плеск Алфея,Как лёд твои недавно каблуки,Не отдышавшись, с жару индевея.Гербарий рыжей бабочки - твоё...И дверь ещё хранит молчаньеВ ушах. В свекольном цвете чаяНа дно китом сестра лианья -Чаинка пала. Взгляд взметён.Вот только кажется игрался градС проточной пряжей сухожилий,С шмелинными паденьями на глину,Расстеленную простынью меж лилийИ возвращений в сумерках назад.Вот только лопался, как лампочка, пустырь.Шиповник резал здесь осколками колени.Обрку платья ветер лил, чуть вспенивВо ржаволиких фрикциях качели -Прозрачнодланный поводырь.Теперь сидишь - плечо на югОбращено. Квелеет полдень в кофтеИз журавлиных тел, из перьев. ПортикКариатид разглядывая молча,Впрягаешь дичь страницы в перстный цуг.В застывших оползнях мазков с картинТвой взгляд анатомирует оттенки,Как наших рук расположенье,И интенсивность заиканья стрелки,И тавтологии дыханья ритм.В окне анклав урючных облаков -На завтра прогнозируются вёдра.И в жмыхе снега масляные стёкла.Гортанный гул вздымает дыма бёдраНад светофоровой начинкой пирогов.Е. Соколовой
******Смотрю на дома. И, выходит, окноНа сгустки пчелиного цвета, на капли похоже,Которые сквозь голубиные стаи веснойПоют, сознавая, что двор уже ожил.Фламинго не выживет здесь в чердаках,В просветах размером с кирпич, с полосу черепицы.Сквозь ноги смотреть - обгонять черепах,Раз в день говорить с продавщицей."Тот" день исключает сегодня, я - всё,Включивши ещё бесконечность пространства -Ещё одно слово, ещё одно ёВ "моё" пируэта эоновых танцев.Искромсан весь хлеб. И объеден гризайльУ стенки ночным насекомым к рассвету.Молчи, наблюдай, удаляйся, но знай:Согрета моей сигаретой...Нейрон с моим именем, птичья мечта:Летать, не заботясь о письмах.Испей же ромашку в копне у виска,Мой изданный тысячелистник.Е. Соколовой
*******С карниза шорох, треск затяжекСпиралью пальцев. Запах сливы.Глазурь с ладони втечь ногтями...Печёный свет тайваньский пляшетЧрез лиры... ламп без штампа клира.Сегодня утром блеск Сатурна,Как говорят, взойдёт над домом,Над тем который весь за сурдоОстатков клёна. Ноумен "хмуро" -Как усечённый бровью всполох.Кидает дрожь, растёт кленовник,Как производство энтропии.Потяга севший снег всё топит,Мозг топит сердце мне - виновникРаскочегаренной софии.Оладьи бликов глаз взметённыхПерепелов, овсянок, иволг.И впереди накал частот фотонов,Принёсших аромат бутоновИз мною порванных картинок...Сегодня утром блеск Сатурна,Как говорят, взойдёт над домом,Над тем который весь за сурдоОстатков клёна.Е. Соколовой
Прогулка с другом в ля минор.Как в раскрытых песках среди телСагуаро, среди... обомлевшего дняОбрастает козлиными прядями вверхОт завода вся морось, свой лязгТипуном в высоте взливенев. Мы идём по гигантской трубе, брызжет течьТут и там. Кто-то пьёт эту воду и хлорИз смесителя, формой изгиб лебедейПовторившего. Свет и туман - коленкорПтеродактиля крыльев над зернью полей.Стук ребристого брюха от наших шаговОтлетает в извне, и каракуль сгущается в дёрн.Руки мёрзнут. Карман превращается в кров.Грунт влюбляется в глаз тем, что движется днём.Мы избиты прохладой меж горных коров.Кровь как импульс по венам моих микросхем.Вспузырившийся лёд под травою и мхом.Клёкот далью замедленных птичьих богемИнтенсивнее рвёт перепоночный горн,Чем босой первоклассник гурьбу хризантем.Моему другу Илье Нейману.02.03.15
Большой взрыв и обезьянки.В наше время историзм как точка опоры, как общий центр масс семантических единиц даёт нам право на всё более возрастающий модуль относительного трансцендирования. Рассматривая, к примеру, природу символа, природу возникновения символа, как "пойманное", отрефлексированное определение утилитарно-значимого для системы объекта, объекта, конституируемого функциями возрастания власти системы,... появляется возможность говорить о природе семантического поля, как об особом виде системы. Язык предстаёт нам в виде особой субстанции, в виде эволюционировавшего отношения, системы третьего порядка, дихотомии, образующейся из двух систем - второго порядка и первого, как из её элементов. Суть системы второго порядка заключается в разнородности начал её элементов, одним из которых является форма, сущее, другим - система первого порядка, возникающая как граница, отношение между сущим и бытием. Происходит как бы эмансипация системы от её первородной функции, сначала отбрасывается бытие, потом сущее. Эта эмансипация есть вектор, конституирующий полюс экстенсивной бесконечности, возвращение к потерянному ничто, процесс имманентной трансформации пенроузовского эона. Жизнь же является как можно более однонаправленной структурой информации, флуктуацией, выходящей за скобки обнуляющегося процесса противонаправленности векторов материи и антиматерии.
Точке души.Поелику порывы сдирают и кровлюИ закон, словно тюль, вздумав волны,Оставляет герани, как Рим Капитолий,Её лучших зародышей, цугом впряжённых в оконныйПромежуток, на пол... я под вечер пеняюВ одиночестве - вечер и утро - и есть половина,Заражённая ямбом в своей промежуточной сути, вверяяДоскам, грунту, дорогам, их па - нервно - роль пуповины.В рваных вздохах прохожих - антонимы трубам заводов,Птицы бусами в провод проделись над намиКак концептом, из времени сотканным в горлах,Вне пространства, зачавшего с Гестией пламень.Талость снега над люком сзывает комочки синичек,Пар росою спадает... на перья вокруг засыпающих капелек взгляда.Мир вжимается в точку, к нулю, в невозможность отличий,В птичьи сны или явь между джиновых бёдер плеяды.Ты ещё на работе, затерянна в миреМоего центробежного поиска искры.Между нами одежда, как птичий помёт для валькирий,Уплотнение стен, в позах туч опьяняющий цвет аметиста.Январь
За день до зимы.Синь вползает в края, неприкрытые шторами, окон.И глава опрокинута боком на холод с дивана.Диктатура конца иссушила истоки солёных волокон,Что могли бы впадать в неодетых висков океаны.Горлом сказано мало - но всё же разлука,Обжигавшая чёрное, тёмное, будтоПонимание в нервах, сродни Хиросиме по иглам бамбука,Что не можешь уснуть - свет горит чрез закрытую дверь, словно утро.Полдень в грустном оттенке засохшего торта.Средь хрущёвок, как мышь, я проел себе норы.Снег в штрихах каблуков заплутавших в абортахНаших встреч, втечь, как в такт, в сито - стёкших - агоры.Щёки старых дельцов и морщины согбенных торговок.Солнце взгляд расширяет теплом до лица и ладоней.Под ногами мешаются дети, съезжая по ржавчине горок.Моя радость - пространство меж нами, утёкшее в ноль от бегоний.К М.Н.Ноябрь
Сырая земля и цветы пропилей.Я врываю крикливые битвы, как Пилос,как ковшик взмакушив, всплеснув на паркет.Как холод к ядру, как твои алюминиевыеглаза. Как вереск и старая шапка,ставшая снизу землёй, ставшая в волны,как в позы уменьшенных слизней букетагорчичных роз. Сквозняк в приоткрытомбалконе поёт по арабски и выпускаетджина раз в тысячелетие сходить на могилужены. Поцелуи стопой сухожилий другой.Обрисовывай козни сереющих вдавлинв твоё запотевшее утром окно на дорогуленинского клина.Оставленные коржи с творогом тёмногопространства за листьями мокрой сирени,поглощающей бутылки и окурки в своё рыхлое, но ещё молодое и свежее тело.Тело вздоха. Тело пореза губы и горчинкикружка одуванчиковой смерти на солевыхприисках северного времени, цвета, шкафаручной работы. Страсти под камнем.Картина на дне слюдового, каменного,потенциального бюста из под рукКефисодота. Остынь, моё время,мои линии на веках твоих глаз в положении"открыто".Иззябшие песни остаются за рёбрами,как углесладкий цвет твоего оборотав три четверти. Мясо рябины, улиткав кармане после дня хождения в пахлавелесного Царя. Откровенное слово тебе -как карбид из бутылки за отбегающимстаршаком. Вывези мои-мои просьбына пустырь. Ложись на холодную росами -холодными росами - артиллерию глотковкапель с твоей ключицы. Гренада в броскахсоловьёв с закурчавившейся пощёчинамиосины. Отливают перекисью водородаи запахом бумаги глаза твои.Каркающие, крикливые мои попыткивзорвать бровей взмахи рук танцовщицыфламенко. Остыло поле от шмелиныхпопыток сымитировать разжигание огняпосредством веточки, потерявшей домнесколько лет назад. Я нашёл её за дикимкустом брусники, в трёх шагах от расчищенногодля водопоя места в лесном ручье.Там песчаное дно, и бродячие веточкидлинной с коробок промокших спичек.Ты, надеюсь, нырнёшь. Высушишь сновазалитые фото, залитыми солнцем белками твоимирефлексируя сахар и полировку.К А.05.03.15
Слова.Ты стоишь в куртке, материал для которойбыл собран не тобой. Не твои руки и шили.Не твои руки выплавляли молнию из металла.Не твои руки мешали краску, которой онабыла покрашена. Не ты привёз её из далека.Откуда на твоих ногах обувь, спасающая отхолода? А под ней носки. Ты стоишь на чужойземле, потому что асфальт стоит денег.Его создавали люди. Надо выйти в парк.Он огорожен забором. Он не твой. Он - техлюдей, что сделали забор, что охраняют егопо ночам и сейчас. Эти люди могут выгнать тебяс этой земли. Они могут обозвать тебя как угодно.Они могут позволить себе кровь в глазах.Они делают зло и это их собственность.Почему я ещё жив? Почему эта форма жива?Откуда еда? Откуда вода? Есть водоёмы,с бесплатной водой, но они покрыты льдом.Ты заходишь в подъезд. Поворачиваешь.Поднимаешься по лестнице. Одна ступенька.Вторая ступенька. Третья ступенька. Четвёртая.Последний этаж. Железная лестница. Квадраткрышки на чердак. Темнота. Пыль. Голубиныетрупы. Ещё одна лестница. Крышка на крышу.Свет. Ветер. Холодно. Подходишь к краю.Снимаешь кольцо. Куртку. Кофту. Рубаху.Штаны. Раздеваешься весь, чтоб не испортитьне твои вещи. Читаешь своё стихотворение.Четвёртый этаж. Третий этаж. Второй этаж.Первый.07.03.15
********Пораскрой мозги белых сугробовкак треуголки табуреточной плоскости,синие места на берегах речной вестницы.Ключи всадниковых прохлад моих пальцев,что выходят во двор с пряниками отрочества.Оболганные мгновения взгляда на конкретикумира. Чистый верх забрасывается птицами с низу.Отсталый снег поспевает за тенью крупы и выживания.Ослушайся приказа из музыкального прошлого окнав мази понижения температуры на воздухе листьев.Тонкие токовые задевания кожи частотой редукцииничто. Заволокло массу листьев к подножию стоящего.Выхлестанный очаг прорывается к ресницам и их ежу.Польза уколов бенгальских одеяний на взгляде черезопределённый фильтр опоясанных временем форм.Газ и молоко заправочного места, города с горы рядом.Тик проношения в уличном актёре с пронзённогосвета. С лазурью гибнет день из тысячных единиц.Повелительный тон старых предметов убиваетпатину как дуэлянта своих морганий и закрыванияглаз, затягивания их кожей. С торца капаеткаменный просмотр смерти по времени. По тропе до небесных бесстыдников -стрекоз и снующих по высям слепней.09.03.15
Механизм.А ты вот сюда подойди, расскажи о постструктурализмеИ тебе будут давать бумагу, которая превращается в еду.А ты вот сюда подойди, сядь и приветствуй входящих, отдаваяим вещи и получая от них бумагу. Место, время, бумага.А ты вот сюда подойди и вычисляй по формулам данные -тогда ты будешь жив. А данные нужны Виталию. Виталий сделает вычисления из этих вычислений и отдастПетру, при этом получив возможность жить. А ты езжайв Сибирь и кроши горы, чтобы был материал, который,используя формулы, используя Виталия и Петра, будет организовываться,властвовать, радоваться жизни, превращаться в успешныймеханизм, греться на солнце, реализовывать свои возможностии думать о создании семьи.
********Шторы, пол, страх за шаткое состояние бокала на краю,вырисованный, вычерченный дома параллелепипед. Сойкавыкрикивает "выходи из стужи и будь, как стол, шкаф, люстра -просто выставленным объектом интерьера, подключаемымк музыке". Стойка. Макрофон. Горизонталь как желанный объект фаллического вне рефлексии и субстанции скоростимотыльков, пожаров, дождей на полях винограда.Вздымленый вишней закат тычет в себя, себе в грудьразмером, когда ты поедаешь его семя. Виноград плачет,когда его срывают, просит дать его детям жизнь и смерть за веру.Дать им вооружённый конфликт, пот на виске военного, наблюдающегозакат через два пыльных стекла и форточку воздуха - жизни размером с форточку он имел имущества. Звуковые волны падаютна обугленный взгляд тени на тебя. Твои пряди выстриженывысойкованы, вычайкованы, выальбатросованы, выжуравлены, выцапляны, высиницованы железными ножницами.Стреляю. Зажигалка. Проезжает человек с трясущимисяв багажнике цветами и кабачками. В тебе моё приглашение,в одном из нейронов. Принеси мне воспоминания обо мнев твоей голове, твоём теле.
Графин с отражением.Вырезанная дверь на структуре праха деревьев.Топоры суммы всех прямых углов комнаты, что со мнойкак с элементом захватывания власти. Вклинилисвоё слово, пододвинули меня к краю окаймовки,элементированию, элементированностью. Трюмосъело себя. Рёбра схлопнулись в замыкание света -зеркала как прародителя жизни, мгновенного щелчкаисполнителя на сцене серьёзности, твоих сонныхполуокружностей, заросших ресницами, сквозькоторые рвутся юлой стаи воробьёв, желаяпроникнуть вам в душу, в источник слёз по утрамна постсоветских качелях, выкристаллизованныхснами советских лидеров - снами о советской женщине,выходящей с флагом красных волос из пучиныскандинавских утёсов, по форме напоминающихугол пластмассовой мыльницы в трёх метрахот меня, отражение брошенного головного убора,верхотуру грязных и, наверное, горьких роз.Полночь, пасторальный наклон бровей поющихна лугах светофоров. Краска присутствует в бытии.Никчёмный симулякр дробления. По волнам, порадости облизывания окислившейся чайной ложкив информации из фотонов, отразившихся из тогонаправления, которое было, будет. Столпы, пучина.Резеда и жаркое комнатное освещение от давнопотухшей звезды. Звезды, имеющей с боку, благодарямне, спутник, обычно существующий как обобщениеорбиты. Или помнишь, как мы решили переселится на север или дно какого-нибудь фонтана, разъезжать настарых, чувствовавших пинки репейника машинахпо крышам, объезжая трубы, из которых вылеталистраницы с этим стихотворением и тем, что выше?Просторные шлюзы съедают по десять цветов в день,в год больше. Тысяча инеинок. Фракталы инеинок.И душа на бумаге за их холод.11.03.2015
************Выжженная выжженный - точка на коре жука сабли блик.Светлый пузырь белёсый белёсых воспоминаний твой.Ткани, четырёхугольники, ничто, сушка пиджака на телегреческой скульптуры в фонтане из солнца и воды.Пунктир живых, двигающихся во временном векторе(тавтология) клякс домашних цветов. Убивает дьявольщинойрастущий хлеб. Практикующие смерть листья, зимниелистья из паутины попурри рококо снежинок на челюсти подоконника.
Комарьё в веретёнах хоругвей маек с мальками.Сыпятся с тела мёртвые гиганты комаров и бабочек.Соль, прах, поворот, накрашивание симметричностью.Доски, их ключицы, праздность, носки, окно, окно, окно.Простор и тишина, через отплёвывание нашедшаясвою единицу, ткань на голове соседней цепочкивероятности развития именно этой логической цепочки.12.03.15
*****Уже лето. Просто очень холодно да идёт снег.Водянистые, цвета урюка и крабовых палочексверкания лопнувшей слякоти заражают глазсветом. От тополей до выезда из двора натянутыпролетания скворцов и синиц. Рвётся их крик,похожий на кору старого дерева и кашельпосле вдоха песчаного печенья. Шаркающаяблизость ладони к стенам взметает взгляд вверх,откуда в ту же секунду падает упругий шарик,затопляя губы век, стёклышки желеобразныхтворцов мира, оголённые мрамором функциисхватывания конечного аспекта бытия, углаза домом. Наши пресные снега - спасенье дляэкспедиции в солёном снеге места за граньювменяемого дискурса. Я перестаю смотреть.Вышел до магазина, вернулся - будто и не было.Где всё? Где время? Когда пространство?Соседка курит в коридоре. Подносит рукус сигаретой к (для её ракурса) овалу банкииз под дешёвого растворимого кофе.Или же просто стеклянной. Вылет на лестницу.Глагол не погибнет... Пепел бесшумно упал.Яблоня прямо вонзила макушку меж пальцевбалконных ладоней, сжатых для набиранияснега, курения, времяпрепровождения собак.
******Для себя, себе быть богом в столес солнечным возрастанием нежности пыли.Всезнающий шорох в парке на пересечении меня.Я (не) был - возникшая песня. Я (не) буду, есть - ты. Да? Вам, вашим с печатью тени гиацинта на столе и насовсем. С тобой слеплен пластилин поворота на холоде и пятивечера, выдоха. Власти нас окружают. Подходят правые и говорят:мы отрежем вам ногу, а девушку изнасилуем.Хотел достать руку, которая выдавила бы ему глаза,словно засовывая палец в раковину улитки.Успел выстрелить в грудь - парализовало.А глаза остались - лежу, смотрю как слева насилуют,справа режут ногу. Идут две бабки без лыж, нос лыжными палками, говорят о замене стоякаи их честности, вытекающей в либерализм.Что есть весна как не полуденный снега схлёстс дождём?
Стихофтальма Луиза.Ржа и восход над пингвиньим ландшафтом Пелопоннеса.Их родственные узы, коннотируемые умброй и кобальтомв выстроченых китайской девушкой кратерах белого пластика.Страны, ветки, выход на улицу - как рукой по твоим волосам.Пойманное металлургом мгновение раскалённой кляксы,резко замедлившей скорость себя, свой одуванчиковый цвет,чтоб остаться удобной для скатывания детей в постсоветском дворике.Кишащие связи меж глаз, меж нейронов, меж ила.Фотоны летят и летят. Всё движется текст. Кого-то убили.Фотон это тело, выросшее в наши воспоминания, прыжкис протекающих крыш гаражей, охристые разводы стариннойкарты, проливание на неё вина из кислицы и мяты, мысль,что изнанка той крыши, наверное тоже похожа на карту,особенно весной. По ней мошки изучают жизнь вне квадрата.Снежок развалился, взорвался. На чёрных перчатках вода.Тяжелеют и пахнут весной, прикасаясь к твоим плечам.Сколько забыто? Присутствие отслоилось, как вечер и гюрзасвернувшегося в бокале напитка. Выхожу в ботанический сад.Футбольные сети из плещущих грусть, обветшалых, древесныхбуржуев ловят глаза. Сложно идти. Взрыхлена снега убитаяэскимосом белуга. Забудь обо мне. Пей свой день. Считайвзмахи птиц, которых ты скорее всего переживёшь. И то,что было оставляй забытым воздухом, пропитанием лебяжьихлёгких среди места, звенящего светом сквозь крылья моей Стихофтальмы Луизы.16.03.15
Коммунистическая идиллияЛенин для того лежит мумифицированный,чтоб я пришёл и трахнул его, а он бы родилмёртвого ребёнка - антихриста русскойинтеллигентной революции. Который правил бытуда, откуда никто не приходил, а только уходили.Красным властвовал бы сей младенец от меняи мёртвой мумии ленина-женщины-мумии.Степановка рядом? - иду по ёлкам до Питера.Снежным ёлкам, ёлкам, ё. Не уходи. Останься!Что нам политики? Мы делаем всё. Не уходи, любимая!В отголосках эхолокатора мышей, мелких зверей, жуков,мотыльков бьёшь палкой (специально для этого изготовленной)подлетающих к костру на свет в дичи алтайских зарослей.Идёшь по тёмному дальнему лесу. Ночному. Ночному.Вот так, вот так. Сон. Противовес котелка ресниц, продаваемогоего элексиром. Будишь! Строишь. Выходи. Выйду. Вырази. Выскажу. Вотчина. Волторнами сзади. Сторукая война. Призма.Поросёнок. Польза. Прорыв. Пещера. Праздник заката.Византийский вид из балкона. Прах, белый день. Сон родимых слов.17.03.15
Ты.Облаков серобритвая, в ошмёткахватмана, яблочного цветав стакане другого, виниловогоострия по голосу произношенияэтой мысли ...глядя на круглую,вращающуюся плоскость жидкогосостояния пигментов. Глёта в маскемокрых листьев, кинутой в лицоветром, оранжерея беспорядкаи влажного неба. Литопон взглядана хвост пуделя, места вокруг сиены.Быть простым и добрым. Житьсо своей голубкой, вдыхать пыль,всматривать серое, вслушиватьсяв мадригалы каракулевого полямашин, заводов, ветра.Сколько до счастья? До "ну вот стена".И я могу жить. Ходить вокруг неё.Она мёртвая, а я экзистирую атипичноедвижение в слепом мире буеракового,барочного скопления зданий, надеваемыхлюдьми, городом, каждым днём, каждый деньперчатками бежевых крыш. Покой прошлогореализуется как перетекание мечтаний,становящихся тоской, ностальгиейтой структуры, дожившей до сегодня.До дальности ото всех. До ультрамариназасыпаний с тобой. Без дьявола. Только мы.Я бы перестал погибать. Лечил бы деревьяв окрестности. Привязывал бы ветки.Большие - гипс. Маленькие - бинт.Скоро выпаду в мир, как фарш фотоновиз под вуали, горсти земли тебе.Ты, что придёшь. Разве опять и опять?Я не хочу причинять боль - как смысл жизни.Идти в забытии дома в тебе. Погибнутьв полдень и тишину. Идти в жаре бетона.Выходить на растительность. Касаться перстов твоих огня в сводах моей жизни.В золотом тумане солнца. В "с тобой".В замкнутости меня. Меня как предмета.Просто жить. Без крови. Без крови.Забытье планов. Наша жизнь в цветахи в терракотовых ладонях подорожника,бордюра, места в себе. Пространство нас.Деятельность по распространениюпродукции "любовь" среди членовнашей партии. Тебя и меня.Как же давно я не умирал!19.03.15
Останавливание.Этот холодный звук. Звук зимы.Я снова смахиваю образы, видывоображаемым движением. Силуэтыв металлического оттенка отражении.Ты далека, но ведь существуешь,ешь печенье, смотришь из полумракатой глубинной части комнаты, не освещаемой.Ссыпающийся звук слов, касаний,неги обоюдного существованияотносительно летающих птиц,плавающих рыб, погибающего солнца,моего нарратива вселенной,твоих улетающих от меняв тишину и всегда глаз.Словно цаплевый круп, экорше папоротника,падает жаркий дождь на фоне сценывспоминания, воображаемой мной сейчас.Гарь и вкрапления известковых кулачковрасцветшей яблони, цикады, скульптурапионера, железная кровать с сеткой,прыжки на ней потерянных детейво дворе нашей грусти. Последнееслово зачёркнуто. Исправлено на"забытой за углом жизни".19.03.15
Тишина на Мокрушина.Девичий прищур холодных тонов,ящериц нега на камне вплотнуюк жареному на подсолнечном маслерябому небу. Углы одеяла и сонная имвизуальная, социальная жертва.Тальк облаков и скрипение рамы.Конечная цель - женщина, кожа,тепло, ассирийские львы с зерньюконфетных укладок, их мокрый затылок,в виду опостылевшей воды. Истончениев линию, нить, приближение к нулютвоего света, когда прислушиваешься,распинаешься правым и левым, звукомслева - выкарчёвывания клёна из нашейобщей судьбы, посредством сворыдетей из старого двора (кроме того,что бел и юрок как рыжая белка),звуком справа - моих поцелуевтвоей, как это ни странно, правой рукии пальцев под праксисом ульев.Я уезжаю, но пока не знаю куда. Какиетам будут люди? Какие пейзажи?Здесь всё в белом цвете. Гуляют дети.Падают старые зубы застывших в оскале крыш.Простите меня, разнобелые части небес.Завихрения влаги и выхлопов строгоследуют детерминированности ландшафтом.Ольха на Орджоникидзе напоминаетгруду сваленных грубо усиков бабочек.Сколько ещё? Сколько вытирать собой боль,как тряпкой техничка под партой с жвачкой,с перевёрнутым стулом, с жвачкой под стулом.Везде тишина, но не та. В ней нет безрассудстватишины опустевшей школы, в ней нет и теплатишины между твоими словами, в ней нети отсутствия ушей тишины моей смерти.20.03.15
20.03.15Вырвем стужу, гильотинизацияслов буквами, заведём одинокийроманчик до воплощения, вырвемсебя из бессонницы ничего в жизни.Пасть и милость обретения, снов касаткамив двух словах о двух разных точках зрения.Выстиранные букеты, открывания окон с ураганьейсилой, влёт града в комнату с твоим существованием.Порция, порция дыма из рёбер. Стоглавых храмков крем-брюле и мужского телав твоём желании, в посрамлении себеподобных,в моей сигаретой обожжённых. Гигантская незабудка.Клонирование времени - ошибка человеческойцивилизации в будущем. Точка осмотра поймана.Я. Блоку бетона обеспечена форма на триста лет.Крики на улице, взрыв далеко в умирании лимонаВ листьях.
******Тебе! - прокричало из экранакущам плавильных методов.Откликнулось, ты. Пол былпокрашен в жёлтый цвети сразу после этого залитчем-то. Да так, что скурчавился.Брызги воды, тонкий бивень рукипо твоим вторичным половым признакам.По ирису ветер водит губами,шевелятся целующиеся с невидимым.Ибо его есть движение полей,праздик вещей на соломенной сцене.Терпсихора латунных ступанийна песок, когда идёшь домойпо тропинке, исхоженной животными.Отплюнулись постсоветские граждане.Был покой и диалог с ветром.
************
Суть понимания душевного и физического страдания как морального мессианства берёт своё начало в акте жертвоприношения. Учитывая древность обряда, отменяется возможность его возникновения из цельной моральной системы, оперирующей с концептами и замкнутой в них. На первый план нужно вывести не экстенсивную форму - процесса "отрывания от себя", а интенсивную - боль. Древнейшее понимание человеческого общества как организма, через, к примеру, затягивание шрама на руке и проведение социальной аналогии, неизбежно выливается в акт причинения боли, указующий Богу на проблемную область.
Г. Р.I.Отчасти всё. Скоро взбухнет из грязичертополох. Нашатырной весны изразцырасполосованы, всшрамлены, взбиты в фаянсе.Клеёнок белью, арбузными соками тают дворы. Окрестность в клювах и окна в олифелучей, частиц. Вспарусились все тюли.Температурой подарена скорость, и грифельстолбов клюётся в щипковые лютни.Гротескных жабр яриловость тучи.Пышнеет небо, стекая на толи,на личность ивы, в покое растущей,как пыль и патина в рве антресоли.Из детства я прихожу, из утробы.Ежесекундно. Вода превратиласьв песок когда-то, сегодня он - в воды.Впиталась в землю, как тело Эсхила.Мы все умрём, станем пищей растений,они же - пищей, плодами потомков.Я ж стану клеткой в рогах у оленя.Приму удар, в битве слягу осколком.Кантата веток, скребущего звука.Проветрить память, разрушить заторына колее - от колёс - переулканогой, как плектром в руках Терпсихоры.Из окон падает взгляд, прорастая, однако,опять во мне. Пахнет соком берёзы.Стрекозьи трупы застыли меж злаков,переносящих геном в снежных вёрстах.Отчасти всё. Сталактиты сосулек.Окно, гардина, цензура из шторок,инжира лист на чреслах у фурий.Хлеб в целлофане, прогорклость апорий.II.Пейзаж:... червонец людей, взгляды вскляньпредела. Замкнутость. Форма - суть сущего.И цитрус сгущен в кирпичную длань.Обряды крон. Перманентная случницасуществования. Фабрики грань.Всё есть. Блестит, порождается, льёти трансцендирует, рвётся, бытийствует.Желтеет, доится, всё отдаёт.Спадает, рвётся опять и витийствует.Уничтожается, лязгает лёд.Изжога мусора, пьяный забор,петля эона, конфетные фантики,стальных решёток бунтарский вихор.Конец. Сплошное отчасти, чернь свастики,гул, постсоветский заржавленный слон.Закисших, брошенных, глупых, кривых,убитых, вечных, откушенных, скомканных,зарешечённых, зачёсанных ивначало в кровных, отбеленных локонах,затихших, сломанных, свежих, живых.Причина зарева, сажа, эмаль.Капризы ветра, глюонное облако.Полипы мрамора, грязь, пономарь,простуда кошки и запах от потроха,освобождённого властью в лесах.Первично, пройдено, чёрно, бело,по-детски юрко, гностически взрыхлено.Озёрно-каменно, грязно, храмно,чуть больновато, эфирно обыграно,свободно, временно, быстро, темно.Сугробий горб, путь на улицу, щёлк.Иллюминатор подъезда, апокрифы,нули, законы, глаза, отсечённый оброк,даль Антарктиды, просёлок и погребы.Пилястры, холод, душа, душный смог.Волнообразный, просторный, с тобой.Запаутиненный, лестничный, скомканный.Несуществующий, светлый и мой,холодный, чистый, под землю закопанный,Всегда фаллический, свежий и злой.III.Ресницы ранят консервной окружностью,и зонтик нужен - идти вдоль фронтоновпод суицидом капели за шиворот, в жар.Здесь всхлип сурьмы зарябьряет лёт брунек от луж, и сныглядят на нас, как наивные морды бизоновнад кляксой тел, как бизоний кентавр.Из иволг черт обобщением, шаткостьюбагрянца в льдах Земли Грейама пухаи перьев взмолнилось иго твоё.Льняные сальто из скерцо той слякотивсё брызжут пальцами с клавиш, от ухавоспоминанием встав в гололёд.Ведь скоро верба заполнит евклидовопространство, в перлы набухнув, как гланды,как лимфо - гордиев узел простуд.Мой взгляд касается крыши и клиторалуны, антонимом цвета онклава глаз пандысиявшей в клочьях меж кисличных груд. Я в мясе, в клетках, в нейронах... суть - в онтике,но рвусь, сужаюсь, как в жёлтый плоды облепихина фоне гжели морской и коллажа из тел.Корица, ржа твоих дружеских локонов,любовь до слов и, дословно, религияпо строчкам пущенных, взлаченных стрел. Смотреть на гниль запятой голубиногокуска полёта на плоскости снега,с любой абсцисс, но с нулём ординат.Быть богом жизни герани и лилии,посредством ряда бутылок, что пегоснимают влагой своих этикеток наряд.Сижу, и ног саксофоны гоняют кровинушку,а не слюну или ля. Сквозь окно гадит пудельпод тополя. Его я выражается в гав.Мужик сбивает сосульки. На девушкуиз-под колёс брызжет, вставши в запруде,весна, сугробы теплом ощипав.Дерюжий зонт вместо шапки - имбролио,плакат в ошмётках от старых.Удар в плечо от прохожего, сток.Промок носок, отстоять надо очередь,из магазина торчащую, залы,как бюст врага, решетящую впрок.Забудь о снеге, о санках, о санкциях.Здесь пелена из лучей, холод тощий,эпилептический всполох жарков.Здесь потепление, ветер и грацияв весне лодыжки сужения ночиаплодисментом убийства гурьбы комаров.24.03.15
Серафиме.На сланцевых приисках ответ держит море.Ты уходишь за платье, заворачиваешь свои ногив медузий ожог опостылевшей земли и грачиныхкриков из-под куста, на который электрикроняет отвёртку. Подставляемый, жертвоприносимыйЮпитеру тайваньским краном. Взводится рядом весна,чтоб идти завоёвывать будущее пространство,сигаретную плотность, негу из разомкнутого космоса,платок и вены из составленных перспективой звёзд,полдник прощания с солнцем дальнего голоса.Вид на пруды, отгрезившие сегодня пургой и миловидной сухостью выпущенного по холму снега,лиственничных завалин, могил семейства буревестниковс пёстрыми грудками цвета и очертания застывшей грязина плите с двумя конфорками, двумя улыбками Гегеля,простого осложнения узора внизу моих штори стихотворения.Трапезы влагой моих или мной огорчённых деревьевпосредством двух глаз, одного взгляда, бахчевогополя верчения в движении, которое, как всегда, правонасчёт тебя, меня, моря. Праздник с тобой. Столкновениедвух журавлиных клиньев, раскуроченные клювы,дождь ещё тёплых пернатых созданий под грохотом,созвездиями, ободком французского спутника,транслирующего эти стихи в тобой приоткрытые глаза,души секунд, воспоминания о настоящем. Открыткиобещания должны сжигаться или становитьсяобрядовыми тотемами среди пляски белых тел,инея рукоплесканий, обожаемых птицами взрывовкрыжовника в крапчатых клювах. Отстранённость,болезненность мысли - да, такое существует.Ты вылечишь. И мы пойдём воздвигать разрушениесухоцветий и бледных стеклянниц.Подойди же ко мне и прости, что хожу по земле -водоёмов здесь мало, не пройтись по воде. Разве что можно набрать полную ваннуда побродить кругами. Тростники зарешёченной лоджии,парусина извёстки. Отходняк от стояния в боли и одиночестве,в завёрнутости лентами предложений, писем, кустарника,растущего за грудой рам. Яблоко падает на мой корень.Скоро ты вскормишь наше дитя молоком из переваренногоэдемского яблока, выпустишь зло в оболочку нашей сведённой синусоидами дорожек любви,оболочку капель снега на твои губы и волн захлестнувшегосятрапезой берега. Я всё же гибну, но как-то с тобой...Ты скоро проснёшься. Я отключу в настройках мирастрадание. Мы выйдем в цветущее бабочками поле,по которому порхают цветы. 25.03.15
Можете рассказать о себе?Ну... я употребляется этим телом по разному,В разных значениях. Сейчас оно должноПониматься как говорящее от бытия, Всеобщей души, ничто, так как формасей мысли есть граница, событие системыопирающееся на предшествующее событиесистемы в отношении к несуществованию.Я - всеобщая душа, чувство, интенсивностьВнемасштабна, единична, ничтожна.Я есть содержание. В моём содержанииЕсть разные формы. Форма лунного камыша,Вашей спины, материальное тело ИванаРулёва, его духовное тело, большеВсего ему протиное и любимое им.И процесс любви и процесс омерзенияТоже всего лишь формы локализованныеВ его теле, во мне. Я говорю его ртом.И процесс говорения его ртом иПроцесс понимания в вашей голове -Тоже всего лишь форма. Вот он сейчасМожет осматриваться вокруг с указующимВзглядом, намекая, что он лишь форма,А источник сих слов неразделенС клеткой в вашем пальце, с молекулойВашего кольца из металла, с тем кудаУказывает его взгляд. ГоворящиеЭто губы движутся во мне, смыслЭтих слов тоже. Ваши мысли всегдаПрисутствуют во мне, я знаю их,Они возможны лишь во мне, не путайтеМеня с тем, которым я говорю, он ничегоНе знает. Он движется по рельсам,Он фаталист, он робот, как и вы.Смотрите он думает, что говорит отмоего лица, дурак. Смотрите на него.Он говорит всё это и для себя во мне И в вас, влетая в уши. Вы слушаете его,Вы моргаете, я в вас всегда, в вашемМоргании, в вашем ощущении шеи,Тяжести головы. А теперь послушайтеГоворящее тело, оно хочет отдатьВам прекрасное, а я хочу уступитьЕму место, хочу предоставить его взоруКакой-либо предикат, хочу опятьЗакатится, как солнце и дать вамЧерту горизонта, хочу забыть о себеВ говорящем всё это: Простите,А какой был вопрос?29.12.14
С.С.Ресничий егерь, дальпод алебастром глаз.Мысль о тебе делает крюк, дельфинообразноштопая собой тонкие люльки моих обречённых рёбер.В тебе тупик. Тихий, глубокий, тёмный, как мысли брамеи.Секунда взрывается парафином, на кончиках пальцевобжигая борозды пластинок, по которым если водить,то звучит музыка пальцев, спиралей и древних кувшинов.Провозглашая пургу и назначая министром ошмётков,я выхожу в твоё тело.Сколько же глаз ты вместила в свои? Особенно утром сегодня.Из арфовых лоджий кишок убегают окурки в подснежник.Ты режешь собой, ты сильна, как броня и мозоль георгина.Простуда минует как март, обращаясь в слюду и мой пепел.Звенит корабельная сила моих... ладьёй перекрещенных пальцев -склоняю я темя под грохот, я пью, надевая на губыпроточное платье воды.Стрекочут абстракции, формулы медных как завтра цикад.Я здесь, в олеандровом царстве засыпанных манною зданий,убитых когда-то вонзёнными иглами тел человечьих,их лицами, взбитыми мыслями, ми, как шагов вожаками.Я умер давно, не родясь. Я теку, распадаясь в системы.Нога отвалилась, рука, мысль о боге и тёмные пряди.Осталась лишь ты на том тихом и солнечном месте,где я дописал эти строки.26.03.15
**********
Ветви деревьев своей формой напоминают человеческие рёбра. Лес - это лёгкие земли. Человек уничтожает лёгкие земли, делает из них сигареты и уничтожает свои. Фрактал. Если ты порядочный человек, то сидя на деревянном стуле ты обязан курить.
Системушка, пиши!Представь, что аутентичное состояние биосферы,представляемой как возбудившаяся связь, флуктуирующаяконструкция информационной передачи - агностическое место,где бог жив. Если механизм начинает лгать, то датчики отдаютложную для высшего существа (как истинный постмодернист - верю...) информацию. Он заменяет части. Он ушёл стрелятьбольших бабочек нам на обед. Лирический герой воплощаетсяматериальной оболочкой, доступной для женщин, которые хотятпоучаствовать в перформансе, финансируемом правительством,в котором будет сделан конвеер для отсасывания поступающих к моему члену девушек с филфака. Филфак - гарем поэта.Серые горы сквозь капли на стекле машины,убиваемой на поворотах в не ту секунду. Взгляд.Порывы земщины, белые полунимбы патисонов, лежащих в корзине так,что выходили полуокружности. Прогулка пастуха, со стадом людейв пустынных горах приводящего их к кинотеатру своейпозапрошлой жизни, заснятой на плёнку. Ешьте дервиши мясо,лежащее на скалах во спасение человечества, силой мысли отбивающегометеориты, кометы, мусор, дожди цветов. Я был на ярмарке. Дожди цветов.Я вышел в марте. Дожди цветов. Я выбрал пути. Дожди, дожди. И славный город, скрывающий меня. Обман, извиняюсь. Выпроваживаю изтвоего сознания тебя же. Сознанческий риелтор. Ивы, взмахи вниз. Выросли дожди на полях. Выросли дождевыеБоги.Скоро весна, скоро питание продолжения в галстуке из пока ещёчёрного дерева, в зиме оставившего спальные места,озаряемые взглядом поэта, его тяготением, взрывом воспоминаний,архетипических слёз,,, как название богом прочтённого нейрона,отрефлексированного,,, сгоревший кирпич, полусон, взмахи красной смородины. Хотя я ненавижу всё это - Фройлен! Фройлен! Ласковые шёрстки в шкафу собраны,чтоб от фсб спрятать. Они на них телеграммы друг другу шлют.Я не мешаю доносам. В особенности с этой структурой не хочу связываться,С той которая передаёт таким образом информацию,делая шкаф прибежищем механизма, владеющеготвоим телом в этих долгих ночных вечерах. Да, это мой советженщинам. Совокупляйтесь со шкафом пока меня нет.Слышите, веточки, слышите, снежные насыпочки на ветки,расклёванные ныне дождём кипяточного вида?Шестерни комнатных растений набрасываются на меня скриком о помощи и спасении с ним, м. Так же. Так. Старт.Диссертация ласточек в полёте перед богом. Особеннов грозы, в грозы. Лазейки сознания вылезают в рефлексию,флуктуацию в космосе жизни. Кожа неба, греки делали такое.Натягивали на всю землю при помощи шестов кожи убитыхкентавров, вознесённых, таких как читающий. Только там где-то,не у тебя. Не у тебя. Дожди. Сонные канавы, стекающиесумерками ранними с бумажными кораблями. Блядями всё такиушедших семян от ствола вознесённого к небесам.16.03. 201519:00
Слова ли ты?Глазами осматривая лоб, виски, ланитыиз темноты головы, мысли имеют форму.Например: вкус - мера праведной, не смотря напостмодерновость, неудовлетворённости.Или - все выживут кроме меня, создаваябулочки, гвозди, керамику, торговые отношения,услуги по маникюру, взгляды,мысли о смесителе.29.03.15
С. С.Архаика отвесных взрывов гумен как жест руки и заводь покрывалав тени, во рту сирени тени, горлицпод взгляд болезненный ветрянкивпускающей к сосцам Арагвы.К скамейке, влаге льнутся слизняки,и выбеги в ближайших магазинов вздымленья для мальца в люпинах,рассыпанных окаменелостью реки,как через стёклышки разбитого графина.И ты... и ты, теперь со мною мы.Из сёкшихся каракулем овацийхлопков дверей, разлитого бидонаподсолнечного масла и в рукеоставшейся одной чуть липкой крышкикак прошлого той банки трёхлитровой,что кесаревым вскрылась на асфальт,и кормит тёплым, белым молокомсемейство ос, стрекозок, муравьёв,осталась за глазами только тыкак будущего жаркий, летний праздник,не празднуемый только лишь слепым.Здесь всё страдание от бога,и разница лишь в уровне забвеньяи в уровне желания забвенья им.30.03.15
С.С.Всё дело в возможности выбора той структуры,что экзистирует "твоё" присутствие, черты.Всегда за скобками, как тот окурокза урной в слякоти, в проточности души.Ничтожность, всё, я - взгляд на грани рамыпод мыслью о безбрежном плавнике касатки,с улыбкой вырывающей язык киту - так надо.И мне, Ему... что виртуален под громадой я,волны золой и её фарша в срезе и торцетунца, плотвы, в мускулатуре нулевого вала,как в неге нежности конечностей объятий.На стуле, табуретке пепел, сок - так вышлонет стола в округе. Есть песни и молва синицпод треснувших ракушек облаками.Брусничный цвет каков? Наверное он красныйв несуществующей редукции всех социальных рамок.Я выхожу и солнце пляшет мне на лбу,пытаясь завернуть в аскезу скита моих дуг,надбровных, надланитных и наддланных,скрывающих белёсый святой дух,вот здесь, конкретно, разбиваемый на пары.Ты всё боишься партитур... и фобия сия смешна.Я слышу аджитато, звук твой и твою печаль.И если где-то я смогу уснуть, отбрасывая громи революции предназначенье моих пламень,то это будет звук твоей души, произносящейВаня. 31.03.15
Серафиме ()Отсутствие чуда делает мир перманентно выносимым.Забывание своего, забывание. Через много лет и времён,И жизнь и выделение из. И открытая информация,я здесь, я живой. Забывание выживания. Забываниевыживания. Забывание конца слова им самим - его я.Все станут ситом моим. И ситом смерти. И вздохом вашим.Я откусываю жизнь отсюда вашими вздохами.Моя маленькая посреди всей осени под звездой и дождём.И существованием чтения, твоих глаз, широкой улыбки,места на мох крыльях. Я не убиваю ради жизни - ибо кто я?Тогда осмелюсь спросить.Тогда осмелюсь написать.Написать тебе - отдать. Конкурс бы организовали-собрали б мне на тебя. Эй мужики, мужики!Да, зачем. Вопрос как вопрос - почему я смотрю на него,а те кто просят, а те кто просят? А! Мы здесь - смотрю.Ты здесь из не меня получается. Слышал. Такое "вне меня".Такого вроде и нет. А что вы здесь делаете? А что вы читаете?Через что? На могиле напишите "вы на кладбище". Хотя странное слово.Отдаёт пафосом, которого нет в хлебе.05.04.15
*************Вылил душу - налилась вода.Никто не держит. Льётся.Когда текст писался - от пургии её дробности. Вскрытыйкосогор и подушечный взрыв,все в июле и знают о существованиио стрекозах, но не хотят умирать. Я жеиз Сибири убиваю тебя. Оцениваниеявлений, свет. Слова говорят и идётваш человек, из вашего народа. Я говорю.Слово пишется. Горох сыплется. Одинаково.Смертушку среди вас ведь найду.Коли я здесь из формы, из галереи, стекла,слов о еде среди леса и крови животного.Кровь отражается и течёт, делаю руки кругом.Кругом желтизна больших светили фонарный низ, лужа и асфальт.Низ и пол. И ты замёрзнешь,и ты говоришь себе,и ты из носа, та что красна -идёшь мной в ваших просмотрах.Когда бел и лес. Когда сила.Истощение - проговаривает. Проговариваешься ты о том,сколько жить и знать о своей смерти.О ветках, о цветах. О куске и деятельности.Выживание, выживание. Ты замёрзнешьво мне как в Сибири в момент, когдаты берёшь сигарету, поданную лицомиз народа, взращённого у меня на груди.
Ещё СерафимеКогда ты придёшь - присядь, послушай?Оставленное пространство в серости, сути,пейзаже на стену, на известь, на карниз.И утро и переносица - мною окутаны.Верх перламутровой краски на банкедетской гуаши и дешёвого в детстве,высыпанном снегом с берета, с твоейщеки фотоном в нейроне в дробленьи,в дробленьи! Костёр разведу рукой -согрею тебя. Согрей Сергеевич. Прахоставляет на белой и серой ткани моего сгущённого памятника мирозданиюи твоему стуку. Во времена стука -он не проходит. Когда стучишь -ты есть. Вот и гоняй, присутствуй.Во мне, тебе, мной, всеми листьями.Всеми листьями по твоей скорчившейсягримасе от их концентрированности,прогорклости количественности.Май - нас ждёт май. Это будет? Забываю.Я выхожу на тебя, где ж твоя улица?Кусок добра сминается и жжётся крохамивсех сожжёных тетрадей с твоим именем.Сколько я провишу на твоём ударе,протянутой руке - продавщице словаи магазина, именуемого словом "Слово."Характерный кадр со смертью за девятьминут. Ибо за пятнадцать рублей - продано.Здесь твоя правда - гори, гори на горбахтающих сугробов твоей помощи тебеперейти, перепрыгнуть, возрадоватьсяхрипу голубя, а точнее птицы.05.04.15
Немного дьяволаИз ручьёв да из вереска мокрого первый шаг, первый взгляд отдан.Вычисление, отпусти сотканных -Мы всегда твои капли ловим.В ноздри входит к тому ж обоняниеи структуры тебя, твоя белая кожа.Ты один? Есть язык? Жди скитания.Жди, но знай - революция здесь невозможна.Если знаешь, чем слово соткано,если слышишь меня, мой приёмник,значит я уже здесь, тебя нет. Долго ли?Покажи пальцем вверх, клёныпоцелуй от меня. Ему скучненько,вот и движет. Рак сердца, иллюзия лет.Под "конец" интересней - смерть лучника.О! Да это похоже на цвет...С.С.
С. С.Приходит хозяйка, бабка, юристка.Люцифер в очках, если быкто-то хотел забраться в мой мозг, он был бы точно не вами.Вы, иллюзии - повторение.Покурить моральная потребностьдля тех, кто граничил с солнцем.Пыли вёрсты. Пыли выли. Пыли, пыли!Осторожно, и ветки, и ветер, и ветки и ветер.Осторожно, моя любовь, что летит качественнымиизменениями первого характера, пегого, пегого, осторожного,по глади водяной - и её спокойствию,по абсолюту, по абсолюту веса ресниц.Я мучу и хочу, и все квартиры плачут.Поле, пришедший из рая вес как иллюзия экстенсивности.Изыдите бесы - это я всех занял.Не подыгрываю несуществованию. Если я это понимаю - я вмещаю это.Я знаю ваши жалости - вы все добрые.Преодолевание секточковедения,когда ты уже признаешься в разочаровании,разочаровании моей бедностью?Папоротник ещё в апреле не вырос.Ты - тетрис, ты - тетрис распикселенныхв своре кусающих тебя амфибийи - подсолнухов твоих волос известь.31.03.15
Зачем?Не знаю. Помню медовый цвет крынки,отколотые зазубринки на её уставшей шее.Солнце, рысь проигрываемой пластинкипришпоривается иглой, коннотирующейМарью-Коренью о днище при выезде изухаба близ реки, в данном местеразлившейся как локоть с обратнойстороны, попытки языка проникнутьв углубление кариеса. Я это к тому,что жить-то как-то надо, отдавая себя.Терплю ли я? - это другой вопрос.Страдание доведённое до пределароднится с сущим ибо как каракатится -рвётся в несуществующее снаружи,тогда как смерть совсем иное.Ну вот я поверну сейчас шею - и что?Могу на стену посмотреть или холодильник.В левой ладони такое странное ощущение, как-будто сухожилие зацепилось за другое.Меж рёбер моих вдавленные бороздкиостались словно от чьих-то пальцев,скребущих, больших уходящих за спину.Буду писать о любви и о солнечных зайцах.Ветер придёт в чистоту и молчание скита,вздымая шторы из красной дерюги.Да просто час такой выпал, забудьте.Ходили по миру тут два куска мяса,и носили воспоминания друг о друге.07.04.15
Вошметь!Известь с цоколя треплет предплечие,клир веснушчатых клякс с градиентавселяется в душу бутылки на дереве -осушённого моря Израиля, зёрнапоглотившего как старый комбайн,вклочья, вошметь крутящий белок,мышей и крыс, кладку и змей тряпьё.Клювы, клювы, их тени, и петли, и гюрзы.Мир буравится взглядами, информацией.Из звезды на полей отрицание - небо,каплет сгущённая субстанция дихотомии,впрочем, как и во всём движении.Провожу я глазами по всосанной линии.Жду тебя, как момент отрыванияждёт пирожные шарики, улетающиес полысевшего темени одуванчика.С.С.
С.СГде-же твой ореол от параиз клюва, через который я смотрелна предметы, выживал себя из тела,жил и не проваливался, держался за руку,слова твои над бездной своей злости,покалеченным детерминистическимбукетом дихотомии, смерти?Ты же была воздухом хлеба,ветром вина моего разбушевавшегося,гармошками мяты и марсианскими затылкамижимолостного, подставленного свету кронами куста. Я скоро проснусь и буду ходитьпо временам года, загляну за весну.Ты сейчас - бездна погасшая.Я не остался. Наведу порядок.Жизнь ведь нельзя испортить? Не нам.Людям, по-крайней мере. Увидеть бы сталии воды оттенок завтрашнего полдня и неотвернуться. Вернуться некуда. Некого ждать.Никто не придёт. Никто не придёт. Кромеочертаний оконных растений.10.04.15
С. С.Сибирь теплеет ненужно. Повсюду грязь если неттой, которая приковывает твой взгляд, напоминаяоб операционной системе, рельсах, твоих очертанияхсобственных. От штор всё делается жёлтым,грустным жёлтым. Куда же спрятать глаза -от темноты тошнит? От мыслей прячась в сон,встаю опять и опять в мире эры трупов цветов.Ноги меж проводов, изуродованный рот пачки сигарет,прибившейся моей рукой к омуту тонкой линииводопада экрана. Клавиатура осыпается внизк моим глазам. Убегаю в слова, семантическуюпеременную скорости воспринимания. Окурокпрожёг другому фильтр, дымоточащий вверх.Чертит себя, ракурсируя мной - сложились нейронынесколько секунд назад. Запланированы перемещениятела. Кто-то в забытой всеми темноте, разбирая богасобрал его и остались лишние детали, которые опали,как патины противоборцы ветру, на грани слов определённых.11.04.15
Лизе Хохлаковой...На взмокших кудрях крыш и волнах чердаков,Где были тополи червивы соловьями,Хлестали ливни - стук, и сотни облаковКасались косвенно моих шагов ручьями.То был апрель. Ушей из пластика причалВ витринах глох на обнажённых манекенах,И стан твой быстро меж прохожих исчезалВ дождями сшитых арабесках гобелена...В вуали тюля, покрывающей лицо,Как на качели колыхавшихся бронзовок,Рябило небо. Абрикосовый узорИ солнца матовый на скатерти осколокГостили в отсветах, как ты... гостила мнойВ своей душе, вбирая серенады.Уже заглохли и молитвы катакомб,И моих стансов громыхающих раскаты.И я сижу влекомый пред окном,С судьбою избранной профессией прохожий,И нерестящийся на ветре мокрый клёнСвоих теней - как змей - отбрасывает кожу.Каракуль листьев - в сыпь, как дети во дворе.И возглас "мультик" вышедшей в халатеЧьей-то матери напомнит о поре,Когда бродил Иосиф на закате...Но за стеклом: зелёных клякс, оранжерей -Близ корпусов - скелет каркасов дирижаблейПлевал на шедшую весну, а воздух грелРаботник сада... у печи с букетом граблей.И я хранил свою весну не солнцем, аТеплом единственного сердцу человека,Но ботанических экскурсий грязный шквалГорстями сыпался, и пялился, и грелся.И вулканеющие наземь, наповалСлезинки капель со ржавеющих качелейМоей ладонью вечер собирал,Как сонных в оползни заждавшейся постели,В чьих дворах порой обмякнувший палас Как опыливший ...насекомым... палисадник,В ударах хлополок роднился с коим в часВечерний, утром предвещавши праздник. 
В дождь скоблю твоё имя кириллицей...В дождь скоблю твоё имя кириллицейпод неоновым харканьем лампочки.Тут на крыше взрывается кислица -скоро люстрою корни обвалятся. Когда брился содрал себе родинку.В чьи-то уши вставляется серьгамипод гудки пара туфель шнурованных, в проводах, что дрожат канарейками. Дёрн кипит. Твоё старое платьицераспустилось на тряпки тут давечаи блюдёт чистоту. Как же странно всё -как распустится дева... так грязь начинается.Мерю систолу впредь интенсивностьючастоты вспоминания образатвоего, а диастолу фикусанаделённостью ролью апостола.От сирени сон режет всю в листикахпуповину тропы повивальницей.Отсырели листы - жгу статистику -посмотри и скажи: мы расстанемся.Сажетруска скрипит близ зарядника, -а звонить мне кому? - сколько временилишь узнать по привычке. Ботаникувзялся тут изучать - опыленияколи нет без тебя - точно лебеди,я надеюсь, что оба. Окрестности?Всё сырое. Палати трут лезвиемзатупившимся птичии прелести.Рядом школа советского севера -бюст вождя на окне движим бликами.Дети бегают струйками в клевере,и лущат горечь семечек тыквенных.Сквозь окружность квадрата автобуснойостановки пронизаны грустные,будто с космоса в люк, взгляды, опусацифр маршрутки всё ждущие, куцие.А бывает, туман... как свиное предсердиетопит тело фронтоновых стёртостей,коротит всем нам взгляд, что не видно и селезнейв ротовой нёбом замкнутой полости. Здесь покрышек измена с ручонками ступицам,мошек гурьбы братаются с вихрями,иногда продолжая жизнь курицам,коих здесь сорняковыми птицамине посмеют назвать. Ем с виниловойпостаревшей пластинки джаз Дэвиса.Вспоминаю беседы под ивовый,хамский шелест, вступающий с верескомв перепалку по поводу сущегои системы, её червоточинной,виртуальной, предательской сущности.Вне окна ведь пространство - обочина...Чтоб тебе написать, пришлось вытащитьиз-под ножки стола листик сложенный.Вот уже и пролил чай на скатерть. Кисль тыблочекпрошлогодних сгнивает за городом.Странно, да? - ты ж структура моя нейрональная,а без мысли, построенной следствиемтвоего в зернь подкорки вмешательства,механизм сей ввергается в бедствие.Сколотил тут мольберт - вру валёрамио твоих незаконченных локонах.Пропозиция - птички поют волонтёрами,вспоминая осенний свой обморок.В перевёрнутых толи разводах еловыеаппликации следом от прикусагравитации, плоскости ползаютмногоножками высохшей жидкости.Сколь дробление движется атома,столько ты не при чём - ты субстанция.Что пришлось мне бродить зоопарками -это знаешь ты, горькая грация.По утрам застоявшимся омутомглаз колышет белила сна бренного,омывается кисть сотворённогос лязгом в банке от трупа консервного.Я закончил. Постскриптумом: вычитал,ты послушай, названия бабочек:Леда, Лисса Патрокл, Пестрокрыльница,Геликония Цидно, Аталия,Пандиона, Гиппархия Фаги да Иксия,Зорька, Делия Мисис и Репница,Катопсилия Скилла, Эгерия, ЦинксияГебомоя, Гилипп, Пантопория Периус,Пандиона, Дидима, Цетозия,Микалензис Ракотис, Геннингия,Перламутрвка, Прецис Алмана, Лимонница,Таликада Нисея, Идэя, Эриния...С.С.
О, гани, тону в мармеладе хрущёвок...О, гани, тону в мармеладе хрущёвок!Кардан - гильгамешевый шагдо губ, что стежком к облакам дельфина с его отражением в водахприбегнут к губам.Хрусталик и карь всё роднят с полировкой,юлит кавалькада взъединенных бронз -то собственность, телом внушённая, поздиктат. Подоконник вторгается в отдыхуставших стрекоз.Кусочек сигнала, я пьян твоей прелью...Стекло нагревает свой бок.Заварка, шипит кипяток,и чайник, как тетерев трелью,зовёт себе самку сквозь ток...Как сырные дыры синицы жмут ветер -в ветвях волокнистых жрёт хрусти сахар, с зевками от сопочных уств улыбке подняв уголки горизонта навстречук туманности гюрз.Так тихо текут капилляры межсловья!,.легонько меняя значение слов,и сеткою Рабица ловят твой вздохкак лисьих конвульсий кровавый иероглифиз норки гортани на падаль мехов.Мурлыканье улиц, подставленных пальцамбезмассовым, - дробь с знаменателем Бог,как, собственно, всё чрез систему и словисточник, дыру как субстанцию, панцирь - безмассов улов...Когда-то система, нажравшись пространства,оставила тело и вклинилась вновь,своё опоясав начало. Порвав горизонтсобытий - теперь это норма. Священное братство...А Петя любитель есть мёд.Вскупорю сегодня я томик Сандрара,перловка в миноре среди доминант.Домашнюю живность советует Кант,тогда уж эвглену зелёную тайнозапрячу я в правый карман.Плафон запылился как стопы блудницы,из жабр батарей извлекается жар,не нужный весною, как ю для истцаикраткой. По фрескам ищу в фотороботах лицавиновника или отца.Скуластый волдырь обожжённого тюля -все ласки мои. Взгляд гортензий, герань с претензией смотрит, как в жажде кентавр -сварю поцелуй и в земельную тюрюналью им отвар.С.С.21.04.15
Неоконченная поэма в ста шестидесяти трёх строфах.Я мимо иду, отдавая движеньем горизонталисвоё тело. Вектор телец стрекозиновых близ варикозаольх в штиле рассмотрят ли марсианекак нечто отличное от движений всеобщих законов?Вдали ты как муза любая, как должно. Здесь центрифугикачелей детьми тошноту образовывают как суффикс.Гобой перевёрнутых стульев ласкает грязь в музыкалке.И кашель, как окна учителю, волю предоставляет,роднит голос с чернилами осьминога,вторгаясь в пыль видео как продолженье осанкидержащего телефон посредством трясущегося запястья,которое чёрт знает что ещё сотворит до гроба.Сгорев, кордильеровы карлицы куч листьев, павших,останутся запахом в мыслях воспоминаний,которые выболят сквозь предречённую призмуконцепта, но только того, что себе ты расскажешь,танцуя пред зеркалом. Концептуальностьтебя для меня не всегда исключает харизму.В словах мною сказанных ритм инфаркта, несчастья.Возможно что я говорю о любви, ввиду близости сердцак гортани и глотке, и к выходу звука - моя опечаткакак буквица э, ввиду крепко спрессованного соседствас квадратиком Enter, в тех длинных рядах сообщений,которые я безраздельно, бесприкупно, рьяно тебе отправляю...Юг рдеет, как в оскроми днём окрапивленными щекамидевица. Гирлянд бирюза, что не убрана с нового года,как мятый костюм на заснувшего города пьянице.Апрель. А что точка - так просто люблю это слово, как Авель,наверное тоже, любил обречённого брата. Тревогаи горькие времени, яблока после, фиксации ярусы.Мокрицы стеблей между пальцев сих ног необутыхприводят к мурашкам на шее - фольклорности парестезии.В шести сантиметрах от центра длины позабытого светофорасекунду назад пролетела овсянка с кусочками брюквы -запомню её и длину светофора в весеннем разливе -священен тот миг, вглубь которого ты входишь словом.Велюр волокнистости пашень за городом вяжет хурмою,на рынке, точнее базаре - здесь дело в актёрском составе,всегда кутерьма, как чуть после во внутренности вылитого ядамеж клетками, здесь альтруизмом нейроновне пахнет, как линией на пограничной заставе,поросшей полынью узбекского взгляда.Конкретика гибнет в объятьях иктиновой архитектуры,как время в твоих очертаньях сметанного гололёдаспины в тёмных трещинках павших волос амальгамы.Мы слышим друг друга под мысли друг друга.Гештальт остальных цвета серого глёта,движение Оккама - смех апокалипсиса прощаний.Шипение елей чуть ближе ко мне автомобилей,цвета на сетчатке все вместе и разные, так-же движенье -лишь внутренность внешнего коммуникаций.Система пытается скрыться да вот даже выше,я чувствую небо твоё, твоё чудо спасеньяконкретики в частного счастье забыться.Как утренний дождь в жбаны люков канализаций,втекаешь ты где-то под веки под шелест оваций.Чифир на веранде. Гренландии карта.Слюдовость бронзовок пальцуется перстнями в ивах.И все мы теперь лишь последствия марта,как пол, детский шёпот на ныне стропилах.На мраморе сидя, пою рефлексивный анамнез.Я понял, что гнать надо в шею принципиальность,субстанцию, точку опоры в иллюзии отношений.Так ветер так тихо пинает цветы байконура,проросшие в полых, как редька медовая, шлемах,что жгёт с высоты водородный игумен.Кирза выцветает и в коконе суперобложки.Жду дождь и с пюпитра слетает синицахлыстом черт полёта взбив глаз нашу общую кладкув забытом фольгой всех зеркал лиц гнездовье.Отныне в семью нашу входит весь Ибсен.Отправь мне по почте ресниц твоих прядку.Вода дребезжит как картинка с программою "Время"в рябом камбаловьем зрачке телевизора,когда ты проходишь дугой обречённого на засуху водоёма,отряхивая ботинок от целлофанового веселья,как мысли о позднем инсульте (простите уж) Ибсенаи грязи из ртов всех девиц обделённыхвниманьем твоим. Бьёт черешник скворешнюлучистым приливом, в закат наполняющим стопкистволов, над которыми кроны парик покосился.Уходят все люди, уходят и ладно - погрешность.Буксир мой - слова, вечеров трепет долгийв моей благодарности слабости почек за то, что не спился.
Опыт одной смерти, лежащей в воспоминании.to Roger PenroseЧеловек - есть по форме ракушка безоговорочности,говорю вам, узнаете это, когда пролетев в безотносительной,внутриголовьей-и-душной ночи, заметите, что летите.Вы упадёте на дно. И вы почувствуете, что значит стальтогда, когда её не будет, не будет и воспоминаний,но они будут возможно в об этом. Вас укачает звук вертикалии песня чёрного цвета, когда в тактильном ощущении низа фавы пролежите на дне, как сами будете мной ли вспоминатьопять или же сами, по меркам мира заваривания чая,мутировавших альбатросов, примерно пару минут,обездвиженных. И вы провалитесь в пепел электрики, ухабисто одолевая, разламывая тропинку вниз львиной пасти ми,и вас осчастливит лебёдкой влеченья вперёд Вглубь по ре,как позже возможно, оставив всё это, служанка близ ярых гвоздик, которые первой буквой своего имени будут отсылать к её позе.Но вы очнётесь отнюдь не младенцем - скорее в чьей-то -и тут сразу вашей, чуть не оборвавшейся жизни, вы будете вспоминатьнечто смутное, станете ездить верхом и возможно слыть пьяницей,или же жертвовать чистотою своих длинных волос,подставляя их застывшим от страха гусеницам брунек.Или же будете сидеть во мне за тридцать минут до отплытияиз громкоговорителя координат пигментных пятен бытия,осознавая, что происходит на самом деле внутри тела уборщика,вне его тела - и это - величие! Но не в том, что есть его Я, не там!Прошлое красное скажет: что педалировать? Так это ведь страннодо жути горящих когда-то под магмой Везувия мыслей стрижей,которые знали, наверное, о солнце и поте не понаслышке,клевали зверьков ради смеха в болотистых кочках,и знали о том, подлетая к Богам,что во время большого взрыва прокариотическая точка,дихотомически поделилась отнюдь не напополам.26.04.15
А. Н.I.Крахмал во рту - как дождь на серости асфальтовогоонемения языковых сосочков сквозь непонимание стекламоей кожей, её слепотою, руками с проросшими строчкамиволос из абзаца генезиса случайности, хаоса в отношениик привычному нами теплу. Случайно образовалосьпривычное нами не случайное - ведь время пришло -но уйдёт, родится поблизости вслучайное, переслучайное,и такое, где ты зацепилась за гвоздь своим платьем,не рассказав при этом матери, как это ты уже сделала в детстве.Жара грядёт, муравьи копошатся на судне обронённой тобойпалочки от эскимо с перешейком оставшейся в центре глазури,обычно сгрызаемой вместе со вкусом берёз.II.Тот, кто должен держать в руке "души" как инструментотказывается в откате. Экстенсивное выходит за пределывозможностей "Бога" как фиксации, подрываясь на минепоследнего "слова", что есть и всегда будет кожей.Суть в том, что есть лишь бытие и сущее помимобесконечного количества языков, которые применительнок "нам" различаются степенью внятности. Коварнейшеезаблуждение - думать, что возможность понимания ограничивается теми рамками, которыми обществонаделяет семантически коммуникативное. И языки текут,задевая порой ничто, предоставляя слово... сущему,и на мгновение лишь окаймляя свободой как словом-вратами,тотальное рабство его.III.Сие мгновение - функция слова внутри бездвижностиего семантики в точке на дуге окружности, котораяи есть сия окружность, и всё и есть лишь эти два объекта,из преломления... которых рождаются: надежда, кони,викторианская эпоха, гарлюб, вегдур, и-э-з-с, 17,корсет ресниц, расстёгнутый влюблённым взглядом,изба с забытой кошкой - её трупом, который не сумел сбежать,рождение как семантическое место в восприятии,того "рождаются", что было выше, что перед точками двумя,впустившими в вашу сетчатку интерференциальнуюсинусоиду отпечатка слово-языкового дуализма,противоречие, аннигиляцию частиц масштаба.27.04.15

Схематическое изображение природы семантической интерференции потока сознания на примере семисимвольного значения переменной модуля ноэматической матрицы,где центр X - это центр, определяющий направление смыслового вектора, ввиду максимального количества наложений семантических единиц в контексте тела этой матрицы языка, обрамлённого горизонтом событий, который препятствует процессу декогеренции.
Схематическое изображение редуцированной в рефлексии размыканием в жертву самоопределения потери измерения семантической имманенцией,преобразующей интенсивности символических единиц через экстенсиализацию в направление потока, изменение которого через зависимость от конкретики символа доказывает связь этой конкретики символа (через единственно возможный вариант - его корпускулярно-волновую природу с системой) с временем как с аннулированием имманентной силлогистичной перестановки конфигурации системы на стыке частного и общего, пронизываемого бытием, для которого конкретика модуса всей системы при этом остаётся неизменной.
Перевремение.Их дождь бездарно играет Гамлета,переигрывая в сцене полёта до моих ушейзвука от капель. Тёрка просветов меж берёзовых педипальптрёт вытянутую морковь солнечных лучей.Перевремяюсь, перевремяюсь.Загривками двойки гнедых смысловвеют длани мои, запряжённые взглядом.Значение выдержки, мощность процессора,ширина диафрагмы - вот они спутники света мои,клюющие низкое разрешение современников, у которых не мне спрашивать разрешения.Око пророка без прор.Смысл и есть нарушение детерминированностив скачке рефлексии, объективирующей смысл себяс необходимым условием отбрасывания одного измерения,делая из него врата, плоскость воды с каплей ладана.Толпа всё кричит, обрамляясь предкожием воздуха,Асса! Асса - осанна!Косновения, косновения.Гравитация в электромагнитизм,электромагнитизм в смысл,смысл в гравитацию,гравитация в электромагнитизм.Ускорение убивает скорость,мутируя на ней, превращая еёв примитивную форму бездвижия,ошкуряя себя, замыкая семантику вектора,присутствующую в неподвижности его номинации,возводя в степень каждую косточку позвоночника Уробороса.С двух сторон приближаются ко мне волны людских смыслов.Материя-вы: ...Четыре, три, два - один-граница-рождение меня-нуля -и приближение к нулю-меня-смерти.Антиматерия они:...Минус четыре, минус три, минус два -минус один-граница-рождение меня-нуляи приближение к нулю-меня-смерти.Откуда ж то далеко, что в вас?Ибо любовь моя есть то,что делает меня ближе к вам, чем вы есть ко мне при одинаковом расстоянии!!!Ибо в словах сих мой поцелуй ветра истины.После смерти моей скажите:вот тот месяц, забравший Царя Птиц наших.То число станет точкой отсчёта обратного хода.И на следующий день для вас наступит вчера,и счисленье пойдёт обратно:в днях недели и в числах, в годах, в месяцах.Будут те, кто начнёт гнить вместе с телом моим,не поверивши.Вы ж живите обратно.Я раскинул длани-нити.Я умру, а вы сосчитайте количество дней моей жизнии отмерьте их далее, празднуя, торжествуярождение меня в сущем антиматерии,когда закончатся они,но зная, что через столько же времени я там умру -и знание сие зациклит счастие безмерное.Они же также отсчитают дни от рождения до моей смерти,и будет праздноваться смерть-рождение -сцепляя в хаосе торжество победы истины.И когда оболочка моя умрёт - жизнью станет то сущее,которое говорит на противоположном языке,а сие продолжение станет полётом и шёпотоммоей летящей, отрубленной головы.И так будет длится всегда.И сии слова пишутся в сущем антиматерии для меня сейчасдля вас же через промежуток времени от сейчасдо моей смерти отсчитанный от моей смерти,Ибо всё симметрично относительно моей смерти.Одно направление сущего движет надежды ко мнекак концу живой жизни - я - в смерть!,что является точкой концаи для противоположного модуля вектора информации.Ибо я - последняя, вневременная первая точка жизни,что может сказать языком всех былых поколенийобеих материй перед точкою смерти моей,что для всех есть по-настоящему последняя смерть,антонимизирующая сущее.Ибо я говорю, что все вы пророки:вы, и листья, и корни, и взгляды.Я один стою посреди.Я отдаю вам все роли - и каждый из вас есть пророк -и лишь я не могу предвещать -ибо я - центр времени.Я душа и ребёнок обоих направлений.Бытие, отношение, отдавшее плодпод бурение червоточинами векторовматерии и антиматерии -Ибо те, кто будут позжебудут тоже предвещать меня,приближаясь с другой стороны,или просто не жить.
Примечание к "Перевремению".Смерть - это растворение качественного отличия частного от общего, отличия, конституированного от целого (частного): внешней границей спирали рефлексивной зацикленности, как разницы значения спина Я для двух внешних систем в точке, становящейся местом разрыва собственной скорости на спирали, переходя через который корпускула получает возможность репрезентировать себя внешнему через субстанциализированную скорость, но уже скорость другого порядка, точке, которая становится квантом декогеренции, своим бездвижием опоясывающим всё внутреннее, точке которая обретает модус, идентичный с модусом центра-точки-окружности-сферы-(и т. д. в зависимости от значения переменной измерений) на противоположном конце этой же спирали, которая также опоясывает то же самое внутреннее, являющееся внутренним и для той, первой, противоположной точки-периметра-площади-(и т. д. в зависимости от значения переменной измерений) с разницей лишь в противоположности модуса материи-сущего внешнего.
Точка нашего присутствия - частица взаимодействия - квант системы (ввиду своей безмассовости), схлопнувшееся отношение, локализованное в единомассовости сущего, через дробление обретающей модусы интенсивности и экстенсивности, которые конституируются в конкретику путём захвата семантическим внутренним Я коэффициента этого дробления, Я, утверждающим константу своего масштаба. Движение - реализация внутри субстанции отношения, посредством семантического измерения виртуальной потенции, бездвижной номинации вектора. Интенсивность и экстенсивность при этом оказываются намёками на реализованное вмешательство природы антиантонимичности-бытия-к-сущему в сущее.
0На забытой и круглой - на поверхности еёодна из дверей к бытию - это осознаваниедвижения осознания статичности вектора"настоящего" как абсолютного, но необязательного и при этом с виртуальнымпродолжением этого вектора во внеего экзистенциальной воплощённостив сущем, которое насильственным (иединственно возможным) образомзахватывается прошлым, тогда какнастоящее никогда не покидает сущее.Слепки черт, увиденных в зеркале,отождествлённых взглядов с прикосновениемк глазам, не правда ли странно, да? -вопрошаю к самой номинации вашей.И ветви сереют в том мире, где они по соседствус губами, и снегом, и кровью зверей.С чего вы взялись здесь идтив бессонном скупом забытии,смотреть? И здесь () хлопок глазамия исключаю раз смысл сей проростождественностью голоса вашего яс моим дуновением воли. Какойформы сия река? Разве я не между сейчасваших привычных висков всё пытаюсьзабыть о себе вами?Боже Дробимый, ведь разве не есть ято, чем ты уходишь от себя, развея не есть твои шаги как твой орган?Ведь мы есть всегда лишь одинпоследний нераскрытый символ.Без него нас бы не было. В нём системазабывает о себе. Когда же она вспоминает его -человек умирает. Вы думаете вы моргаете спроста?Нет - это я провожу между бездной и яблочным... садомсвоею рукой. И помни сие моргающий каждый.Ведь искренний вопрос - это движение мысли,рукой вырывающей глаз, чтоб подставитьединственное не-Я (кое и движет руку)под божественный дождь рефлексии,наполняющий полость глазницы.На забытой и круглой - на поверхности еёодна из дверей к бытию - это осознаниестатичности осознавания движения вектора"настоящего" как абсолютного, но необязательного и при этом с виртуальнымпродолжением этого вектора во внеего экзистенциальной воплощённостив сущем, которое насильственным (иединственно возможным) образомзахватывается прошлым, тогда какнастоящее никогда не покидает сущее.01.05.15
***Ты похожа на шарики для гольфа от дождя,точнее на удар по ним клюшкой тюльпана.Суть в том, что ты капли в глазах (аш(ж) два о) -как можно точнее - из дальней прекрасной страны,в которую я загляну и, уверен, не зря.К тому же надеюсь, что мэрия в это же времяне запустит свои строительные работыи ты, наполнение облачных часовс нижней колбой из отражения,с горловиной из перешейка лужи...не просыпешься каплями онеменияв открытый канализационный люкв проспекте моей распростёртой ладони.Однако, всё это - семь, - и - ты в Элладуменя возвратила - кентавровый крупкак символ того, что я рьяно стягаюв стадах, всё просящих снимать их по поясдля будущих глаз и семейных альбомов.А я уж давно постоянно съел ту черепаху,из солёного морем сладчайшего мясакоей в поножах варишь мне суп,посыпая размятой ступнями мелиссой.А если увидишь, что я не наелся,что есть ещё несъеденное второе -будет тебе пополнение сервиза.02.05.15
О непрокажённом временем сущем.Всё, что вы видите - необязательно, особенно бытие,чуть менее - трамваи. Деконструкция пустоты, темноты, тебя,чуть более - меня. Я ждал автобуса, а вокруг бродили системы тел.Однако, всё непоправимо, как счастливый билет Янкелевича,имеющий вкус пальцев кондукторши в берете, съеденный имтам же, в трамвае. И, похоже, что всё же цвета не бездонны -слишком уж как то вмещённы... Никто не заметил? Розетка,обои как покрывало засыпающих насекомых, патока машин,лица, и, собственно, вы, и чтенье сие, не правда ли, что-то не так?Я смотрю и кончаюсь кричащей и действенной клеткой в зрачке,что почти на краю пред разомкнутым комнат масштабом.Знает ли она (или он), что я мыслю о ней, знаю ли я о ком мыслю?Знаю ли я, что значит мыслить? Знаю ли я, что значит ухабэтого значит. Разве помните вы, что такое воспоминание? Суть ведь в том, что любое движение, качество, свойство -это лишь алгоритм проказы. Я конкретен - и слово сиевы действительно слышали. Вы сидите, стоите, идёте - я тоже -вы хотите сказать, что это выносимо? Кто захочет - забудет,а кто - не поймёт. Летят звёзды, а у вас под стопою стелька.Система - граница между нулём и единицей в ачисловом.Вопрос - феноменологически схлопнувшееся упорядочивание,приближение к ачисленности сущего заболевшего единичным.Вопрошание - шов первородного шрама, коим став растворюсьв плоти сущего, ведь пока мы всего лишь спасены. Но ведь "мы"...Система хочет, чтоб вы считали сущее своим домом, однако -возрадуйтесь, ведь являющееся вне корпускулы считало бпоследствия выбора так же своими будучи в действии ею,но это лишь при условии её единичности, ибо в ней слепотаи единственный шанс нам всем вместе разделаться с временем.Ведь у сущего нет свойств, но у сущего есть желание излечится,и любовь есть желание сие и тяга, ибо если хочешь,чтобы птица прилетела на плечо - люби плечом, но не сердцем.03.05.15
Рука.В сантиметре от границы запястья волосынарушают систему приглаженности рукавами,какие-то вьются спиралью, какие-то дугообразноприсутствуют над миллиметровой родинкой,перекрещивая себя со своей тенью в точке её.В двух сантиметрах от границы запястья порывпитывают через пыль из окна грозовой воздух,имеют цвет и расстояние в сантиметр от дугообразныхволос, при чём и здесь тоже растут волосы.Каштановые волосы, что лишь на одной дуге.В трёх сантиметрах от границы запястья рука расширяется.От увиденной красоты лица посредством нервного импульсаволосы меняют угол. Тут же есть шрам, его видно глазами.Он имеет определённую форму и выделяется на фоне руки.Рефлекс от зелёной стены незаметно скрещивает цвета.В четырёх сантиметрах от границы запястья границаубивает масштаб, окрашенный цветом несуществования.Рука нагло мне врёт, что моя, движением вверх опуская стол.Разве приближая руку к жёлтой луне, я не притягиваюеё силой мысли? Забудьте. Тем временем кожа во времени.В пяти сантиметрах от границы запястья мутирует ДНК,солнце находится в миллионах километров от пятисантиметров от запястья, клетки внутри есть приветот цианобактериальных матов и архей, последствия жизникоторых дошли до момента моего недовольства цветом штор.В шести сантиметрах от границы запястья волосыдребезжат от дыхания дробью, выпускаемой мной изо рта,когда я вслух наделяю их вечностью. Клетки хотят взорваться -стремление к власти есть любовь сущего во смерти системы,ошейником точки, окружности, сферы, 3-сферы и т. д.сковавшей его.03.05.15
А. Н.Почему доверяю я только тебе, почему?Кровь из носа давно прекратилась, я помню -Мать стирала постельное в медном тазу. И я спал на скрещении ткани и крови.Багровяну один, в анфиладах искря червоточинФетили из сосудов, зажжённые некогда словом.О, и вправду, движенье спиральной цепочки -Не фитиль разве к смерти горящий? Я вспомнил.Вот опять мотыльком ты ко мне прилетела.Значит слышишь меня, моя чага на сердце.Так зачем я пишу, коли слышишь без тела,И клеймишь кругляшом одуванчика среза.Мы встречались в толпе к загнивающей каше.Это было давно - лишь манжеты остались при грязи.Все мгновения шью, стопка горьких рубашекЗаключает тела их носителей в связи.Лишь тебе о себе я беззвучно повем.Одиночество - в щёпоти гречи крылатым.Знай последнее слово твоих размышлений ко мне -Это клаузула в строчках рыданий.Разве тело моё не случайно моё? Отрицать?Ну конечно - случайно, моя дорогая.Просто, кто-то же должен кому-то писать:Развей тело моё, не сжигая.04.05.15
*****Огрезел мимолетьями цедровых мимов,Сквозь окно щелбанами прилипших К тесту стен, и к глазам, и чуть ближе -К твоему отбиранию чёрных гречинок.Вместе с дымом участочек суши винилаОбразуется в горле, как шёпот крапивы.Руки в зренье забились, как хворост в запруде,Как тогда по утру на прогулке к полудню.В чифире арлекиновых почек беспечность,Щекотание грив ветерков проходящих.Индевевшая ночь обтекает твердь яблок,Прежде чем обтекать возвращенью на встречу.Посидел на диване, прошёлся на кухню,Весь в разомкнутых думах, сирень вспоминая.Дни за днями прессуя бумажную тюрюМеж ладоней, как льдины лёд мая.Как забыться в тогда? В вереницу той массы.Как придти к пирамидам градаций подушек,К полосатым дорожкам паласов на даче,К жмыху горечи в сепию вброшенной груши.Муравейник, кишащий родными гостями,Ожиданье друзей и тягучее время,Может всё же я умер тогда, под горстямиОсыпавшихся сонных сверчков мне на плечи?06.05.15
Социальный срез для пролетариата.Белые кокошники определяют уровеньСоциализации, при условии,Что ты мужчина, конечно. Плевался в флютвер,Если и лежал пьяный под берёзой, то просил прохожихПоить меня только водой из вазыС как следует настоявшимися цветами. Родился в пятидесяти километрах от родины.Бывало и дробь из варёного рябчикаСтреляла в зуб, как ещё не отвеченный вопрос.Живал недели в горах один, и на ты с нагрузками.Чеченцы ломали нос, А потом ещё дважды русские.Эх молодчики, купчики, -Бытие изначально трагично,Как подножье Икаруса.Я давно не ищу товарища.Люблю завывание ветра.- Что же по-вашему излишне демократично?- Ну раз вы спросили - пожалуйста:Среднестатистическая длина влагалища -Двенадцать сантиметров.07.05.15
Отныне.Поршень клюквы смазан гроз щекотками -Зяблик в раме бьётся, фоном горечь сделав её.Прорезь дышит вновь газет ошмётками,В осень клейстер взяв под руку, словно дитё.Вата мокрых веток млеет в оттепель,Утро лижет рану в перьях прошлых часов.Шлюзы век привыкли к яблок онтике,Град истратил столько белых мелков,Сколько я стрекозьих трупов в венчик, оползнем Стёкший в прядях строгих, пегих твоих.Чёрт ли дышит полем - в выдох голосомВклинив пыли тенор - вместо пыльцы - парик.Грязи комья душат корни душ в конвульсиях.Гвардий клёнов сушь, что форточкам всклянь.Охра грабит взгляда в цвете другом присутствие,И машины глушат птичью песнь гудком, словно брань.Голень молний в иле да дома-гербарии -В них: идти туда и быть таким в знакомых глазах.Шторы, моль, трюмо да лица слайдами -Но прикрытый пахом лист отныне в садах.07.05.15
Экорше для скрипки и виолончели.
Угол в перспективе пыльных дорожек, проносящихся как две
Окружности мыслей, шаркал внутренностями. Грязь на плите,
Отороченная, как тёплый воротник белых сугробов, хранящих,
Чей-то отрезанный палец с вставленным под подушку огрызком
Яблока. Первородный чайник течёт жёлто-бежевой водой рядом
С дождевым червём второго измерения. Ты забываешь онлайн
Мое бурчание мыслями через уши в ничто сизых гипотенуз
Пыли у бордюров заброшенного строителями участка, ушедшими
На обед в соседнюю церквь. Войлочное небо - в изобилии глаз,
В дырочках твоей ткани, оцыревшей вчерашним днём, как весло
В озере моих пробуждений. В кромешном мешочье картошки
В погребе с сосулькой и мотылком, илом верха вырубленой
Земли пойманным, как шарфом шар солнца той осенью, в которой
Было два литра воды. Рыжие щёки кисти рябины. Лодка
Паршивого времени - сон о раковой опухоли на твое левой
Ягодице. Изида локации во вздохе ящериц водопада с обрыва
Гальки, летящей с путей твоих покупок в лесу. Сыры
Утр обличаются в ламенто кровавых терзаний поиска сигареты.
Часы облучают запястие. Мы идём, как движение в мыслях
Мысли о движении под солнечной гроздью газового города.
В вишен полдень врыты кротовии горлышшки поллитровых
Стеклянных банок с варением из кусочков земли разного
Размера. Ораторы неподвижности. Карты материков на
Лестнице в подъезде. Луны крошаться дроблением линии
их сходства с твоим затылком, ухмылкой соды моей злости.
Влезание вора в ванную, построенную как декорация
Для велосипедиста размером с кошку, кричащего "завтра"
сегодня о послезавтра. Трава наполняется коньяком
Тёмнозелёного проникновения присутствия жизни,
Наблюдающей стороны одуванчика вразрез его массивности,
В смысле массивности как груды свойства глубины.
Алкалоиды в воздушных связях как самолёт в перечных
Дырках облаков. Пилоты рвут истинное значение стона
Картавых заблуждений о твоём синем платье. Ты
Исторгнута из примерения с сизой подпоркой для
Костылей, забытых за домом грусти твоих очей. Для зимы
Требуются грузчики пара изо рта, пустившие рак алтайских
Полесий - будь выдана ты для тарского уса, за золото
Моих кудрей. Рык лукошка, как его форма, есть форма моря
За лодкой. Щиплят синие птицы иранские подвалы. Одеяла
Разматываются в асфальт твоей машиной, заведённой на краю.
Лаванда здесь входит как забытая весна опущенных штор.
С друзьями сидите по левую руку абсолютного друга,
Убивающего селезней выстрелами из пространства обоев на
Стене слева. Сумма пространства - линиями к центру,
Попадающему обязательно на один из ответов цветов,
Проросших из тупика для глаз. Озёра - грязного цвета левого.
Туман подправленных писем в окне бьётся воспоминаниями о тебе,
Как о неуклюжем куске сферы себя. Земля алкает валенок,
Как цвета собой обнулённого в основе. Острые бритвы
На поросших волосами ногах стола виднеются на горизонте
Выдавливающем ножницы тюленьих кишков. Истошность -
Звук дробления букв в их норме произносимости
Звука о их записи на диктофон. Ижевск тарабанит в люк
Космического ералаша планет. Телепаты веток дуба
Выносят гробы на свет. Стол откусывает подол твоего платья.
Трамвай обрисовывает туман своими не бывшими и не будущими
Траекториями игривых заступаний ног за рельсы. Стансы
Возвращения в угол истины извне. Полемика портфелей
Под дождём с плечами будущих шагов в неосознанность исков
Соседки сверху. Радость падения на папа. Лавка из
Пахнущего рыбой дерева, как суммы основных Иисусовых
Свойств, размером по значимости в размер смысла его носка.
Топот порош на письмах, языком облитых. На временном месте
Возникла идея музыки из смерча трамбона со слюнями
Негра. Тридцать сантиметров до пола от шторы извлекаются
Из необходимости геометрии воспринимающего их глаза,
Который видит мысли упавшими вдоль гармошки их тела мухами.
Вкрапления в пол отсрочивают поезд и направление в
Бытие вне определённости воспоминания завтра о сегодня.
Тапки, как динозавры, ступают по земле. Творение не
Заканчивается вовне иссушёных брюх облаковых гимнов.
Столпотворение курящих себя огней выходит из под контроля
Властей. Зелёное пальто обрамляет худые венозные плечи края
Наполненной жидкостью ванны. Завороток ресниц. Лыжные
Торцы зудят снега удельную правость и левость относительно
Бегуна. Тройственные ударения на одной букве воспоминания
О детстве. Меня не существует рядом с паласом - это когда
Такое было сказано? Не понимаю скворцов изобилие в мускулах
Расшитых ветром степных дорог. Истошный стон танца индейских
Ложек из красного цилиндра нечаянно взбирается на Эльбрус
Твоего плеча, чтоб поставить татуировку нацистского флага.
Тиская сны, востргается отражение между солнца грязью на дне
Бутылки с мочёй в подьезде солнца. Исстервенелая пороша
Забывает тебя в трамвае танца крылатых птенцов из клетки
Твоего брата. Тараканы стоят в холоде по гольфы бытия
За спинами собственных вздохов. Нега пятнистых жён
Котов достаёт бигуди на подпольных торгах в подвале,
Где проводятся бои мысли с воспоминанием о былом цвете.
Отрываюсь от привычного места в системе объектов: стул,
Холодильник, преграда. Стоп кран - на аллюминиевой плоскости
За шершавым затылком, который не надевается в правый тапок.
Тонущие пальцы - в бездействии биений сердца по клавиатуре.
За домом, за посевом досками выложена дорожка до грядок.
Собака выпрыгивает на противоречие подсолнуху в своей теории
О происхождении мысли читающего это послание. Завтра
Просыпается стуком падающих в унитаз месяцев ногтей. Духи
Отражают эпоху извилистых камней. Салат прибивает себя
К высшему обществу туч и черепов повдоль разрезанного бога.
Стечение иллюзий занимается паяльной лампой, как исключением
Из школы. Вёдра земли кружаться рядом с клавишами пианино.
Тизер просмотренного вчера вышел сегодня под псевдонимом
Убийца истошных криков и ссор шахматных слонов. Иллюминация
Возвращается с изменением синего до аплиогума. Лавируя меж
Полей искусственных построек из бутылочных прав, уезжает
Мотоцикл. Товарищи по соседству с мыслью проникают в неё,
Как слюни в кровь рыжей девочки, кусающей волосы и карандаш.
Твои стельки высохли на батарее, близкой стене своей
Кишкообразностью, сходной елям пиров. Облака ласкутов подтяжек
Врываются в бёдра строк. Мысли лакомый кусок на подносе из
Пальцев засовывается в висок. Стук колёс поезда обозревает
Вращение земли, как идиот твои слова, на которые смотрит,
Как на губы, заваренные цветом огней университета. Кости
Хрустят на выпуклом месте предожиданий вступления
Стравинского как сочетания большой буквы полуокружности,
Безголового креста, глаза с бровью и т.д. Как только -
Так побудь только с потерянной фатой дворового клёна.
Аббатство антиплинтусов располагает к принятию религии
Цвета верха. Сумма затяжек равна времени затягивания.
Поделённому на изначально известное число всех осуществившихся
Затяжек. Трудности лаптевидных животных с передвижением
Не хочется замечать. Тут пиксельные могилы за домом.
Иди смотри. За пиксельным домом. В пиксельном мире,
В параллелепипеде дома. Могилы двенадцати лысых мужиков -
Сыновей бога. Пришёл, а они сидят в чёрной комнате.
Вылил вазу на телевизор. Пляшу пальцами в носу. Выдёргиваю
Волосы. Молния в окне - "Это степеновка?!" - крик из окна
Проезжающего в десяти сантиметрах поезда. Секунду длилось,
Как год урожая прошлых ошибок в скрещении забытых
Шнурков на ботинке счастья. Зазубрины падают из шкафа.
Они все встают. Стоят и смотрят. Летят журавли, взмахами
Крыльев лопая обёрточный целлофан нёба зелёного крокодильего
Позвоночника. Столовая ложка делает их забавными. Середина
Взгляда относительна тому не выходящему из головы сгустку
Снега рядом с ручьём в антракте тысячи лет. Кордебалет
Озаряет градусы сызнова с тобой, стоящие в весне. Сырость
Проводов в дорогу из деревни до города таинственного
Полумнения об этом городе разрезается повдоль брюхом
Тропинки. Тёмное пятно правит в перспективе леса и решётке,
Облапанных изнутри, просветов в стволах, негритятами
Стоящих у парт забытья. Ты мне так дорога, о моя правость
Относительно сменяющихся предметов - левый глаз выбили
В детстве валанчиком от бадминтона, пришитым к ножу.
Стопка этажей выпивается вовнутрь кишков мысли о доме
Как о капели стоячих мест забытья вниз у подвала. Говнари
В переходе гнусавят, схватив пузо беременной гитарёнком
Бабёнки. Строка изнуряет, как температура краски в тулупе.
Топот коров за домом. Продавливается стекловата внутри
Дивана. Клейстеры наших дорогих моментов впадают в крайность,
Бинтуя центр понимания слизистых оболочек количества
Красным цветом барочных мазков, трагедией ботинок,
Лежащих рядом со стеной, на которой висит картина,
В картине. Детский садик ночью вверяет треугольник крыши
Снам людей, в тридцать градусов макушкой к нему. Ворот
Закона на плечах писклявых мошек проходит линией по
Всему смыслу полёта этих насекомых. Смысл расширяется
Однородно тонкой иглой интенсивного совокупления с толщей
Атомарной кожи предметов. Ручьи затихают на губах
Придеревных, корнистых, брошенных в прошлом году,
Отстёгнутых капюшонов. Трапы ломают параболы путей до.
Ты после, как компот после жизни органов неподвижности.
Тысячи траекторий смысла молятся за Илью в актовом
Зале. Протестанские бесы падают в оркестровую яму,
Где написано "Золотая пора детства". Картонные цветы.
В ведре мокнет тряпка, которая хочет во всём сознаться.
Говорит видела, как доставали стремянку и вешали снежинки.
Больше, говорит, ничего не видела, но каится. Стужа пружинит
Двери толстой физручки. Сельдь пахнет молочком - ах
Хорошо. История лижет серединой языка края купленных
Аристократами белых турников над снегом спортсменов.
Травяная эстонская толкотня. Жужжат плюшевые насекомые.
Тупиковые очки - видишь на десять метров. Если вдруг
Захотите дальше посмотреть - штраф, и стена сверху падает
На то место, крошась кирпичами, и убивая вашего ребёнка.
Вены сломанных сучьев висят над твоей головой - уйди,
Любимая. Ряженка на тебя капает с неба. Ты моя любимая вещь.
Живая стакановая грань ходит в школу, а ты сиди дома -
Не чего учится у этих школ. Лесу ещё научат. Брикет
Киселя бросаю под дождь, под колёса дождя, на его рельсы.
Жар рисует сизым в моём теле, как в том которое могу
Двигать. Этикетка падает в хвойном лесу - стрижи
Обгоняют катящийся с палати майонез твёрдых образований.
Чехорда мокрых усов взводит курок над каньоном твоих
Рассуждений. Бежит, смеётся трубочистова сестрёнка.
Бёдра у неё как лабиринты средневековых замков - сады
Де Сада. Ты любишь меня, мокрый холод в темноте горных
Озёр? Ты затаскана по каналам боулинговых дорожек.
Твёрдость камня падает на мотыльковую нежность тебя.
Твой нос разбивается, как Надежда - твоя соседка, на
Коньках. За домом темнота вербует рабочих для убийства
В деревне пары человек. Темнота отрицает надбровные дуги.
Тусклое дно пивной банки стынет на корточках вакха -
То-есть всегда. Статуя по пуп в земле из червивых заужений
Боков. Болгария - где-то рядом. Тостеры, как дыры цвета
Твоих губ, если менять цвет дыры с чёрно-металического
В тенях на красный, обретают разговор, подключаясь к розетке.
Твёрдые, застывшие следы в снегу охмуряют подвижность ноги.
Средь заборов валторны - как мысли о достоинстве в сто
Рублей. Лемуровы жилы закручиваются в головокружение
Вокруг деревьев их последних душ. Травмоопасные участки
Волос - выдёргивают со всем волосом. С голосом правды
Я схлеснулся за твою талию, схватясь за берёзу, которая
Говорила, что не знает тебя построения исчезнувших писем.
Поволока морковного сока на стакане с кусочками запаха
Ручки, которой писал в восьмом классе, убивает девочку
Из соседнего подъезда, заваленного шкафами и входами
Других подъездов. Из стороны иду в несторону души и шарфа мысли
О шее, как предназначении ждущих вечности тел, погруженных
В созерцание картошки в подвале дома из осины. Толпа
Нахохлившихся очков превратилась в захолустье лопуха
На пленере израненных учебников по биологии. Тонущие
В трясинах: батоны и хлебные корки грузчика магазина,
В котором продаётся этот хлеб, как проститутки Сатурна.
Розовощёкая крыша дворца провинциальной культуры
Облетает себя бинтом неподвижности своих побуждений
И рефлексов помочь удовлетворится себе руками. Вьюги
Текут по чёрному проводу электричества в деревни
Античных напевов гусей и диких гусей, затерявшихся
За мыслью, как за дверью в класс музыкальной школы.
Везувий автомата с газировкой стоит, угрюмо
Поглощая кивки однотонных монет из рук потрясённых входом
В торговый центр стоимостью в двух чукч убийство. Тоска
По обветшалым крыльям состарившихся с тобой строк
Твоих близких подруг или лучше сказать подруг пространства
В пяти метрах за тобой. Они подружились с этим пространством
Посредством двух раций. Падает сознание на пол, в слякоть
Флуктуаций растаивания, нашедшегося в трансцендентальном
Шаре твоего существования в подземелье. Двустволка
Торопится к третьему знаменателю осенних лугов - земле,
Сырой земле оливкового цвета и прощения твоих глаз.
Найти дорогу туда, где ты был, было бы половиной обсохших
Черпаний бездонного иголочного завывания елей в их
Томном состоянии. Тугие обрывы вверяют правду о их
Несуществовании для твоих поворотов на рынке затылком
К старухе в пятнистом пальто, сидящей на перевёрнутом
Ведре. Полость рта обугливает окаймовку зданий порта,
Его гигантских ящиков с приплывшими странниками во льды
Терпсихорьих сбриваний волос волны. Тоска обжимает всеядное
Поле отказов курчавого возгласа в ухо метели в штанах
Утреннего дворника, нанятого государством, обеспечивающим
Жизнь диких уток за домом. Прыгают пластыри на лужах
Грибного дождя. Силовые пощёчины забытого яства из
Детских стояний на остановке рядом с продавщицей пирожков.
Полдник вещает на всех частотах заказанного восторга
Жёлтым цветом. Пропасть означает покрыться коркой
Плавающего в бассейне времени. Покосы праздничных
Скитаний по серым сушёным авторитетам антенн на крышах.
Палачи пёстрых паласов - в снежных выгулах из квартиры,
Когда покупаешь свой вдох за десять минут. Оторопь
Влетает в тенистые эллипсы раздетых сквозняков узника.
Еда приносится в руках бурления желчи в песочнице
С трактором и расставанием человека из двух пальцев
На оси, леской закрученной вокруг большого взрыва
Песочных частиц. Истолковывая сны, лиловая пора, входив
В луну опоры всех живых пастбищ карет, лужами проносится
В завтра, как в поросята проголодавшихся чувств. По носку
Бьёт ожёг вторичного осадка из проснувшегося гнойного,
Запоздалого платка на шее змеинного кожанного поворота.
Туловище затерянных мест поворота в ноль обволакивает
Стоны красных проходов под турниками забытых парков.
Алтарь печёных межгубий пилястровового цвета ворует из
Горошка проторенных тропинок в ничто растаивания
Снежных тазов под морковью косынок из пакетов. Под ногами
Трещат ядровые линии в одну твою сторону. Просо
В пакетике выкидывается из зарослей шиповниковых
Прощаний с оторванной головой створок. Тают липкие восторги
Просунутых в червоточины писем, букв в никуда, здесь
Предчувствующего из стороны, покрывающей пряные запахи
Пуговиц странствий по кругу. Плоскость кистей рябиновых
Плачей удаляется в ворох уставших пространств гари
Над печками простых домов. Утром выспишься насмерть, как
Пряник во рту десяти дней, забытых в оскале ириса.
Капает окаймление отражений на высушенное место
Убранных антонимов страусиных шей. Изолгались портвейном
Жилистые доски твоего закручивающего мохорку отца.
Танки веществ вносят раздор в правое полушарие восприятия
Сорока лет. Познанные излишки осени входят в разряд
Полугодовалых останков варения на участке, снимаемом
Богомолом у кузнеца. Сон не даёт развернуть лопатки
В направлении, противоположном падению с четвёртого
Этажа. Остаётся лишь то, что вносит печение на подносе
Старых афганских событий под стул, чешущий грязь.
Топкие места губной гармошки вливаний прозрачности
Твоих историй, дорогая моя песнь неандертальцам,
Вальсируют прочными ногами на студенческих пропусках,
Сулящих встречи коридоров, высушенных выменем плинтусов.
Страна выходит из фрагментарности голов, как голов
Убитых насекомых на кепке, желтеющей в лобовом стекле.
Обозревание заката через мух вторгается в интимное
Созерцание подъездных прочерков ключом. Проведение
Исключает из твоего рациона мысли о красоте вторгнувшихся
В клетчатые рубашки берегов впадения одной реки
В другую, как в карман правобережия. Старые фотографии
Иллюминации заброшенного бытия колосков пшеницы
Вбрасывают в ватман мазки очередных попоек. Круги
Старости вверяются потоками частиц овеществлённых
Точек прокуривания свитеров, разомкнутости дверей
Во всегда изувеченное там. Плитка вносит возможность
Управлять шелестами катящихся торцов окружностей
Талий женского взгляда вовнутрь неприступных прессов.
Рыба пахнет той старой, изрядно выпившей, шалью, как
Оборотом этой шали вокруг пьяницы. В подьезд из пыли
Выплёскивается нашумевший порог забранных под корень
Ватных слов. Ласка изрядного пастырского изувечия
Своих дочерей останавливает уплывающие под деревья
Траектории отмороженного искусства, задыхаясь в гренках
Шерстяных носков. Пружинят свой снег оранжевые птичьи
Звучания под утро. Поезд воткнулся в грозные плечи
Порчи имущества и изрядного скитания мыслей формы
Деревянных бочек. Сода вышла из под прощания с куполом,
Пред облаками разложившим свои изрядно вспотевшие
Замечания в сторону бога. Тускнеют орбит барсетки,
За домом углубляясь без особого смысла в конкретику
Действия мыслью относительно направления копания.
Транжиря истуканьи взгляды во вне островов, я жгу
Сидения за плечами мамонтовьих удерживаний слов
Попугая. Туберкулёз вспятей кипячёных пастбищ
На оторванных кусках графических всплесков аномалий
Впускает пронзительный вдох в очей тупик. Постами
Просятся наружу излюбленные фуфайкой места загноения
Партитуровых соприкосновений с пюпитровым дном,
На котором рябрится земля, как на необязательной
Мысли о боге. Распростёртые числа поклаж морщин
На лбу выводят свой прах на чистую воду извне
Целлофановых формул победы над красным, убитым званием
Клякс. Твоя настороженность на буграх встречи с формой
Убитого карлика тенью вбивает в мои размышления
Чёрные цвет. Тростинка клонится под сизым порывом
С горы безлюдных топтаний по трупу лошади, видному
Из далека всего прощаний. Страх отречения, в суе
Произнесённый, стравливает попадания щепки в глаза
Пенька с заложником ставшим дыханием. Запоздалые
Переживания исключённого третьего лысины, в плуг
Впряжённой с завтра, особенно вечера. Тут ходят всегда
Белобрысые стуки дознания до изученного угла. Выдох
Санками втащил в непомерное узи твои образы картофельной
Смерти. Зардевшиеся искушением поворота на изменение
Силуэта купания в ночи опрашивают кости камышёвых
Построек под бедром белого человека. Знаками вносится
Запах печёных икон на разбитое микрорайонами скопище
Обещания осенней глади не предвзятых озёр. Влага
Растворяет исступление, из тона белых верёвок, над
Планкой, срезанной с осины и вставленной в край окна
С другой стороны летоисчисления, как близости с морем.
Туманные ребра исторгнувшего по земле излишек морозных
Стуков прощания с прошлым весеннего вскрика чопорных
зазубрин, утаённых соснами в обломанности веток от ничто
Пространства без птиц, всполохнулись, как зажигалка в банке
Из подъезда и стекла. Ставни вылазят на глаза, как из
Погони оторванных капель карманов. Трущобная поступь
Высоких волос, уходящих в сплюснутом виде картонных облаков
Вдоль конвеера, обозревается по радио. Точатся металлические
Пощёчины в руках, вздутых изгибами прошлого, надвигающегося
На ноздри кротовьих нор близ станка. Врастают в всплески
Перхоти лунные камни - стрясаешь с волос узнавание твоего
Имени. Запаздывание прорезания жестяного, крошащегося
Полукругом жёлтого цыплёнка с этикеткой, говорящей о
Сроке выданной невесты. Окровавленные подступы к тупику
Полнотелого вдыхания твоего заворота за дом, стоящий
Поперёк твоего снисхождения, как сплавления на байдарке
По укутанным трупами обезьян джунглям. Вакханалия свистка
Изобличает форму взорвавшихся астр и подсознаний всех
Ушедших в отставку ночи животных. Понижаешь уровень головы
Желанием опустится и проверить, что выключил плиту. Тоска
Вносит в меня полуденные заступы за синевшие щёки признаков
Геометрической смерти, увиденной поодаль от стана с костром.
Поваленные в бурелом посылания спрашивающих налево, где
Ничего нет примечательного для воздуха, подлетающего к глазу
На расстояние близорукости. Стоптанные иррациональные зубы
Удаляющегося в задеревье, его подкормку золотят изюмом
Разбросанные треугольники силлогизмов. Прощания в роду были
Холодными изменениями в скорости роста волос на подмышках
Лунных загараний, на рыхлости фразы о песке. Астрономическая
Влюбленность во всё "за" врезается в безвременье старых
Скворешниковых дёсен. Уплотнение козьего подоя к празднику
Выходит на уровень международного хозяйства автостопа по
Российской глубинке. Свёрток подножья расправляется в путях
По забытым веткам канатов до всех возможных точек вихрей и
Соприкосновений с грязью дворовых луж, закиосковых реалий,
Отказа от материнского вздоха. Вторжение истребления чисел,
Значащих определённые смыслы, удаляется программой тетриса.
Флуктуации вырисовывания воздушных вибраций портового ветра
Меж наполненности пивной приземлённостью воздуха отрывают
Птице голову, крутя запястьями слякоти между тополем и
Берёзой во дворе детских мыслей. Киты чаинок изварачивают
Перчатки погружения в бездны увиденной консистенции всего.
Обои синтезируются тридцативольтовой лампочкой, сбоку
Хранящей боковую часть трупа пьяного мотылька, с бетоном,
Смешанным прокажённым сознанием, которое заострялось на
Лопухах и вообще узорах хаки. Покровительственный взгляд
Тридцати сантиметрового куска крыши, смотрящего вниз, взводит
На ткани этой плоскости курок голубиных спин. Больные
Подагрой линии стыка паласа с линолеумом поглощают мысли
Как желтоватые воспоминания о прогулке между скамеек.
Настроение измученно шествием с картавыми конвульсиями
Рук до продетого в ткань рубахи конца света. Выпуклые
Туманом поводки ердельтерьеров болотных кочек, пристёгнутых
К стволам облепих их ветками, ныряют в жижу, кишащюю
Насекомыми и их знакомыми летоисчислениями. Диваны карт
Вопиют о утраченных землях и врастаниях в дёрн окружности
Горбатого холма за тропинкой в горах. Ржавеющий подъёмник
Расчленяет полость заросшего отражения в бочке лица
Рыбалова. Троекратное расставание пальцев с соседями
По руке знаменует рассказ одного немого о проведённой
С женщиной ночи. Затравленные надбровными дугами закаты
Вносят в стряхивания пепла особый шарм. Топят щенков
В корыстолюбивых тазах из эмали и возможных ранах на локте.
Изувеченность встречи с холодом расстояния, ушедшего
От говорящих вибраций, вбивается в мрамор забытья боли
Вихря хруста сухожилий обтянутой носком ноги. Заработал
Лысый дятел конвеера распределения слов "масло" и "вьюга"
По пластмассовым ведёркам близ незабранного родителями
Из детского сада ребёнка. Тусклый, кислый помол литургии,
В толщину тюленьего уса, повышается нотой соль, просыпая
Её на вздутость ботинка. Постарел мост из пыли, в выстрел
Соединивший бадания нежных прикосновений к твоей коже.
Туземные полтергейсты изрядно надоели коровам и пасынку
Юртового разливания чая в пиалы. Лоб памятника, и особенно
Его виски, натираются мятой птичьих ласканий под дождём,
Сшивающим небо с прокажённой, незастёгнутой рубашкой
Курчавой земли. В разведении рук на убой чувствуются
Мотивы киосковых продавщиц, как когда не хватает сдачи.
Травля следов на снегу двумя лыжами на ногах при моменте
Убийства статичности привязанных к рукам диких собак
Обвязывает планету бинтами возможных траекторий вишнёвого
Цвета. Облапошенный вечнозавр уходит в минуты напряжённых
Мыслей о божественной сущности его природы. Я кидаю
Тебе твой портфель из класса биологии. Ты падаешь в нёбо
Прыжка, поглащающего израненные ножом куски торта. Ступор
Овладевает беспомощной стороной сюртука мартовского страха.
Суть в том, что я постоянно уничтожаюсь. Стучание мышиных
Хвостов по отрубленным лебединым шеям рельс вкрадывается
В душу события отстранения попадания момента в просак забытья.
Дверца буфета попадает в глаз, как в то место, куда мы тогда
Хотели попасть. Выстуженные техничкой беганья по школе
Выносят её прямиком к пьющего мужа ресницам. Протекает
Изувеченность геометрического существования конкретной
Мысли о намыленных запястьях сыновей. Португальский говор
Иссушается близ фонтана ввиду задевания коленями и брызгами
Щёк прохожих. Узаконенная формальность натяжения бровей
В воспоминании труда, потраченного канарейкой, чтобы
Допрыгнуть до другой жёрдочки, снимает свои отчаянные попытки
На плёночную видеокамеру. Авторитетный голос рассеивается
В оцыревший пространством написания перегной туч. Лунные,
Отрафированные относительным отсутствием гравитации
Подтяжки растянулись до загородного дома соседей. Ты
Приезжай ко мне, поговорим. Я это говорю в пустоту, как
В облизанный языком адресат. Тыквенное брюхо подставляет
Себя лучу из лупы для создания татуировки, изображающей
Пустоту. Вешалки для кухонных полотенец, в виде лебяжьих
Улыбок, пахнут так же как вафельные клетки с домашним
Заданием. Апостериорное понимание пустоты измывается
Диким хохотом пружинистых хоботов воронок пространства.
Засовывание руки в ворох партитурьего бока вчленяет
Мясо человека в меню рациона музыки. Тесёмка белого
Цвета на концах ногтей отвергает вспенивание каши, как
Приготовляемой к ожиданию съедания её пространством
За домом. Узколобые тюли ламинируют раздробленные куски
Солнечных отторжений собственной природы в закоулки
Бесноватых улиц. Трапецивидный жест телевышки вздымает
Траекторию шейных подшипников в предельное тишиной
Состояние меланхолии. Вытыкаешь зарядку ноутбука и провод
Бьётся о выступающую с внутренней стороны ноги кость.
Волны выносят тапки в руки тренера по плаванию - хотя он
Хватает обычно зубами, особенно, когда это видят дети,
Для которых это, как моральная травма, остаётся до конца
Их скоротекущей жизни. На смертном одре они в беспамятстве,
И онемев, делают знаками распоряжение принести бумагу.
Им приносят, и они рисуют злого тренера. Потом уже их
Дети разыскивают его - связывают, и по очереди снимая с себя
Ботинки засовывают их себе в рот - тот мычит от боли.
Постоянное увядание формы антонима сада вытекает в дискурс
Научных притязаний нанятого копать картошку алкаша. Плод
Остывает после варки, как сердце после расставания над
Кручинами скандинавских утёсов. Сизые вальдшнепы графинов
Переворачиваются в укормных норах, мощёных хвоей. Борода
Вырастает и её отправляют учится в Англию. Платья выходят
Во двор как иссохшие сталактиты пещерных поеданий друг
Другом историй о прожитой жизни. Восторг переходит в разряд
Вызволения друга собак между ног вождя. Искреннее попадание
В глаз при игре в дартц с тувинкой выходит на первых полосах
Газет как ярый пример черноплодкового национализма на
Забытой всеми богами и водоснобжением даче. Терпсихора
Высовывает руку из проезжающего жигули в попытке вытащить
Сигарету у тебя изо рта. Оставление ошибок в жизни
И отрицание их вычёсывания массажной расчёской обрюхачивает
Смысл полнейшей издержкой тишины, которая стоит несколько
Рублей за её единицу. Прыжки капель от подземных толчков
Мочат подбородки пробегающих по своим делам электриков.
Огрызки второсортных шагов выводят мозоли на чистую воду
Отторжения выпитого ими из луж дождя. Луковая шелуха
Попадает в глаза просветов в почти полном мусорном ведре,
Которое ожидает акробатики из рук молодцев в кузове
Подъезжающего камаза. Собирается вся округа с вёдрами,
И подаёт в их упрощённые вонючими руковицами руки свои
Пережитые моменты прошлой жизни, которые происходили
Под ссоры и расставания. Выкинутое из жизни и сна номинаций
Пространство намечает узоры ударами клювов. Хруст владеет
Знанием о каждом фрактале снежинки и её хаоса раздумий
На темы близкие рассуждениям того мужика из соседнего
Дома, который всю зиму проходил без шапки. Проворность
Встраивает свой ряд понимания молчащих узоров и жестов
Ёлочных подзываний своих жертв для обсыпания снегом,
Которое в среде ёлок считается жутким оскорблением. Пиво
Проливается прохладным чубом пены на загоревший лоб
Украинского геодезиста. Культивируется принятие украинцев
Не как врагов. Вроде того, что они могут быть не только
Хохлами, но ещё и геодезистами. Средневековые подстригания
Садов прячут ножницы в амбаре, который ввиду мягких свойств
Сена считается потенциальным борделем в мечтах графа.
Птицы изымают из неба свойство схожести со скомканной
Полтаралитровой бутылкой лимонада в просветах открытых
Тумбочек. Параллелепипед нижнего куска моих пластиковых
Окон удаляется отражением зиг зага узора паласа. Семечки
Бросаются под ноги тополиных стволов как удобряющий
Материал. Ласка копеичных поцелуев красивой девушки на
Перекрёстке производит впечатление пристыженности лекал
Желанного недополучания похлёбки на заводской столовой.
Правдорубка сухих листьев в кленовой роще переводит
Шелест с языка шуршания листьев при падении на язык
Шелеста их отрывания от веток. Постановка вопроса вызволяет
Из тошнотворности твоего образа в полуметровой церкви
Поле. Оппортунизм чёрных теней в глубинах суммированных
Щелей полуоткрытых шкафов заменят кипение антонима
Молока. Алгоритм прорывания наружу жизнедеятельности
Направления сходного с направлением центра открытого
При пении рта считает сумму виртуальных событий осенней
Эпопеи бессмысленных прогулок по городу. Повороты
В сторону, посланную всем пространством за клювом, сметает
Пыль с образа именного этого направления мысли. Со дна
Лёгкие ноги твои поднимали когда-то ил - я запомнил,
Как образ схваченного предмета. Безликого, единичного.
Простуженные кадыки проносятся мимо заправок и залевок.
Остроконечные дороги заводят в места обрывов пространства,
Изрядно выпивших ручьи склонов. Набрёл в лесу на источник -
Захотел уйти, но напали воспоминания всех людей,
Натыкавшихся на этот ручей за последние четырнадцать лет.
Мозаичное расположение парт после всех уроков суммирует
События толкания ногой. Окна выходят во двор, где
Раскапывают старую свалку освобождённые от занятий дети.
Встал недавно на стул и, локтем упёршись в потолок,
Изгибал руку вдоль стены, чтоб получилось хотя бы
Подобие полукруга - вдруг об окно лоб разбивает синица.
Тысячелетия переставления ног нашли свой вывод в Венеции
Тридцатых годов прошлого века. Оскорбление коросты
Краями шорт сопутствует нахождению жука-носорога
На старой бетонной лестнице в тридцатиградусном
Повороте направо от подъезда. Руки сворачиваются
В первобытный жест фаянцевой статуэтки женатого писца.
Пчелиные трупы высушиваются до момента попадания
В ведро с мыльной водой. Остеохандроз высосанной
Через трубочку берёзы подзывает умирающих животных,
Как на праздники гибели отдельных веток, так и на
Торжественное закрытие сезона. Торчащие всполохи
Облюстренных пучков фотонов падают на чугунную кожу
На моей пятке. Натюрморт поглащается кишками воздушных
Соприкосновений краёв предметов, которые связаны
С дальними звёздами. Поодаль от трезвых одуванчиковых
Рыданий падает кусок отрезанного крылом самолёта неба.
Пиявки пространства луж отзывают целый мир из ребёнка
Его последующим забыванием этого мира. Из-за спины
Дома, в котором я нахожусь, кто-то кидает звуки пения,
Вскользь задевающие вывалившуюся из пятого этажа печень
Обсыхающего покрывала. Останки нас найдут тысячелетия
Спустя и, прикрепив к стулу микрофон, будут умильно
Считать это древней детской игрушкой. Мол так всё и было.
Благодарность утренней коры выходит на соседнюю
Улицу моими шагающими воспоминаниями, как впадением
Одной глубоководной реки в другую. Останься сегодня ночью.
Будем пить вино и смеяться белыми дискурсами невинных
Смыслов. Спичка, находящаяся в отставке со службы
Коробку, лежит почти параллельно краю холодильника.
Акриловые истребления взхлипнувших былым стай вокруг
Фонтана сзывают на оргию птиц разных видов и сословий.
Вёрткое схватывание прошедшего, как соприкасающегося
С проговариваемой мыслью граничит с поворачиванием
Глаз в сторону мозга. Закрой дверь, а то тошнит от
Тех кустов вишни - стыжусь, что не полил. Трактаты
Сантиметровых движений веток восполняют договорённость
О неразглашении их движения богу растений. Простор
Открывает изрядно выпившие очертания странников пыли.
Январь 2015
Утро девятого мая.Переодетые пространством воробьииз шкафа взяты милым севером весной,грецкий орех плывет по луже, кораблипротоколируют и оформляют днищем сольокеаническую. Выкидыш ведра грызёт паркетна длинной палке. Дождь вгоняет всех в кафе,а не в хандру и позволяет этикетсоседних стран ему тушить аутодафе.Асфальт нахлюпался до синих, твёрдых губ,до губ небес, повылезавших словно луж,тех луж простуда на губах, с которых звукчьего-то имени в постскриптум le délugeвставляет, горько разомкнувши тишину. Пью треугольник из бокала - жидкий кляп,гипотенуза всё сужает глубину,мельчая чая проституцией в вторяк.Эрзац тебя не существует как цвет глазмоих для спектра. Всё мурлычет птиц крупа,сейчас просыпанная югом и с террас чубами пыль растёт, под гребнем войск УПА.Совокупление творящее ядро -всего лишь петелька, точнее завихренье,что в точке схлопывает разделенье,что позволяет слиться стороной. Опять же - утро, сплетни горлицы, полыньвсё ингалирует пастушьи телеса,покуда нимб за отвернувшимся святым,жарит рагу из его лица.2015
Мечта одного человека.Берёзье болотце - листы-лягушата,Чугун бытия, липкий зной, горб раздумий.Пощёчина платья - ушедшее шатко,Так шатко, так шатко, так - людно.Ресницы потеют, синицы снежочкиВ войне рассечения брюха живому,Нутра перед тазом меднеющим, тощим,Секунды крыла, оперения тонны.Картон нагревается бежевый, сушкиВ пакете, душица, труха зверобоя.Лететь близ ствола бесконечного душноПод пеной листвовой, кипливой смолою.Лететь меж ветвей, скорость сделавши поломВ свистящем повторе ветвей поперчённыхБукашками жаркими - ими крещённыйВ едином падении, ветре по кронам.Лететь без конца и встречать насекомых,Кулак озновевший листвы остужая паденьем,Лететь и вбирать новизну этих веток всё новыхИ новых. Зациклить олифою жар размышленья.Всё падать и падать, едва различаяПрошедшее время, общаться с ветвямиСвоим языком косновенья их к коже,А лиственно-кожный язык вне печали.Стать срезом полёта, царапаться в бруньках,Дышать и порой задыхаться над взморьемЗелёного жмыха, в свистящем бликовье,Твердеющем кварцем в витках изумруда.Волдырье листвы, пар к холодному небу.Захочешь лицом - приближаются ветки,Захочешь спиной - отдаляются к ФебуИ жрутся извилины сочностью прелой.10.05.15
А. Н.Забываю дышать и дышу вместе с дымом.Настроенье окна замарало и шторыИ афинские ноги, что в пепле босымитолько шаг один сделали - "жаль" ТерпсихорыПроизносится гулко с пчелиным акцентом.Твоё фото единственный лик говорящий...Тишина из молчанья упала с плацентой -Пуповина разрезалась звуком дыханья сопящим. Ветра нет. Отдалённые родичи в виде растенийЖдут лишь тело в наследство - кусок перегноя,И по праву - семья как никак - под густою их сеньюНаживал своё тело как завтрак их корня.Брунеллески в Меркурии гнёздышко строит,Я сижу и читаю субтитры играющих уток,Под окном инвалид проползает безногий -Долго, долго ползти ему пакманом улок.Грипп как льдины последние в ноздрях оврагов,Вальс, холодные руки и пьяненький дёрнОт росы. Запах школы и тряпочки маковМы идём по тропе в царство "троп" и "идём".12.05.15
СЕРЁЖА ВОИСТИНОВ
Часть I
I
Он проснулся под серым напором оконным,
громоздившим скворцов на далёких осинах,
а эмалевый ковшик под пепел от смены фасона
стал как урна Нептуна мощей. От штатива
веет Гербертом Уэлсом, и комната в рифму
беспорядком своим приютила неделю.
Завывание крыш лишь сегодня он счёл своим гимном,
предпочтя озобоченность... мёдом пчёл элю.
Вместо стельки сухая листва берёзы,
и колёса за окон порогом в пыли,
перемешанной с водных комет фунчозой,
стелят путь в паутинке дорожной жилы.
Он сегодня целован височной болью,
и ещё уронить он боится младенца…
Хоть и нет их в округе - берёзы бровью,
как в холодных и белых скрипучих скерцо
между небом дождавшись движенья ветра,
сообщают соседям о ценах, росте,
о Магритте, о Крыме, о суке кедра -
пока ветер беседой приводит в гости.
В его комнате грязь, и по полу плещет
своё тело ручей. Если лечь на сумки,
что у входа, следить за водой, за вечер
можно встретить бумажный корабль, окурки,
или мёртвую птицу. Он вышел под утро
если счесть ото дня, не от ночи холодной,
Повстречавши в сенях коммуналки в раскурке
одноглазого старого деда, что голый
- ну почти - материл свою бабку словами,
что совпавши с обвисшей материей плоти
исчезали, давая пространство шагами
для исхода на воздух на пойманной ноте.
Он буксировал в брюхе хрущёвского эго,
избегая в предплечьях следов меловидного теста,
алкаша с перманентно раскрытой рукою,
его шаг за порог и котангенс подъезда.
По асфальту - холодной элладской кольчуге,
по ячменному древу на левой ладони
он взметнул голубей словно в замкнутом круге,
где язык существует меж воздуха, холода боли.
После ссоры прошедшей ухудшилась память,
словно в связи логической прячутся шрамы,
будто принципом связи с прошедшим обуглена паперть,
А в распятии клик журавлинный закрытой программы.
И он брёл, отдавая себя и системе и шагу,
и был близок ко всем полюбившим когда-то,
с кем расстался, с кем выпил брагу,
но призрение ждало любого собрата,
помещённого в тьму нарциссизма души. И
как животное замкнуто в собственной силе,
он был замкнут в возможностях разума - тире,
где он правил, как Царь опрокинутых истин.
Он заметил как парк поглощает влюблённых,
кровоточащий тополь раскрылся для простыни солнца,
что застелена в дождь полукгругом дервесных пощёчин,
разрывающих белое в вихре курчавых пропорций.
Он был честен с собой, натыкаясь на мысли о власти
над другими в их собственных тюрьмах-утробах,
он всегда продолжал их себя приближением к касте
надзирателей с большей не волей в оковах
Из терновых венцов... С поясами из плетей,
протянувших штрихи электрических всплесков.
И на крышах беседок, ему открывавшихся в свете
альтруизма шаров, он высматривал детских
рук деянья, что в скрипе сушили фламастер,
предъявивший на небе из досок лишь имя
и фаллический символ, и смех детской пасти,
промелькнувшей под небом расплывчато-синим.
И он брёл меж витрин предъявляющих я на раскрытой ладони,
думал к верху, спадая на пошлость грудную,
растеснившую я, и в откушенном сердце бесплотный акроним
всё стучал с каждым шагом под кожаным в дырочках тюлем,
своей дробью плодя антиномий кокетство и взхлип тавталогий,
а меж делом глядел всё по левую руку,
где мелькала фигура в витринах с семьёй манекенов безногих,
приобщённых к единому пластика стуку.
Он убит был своею рукою, вонзённой в прощанье в ланиты,
шёл повдоль - вдруг витрина - Я мерзкая гнида... -
окраплённых дождями дорожек - цикорием плиток,
думал ниже него не бывает обиды
бытию мирозданья, но слёз фарисея
он не мог упразднить - и опять же витрина,
чуть длиннее - О боже, прости - не краснею,
и не вижу в других - дальтонизм - моралистская сила.
Сколько боли я выжег и принял на сердце холодным безверьем,
как быть искренним после деяний греховных,
о дурак: опять боже... - прижмёт мы становимся зверем
социальных метаний в религии грешного - отдых
от подобного зла истончает до логики -- в лике... агностик.
И куда мне идти, и куда принести своё грязное тело?
И куда убежать в убеждении... - кор манекеновых портик
с отражением кончился, в фасе всё бело,
и идёт он фигурой подвластного в форме,
со свободой не быть в содержании... книжечки судеб
при руках, при ногах и при мыслях о доме,
что утерян с тех пор, что явили горбы на верблюде
На пустынных просторах песков бедуинских
с той поры, когда время растроилось в методе скуки,
чуть наткнувшись на слово "свобода" от вечной прописки
в бюррократии бога живаго. И в собственность руки
получил индивид - вновь витрина - Я должен быть богом,
с величавою властью сначала в погибель
окунуть людской род, но потом обернуться спасательным кругом,
вокруг талии дев, и голов всех мужей, но спасти бы
мне себя самого - он расплылся в кирпичной системе,
от витрины пошедшей за ним по пятам, поглащая энергию солнца...
Он был в холоде ткани, а вдох в эмфиземе
принимавшего холод раздутого эго в безправье пропорций.
Он шагал - нарциссизм его ждал череды магазинов,
он глядел на прохожих с любовью и лаской -
он любил иногда и бомжей и полнейших кретинов,
что бродили под тенью дерев, с них спадавшею маской.
Иногда в его мыслях мелькали проткнутые саблями спины
заградивших дорогу бессильных бабулек,
а сейчас он шуршал по карманам за поиском сиги -
Магазин Абрикос - я неплох не считая вспотевших сосулек -
- что каштановым садом ложились на плечи -
я ведь знаю, что мне без неё будет плохо,
что я мог бы покинуть её и об этом наверно нет речи,
но ведь веру во что-то святое я должен оставить для вздохов,
для движения вверх, для прекрасного мига,
что крупицею в вечности будет венчать моей жизни
небольшой, но прогресс для истории крика
и стязания плоти и душ в череде укоризны.
Ненавижу её... за молчание, хоть понимаю,
что безчестье раба отвратило бы точно быстрее,
напиши, напиши мне любимая в вечности мая,
что разлукой разросся до множества перьев
на крылах у фламинго, взметнувшего шею
к облакам, с берегов распростёртым под небом,
что в расчерченной кругом воде развернут эпопею,
разморщинившись временем в глади осмотренной Фебом.
- Но конец Абрикоса явил нам окружность
головы персонажа прибитого тяжестью костной
к облицованной флэйком земле, и не нужно
приближаться всё ближе и ближе, ведь поздно
для смотрения вглубь, уже сумерки вышли наружу
из предметов, скрывавших ничто за своею ничтожною формой.
Он идёт. Багровеет закат над безлюдною лужей,
окраплённой когда то ударами клюва, бездонной.
Он садится на лавку, кладя на узоры доски зажигалку,
и старается сдвинуть её своим взглядом,
озабоченность эта пришла ещё с детства, вразвалку,
как приходит о нём безмятежно тоска, облачаясь осенним нарядом.
Замирает аллея, в ушах появляется песня,
что подслушана в мимо летящей журчащей машине,
чем отстойнее вкус, у которой тем тресни,
но не вырвешь из разума сей артефактной трясины.
Он пытается чувствовать, быть и предстать зажигалкой,
чтобы сдвинуть её и явить свою силу для собственных мыслей,
понимая, что всё это суть безделушка, и салкой
это станет, когда он подвластною сделает, в смысле,
неподвластной другому... чужому материю, форму.
Содержание замкнуто в душах и рвётся наружу
лишь желанием действия, сломом системы, вручению шторму
номинации словом о слове свобода в фрактальной системе из кружев.
Но не движется с места, он в этом винит свою веру.
Недостаток её в этом месте под сенью деревьев пролитой
в полутьме закоулков с начинкой из листьев, по ветру
разметавших сухие тела по грудям Афродиты,
свормированным дёрном, корнями, травой и обвитым
в дуновениях форм совокупностью фактов весны,
совокупностью псов и их встреч, объяснённых инстинктом
продолжения жизни, души, красоты.
Он встаёт и бредёт, выходя на проезжую часть меж берёзок,
искажается в первой витрине - Я должен быть сильным,
но за чем? Нарциссизм? Поглощение? - множество тёсок.
А мораль? Она ждёт и тоскует - а я примеряю осины.
Неплохой экземпляр - для предательства друга,
этот тоже неплох. Что за чушь? Я ведь просто водичка,
и ручей ведь не просить прощенья за джазовость звука,
Ведь и клятва простой атавизм, - рассвистелась синичка -
К нам пришедший от общего предка, пятнадцать
ли минут он назад твоим ртом принаивно поклялся,
или сотни веков уж прошло с величаво явившего панцырь
порождения формы, удара, локальности, мяса
из слоновьих дубрав, что шагают по пустоши кости,
расплетая иголками хобботов косы калибри -
кирпичи продолжают систему под синтаксис горсти,
И Серёжа бредёт, постулируя голубей игры.
Он стремился избавить момент от оков единицы,
его мысли тянулись всё дольше и дольше,
и причина и цель приближались как-будто бесшумно ключица
у Христа к перекрытому уху и шёпоту - Боже.
Он свернул на шумящую жестью и жаркой резиной
переулицу... всех небольших городов, и витрины
проявляли его как свидетели славы владельца аршина
измельченного атомов фарша и взгляда с вершины.
В раскалённых домах всё затихло, и горло
автострады глотало машины, вбирая их в недра желудка
горизонта, но как посмотреть... может всё это было лишь рвотой -
горизонт при вращении спина лишь злобная шутка.
Кубометры бетона всё таяли в жарком
ускорении форм, растекаясь асфальтом
с одуванчиком, вбрызнутым в трещинки парком,
что косился из щели в торцах, выступая гарантом
раздробления вечером солнечных нитей
и сплетённых клубков горячительных листьев,
лучезарных кругов и синичьих коллизий
за продление ноши неверия и... округления истин
до одной - наслаждения. Жаркого полдня
повидали дороги скитавшие ноги,
а прогулка Серёжи врезалась в сегодня,
как в бумагу слова, заплетённые в строки,
где структура движения крылась в системе
из явления вспять компанента за скобкой -
Магазин парфюмерии - дело в проблеме
экзистенции большего в меньшем с разинутой глоткой,
и в фрустрации длящихся в купе с недлимым,
что порвалось, когда-то на кончиках чувства -
я уже осознал, что не буду счачтливым,
коли я экзистирую принцип локального "пусто"
в осознании смерти системы. И кстати
я фиксирую смену, движение - в разуме копий
сотворение памяти ложью отплатит,
приближая кончину иллюзий, как опий.
- Его стебли волос увядали на плечи
под порывами жарких толчков тканей ветра
от далёкой реки, обнимающей волнами вечер,
что правее в глуши исчезала в кривых километра.
Эта улица молнией пыли и крыш застегнула
всё в округе: дворы с лебедями из рваных покрышек,
гаражи с африканскими кляксами жидкого стула,
и сирени, где ветер соцветья руками колышет,
что в тени вечеров отдают свою душу,
что ложаться на пыль, на стекло у машин, столбенелых
отсечением функции скорости, всходом на сушу
раздроблённых бетоном подъездов до мела
и гаранта стабильности - дома, где чайник
электрический смерть обретает системы, почти не меняясь -
лишь поломкой детали является в крайних,
равных сущностях, бое субстанций, ничто сознаваясь,
тем не мение в гибели функции форму
и структуру свою не меняя, на первый
и единственный взгляд, ведь структура любому
неживому предмету является мерой
сопричастности с высшим видением тела,
тогда как наши души вне функции живы,
коли смерть, хоть к примеру в клиническом виде предела
донесения вести, от нас обрубает все силы
не причастные... я, тоесть точке схождения фактов,
оставляя систему при деле предела
погибания части и частного, как-то
вычленяя из целого, то что суммирует тело.
Параллельно реке протянулся и город,
в этот час поделённый тенями и светом
облаков и светила, чьим жаром распорот
был народ, оголивший, что можно обедом -
гастрономной натацией часу в грязи коннотаций.
И Воистинов праздно гулял, если видеть лишь мясо,
по лавине маршрутов давая им образ единый, как в танце,
прнимающем па поворотов, глазницами бряцав.
Его мысли всё реже дробились в прохожих,
в апликациях частной конкретики формы,
будь то дом или пиксельный баннер с растянутой рожей,
что скачал сын хозяина в нервном ущербе истомы.
Как сознание он был в фиксации смерти
меркантильно сведённых систем к единице,
коих смерть есть движение времени, ветер,
обернувший сухую листву от осин в плащаницу.
Были классики зебр и язвы асфальта
на свинцовых шарфах, окраплённых лишь потом
всех укладчиков и... всех держателей сальто
провернувших окурков. Единым аккордом
на сосудах черневших грачами лежали и кисти
кипарисов. Гроздившихся жёлтой черешней
облаков было больше и больше меж холода листьев,
и к дождю подводил арабеск пейзажности вешней.
Кто-то плавно вводил обозирмое в тени
и Серёжа всё думал зачем эти сдвиги,
есть ли смысл в конкретике смены воззрений:
На асфальтовой скатерти крошки - способны на крики,
на движения власти питающей царство.
Уголок монолита прозрачности, штопанный скотчем,
подставляет им скорость конца, коей коромится паства
механизма, владевшего тождеством образа общего Отче.
В повороте направо - анфас перспективы,
ржавчин ром на лекалах воздушного тела,
бьётся цвет её глаз в рыхлом взрыве побеленной ивы
о чьё-то окно с головой, что безудержно ела
Эмбрионы черешни, а ниже в отводе
холодильника между кирпичного свода
затесался наряд сигарет, что к культурной дремоте
добавлял изощрённый перформанс народа.
Из асфальта - венозные щупальца дуба,
как Зевесовы пальцы близ тучного стана
как сухой негатив с перехлестами грубо
непрчёсанных волн - коннотаций каштана.
Вдруг сорвался трамвай с поводка поднебесной -
скрежет искр в желе запотевших междомий,
в коих мыши летают и кажется пресной
пустота по ночам в паре метров близ кровли.
На проезжую часть наступает водитель,
и все ждут, в духоте обхвативши окружность
или сидя, напрягши колени под шёпот "простите",
чуть задев ими угол из мяса и брюк, чья наружность
облицована стрелками в пресе металла,
раскалявшего взгляды, слюну на носителе ногтя -
инструменте хватания блох и листания нала
в переплёте из кисти, что множеством ссохся.
Он проходит в терзании с близостью речи
в пробегающих взглядом разводах оконных,
в теплоте междометий меж всхлипов предплечий,
в арбитраже минут оглядевших фронтоны.
Мимо, мимо лесов подражающих кости,
мимо арок - кусков динамичности мяса.
На пути нескончаемом внутренней злости,
обнуляющей форму в угоду источника пляса
мозаично локального пяткой ноэмы
на груди опрокинутых тел, выпускающих взгляды,
принимающих стул за источник проблемы
восседания в жире конкретики пущеной фразы
о сидении здесь и сейчас, о безвременьи чувства
о стыде, моветоне локальной досады,
о желании есть, размножаться, забвении в грустном
падеже прикосаться к поверхностям жирной ограды.
Он ведёт своей кистью по твёрдости камня,
ощущает тепло, сохранённое в толще под солнцем.
Канделябром акаций дробятся и плоскости ставня -
под тенями остывшего вровень оконцу.
И во всех изменениях видит он смысл:
в трещин сгустке, в отколотой временем плитке,
в изменении ржавчины тона и мха, коромыслом
заклубившим фасады, как чай на открытке.
Вот летит коробок, что шмелём обрюхачен,
а из старых балконов надулись постели
составные структуры - асфальт обозначен
продолжением не... обоснованной ныне капели.
В резолюции урн управдомом заявлен
курс на чувство нарциса в глазницах соседей,
а Серёжа проходит под плюшевым взглядом из спален,
и гераневой вонью в ноздрях у медведей.
Его взглядом сроднилсь и облако с кроной,
в мешуре ощетинившей жёсткую кожу,
непредданого цвета, влюблённого в Бога иконой,
и развилки структур обречённых на ношу
голубей. Хрустнув торсом в заклании низу
бородавка земли встрепенула всю живность,
в жаркий воздух просыпав жуков, и огрызок
её рук от прошедших дождей не почувствовал сырость
и гниение в волнах осоки лежавшего тихо
близ ствола его бывшего власти вложенья,
а фантомную боль от стучания ликом
стаи птиц, не вымаливающих прощенье.
Под предсердьем хрущёвки алтарь домофона
закодировал сиплость болезных старушек,
получивших под старость цензурою дома
позывной из двух цифр, давимых подушек
прикосанием. Пилят, кастрируют тополь
во дворе избегая июльских заснеженых слёзок.
Двор в ветвях как в настиле из тени Акрополь,
в свои лучшие годы съедавший обозы.
На дне окон здесь выпал кошачий осадок.
В их молчании мыши и руки кормящих
их людей - есть... сигнал, будто бога подарок,
в символической бездне покоя воззрящих
на дома и не пойманных в смысл квадрата,
поглащающих боль на далёкой локации формы,
что не познана ими - клыками в них чувство собрата,
но в рецепторах грех не предписан законом.
От микробов когда-то сейчас воздвигаются крыши,
кто-то делает шифер, а кто-то бульоны из толи,
кто-то в пыль руковицы разкашлявшсь дышит,
а спускаясь потреплет эскиз на заборе.
Муть фасадов здесь холст векторов энтропии,
поздравление солнца - ожёг при облазивших стенах.
Полукруги покрышек - Лохнесские черви в крапиве
окаймляют лишь п без качели с паласом в пределах,
допустимых ржавеющей жестью. Аллея
тянет точки падения семени с прошлой ладони,
как когда-то наполнилась формой неделя,
разогнав в номинациях беличьий круг по ступеням погони.
Здесь ребёнок забрался в рогатку берёзы
и плюёт на предплечье и плечи, горбы ветеранов.
Под плевками летают обычно стрекозы,
иногда коннотируя бликами образ пожаров.
Меж бычков проползают здесь божьи коровки
в чёрных дырах - жуки с вереницей веснушек.
Кто-то входит во всё, что не здесь, завернув к остановке
за заточенный угол на насыпь курганных опушек.
А Серёжа опять на витринной аллее
негативом египетских тел в повороте
головы отражается в стёклах - интентум в психее.
В своих мыслях он в важной для мира работе.
Череда бутиков - Всё же жизнь - есть предательство бога,
элемент содержания, ставший как форма.
В бесконечной системе, когда-то явилась тревога
Элементом, родившим систему иного.
Смысл это структура иль практика части?
Всё ли, что не едино - убого, как форма?
Идеал появляется в виде последней напасти
в продолжении фактов до вечности нормы.
Вроде я уж отверг всё формальное, в виде
веры с дленьем её до любых предикатов,
в виде "это моё" "это я", отпустите ж
силы чёрной дыры в поле ягодных квантов!
Голова "моя" - сито, и движется формой
в бытии, подставляя душе, что повсюду,
совокупность из фактов предательства, оной
нить есть форма гниения, чуждая чуду.
Смерть системы единства живого из точки
всё дробится вовнутрь, как сирые клетки
погибают чуть позже - иные на белой сорочке,
размякающей красным антонимом ветки.
В постоянном движении Царство Иуды -
есть забвение цветом спасения светом.
Скорость формы кончается, крестные путы
распрямляются в круг, обнуляющий нетто.
Шелест клюквенных шторок, взметённых в, лебяжей
и белёсой ладонью, открытом оконном проёме,
твоих губ мне припомнит последствие пряжи
предложений - тепло закадённое в доме.
Коры прутьев решёткой окно поселило
на холодном и пыльном в разводах стеколье,
что бесцветным, бесславным убийцей, могилой
величавшим асфальт под окном, в смерти птиц находило раздолье.
Режут пальцы порывы предлетнего ветра,
в коих реки телец облизал он как спелые травы.
Путь к реке - в забытьи этих дней, в однотонного спектра
переходах от голоден, к холоду, к радости правым
быть пред свиньями. "Мясо" - о истинно смертью
я могу лишь упиться. Надеюсь на драму,
коей в наших веках обличились лекала под клетью
имманентного Я, что когда-то, сродни фимиаму
растечётся среди... воспеваний последнего, бывшего первым.
Взгляд раздроблен мокреющим глазом
на струне информации, сцепленной целым
в продолжении дроби меж временем с замкнутым разом.
Связь с ничто у системы от сущих не рвётся.
Единение, вспышка, субстанция связи.
Интенсивна система - но чёрт - экстенсивны начала - утёса
над разлившейся речкой и неба ничто ипостаси.
- В бледнолистых кистях растекается в воздух
память всех охлаждений зимою, рождённых
в промежутке. Кора замарала ладонь. Сух,
как венерово дно, цвет очей, что наполнили клёны.
Априори подошвы в грязи после лужы, до лужы.
И прилипшие ветки, солома - постфактум,
как ничто для своей уничтоженной туши.
Преломление хлеба, впоследствии радуг
наполнение - способ сознания быть пред законом.
А пейзаж переулка движением смазан.
Или собственным или подсказанным Нотом,
И особенно в липах трещащих каркасом.
Чует дёрн, остывающий в чашечке клумбы,
возвращение игл с помятого неба.
Жёлтый дом в далеке, на Патриса Лумумба
вьёт дорожки, как руки носителя плена.
Стонет гул поездов только вынырнув где-то.
Как сплошной синусоидой хлещет по рыбам
вал, на рифму судьбой обречённый под ветром,
а распутье Серёжи, как вольная дыба.
Жизнь, ведь жизнь... в глубине этих улиц,
ждёт потери последним из взглядов,
ждёт потери последним из слухов тех умниц,
что кого-то и вспомнят, поглубже запрятав.
Грязь и мокрая сепия - следствие тысяч
перекрёстных следов, дуализмом фотонов
просочившихся в школы ворота, в сады. Мяч,
в микроскоп как комар, что сосёт из фронтонов.
Голубей, всё плодящихся в волнах затопленных рифов
из домов, струйки взвихрились с вереска ила,
что осел прошлой осенью, может сизифов
это труд, и у бога генома бессмыслена сила.
Очертания тела разомкнуты в воздух.
Брызги слева засеяли холода зёрна,
и поток вдоль дороги, как в поле подсолнух
разрываемый в раз, интервалами луж обливается чёрным.
На слепых облепиховых древах разросся слой пыли,
как проекцией снега, как старость улыбкой.
Лапсердак кирпичей встал в костяк, как костыль, и
приглашает по осени ясени окон открыткой.
Вечер длится и длится, гноится фонарь мотыльками,
комом оргии ставший в лиловом пейзаже.
Под него мотыльковым гербарием, с хрустом ногами,
валит снег, приобщённый к нулю за вояжем.
Город вылез на пыльных курганных морщинах
тектонических плит - словно Рубика шарик,
в чьих-то детских руках, как в иссохших картинах
херувимы чрез кисть пожимают в прощанье
руку автору смертному, старому. Лава
ближе к рваным носкам так, что бег здесь отнюдь не
безопаснее шага. В окне по цветочному кодексу права
из гортаней всех ваз чрез гортензии маты об утре
Льются в улицу. Каркают чёрные птицы расхрипом
в кипарисе. К околицам свозятся старые шкафы
с ностальгией по пище из раковин, с скрипом,
что сопутствует здесь уже чаек набатам.
Портсигар остановки отдал пассажиров,
в губы красных трамвайных коробок, на рельсах
как в лыжне кои. Ворох сей станет квартирой
передвижников с красками паром на дверцах.
От рекламных пюпитров, как с места для фальши
отражается свет и за доли секунды
попадает в кристалики глаза. и дальше
даёт пищу, считать траекторию грустной.
Русский хаос дворов и тропинок меж детских площадок,
бутафория горок, песочниц, периметром с тазик,
кресты вешалок, галька, репей, беспорядок
гаражей и разобранный пазик.
Окончание города встало телами из фабрик,
что из вздёрнутых хоботов брызгали паром,
затмевая масштабами солнечный шарик,
улетающий в дали, прообраз пожаров.
Средь желтеющих пальцев цветов, в никотине
из растаявших шапок, на землю ложатся окурки.
К прошлогодней листве опускается иней
негативом из фото вспотевших висков на прогулке.
Существуют ли ветки с не пристальным взглядом.
Или каша цветов, очертаний, мелькающих сбоку,
проносящихся мимо в сосудах, где образ их рядом
прорастает чрез годы с стареющим в памяти богом,
что как факт доказательства разницы между
существующим и... бытием, что вобрала система,
интенсивным конвеером, тащащим даже надежду,
к бытию, как к источнику чувства, всего лишь морфемой.
Из ноздри окаймлённой мостом вытекается речка.
До неё ещё долго идти - чуть быстрее полётом
прилетающих с юга и мучимых течкой
чаек в воплях, раскрошенных ветренным гнётом.
Здесь теряется личность под грохотом, трутнем
что вонзил своё жало в круги барабанных
перепонок. И Сколько их здесь затерялось с полудня,
когда спящий Серёжа гулял в закоулках предданных?
Шерсть травы ещё мало кишит паразитами бога,
не считая, конечно, людей иссосавших всей нефти
и сосуды, и даже артерии над яйцеклеткой, утроба
коей спрятана в центре, одной из эклектик.
На плацдарм для лучей, на домов пиренеи
скоро лягут лучи, из последних сегодня,
погружая во гжель меж свинца и синея
грудкой птицы, умноженной в сотни.
Как паучии лапы в секунду срастают с ботинок
капли мутной, коричневой связи,
лишь в России возможной среди глэм-борокко картинок,
притянувшей к частицам молекулу грязи.
Череда остановок забита коровами, чтобы
убежать от хозяина... или укрытся в предчувствии ливня.
Искосок посылающий на... быстрый путь - есть всегда загрязнение полы,
даже в случае "ею" вскрылённым насильно.
Без улыбки прожить - как прожить без ошибки
шепчут миги стыда озарённые рифмой,
как бинтуются раны спиралью под вскрики,
не давая и ложной надежды для грифоф.
Арестанты-цветы, заточённые в ВАЗы,
приезжают на мусорку тоннами квёлых
итого. Лишь количество важно,
принесённых в букете на радость весёлым.
А движение всё говорит, что у зданий
с заострением к верху тождественность - молнией небу -
прищемлению матерью цвета азалий
подбородка, лилевшего в бабьих сосках, предоставленных Фебу.
И грачи, будто мысли слоняются в облаке рифа.
Единичная мысль - это грач, обобщение оных
до понятия птица - как мысль о рождении мифа,
расчленившая сотни влюблённых.
Терпсихора деревьев - на русском мужского
пола - ветер, иль бриз, если рядом есть море.
Тенора чёрных птиц группируются в ноты - не слово -
занимая гурьбой в нотоносце с столбов проводов лишь поющие горе.
Чистый сток выпирает на - улицы - ружу,
как артерия, вена, ещё не видавшая герыч.
А хрущёвки, по сути, есть те же фракталы, под стужу
и жильцов возводившие в ночь в одеяла, в квадраты, как мелочь
в сюртука не тугие карманы, что созданы в мнений
кутерме почему-то евреями. Сахар
облаков вызывает желание в вене
инсулина. Акация гнётся как в тряске от умерших знахарь.
Вешний запах идущий из детства, из низа.
Талость впитана в дёрн, в корневища не праздничных астр,
сиротеющих вниз на просвет от карниза,
что снаружи граничит с лубком эрегированных пилястр.
Холоднее, особенно носу. И фары текущих
по проспекту машин завлекают до данности жадных,
как морковью на палке ослов Буридановых, пьющих,
растворившихся в сумме мазков у Малевича смыслов квадратных.
Завороты машин в координатах сетчатки.
Настоящее движется в мёртвых нейронных захватах.
Продолжительность жизни системы чужда опечатке,
так как дух уж познал бесконечность путей, в ещё длящихся схватках.
И сознание есть преступление духа события за беспредельность
горизонта событий. Система является лишь ввиде дроби.
Единица и ноль недоступны - кабель кость
разгрызает, являясь бездонным провалом в природу апорий.
Ночь в моргание прячется с улицы, будто
тень под крылья несущихся к дому с полами морей альбатросов.
Пешеход переходный застрял меж брегов тротуаров, попуток,
не сулящих скачков в состоянии даже вопросов.
Ветр дрожит в проходимых Серёжей дубравах.
Пыль летит и летит, как с ладоней
отпускаемый в ночь поцелуй, что при алых оправах
был помолвлен с потоком, летящим до зорей.
Вкруг клокочат источники тысяч вибраций,
то листва, что наклюнулась этой весною,
оперяется в ряби игривых акаций,
омываемых в май дождевою водою.
Веретёна ступающих ног созидаются в градус
треугольника, в шаг возводящего импульс,
меж пульсацией мышц пролетают, как парус,
одуванчика дети под штормом земли в её трещинок прикус.
Катастрофа ошибок исчезла в скачке к единице.
Звук мотора вкартавлен в природу дороги,
как в асфальт закругление, видное птице
лишь в полёте в ста метрах над ставящим ноги.
Уж кончается город, ползёт и дороги
змеевидный арнамент, вихляя в валторне
трав, цветов элегической нотой. Апокриф
у растений в соцветьях, упавших близ корня,
по весне. У открытых, как в петлях
у повешанных, глазом просторов
есть единственный минус - сложение век, что в неделях
из морганий суммируют в гул единичного шорох.
Бурелом сухоцветий ползёт, опылив одеянья
изо льна. Смерчи мух коннотируют взрыды истерик.
Мармеладом сладит от налившихся тучь дополярья,
в камышах что нашли своё дно и свой берег.
Тени леса вдали, опрокинув поля поглощают идущих.
Шаг в ухабах зиг-заг, как пороги байдаркой,
одолев, натыкается снова и снова на кручи,
словно "лев" укрощая на "левая" в правой ладони нагайкой.
Где-то в метре от шага, от узкой тропинки,
ускользает вселенское "слева" и "справа",
так-как в метр... настоящее впрыснуло шаг, замыкая ботинки,
словно в свойство всего заимевшего славу,
в неестественный способ бытья для всего, что не стрелка
на часах, и не сердце, не солнце для спутниц,
или спутников. В охре стволов изспиралилась белка,
обивая хвостом сонмы веточных улиц.
Кудри облак алкают заката, крутя бигуди из заброшенных вышек.
Средь шиповника, в глаз запустившего руки,
трут бочища квадратные корни кентавров, избавясь от дышл,
будто мёртвые эллины вышли в постфактум разлуки.
Под засохшею горстью кручин во траве, пластелином от пальцев
нервных принявшей форму как-будто,
пулей пущены из мясорубки и призванны извиваться
черви недр, узнающие в топоте лошади утро.
Сухожилия неба истёрлись, засохли в пигменты -
элементы картинных пейзажей пустынной дороги,
как олетнюю смерть впрыснув в белую кожу Эвтерпы,
крышка гроба малюет оттенками брови.
II
У талий ваз, словно курицы,
пролетают жарки в квёлых, выей
чуть приклонившихся, стеблях. Ломоть
из неба белого мокнет на улице,
с апологетикой "Правды". Над стылой,
изнемогая, землёй пляшет плоть.
Момента - глаз клеток старивши
изменением веры в масштабность -
мне не хватает для выпуска слёз -
моего бизнеса, дела, епархии,
о чём вещает, наверно не жалость -
А в наших ранах солей передоз.
Я в стариках плавал численной
переменной, в маршрутке сдавлен.
Тебе привёз кило фиников. Юг
сейчас представлен мной издавна
распространяющим семя, как Сталин,
словно бойскаут, советский утюг.
Сейчас мне кажется сущее,
говорящее мной, оставляет
в тебе тропинку нейронов к ничто,
Через уход из предмета вобрав вездесущее
расколыхавшимся ухом - и Лист помогает,
и звук упавшего трупом пальто.
Тут скоро, кажется вербное
воскресение. Помню, нет - вспомнил,
как мы с семьёй собирали её.
Там были горы, мы бегали...
Хотя приснилось, осталось, а сон сгнил,
как, самке грифа отдавшись, орёл.
На улице взрыв палисадника
наливается пеной от листьев
в окон гранёный стакан. Столько лет
каждое лето для ржавого пазика
сирень, без всякой корысти,
предоставляет зелёный цвет.
Пол взмёрз, пол давится стопами
Необутыми, словно не тётка, гербарий
Съевшая, книгу открывшая на
Странице с соком цветов, где-то между окопами
в год, приемущественно, блокадный,
Не предвещающий в дыме Рейхстаг.
Повдоль мусолят губевшие
авокадо транзисторы боком
вставшую в них, и в дверях
рефлексов зелень, набившую руку и лезвие
старых иголок, в моменте, что я ненароком,
увидел в прорези стёкол, в горящих огнях.
Твои уста далеки от скованных
ягодой цвета взрывчатки
орангутангжьих естеств,
в классификации Дарвина в стороны
распространяющих по сетчатке
образы близости, словно инцест.
Опорожнение птицами -
есть протокол как антоним
средневековых пыток за грех,
не возводимый огнём в традицию.
Ты отвернулась в охоте за молью,
лучше б свернулась, как молоко в бадье,
Под пледом с тигром, нет путаю,
то полотенце. Алое покрыто шипами,
как выживший динозавр
что пережил ледники атрибутами
мещанской жизни. А пальцы считаются за оригами?
Ну наконец-то дождались рекламы.
Подпорки арф в груде, свалкою
пожраной. Видел бомжа, твои гусли
у него в лапах, которые ты
отремонтировать не смогла. Жалко их.
Да ты ешь, милая, мюсли -
там вон на пачке кроты.
Такие милые. Ты вспомнила?
Ну и без разницы. Спичка,
как заключённая пламенем в брак
с мавром, кончается в добела
не отшлифованной ёлке, как в целе. Синичка
же никогда не узнает, что в дыме с кулак
её обитель - бывшая
ель в перемешку с табачной
не то продукцией не
то пылью, химией выжжена
в лёгкие. Чайник не плачет,
а скорей просто льёт воду тебе
в стакан. Златое сечение
прошло по всем неувиденным формам.
Аппаратура для пения птиц
подключена к насекомым. Прощение
твоё сейчас - отразилось бы полом,
что весь как бранное поле для хлебных крупиц.
Врачую мысли тобой оголённые,
как на досмотре евреи,
незабывавшие бога и звёзд полонез.
В газетах девам сулёный бык
то-есть телец предоставлен плебеям
уже давно - по коронкам расплавленный общий протез.
Сегодня в джунглях ткут олово
ручьи, которые моют в бестенных
каплях тела, как вот этот вот стул.
Такие же вот телесные. Здорово.
Поставь пластинку, той Лены,
твоей подруги, чтоб вывести гул.
Или поставь, пожалуйста, Моцарта.
Пархает моль. Затерялась
в свете от шкафа. Ты жди,
когда она пролетит мимо досыта
вобравшей чёрный цвет комнаты, в яркость
пустившей лишь жизнь картин.
Я тереблю ковёр, дырку сквозь, пальцами
правой ноги, как в скворешник
продев их мясо с ногтями очей,
только с другой стороны. карбованцами
не накормлю таксофон, этак Брежнего
эпохи, уже никогда, каратавшее грубость ночей.
На досках в школе был меловый
туман - сейчас в глазных яблок
грушах. с полей принесён сфетофор.
Приросся, встал на дыбы - векторы
корней впустил в грунт, писклявых
сирен что слушает сирый фольклор.
Патока слов аргентинская
Алвесом севшая в кресло,
в котором стопка его тонких книг
не выпивается залпом хоть с шницелем
в роли закуски хоть с, в тесто
вставленной пошло, сосиской. Малик
снимал арабов - не дело ведь.
Затуши сигу - почувствуй
бытие мысли вразрез
предположению. стенами
твой дом сдавил меня, как горб верблюду
тюк, в профиль вставший в эрокез.
От чая пар вверх пощёчину
влепляет жаром. У нас ведь
точно не может быть ссор,
по крайней мере к всеобщему -
ноль - знаменателю
не приведённых, как белым межрассовый спор.
На шторах пыль, оседавшая
несколько лет, словно перхоть
над марианскою впадиной с кос
в ткани волны много старшие
этих штор, вставила тело
своё в лучи тысяч солнц.
Как паталогоанатомом
в угол поставленным мамой,
стоит трюмо, расчленив
мёртвые линии атомов,
что нарисованы старой
звездой и пущены в век объектив.
Чувствуешь я меня, в амфоре
белых костей? Ламантины
образов, чувств на топор
наткнулись мы, на чукотского знахаря,
хотя скорей мы единый
червяк, продетый в моножество кротовьих нор.
Пригрет у вод был сейчас, хрипом овода
вонзающимся в персону,
хотя от слова остались одни валдыри.
Для настоящего нужны проводы,
поминки - тусовка для лиц паркенсона,
мухлюющих с жалюзи.
Твои глаза - цвета пепельниц,
точнее свойства, ведь тушат
мой не раскиданный взгляд,
словно мочёй костёр. беженец
из твоей злобы я, будто от корпуса груша
в лужи лежащий наряд.
Кажется дом твой на улице
Орджоникидзе? Отсюда
иногда видно хромой небосвод.
И близко к пицце, там устрицы
не продают. Вроде бы блюда
там с крыши кидают всем в рот.
Пропала суть пропадания
из предложений конвульсий
геометрических тел.
Осталась мысль лишь в талкании
заглохших глаз в "здесь" дискуссий,
в нас разделивший паласом пробел.
ку-клукс клан русской простынью
зимы ложится обычно
в октябрь, солнца сдвиг,
чей труп когда-нибудь опознаный,
как в поле бычий
круп пастухом в тропинке напрямиг
к изгороди, не разложится
на элементы анализа ядер.
Колят орех сапогом,
увидишь выйдя подъезд. Колятся -
шприцы бросают на пол, и кстати
бабке, соседке один пригодился - прокол
сделала внучке в мочках ушных раковин.
Та - в радость! Чуть не пролил кофе.
Ну да (на твой) лад, но
пролитый кофе является знаковым
фактом в моей биографии. Кровель
стук залетает как пчёлы в окно.
Из вытрезвителя дочери
днём забирали, сам видел всё, матерь
текущих за домом по стене
теней. Подсолнухи вешаются по очереди
в когтях ворон, которых просили предать их
смерти в саду при луне.
Завтра давай купим окорок.
Расстелим скромно и скатерть
на пешеходной тропинке бобров.
Помнишь показывал? Обморок
у тебя стрясся тогда, как искатель
мишени в круге для глаз без очков.
Орбиты сместились с эпохи Фессалии
на толщину ткани пошедшей
на лапсердак. покрывается коркой лимон
по срезу. Нож в гранями
не разделённом, пластмассовом ящике режет
пассивно тот же лимон.
Воркует ночь, съедая бабочек
своими клювами канализаций,
как душу всласти альтруизм.
Вспотевшей суммой наволочек
располагает земля, перья в панцырь
из ткани скромно вложив.
Из шрама волосы, словно из проруби
окуни, вьются на солнце,
если день. Чёрный диез,
не расплескав Терпсихоры, галонами
нефти вбивает суставов подвижные порции
в рояль меж гроздьев колец.
С плиты взлетают все иволги,
освобождёные днищем кастрюли. Мой грифель
пишет в твоих перепонках стих.
Ты молчишь, как апельсиновый
цвет революций в картине,
не перешедшей на крик.
Антропоморфные звуки Штокхаузен
обороняет от хищных,
дикообразом растёкшихся клякс.
Глаза уставшие клонятся в паузы
кожаных волн, столь логичных,
средь сказаных фраз.
Щеколд намёк на не искренность
слов о любви к опалённому печками ветру,
я, рассмотрев, передал в суд.
Теперь ты будешь судима. Недвижимость
перейдёт мне. Можно с глазурью конфету,
спрятанную от барракуд?
Неизлечима история,
как старик с пятого. Ловишь
иллюзий потрох, на крюк
с червём засунутым в горло. Апории,
обнулив мозг, доказывают, что слово цикорий
из твоих губ заменяет мои, как для лошади фатум цуг.
Тряпка целует линолеум
растягиваясь в улыбку
звёздами твоих пальцев, в пол
не обращёными до конца, как приходами
святой отец в веру - подметив ошибку,
стал морфия ставить в ладони укол.
В твоих ушах иероглифы,
наверное что-нибудь значат.
Я знал, что ты меня ждёшь,
ведь Христос ждал апокрифа,
как публикации. Вставший с карачек
неондерталец добился галош,
я же - тебя. предложение
кончилось спермой - святое
или пахабное слово никак разобрать
не получается. Вслух приношение
жертвы - молчание, швами покроя
нас попросившее только дыхание звать.
Давным давно полушария
покрывал снег цвета глаза акулы,
воспринимаемой через зрачок
по телевизору в трёх четвертьшариях.
На твои обнулённые севером скулы
пала ресница, погибшая в области щёк.
Кап, кап. Ну может ты вызовешь слесаря?
На обороте лишь хрустнула шея,
А не написано, что
необходимо клонировать Кесаря.
Дождь не усилился - перья,
к стеклу прилипшие будут и дальше смотреть в окно.
Всплывшее "Кесаря" грубо напомнило этого плотника.
Иль рыбака - всё ещё не запомнил.
Колени трогают стол
с обратной для чая и блюд стороны, как суботнику
праздник в копилке историй,
что обрюхатил питардами неба аттол..
Что горностай проживает на цокольном
этаже - в норах, доказывает цилиндр
тела. Подумал об этом, смотря
на твою руку, цвета, рождённого тополем,
с гипотенузой от локтя, навскидку,
в ширину твоего плеча.
Падагрой болен весь сад и особенно ясени.
Их фары слепят и нет им покоя.
Автомобили рассмотрены, как костыли,
через оконное ушко продетыми связями.
Тут думал: тиш нужно слушать лишь стоя,
как в ожидании гимна страны.
Твоя печаль словно осени
затяжка в ткани времён, с исполина
снятой, на стуле обретшей плечо.
Под этим стулом шуршит листва в проседи,
для коей жёлтый цвет - норма. Осина
из коей сделан он был никогда не была палачём.
Ты вспомни - были сиреневы
окна трамвая, кондуктор
стояла под люком в дожде из цветов,
сыпавших с тыблочек дерева,
что разрозясь в заглушающих звуках
тишиной, отдавало нам вздох.
Спиралью были закручены усики
бабочек, в рамах
нашедших кладбище, на стене,
пригревшей ёлочной тени конвульсии,
как море тёплое в собственых акрах
ручное буто молюсковых тел.
От портсигара бессоница,
не улетала втянувшись в рефлекса
луны зерно. Уничтожая алкоголь
личинка мух, организма околица -
печень, налево от калькулятора преса,
распространяла боль.
Назад полгода чуть больше и листвениц
и кедров было. Тридцать
шесть и шесть. Шерсть помогла
только от части. И движется
время к "сейчас" у стола. Лица
координирует взгляда игла.
Бутон с окна, словно уволень
напившись, падает потихоньку
на асфальт, звёзд поглощающий свет.
Рядом с контейнером только лишь суками
приобретался репейник, по скольку
дети не бегали там. Звук комет
глушился разряженный в вакуум.
Перила рельсами вили ладони.
Переварив все журналы, газет
шелест почтовые ящики плакали
ключами внутрь. Капитолий
как звук, понятие сблизился с "сон", "туалет"
"Ярга", "тюлень". Но гармония
всё таки рушилась в слове
"один". Над черепом обычно висят облака,
если не в снов какофонии
лежишь, тогда иерархии верх в горизонте,
осуществляемом словом строка.
Я знаю, что одиночество
не возникает без ссоры
с Я. Мысли в клумбе, и клумба тебе
отдаёт твой код без почестей
особых через свет, ставши опорой
для прорастания слова в ответ.
Я не хочу сказать именно,
то что подумаешь ты послезавтра,
жажд большинству вопреки.
Воспоминания всех, изнасиловав
меня моим пониманием принципа их аппарата
мышления, экзистируют тупики.
Крошится серде, как будто пирожное,
возможно, кровью считавшее мёд, тихо лёжа
рядом с стаканом, в котором звезда
лимона, чуя в погоне тревожное,
обручем крутится ложки вокруг, как стриптезёрша
вокруг шеста.
Перед слепым мысли зеркало -
есть понимание, что возможно
себя разложит в трюмо
с годами, с бегом от беглого
взгляда на суть. Осторожно
чай ведь горячий, согретый костром,
в сталь электричеством
проникшим. Ветки акаций
хранятся теми, кому за семдесят лет,
кто вобщем женщины - и для кого язычество,
и суеверия норма, как пластырь
для бегуна на ноге.
Скоро нас ждут попадания
пуха в глаза. Ты оденешь
белое платье через подол,
будто цветок, надевающий землю в страдании,
или пробор надевающий мысли о коже и вере,
средь мыслей с зеркала о тонкости волос.
Шторы ребристы, как нёбо и мужество
отсутствует в них. Окно раскрыто,
как детективом банка тушёнки. На пол
пути воды смотрят с ужасом,
как на потерю их формы корыта.
У тебя есть кетарол?
От холодильника в воздух вибрация
входит как в смерть и
потенциальное ухо. Апломб
твоего вскрытого знания
о том колличестве кубиков сахара, леди,
которым я буду удовлетворён
не прошёл здесь испытания
опытом. Чай от лимона,
приобретает лишь вкус куполов,
словно заваренных в небе. Британия
в мыслях совсем иных свойств и тона.
Война закончилась смытием крови с котов.
Орда законов, вселенского холода
не прекратила на мысли походы.
Упряжкой ливчика не управляет никто.
Смотри сойдёшь с колеи, как с провода
трамвай, водитель в котором восходу
придал значение больше дороги в депо.
Мы были собственно узники.
не захочу никогда поженится.
В любовь не верю, как в жизнь домовых,
которых мать упрекала за кражу подгузников.
хотел бы я пообщаться с предсмертого Ницше
овощем, всё же который сгнивал меж травы.
За потолком - неба выродок.
Хотя ещё паласы и ноги,
тела с дурным вкусом к блюдам кино,
литературы, их выводок
зверят, зависающих в доте,
и всё умножьте на сто.
Помню гараж, где общипаный селезень
в аутодофе превращался
в запах палёного лампой пера.
Я забирался на крышу и пел весь день
себе по нос в ожидании мяса,
при жизни коего произошёл теракт.
С тополей лился адажио
в туберкулёзом больное поле.
Мысли о всём словно лопнувшая мазоль
мне развернули пейзажи парашами,
их суммой, их идеальной субстанцией боли.
Я убегал в мир субстанции зорь.
Сталинок красные плинтусы
в детстве присутствуют рамой
картин мечтаний летать.
в воспоминаниях грязные стёкла и фикусы
как концентрат грусти и частности талой
воды в ручье за домами. Опять
же в одиночестве - важные
минуты скуки в процессе
невыносимы. Заглянешь бывало в тот шкаф
пятнадцать раз за день. Влажные
тряпки от крана в ванную - семдесят градусов цельсия.
Всё протекало. Меняли тарелки под трубами. "Гав"
залетал, как откровение
в скотчем обвязаных окон проёмы.
Во дворе лета конец,
как в тридцати сантиметрах земли муравейника.
Скучаешь - в школу всё хочется. Клёны
отдали лучшие руки для луковых стрел.
Неисчезающий двор, изобилуя
невыносимой тоской и надеждой,
манит в окно - вышел, что
дальше? Качели насилуя
всё же тошнит. Замараешься новой одеждой
чёрт знает о что.
Потом сидишь раскулаченый
дома - отобрана палка,
которой ты бил листву,
как по бестыжим щекам - теперь с твоих, протекающих
бьётся солёный ручей и считалка
указывает на слезу.
Взгляд и закат, обрамляющий инока,
Авессаломовы бёдра Алтая.
Фортепиано в царапинах пахнет водой.
Тени становятся запахом иволог
иволги - громом, от жести взлетая.
И воцаряется в сердце покой.
Грубый огарок с подсвешника
вытекшим глазом моргает
в свече, колышушей тень
в комнате. Грешникам
напоминает
о прожженой жизни, о минусе лет.
В книге раскрыты давидовы
изображения, как в пятимерном
пространстве-времени, жизнь
овеществляющем лоном события.
Числа страниц проползают рефреном
как по листу с жирных гусениц слизь.
Облако формы, как Корсика
не улетает в космический выдох.
Фронтон дк в рака клетках синиц.
Афиши остались с совка. Моциком
стал мотоцикл в ребёнке. на ивах,
обычно ловят мокриц.
Сварки огни, как бенгальские
свечи. В дыму чехарда из рабочих
оставляет с собой наедине
всех остальных. И гимнастики
не надо - тащишь трубу без прочих
помощи - дома котёнка кормить лишь тебе.
Погон канавы находится
безотносительно звёздной вуали.
взгляд буквой "г", из окна
высморкав свой куплет, поясом
изобличает асфальт цвета стали,
из водостока третируя устье хвоста.
Барочный мус фтором голоса
чистит твой мозг, словно сизый
голубь свою позвоночную грань,
ставшую гранью в безликости поросли,
не покрывававшей глаз отражением бриза,
как оправдание мылом кровавую длань.
Остыв в лесу, как угодники
распространённые словом,
льющимся в холод конкретики мест,
что априори не слышат их, домики
из бруса чахнут не хоженным полом,
не предназначенным в ноль сводить вес.
свойства конкретик, как тумбочка
стационарны. Что если все зубы - занозы?
Мой позвоночник вобрал
форму подушки у стен, как в снегурочке
с прошлого нового года всей дозой
шардоне форму желудка и сна.
Блюдца имеют подсолнухи
как братья братьев.
Эпоха выдоха гжелей настанет к зиме,
и станет близкой всему сердцу, как всполохи
брошенной спички на фоне трёх платьев
тем подбородкам того лопуха в той траве.
Длится освенцимом сумочка
из кож свиней. Парапетом
чуть разрезается тонкость кистей.
Иней под утро вылазит на улочках,
как на челе прыщ. В не согретом
всё ещё воздухе нюхают клей.
Пальцев твоих синусоида
распространяет на плоскости ткани
не остывающий кровью, косанием звук.
Щели в открытом шкафу алкоголиком
воспринимаются цветом агрессии. ставень,
как способ граждан уйти в себя канул не вдруг.
Знаю что быть мне предателем
всего, чем буду когда-либо. Жизни
особенно - по своей воле, а
не по воле недвижного фатума.
самоубийством не пахнет и близко -
я не про то, я - "про" всегда.
Интервалы всей интенсивности
как относительность фазы покоя -
цивилизация. Чашка и стул
были и будут восприняты в форме стихийности,
что ускорением встала в сферичном покрове
и нивелирует среднего гул.
Забыв о слове, оно подсознательно
входит в себя, как сотня
в число. Обычно ведь целое "здесь"
в нас как в источнике. К Каину
ближе оно в разложении тела господня,
хоть восполняется Авеля смерть
возникновением целого,
фактом убийства, событием. Кстати
делясь на два нечто в дар
приобретает догадку, что "не" - есть оно.
Мной растекаются мысли, как мох по палати,
при возведении линий в фрактал.
Если, то что есть я вложено
в мой микрокосмос, и входит,
как свойство, в точки всего
дробного сутью, то к общему,
я поднимаюсь всё так же из плоти:
Я - середина промеж двух ничто.
Слушаешь? Нет? Ну и всё равно.
Астры души изобилуют сферой
антимасштабности. Счётчик жужжит
намотав числа пыльцой цвета солода.
Система сорвана антиколличеством - верой,
это понятно при понятом "жив".
Дверь абсолюта сквозит парадоксами.
что-то понять - не достаточно - смерть
есть всё же лучший процесс
для постигания жизни вопросами,
так как она - есть вопрос
в субстанциальном аспекте, ответу вразрез.
Из толкотни полушубковой
нежности улиц понятий
я захожу, раздеваясь в свой дом.
падают капли без устали
с усов во льду, с приоткрытого века объятий
под ноги в бездну конца моего.
Теперь хочу сигаретного
самоубийства, хотя сигарета сильнее
смерти. Заботливым это сейчас не понять.
Ты далека, ты проносишься медленно
в противовес окаймовке психеи,
что разгоняется скоростью к "знать".
Снова живот свой почувствовал,
руку, ладонь и шершавость
скатерти, моль. всё представил таким
каковым было до этого - бюстовым,
без всех основ, как просто данность,
Но почему-то совсем не плохим.
ruloff@mail.ru89138085571

Приложенные файлы

  • docx 10960240
    Размер файла: 506 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий