Герман Гессе — Сиддхартха

3 Герман Гессе Сиддхартха Перевод Г.Б. Ноткина Ромену Роллану, высокочтимому другу, посвящается СЫН БРАХМАНА В тени домов, на солнечном берегу реки у лодок, в тени ракит, в тени фиговых деревьев, рядом со своим другом, сыном брахмана Говиндой, рос Сиддхартха, прекрасный юный сокол, сын брахмана. Он ходил к реке, он купался, он соверш ал священные омовения и жертвоприношения, а солнце смуглило загаром его бледную кожу. Тени скользили в его черных глазах, когда он играл в манговы х зарослях с другими детьми, когда тихонько пела его мать, когда совершал ись священные жертвоприношения, когда его отец, ученый, занимался с ним, к огда говорили мудрецы. Давно уже Сиддхартха принимал участие в беседах м удрецов, упражнялся вместе с Говиндой в словесной борьбе, в искусстве со зерцания, в труде сосредоточения. Он умел уже произносить беззвучно Ом - С лово всех слов, беззвучно произнося, вдыхать его со вдохом и, беззвучно пр оизнося, выдыхать с выдохом; душа его сосредоточивалась, и лоб озарялся я сным светом мысли, постигающей дух. Он умел уже глубиной своего существа постигать атман - неразрушимое “я”, единое со Вселенной. Радость наполняла серд це отца - радость за сына, быстрого в учении, жадного к знанию; ростки мудро сти видел он в нем - рос великий жрец, рос будущий глава брахманов. Гордость наполняла сердце матери, когда она смотрела на него; когда она с мотрела, как он идет, как он встает, как садится; ее Сиддхартха, сильный, кра сивый, как он идет, переступая сильными ногами, с каким благородным досто инством он приветствует ее. Любовь касалась сердец юных дочерей брахман ов, когда шел по улицам города Сиддхартха, взгляды их ласкали его светлый лоб, его гордые глаза, его узкие бедра. И все же больше их всех любил его Говинда - его друг, сын брахмана. Он любил г лаза Сиддхартхи и милый его голос, он любил его походку и благородное дос тоинство его движений, он любил все, что Сиддхартха делал и говорил, но бол ее всего он любил его дух, его пламенные, высокие мысли, его страстную волю , его высокое призвание. Говинда знал: его друг не будет обычным брахманом - ни ленивым служителем жертвоприношений, ни жадным торговцем, заклинаю щим удачу, ни суетным пустым говоруном, ни злобным двоедушным жрецом, и не будет он доброй глупой овечкой в стаде многих, не будет. И он, Говинда, тоже не хотел становиться таким, не хотел быть брахманом, каких и без него деся ть тысяч. Он хотел следовать за Сиддхартхой, возлюбленным, царственным. И если Сиддхартхе суждено когда-нибудь стать богом, суждено взойти к лучез арным, то Говинда последует за ним - как его друг, как его спутник, его слуга , его копьеносец и его тень. И все любили Сиддхартху. Всем он веселил душу, всем он был в радость. Но не б ыло радости и не было веселья в душе Сиддхартхи. Он гулял по розоватым дор ожкам усаженных смоковницами садов, окунувшись в синеватую тень листвы, он предавался созерцанию, он омывал каждодневно ступни и ладони в очисти тельных струях, он совершал в глубокой тени мангового леса жертвопринош ения, благородным достоинством были отмечены его движения, всеобщая люб овь и радость окружали его, но не было радости в его сердце. Видения, беспо койные мысли текли к нему с речной водой, мерцали в свете звезд, струились в солнечных лучах; видения приходили к нему и тревожили душу, они таились в учениях старых брахманов, они поднимались из дымящейся крови жертвенн ых животных, ими дышали стихи “Ригведы”. Ростки неудовлетворенности начинали пробиваться в душе Сиддхартхи. Он начинал понимать, что любовь отца, и любовь матери, и любовь Говинды, его д руга, не всегда будет составлять его счастье, не всегда будет успокаиват ь его, и насыщать, и удовлетворять. Он начинал догадываться, что его досточ тимый отец и другие мудрые брахманы, его учителя, уже передали ему большу ю и лучшую часть своей мудрости, что богатство, наполнявшее их умы, было уж е излито в сосуд его жаждущей души, - и сосуд не был полон, не был удовлетвор ен ум, не нашла мира душа, не нашло покоя сердце. Омовения хороши, но ведь эт о только вода, она не смывает грехов, она не утоляет жажды духа, не заглуша ет тревоги сердца. Прекрасны жертвы и обращения к богам, но разве этого до статочно? Разве жертвоприношения дают счастье? А боги? Да точно ли Праджа пати создал этот мир? А что же атман - единственный, единосущии? И разве не б ыли боги существами, сотворенными, как я и ты, подвластными времени, прехо дящими? Так хорошо ли это, правильно ли, воистину ли это исполнено смысла и высочайшее деяние - жертвовать богам? Но кому же другому приносить жертв ы, кого же чтить, как не его, единственного, - не атман? И где же найти атман, гд е он живет, где бьется его вечное сердце - где еще, если не в собственном “я” , в том сокровенном и неразрушимом, что каждый несет в себе? Но где, где это “ я”, это сокровенное, последнее? Это не кровь и не плоть, не мысль и не сознан ие - так учили мудрейшие. Но что же тогда? И где? Проникнуть туда, к “я”, к себе , в атман, - разве есть еще какой-то путь, который стоило бы искать? И никто не знал этот путь, никто не мог указать его: ни отец, ни учителя, ни мудрецы, ни священные жертвенные гимны. Всё они знали, брахманы с их священными книг ами, всё знали они, обо всем задумывались и более всего - о сотворении мира, о возникновении речи, о еде, о вдохах и выдохах, о правилах рассуждении, о д еяниях богов; бесконечно много знали они, но стоило ли знать все это, если не знаешь одного-единственного, важнейшего, единственно важного? Конечно, многие строки священных книг - хотя бы в Упанишадах “Самаведы” - г оворили об этом сокровенном и последнем, величественные строки. “Твоя ду ша - весь мир” - было написано там, и было еще написано, что во сне, в глубоком сне, погружается человек в свое сокровенное, в атман. Удивительная мудро сть была в этих строках, все знание мудрейших было собрано здесь в магиче ских словах, чистое, как собранный в сотах мед. Нет, не следовало пренебрег ать этими сокровищами познания, которые собрали и сохранили бесчисленн ые поколения мудрых брахманов. Но где же те брахманы, те жрецы, те мудрецы или аскеты, которые смогли не только заглянуть в эти глубины знания, но и - сойти в них? Где тот искусный, которому удалось снять заклятие и вызвать т аинственный атман из сна в явь, в жизнь, в шаг и жест, в деяние и слово? Многи х досточтимых брахманов знал Сиддхартха, брахманом был его отец - ученый, чистый помыслами, достойнейший среди достойных. Удивителен был его отец , спокойны и благородны были его движения, чиста его жизнь, мудро его слово , высокие, святые мысли скрывал его лоб; но и он, столь много знавший, жил ли он в блаженстве, в мире с самим собой? Разве не был и он всего лишь ищущим, жа ждущим? Разве не должен был он, жаждущий, вновь и вновь припадать к священн ым источникам: к жертве, к книге, к беседе брахманов? Почему он, безгрешный, каждый день должен был смывать грехи, каждый день заботиться об очищении , каждый день - заново? Разве не был атман в нем самом, разве не лилась чистая струя святого источника в его собственном сердце? Его нужно было искать, святой источник в собственном “я”, его нужно было найти! Все остальное бы ло лишь суетой, лишь блужданием и заблуждением. Таковы были мысли Сиддхартхи, такова была жажда, томившая его, его страда ние. Часто повторял он две строки из Хандогья-Упанишад: “Воистину имя брахман есть сатьям - истинный; кто знает это, тот входит каждодневно в небесный м ир”. Часто этот небесный мир казался ему близок, но никогда он не достигал его, никогда не утолялась вполне его жажда. И среди всех мудрых и мудрейши х, которых он знал и у которых он учился, - и среди них не было тех, кто вполне достиг этого небесного мира, кто утолил вполне вечную жажду. - Говинда, - звал Сиддхартха своего друга, - Говинда, милый, пойдем со мной к т ем деревьям, поупражняемся в созерцании. Они шли под сень фиговых деревьев, они садились на землю: здесь - Сиддхартх а, там, в двадцати шагах от него, - Говинда. Опускаясь на землю, уже готовый п роизносить Ом, повторял Сиддхартха чуть слышно строки: - Ом - лук, душа - стрела, Брахман - стрелы этой цель, И цели достигнет она. Когда обычное для упражнений в созерцании время проходило, Говинда подн имался. Уже наступал вечер, и близился час вечернего омовения. Он звал Сид дхартху - Сиддхартха не отвечал. Сиддхартха сидел неподвижно, его остано вившийся взгляд был устремлен к какой-то очень далекой цели, чуть выдава лся меж зубов кончик языка, казалось, он не дышит. Так сидел он, погруженны й в созерцание, мысля Ом, устремив свою душу, как стрелу, в брахман. Однажды через город, где жил Сиддхартха, прошли саманы - странствующие ас кеты, трое худых, иссохших мужчин, не молодых и не старых, почти голых, покр ытых пылью и запекшейся кровью, обугленных солнцем, окутанных одиночест вом, чуждых и враждебных миру, - три чужака, три поджарых шакала в стране лю дей. За ними вился горячий туман невидимых страстей, разрушенного служен ия, беспощадного самоотречения. Вечером, когда минуло время созерцания, Сиддхартха сказал Говинде: - Друг мой, завтра с рассветом Сиддхартха уйдет к саманам. Он станет одним из них. И побледнел Говинда, услышав эти слова: в неподвижном лице своего друга о н прочитал решение, необратимое, как выпущенная из лука стрела. В один миг , с одного взгляда понял Говинда: вот оно, началось, вот вступает Сиддхартх а на свой путь, вот начинает вести его судьба “и вместе с ним - меня”. И стал он бледен, как высохшая банановая кожура. - О Сиддхартха, - воскликнул он, - позволит ли тебе твой отец? Сиддхартха взглянул на него, будто очнувшись. С быстротой стрелы проник он в душу Говинды, прочел в ней преданность, прочел страх. - О Говинда, - сказал он негромко, - не будем тратить слова. Завтра с восходом нового дня я начну жизнь самана. Не говори больше об этом. Сиддхартха вошел в комнату, где сидел на плетеной циновке его отец, и оста новился за его спиной и стоял так, пока отец не почувствовал, что кто-то ст оит за ним. И сказал брахман: - Ты ли это, Сиддхартха? Ты пришел что-то сказать - говори. И сказал Сиддхартх а: - Ты позволил мне, мой отец. Я пришел сказать тебе: завтра я хочу оставить тв ой дом и уйти к аскетам. Стать саманом - этого хочу я. Да не будет это противн о воле моего отца. Брахман молчал. Он молчал так долго, что звезды передвинулись в маленько м окошке и очертания созвездий изменились, но тишина, заполнявшая комнат у, не нарушалась. Безмолвно и неподвижно стоял, скрестив руки на груди, сын , безмолвно и неподвижно сидел на коврике отец, а по небу плыли звезды. И то гда заговорил отец: - Не подобает брахману произносить сердитые и гневные слова. Но движет не довольство моим сердцем. Да не произнесут губы твои во второй раз эту про сьбу. Медленно поднялся брахман, молча стоял со скрещенными на груди руками Си ддхартха. - Чего ты ждешь? - спросил отец. - Ты знаешь, - сказал Сиддхартха. Недовольный вышел отец из комнаты, недово льный отыскал он свое ложе и улегся. Прошел час, сон не спускался на глаза его. Брахман встал, походил туда-сюда , вышел из дома. Через маленькое окошко заглянул в комнату - там он увидел с ына. Сиддхартха стоял неподвижно со скрещенными на груди руками, призрач но белели в темноте его светлые одежды. С неспокойным сердцем возвратилс я отец к своей постели. Прошел час, сон не спускался на глаза его. Снова встал брахман, походил туд а-сюда, вышел, постоял перед домом. Луна светила. Через окошко он заглянул в комнату - там стоял Сиддхартха, неподвижно, со скрещенными на груди рука ми, на его босых ногах играли лунные блики. С заботой в сердце возвратился отец к своей постели. И выходил снова через час, и выходил снова через два часа, заглядывал в мал енькое окошко, видел Сиддхартху, стоявшего в лучах луны, в свете звезд, в т емноте. И он выходил каждый час, молча глядел в комнату, видел неподвижно с тоящего сына, слышал в сердце гнев, слышал в сердце тревогу, мучительно ко лебался и мучительно сострадал. И в последний ночной час перед восходом нового дня он снова вернулся, вош ел в комнату и посмотрел на стоявшего там мальчика, и тот показался ему ст ранно большим и как будто незнакомым. - Сиддхартха, сказал он, - чего ты ждешь? - Ты знаешь. - Ты так и будешь стоять и ждать, пока не наступит день, полдень, вечер? - Я буду стоять и ждать. - Ты устанешь, Сиддхартха. - Я устану. - Ты уснешь, Сиддхартха. - Я не усну. - Ты умрешь, Сиддхартха. - Я умру. - И ты скорее согласен умереть, чем подчиниться воле отца? - Сиддхартха всегда подчиняется воле отца. - Значит, ты оставишь свое намерение? - Сиддхартха сделает то, что скажет его отец. Первый луч проник в комнату. Брахман видел, как дрожат едва заметной дрож ью колени Сиддхартхи, но лицо юноши оставалось спокойным, и глаза его был и устремлены вдаль. И тогда понял отец, что Сиддхартхи больше нет с ним, не т на родине, что сын уже покинул его. Отец коснулся рукой плеча Сиддхартхи: - Ты уйдешь в лес и станешь саманом. Если ты найдешь в лесу блаженство - прид и и научи меня блаженству. Если же найдешь разочарование, то возвращайся и будем снова вместе жертвовать богам. Ну, иди поцелуй твою мать, скажи ей, куда идешь. А мне пора к реке: время первого омовения. Он снял руку с плеча сына и вышел. Сиддхартху качнуло в сторону, когда он п опытался идти. Он заставил онемевшие члены слушаться, поклонился вслед у ходившему и отправился к матери - сделать, как сказал отец. Когда в первом свете дня, медленно ступая на негнущихся ногах, он покидал еще спавший город, у стены последней хижины поднялась тень и сидевший та м человек присоединился к идущему. - Ты пришел, - сказал Сиддхартха и усмехнулся. - Я пришел, - сказал Говинда. У САМАНОВ Вечером того же дня они догнали трех аскетов, трех тощих саманов, и попросили разрешения стать и х спутниками и учениками. Их приняли. В ближайшем селении Сиддхартха под арил свою одежду бедному брахману. Теперь он носил только набедренную по вязку, а кусок холста землистого цвета служил ему плащом. Он ел только раз в день и не ел ничего приготовленного на огне. Он постился пятнадцать дне й. Он постился двадцать восемь дней. Плоть ушла с его щек и бедер. В его став ших большими глазах вспыхивали отблески видений, на высохших пальцах от росли длинные ногти, на подбородке - жесткая спутанная борода. Ледяным ст ановился его взгляд, когда он встречал женщин, презрение кривило его губ ы, когда он проходил через город с нарядно одетыми людьми. Он видел торгов авшихся купцов, князей, ехавших на охоту, людей в трауре, оплакивавших сво их умерших, проституток, предлагавших себя, врачей, трудившихся над боль ными, жрецов, определявших день сева, целовавшихся влюбленных, матерей, б аюкавших своих детей, - и ничто не имело цены в его глазах. Все лгало, все пах ло - пахло ложью; все изображало смысл, и счастье, и красоту - и всюду неосозн анная подмена, обман, ложь. Горек на вкус был этот мир. Мучением была жизнь. Одну цель ставил себе Сиддхартха, одну-единственную: освободиться - осво бодиться от жажды, освободиться от желаний, освободиться от мечты, освоб одиться от радости и горя. Умереть в самом себе, убить свое “я”, найти поко й - с опустошенным сердцем, с освобожденной мыслью стать открытым чуду, та кова была его цель. Когда собственное “я” будет преодолено и умрет, когда с последней болью умолкнет в сердце последнее желание - тогда должна про снуться та глубинная, сокровеннейшая сущность, которая уже больше не “я” , но великая тайна. Молча выстаивал Сиддхартха под отвесными лучами солнца; пылая от боли, п ылая от жажды, он стоял до тех пор, пока не переставал ощущать боль, жажду. М олча стоял Сиддхартха под струями дождя, вода стекала с его волос на заме рзавшие плечи, текла по мерзнувшим бедрам и коленям, - отшельник стоял до т ех пор, пока плечи и ноги не прекращали мерзнуть не умолкали, не перестава ли ощущать. Молча сидел он, скрестив ноги в зарослях колючего кустарника; из горящих ранок точилась кровь, из нарывов выступал гной, но Сиддхартха оставался нем, оставался неподвижен до тех пор, пока не переставала течь кровь, не исчезал запах гноя, не затихали раны. Сиддхартха учился задерживать дыхание; подолгу сидя с распрямленной сп иной, он учился обходиться редкими вдохами, учился останавливать дыхани е. Он учился задерживать вместе с дыханием и удары своего сердца, учился з амедлять его биения, пока они не становились редкими и почти не исчезали совсем. По другим, новым правилам, воспринятым от старшего самана, учился Сиддха ртха самоотречению, учился созерцанию. Летела над бамбуковым лесом цапл я - и Сиддхартха принимал цаплю в свою душу, летел над лесом и горами, был ца плей, кормился рыбой, голодал птичьим голодом, кричал птичьим клекотом, и здыхал птичьей смертью. Мертвый шакал лежал на берегу реки, и душа Сиддха ртхи ускользала в труп, вселялась в мертвого шакала, лежала на песке, взду валась, смердила, разлагалась, ее рвали на части гиены, ее пожирали стервя тники, от нее оставался скелет, и она рассыпалась в пыль и развеивалась в п олях. Но - умершая, разложившаяся, раздробленная в пыль - возвращалась душа Сидд хартхи, испытав сумрачное упоение круговорота, и, как охотник, с новой жаж дой спешила дальше, к тому просвету, где прервется круговорот, где окончи тся цепь причин и начнется бесстрастная вечность. Он убивал свой рассудо к, он убивал свои воспоминания, он ускользал из своего “я” в тысячу чуждых порождений: был зверем, был трупом, был камнем, был деревом, был водой - и каж дый раз вновь просыпался, в солнечных лучах или в лунном свете, и находил т о же “я”, бьющееся в круговороте, чувствовал жажду, преодолевал жажду, чув ствовал новую жажду. Многому научился Сиддхартха у саманов, и много путей, уводивших его от се бя, он узнал. Пути самоотречения вели его через боль, голод, жажду и устало сть, через добровольные страдания и преодоление страданий. Он шел путем самоотречения через медитацию, через чистое мышление, отыскивающее в пу стоте смысл всех представлений. Многие пути узнал он, тысячекратно остав лял он свое “я”, часы, дни напролет оставался он в “не-я”. Но если эти тропы и уводили его от себя, конец их всегда приводил его обратно. И пусть тысячу раз ускользал Сиддхартха от своего “я”, бежал в ничто, бежал в зверя и каме нь,- неизбежным было возвращение, неотвратим был час, когда, очнувшись в лу чах солнца или в свете луны, под сенью листвы или под шквалами дождя, он вн овь находил оставленное “я” и был Сиддхартха и вновь испытывал муку неск ончаемого круговорота. Рядом с ним его тенью жил Говинда, шел теми же путями, подвергал себя тем ж е испытаниям. Они редко говорили друг с другом, если этого не требовали сл ужба или упражнения. Иногда они ходили вдвоем в деревни просить пропитан ия для себя и своих учителей. - Как ты думаешь, Говинда, - сказал однажды Сиддхартха по дороге в деревню, - как ты думаешь, мы далеко ушли? Мы достигли цели? Отвечал Говинда: - Мы учились, и мы продолжаем учиться. Ты будешь великим саманом, Сиддхартх а. Быстро обучаешься ты любому упражнению, часто удивляются тебе старые саманы. Когда-нибудь ты будешь святым, о Сиддхартха. Сказал Сиддхартха: - Моим глазам видится это иначе, друг мой. То, чему я за это время научился у саманов это, о Говинда, я мог бы выучить быстрей и проще. Друг мой, в любой ха рчевне веселого квартала, среди возниц и игроков в кости я мог бы выучить это. Сказал Говинда: - Сиддхартха насмехается надо мной. Созерцанию, задержке дыхания, нечувс твительности к голоду и боли - как мог бы ты научиться среди этих страждущ их? И Сиддхартха сказал, тихо, как будто говорил сам с собой: - Что такое созерцание? Что такое отрешение от тела? Что такое пост? Что так ое задержка дыхания? Это бегство от “я”, от муки быть собой, это краткое за бвение, это заглушение на краткий срок боли и бессмысленности бытия. Тог о же бегства, того же забвения ищет погонщик волов, когда пьет на постояло м дворе рисовое вино или перебродившее кокосовое молоко. И он больше не о щущает себя, и он больше не ощущает страданий этой жизни, и он находит крат кое забвение. Задремав над своей чашкой рисового вина, он находит то же, чт о находят Сиддхартха и Говинда, когда в долгих упражнениях они ускользаю т из своих тел и пребывают в “не-я”. Это так, о Говинда. Сказал Говинда: - Ты говоришь это, о друг, и все же знаешь, что Сиддхартха не равен погонщику волов и саман не равен пьянице. Да, пьяница находит забвение, да, он получа ет на короткое время убежище и передышку, но пробуждается - и снова находи т все то, от чего бежал; и он не стал мудрее, не накопил знания, не поднялся н и ступенью выше. И Сиддхартха сказал с улыбкой: - Этого я не знаю, я ведь не пьяница. Но то, что я, Сиддхартха, нахожу в моих упр ажнениях и созерцаниях лишь краткое забвение и так же далек от мудрости, от спасения, как ребенок в утробе матери, - это я знаю, о Говинда, это я знаю. И снова, в другой раз, когда Сиддхартха с Говиндой покинули лес, чтобы попр осить в деревне еду для своих братьев и учителей, заговорил Сиддхартха, и сказал он: - Так как же, о Говинда, на правильном мы пути? Мы приближаемся к познанию? Мы приближаемся к спасению? И не может ли быть так, что мы ходим по кругу - мы, ж елавшие избегнуть круговорота? Сказал Говинда: - Многое мы узнали, Сиддхартха, многое еще предстоит узнать. Мы не идем по к ругу, мы поднимаемся вверх; круг наш - это спираль, и на много ступеней мы уж е поднялись. Отвечал Сиддхартха: - Сколько лет, как ты думаешь, нашему старейшему саману, нашему досточтимо му учителю? Сказал Говинда: - Нашему старейшему, наверное, лег шестьдесят. И Сиддхартха: - Ему шестьдесят лет, а нирваны он не достиг. Ему будет семьдесят, и восемьд есят, и мы, ты и я, будем такими же старыми, и будем упражняться, и будем пост иться, и будем предаваться медитации, но нирваны мы не достигнем. Он - нет, м ы - нет. О, Говинда, я думаю, из всех саманов, какие только есть, наверное, ни од ин - ни один! - не достигнет нирваны. Мы находим утешение, мы находим забвени е, мы стремимся к искусственным совершенствам и обманываем ими себя. Но г лавного - Дороги всех дорог - мы не находим. - Не произноси, - сказал Говинда, - таких пугающих слов, Сиддхартха! Как возмо жно, чтобы среди стольких ученых мужей, стольких брахманов, столь многих суровых и досточтимых саманов, столь многих ищущих, ревностных, святых л юдей ни один не нашел Дороги всех дорог? Но Сиддхартха - голосом, в котором было столько же печали, сколько было нас мешки - тихим, полупечальным-полунасмешливым голосом сказал: - Скоро, Говинда, твой друг покинет тропу самана, по которой вместе с тобой он так долго шел. Я мучусь жаждой, о Говинда, и на этом долгом пути самана жа жда моя не стала меньше. Всегда я искал познания, всегда я был полон вопрос ов. Я спрашивал брахманов - годами, и спрашивал священные Веды - годами, и сп рашивал благочестивых саманов - годами... Наверное, о Говинда, было бы так ж е хорошо, было бы так же умно и так же целительно, если бы я спрашивал птицу- носорога или шимпанзе. Много времени я потратил, Говинда, так и не сумев вы учить сердцем одну простую вещь: то, что выучить ничего нельзя! Я думаю, на самом деле не существует того, что мы называем “учением”. О друг мой, сущес твует лишь знание, и оно - везде, оно есть атман, оно во мне, и в тебе, и в каждо м существе. И я начинаю думать: это знание не имеет худшего врага, чем жела ние знать, чем учение. Тогда Говинда остановился на дороге и, воздев руки, сказал: - Сиддхартха, не пугай же твоего друга такими речами! Воистину страх рожда ют слова твои в сердце моем. И подумай же: что стало бы с кастой брахманов, с о святостью молитвы, с благочестием саманов, если бы было так, как ты говор ишь, если бы не было учения?! Во что, о Сиддхартха, во что превратилось бы все , что на земле свято, ценно и достойно?! И Говинда пробормотал чуть слышно двустишье из Упанишад: - Кто погружается мыслью и духом очищенным в атман – Невыразима в словах сердца того благодать. Но Сиддхартха молчал. Он стоял с опущенной головой, обдумывая сказанные Говиндой слова, - и он додумал их до конца. Да, что же остается из всего того, что казалось священным? Что остается? Чт о выдерживает испытание? И он покачал головой. Без малого три года делили юноши с саманами их жизнь и их труды, как однажд ы неведомыми и кружными путями дошла до них весть - или слух, или легенда, - б удто явился некто по имени Готама - Возвышенный, Будда, который преодолел проклятие мира и смог остановить колесо возрождений. Учитель, окруженны й учениками, не имея ни имущества, ни дома, ни жены, он идет по стране в желто м плаще аскета, святость осеняет его светлое чело, брахманы и князья скло няются перед ним и становятся его учениками. Снова и снова то здесь, то там возникала, всплывала эта легенда, эта молва, эта сказка; в городах ее обсу ждали брахманы, в лесу - саманы, вновь и вновь тревожило слух юношей имя Го тамы, Будды, произносившееся с восторгом и со злобой, в потоках восхвален ий и в потоках брани. Как в стране, где бушует чума, вдруг рождается весть, будто появился какой- то врачеватель, какой-то мудрец или чудотворец, который только скажет, ду нет - и уж довольно, чтоб излечить всякого настигнутого эпидемией, - как по том эта весть разлетается по всей стране, и все начинают ее обсуждать, и од ни верят, другие сомневаются, а третьи тут же отправляются в путь, чтобы ра зыскать того мудреца, того спасителя, - так разлетелась по стране и эта лег енда, эта сказочная молва о Готаме, о Будде, о мудреце из рода Шакья. Ему, гов орили верившие, открыто высшее познание, он помнит свои прежние жизни, он достиг нирваны и уже не возвратится больше в круговорот, не будет унесен мутным потоком перевоплощений. Замечательные и невероятные вещи расск азывали о нем: он творил чудеса, он побеждал демонов, он разговаривал с бог ами. А враги его и неверующие говорили, что этот Готама - тщеславный искуси тель, он проводит свои дни в наслаждении, презирает жертву, не ведает учен ости, не знает труда упражнений, боли самоистязаний. Но сладко звучала легенда о Будде, волшебством веяли рассказы о нем. Так б олен был мир, так тяжело было нести бремя жизни - и вот, казалось, забил родн ик, зазвенел призывный голос, утешающий ласковый, полный чудесных обещан ий. Повсюду, куда доходила молва о Будде, повсюду в землях Индии пробуждал ись юные сердца, в них вселялась мечта, в них вселялась надежда, и везде, в г ородах и в деревнях, всякого странника, всякого чужака, приносившего вес ть о Возвышенном, о Шакья-Муни, у сыновей брахманов ждала радостная встре ча. И к саманам в лес, и к Сиддхартхе, и к Говинде проникла эта легенда, просочи лась медленными, редкими каплями, набухшими надеждой, тяжелыми от сомнен ий. Они мало говорили об этом: старейший саман не любил легенду. Он слышал, что этот так называемый Будда раньше был саманом и жил в лесу, но потом сно ва вернулся к удобной жизни и мирским наслаждениям, и Готаму этого он ни в грош не ставил. - О Сиддхартха, - сказал однажды Говинда своему другу, - я был сегодня в дерев не. Брахман пригласил меня войти в его дом, и был в его доме один сын брахма на из Магадхи - он своими глазами видел Будду и слушал его поучения. Поисти не у меня стеснилось дыхание в груди, и я подумал про себя: если б и мне, если бы нам обоим, Сиддхартхе и мне, довелось пережить тот час, когда мы воспри мем учение из уст Совершенного! Скажи, друг, не пойти ли и нам туда послуша ть учение из уст Будды? Сказал Сиддхартха: - Всегда, о друг мой, думал я, что Говинда останется с саманами, всегда счита л я, что это его цель: встретить свои шестидесятый и семидесятый год все в тех же упражнениях и постах, которые так украшают жизнь самана. Но оказыв ается, я слишком мало знал Говинду, я мало знал его сердце. И значит, теперь, дорогой мой, ты хочешь вступить на новую тропу и идти туда, где проповедуе т Будда свое учение? Сказал Говинда: - Тебе нравится насмехаться. Вечно ты насмехаешься, Сиддхартха! А разве те бе самому не хочется, в тебе не проснулось желание послушать это учение? И разве не сказал ты мне однажды, что недолго уже тебе идти путем самана? Тогда усмехнулся Сиддхартха, по своему обыкновению, и в голосе его остал ась тень насмешки, но появилась тень печали: - Все верно, Говинда, все верно ты говоришь, не обманывает тебя твоя память. Но вспомни, ведь и другое ты от меня слышал: что недоверчив я стал к учению и учениям и устал от них, что мала вера моя в слова, идущие к нам от учителей ... Что ж, я готов, милый, послушать это учение, хотя и чувствую сердцем, что лу чший плод его мы уже вкусили. Сказал Говинда: - Готовность твоя радует мое сердце. Но скажи, как это может быть? Как может учение Готамы еще до того, как мы его восприняли, подарить нам уже свой луч ший плод? Сказал Сиддхартха: - Насладимся этим плодом и подождем дальнейшего, о Говинда! Плод учения Го тамы, за который мы уже сейчас должны благодарить его, в том, что оно уводи т нас от саманов! Подарит ли оно нам еще что-то другое и лучшее - это мы увиди м, друг мой, ведь мы умеем со спокойным сердцем ожидать. В тот же день Сиддхартха сказал старейшему саману, что он принял решение и хочет его покинуть. Он сказал это старейшему с вежливостью и скромност ью, какие подобают младшему и ученику. Однако саман, узнав, чтo оба ученика хотят его оставить, разгневался, стал кричать и употреблять очень грубые ругательства. Говинда испугался и пришел в смущение, но Сиддхартха, приблизив губы к ух у Говинды, прошептал: - Сейчас я покажу старику, что кое-чему у него научился. Он встал перед старейшим и, сосредоточив душу, поймал взгляд самана. И взг лядом он усмирил его, заставил умолкнуть, отнял у него волю, подчинил его и приказал ему выполнять безропотно то, что от него требовалось. Старик мо лчал, его воля была парализована, глаза остановились, руки повисли вдоль тела, он был бессилен, он поддавался колдовству, он должен был исполнить п риказ. И старик, низко кланяясь, осенил их благословляющим жестом и сдавл енно пробормотал благое пожелание на дорогу. Юноши ответили с благодарн остью на поклоны, ответили на пожелания и с прощальными приветствиями уд алились. По дороге сказал Говинда: - О Сиддхартха, ты большему научился у саманов, чем я знал. Околдовать стар ого самана - это трудно, это очень трудно. Поистине, если бы ты остался там, т ы скоро научился бы ходить по воде. - Не испытываю потребности ходить по воде, - сказал Сиддхартха. - Оставим эт о искусство старым саманам, пусть забавляются! ГОТАМА Вблизи города Саватхи р аскинулся сад Джетавана, который богатый купец Анатхапиндика, преданны й почитатель возвышенного Будды, преподнес в дар ему и его ученикам. Кажд ый ребенок в городе Саватхи знал имя возвышенного Будды, и в каждом доме н аходилось чем наполнить нищенскую чашу безмолвно просящих учеников Го тамы. Это место указывали все, кого два юных аскета спрашивали, от кого они слыш али о месте пребывания Готамы. И когда они прибыли в Саватхи, в первом же д оме, у дверей которого они остановились, прося подаяния, им предложили во йти и разделить трапезу. Они вошли, и Сиддхартха спросил женщину, которая принесла им еду: - Позволь, о великодушная, позволь узнать у тебя, где искать нам Будду, Дост очтимейшего, ибо мы - два самана из лесов и пришли, чтобы увидеть Совершенн ого и воспринять учение из его уст. Сказала женщина: - Поистине в нужном месте вы оказались, саманы из лесов. Знайте же: в Джетав ане, в саду Анатхапиндики, пребывает Возвышенный. Там сможете вы, странни ки, провести ночь, там довольно места для бесчисленных, приходящих сюда, ч тобы слушать учение из его уст. Обрадовался Говинда и, исполненный радости, воскликнул: - Но тогда цель наша достигнута и путь наш окончен! Скажи нам, мать странст вующих, знаешь ли ты его, Будду, видела ли его глазами твоими? Сказала -женщина: - Много раз я его видела, Возвышенного. Сколько раз видела, как он идет по ул ице - в желтом плаще, все молчит; видела, как протягивает перед дверями дом ов свою чашку за милостыней - тоже молча, как несет ее потом полную обратно . Говинда был в восторге и готов был еще долго спрашивать и слушать, но Сидд хартха дал знак идти дальше. Они поблагодарили и пошли, и им даже не приход илось спрашивать дорогу, потому что немалое число паломников и монахов и з общины Готамы направлялись в Джетавану. Друзья добрались туда уже ночь ю, но и после них приходили все новые; слышались голоса: вновь прибывшие пе рекликались, требовали устроить их на ночлег. Два привычных к жизни в лес у самана быстро и бесшумно отыскали себе ложбинку и уснули там до утра. Когда поднялось солнце, они с удивлением увидели, как много их, какая толп а верующих и любопытных ночевала здесь. По всем дорожкам великолепного с ада прогуливались монахи в желтых одеждах, группами и в одиночку они сид ели под деревьями, погрузившись в созерцание или ведя духовную беседу; т енистая роща, наполненная людьми, напоминала улей, кишащий пчелами. Боль шинство монахов с чашами для подаяния направлялись в город, чтобы собрат ь еды для дневной трапезы, единственной за день. И сам Будда, Просветленны й, обычно шел по утрам собирать подаяние. Сиддхартха узнал его сразу, как будто бог указал ему перстом. Скромный че ловек в желтой монашеской рясе тихо шел по дорожке с нищенской чашей в ру ке. - Смотри! - негромко сказал Сиддхартха Говинде. - Это он. Будда. Говинда внимательно посмотрел на монаха в желтей рясе, который, казалось , ничем не отличался от сотен других. Но вскоре и Говинда понял: это он. И они пошли вслед за ним и смотрели не отрывая глаз. Не спеша, погрузившись в раздумья, шел Будда своим путем; его спокойное ли цо не было ни радостным и печальным, казалось, он чуть-чуть усмехается соб ственным мыслям. Не спеша, спокойно, с затаенной усмешкой, чем-то напомина я здорового ребенка, шел Будда - так же ступал, так же носил одежду, как все е го монахи, по тем же точным правилам. Но его лицо и его походка, его спокойн о потупленный взгляд, спокойно опущенная рука и даже каждый палец этой с покойно опущенной руки выражали мир, выражали совершенство, ничего не ис кали, никому не подражали, мягко дышали незатуманенным покоем, незатуман енным светом, неосязаемым миром. Так шел Готама, направлюсь к городу, чтобы собрать подаяние, и оба самана б езошибочно узнали его по совершенству его покоя, по этому спокойствию об лика, в котором не было ни следа суеты, желания, усилия, подражания - лишь св ет и мир. - Сегодня мы воспримем учение из его уст, - сказал Говинда. Сиддхартха не ответил. Его мало интересовало учение, он не ожидал найти в нем что-то новое, поскольку он, как и Говинда, не раз уже прослушал содержа ние этого учения, хотя и переданное из вторых и третьих рук. Но его интерес овал Просветленный! Внимательно смотрел он на Готаму, на его голову, на ег о плечи, на его ноги, на его спокойно опущенную руку - и ему казалось, что каж дая фаланга каждого пальца этой руки была Учением, высказывала, выдыхала , исторгала, излучала правду. Этот человек, этот Будда был правдив до мельч айшего движения его мизинца. Это был святой. Никогда ни к кому не испытыва л Сиддхартха такого почтения, такой любви, как к этому человеку. Они следовали за Буддой до самого города и потом молча возвратились наза д, потому что сами в этот день решили воздержаться от еды. Они видели, как в ернулся Готама, видели, как в кругу своих учеников принимает он пищу - и пт ица не насытилась бы тем, что он съел, - видели, как удаляется он вновь под се нь манговых деревьев. И вечером, когда спала жара и все в лагере оживились и собрались вместе, он и услышали учение Будды. Они услышали его голос, и он тоже был совершенен, полон совершенного покоя, полон мира. Готама говорил о страдании, о проис хождении страданий, о пути избавления от них. Размеренно и ясно текла его спокойная речь. Страданием была жизнь, полон страданий был мир, но найден о спасение от страданий, и обретет его тот, кто пойдет путем Будды. Мягко, н о твердым голосом говорил Возвышенный, учил четырем основам, учил восьме ричной стезе, терпеливо шел он привычным путем рассуждении, примеров, по вторений; спокойно и ясно лились звуки его голоса над слушавшими - как све т, как звездное небо. Когда Будда окончил свою речь, уже спустилась ночь; и тогда выступили впе ред многие паломники, и провозгласили желание примкнуть к учению, и попр осили принять их в общину. И Готама принял их, сказав: - Вы слышали учение, оно открыто вам. Вступайте же, и шествуйте в святости, и всем страданиям конец готовьте. И неожиданно выступил вперед Говинда, этот застенчивый, и сказал: - Я тоже хочу примкнуть к Возвышенному и его учению. И он попросил принять его в общину и был принят. Сразу после этого, когда Будда удалился отдыхать, повернулся Говинда к С иддхартхе и с горечью сказал: - Сиддхартха, не пристало мне делать тебе упреки, но... Мы оба слушали Возвыш енного, оба восприняли учение. Говинда слышал учение, Говинда примкнул к нему. А ты, высокочтимый, разве не пойдешь и ты путем спасения? Ты сомневае шься? Ты еще будешь думать? Сиддхартха как будто очнулся от сна, услышав голос Говинды. Долго всматр ивался он в его лицо. И потом тихо, голосом, в котором не было насмешки, сказ ал: - Говинда, друг мой, вот ты и сделал этот шаг, вот ты и выбрал свой путь. Всегд а, о Говинда, был ты моим другом, всегда ты шел на один шаг позади меня. Часто я думал: сделает ли когда-нибудь Говинда этот шаг без меня? В одиночку, по с обственному движению души? Что ж, вот ты и стал мужчиной и сам выбираешь св ой путь. Да сумеешь ты пройти его до конца, о друг мой! Да обретешь ты спасен ие! Говинда, не вполне еще поняв смысл сказанного, повторил тоном нетерпения свой вопрос: - Говори же, мой милый, прошу тебя! Скажи мне, ведь это не может быть иначе, и т ы, мой ученый друг, ты тоже примкнешь к возвышенному Будде? Сиддхартха положил руку на плечо Говинды: - Ты слышал мое благословение, о Говинда. Я повторю его: да сумеешь ты пройт и твой путь до конца! Да обретешь ты спасение! И тогда понял Говинда, что его друг оставляет его, и поняв, заплакал. - Сидд-харт-ха! - всхлипывал он жалобно, и мягко говорил ему Сиддхартха: - Не забывай, Говинда, ты теперь принадлежишь к саманам Будды! Ты отказался от родины и родителей, отказался от происхождения и собственности, отка зался от своей воли, от желаний, отказался от дружбы. Так велит учение, так хочет Возвышенный, так захотел ты сам. Завтра, о Говинда, я покидаю тебя. Долго еще бродили друзья по роще, долго лежали они, не находя сна. Снова и с нова приставал Говинда к другу, чтобы тот сказал ему, почему не хочет он пр имкнуть к учению Готамы, какие ошибки он в этом учении находит. Но всякий р аз Сиддхартха отвечал ему одно и то же: - Успокойся, Говинда! Превосходно учение Возвышенного, как мог я найти в не м ошибку? Ранним утром один из учеников Будды, один из старейших его монахов, проше л по саду, сзывая всех примкнувших к учению новичков, чтобы одеть их в желт ые рясы, дать первые уроки и посвятить их в обязанности их нового положен ия. И Говинда, как будто отрывая часть души, обнял еще раз друга своей юнос ти и присоединился к длинной веренице новообращенных. А Сиддхартха побрел, задумавшись, через парк. И ему встретился Готама, Возвышенный, и Сиддхартха почтительно приветст вовал его, и так полон был доброты и покоя взгляд Будды, что юноша набрался храбрости и попросил у Почтенного разрешения поговорить с ним. Молча ки внул Готама ему в ответ. Сказал Сиддхартха: - Вчера, о Возвышенный, посчастливилось мне услышать твое поразительное учение. Я пришел вместе с другом издалека, чтобы услышать его. И вот мой др уг провозгласил желание примкнуть к тебе и остается с твоими. Я же вновь п родолжу путь моих странствий. - Как тебе будет угодно, - сказал Почтенный вежливо. - Слишком смелы мои речи, - продолжал Сиддхартха, - но не хотел бы я покинуть Возвышенного, не высказав ему откровенно моих мыслей. Уделит ли мне Почт енный еще несколько мгновений внимания? Молча кивнул Будда ему в ответ. И сказал Сиддхартха: - Одно, о Досточтимейший, больше всего поразило меня в твоем учении. Все в э том учении ясно до прозрачности, все обосновано; совершенной, нигде и ни в чем не прерывающейся цепью изображаешь ты мир, вечной цепью, сложенной и з причин и следствий. Никогда не становилось это так очевидно, ибо никогд а не было столь неопровержимо доказано; о, как радостно забьется в груди с ердце всякого брахмана, когда, взглянув сквозь твое учение, он увидит мир в безупречном совершенстве его внутренних связей, ясным, как кристалл, н е зависящим от случая, не зависящим от богов. Хорош ли он или плох, страдан ье ли жить в этом мире или радость - пусть это останется в стороне, быть мож ет это и несущественно, но единство мира, взаимосвязь всего происходящег о, слияние всего великого и малого в одном потоке, в русле одного закона пр ичины, становления и умирания - вот тот яркий свет, который излучает твое в озвышенное учение. Но последуй, о Совершенный, твоему собственному учени ю, и ты увидишь, что эта связь, эта последовательность всех вещей все-таки прерывается в одном месте; через одну маленькую щелку устремляется в это т мир единства нечто чуждое, нечто новое, нечто такое, чего раньше не было и что ни показано, ни доказано быть не может: это твое учение о преодолении мира, о спасении. Но из-за этой тоненькой трещинки, из-за этого маленького отступления весь вечный, единый мировой закон снова рушится и снимается . Прости же мне, что я высказываю это возражение. Спокойно, неподвижно стоял Готама, слушая его, И вот он заговорил, Соверше нный, своим добрым, своим вежливым и ясным голосом: - Ты слышал учение, о сын брахмана, и хвала тебе, ты глубоко вдумался в него. Ты нашел в нем какой-то пробел, какую-то ошибку. Подумай же еще над этим. Но р азреши предостеречь тебя, жаждущий познания, от толчеи мнений и от споро в о словах. На мнения нельзя опереться. Они могут быть прекрасны или отвра тительны, умны или глупы, каждый может придерживаться их и может их отбра сывать. Учение же, которое ты слышал от меня, - это не мнение, и цель его не в т ом, чтобы жаждущему познания объяснить мир. Его цель иная, его цель - спасе ние от страданий. Вот то, чему учит Готама, ничему другому. - Не гневайся же на меня, о Возвышенный, - сказал юноша. - Не для того я так гово рил, чтобы искать с тобой спора - спора о словах. Поистине прав ты: мнение - с лабая опора. Но позволь сказать еще только одно: ни на мгновение я не усомн ился в тебе. Ни одного мгновения я не сомневался, что ты - Будда, что ты дости г той цели, той высочайшей, к которой стремятся столько тысяч брахманов и сыновей брахманов. Ты нашел спасение от смерти. Ты шел к нему своим собств енным путем - путем исканий, и на этом пути ты нашел его - в мыслях, в созерца нии, в познании, в просветлении. Но не в учении! И никто - такова моя мысль, о В озвышенный, - никто не придет к спасению через учение! Никому, о Достойный, не сможешь ты в словах, в учении поведать, рассказать, что свершилось с тоб ой в час твоего просветления! Многое заключено в учении просветленного Б удды, многих учит он праведно жить, избегать зла. Одного лишь не содержит с толь ясное, столь достойное учение: оно не содержит тайны того, что пережи л сам Возвышенный - один среди сотен тысяч. Вот то, о чем я думал, что я понял, когда слушал твое учение. Вот почему я продолжу мои странствия - не для тог о, чтобы искать другое, лучшее учение, ибо я знаю: такого нет, - а для того, что бы, покинув все учения и всех учителей, самому достичь своей цели или умер еть. Но не раз еще вспомню я, о Возвышенный, тот день и тот час, когда мои гла за лицезрели святого. Спокойно опущенными оставались глаза Будды, спокойно светилось соверш енным равнодушием его непроницаемое лицо. - Пусть же твои мысли, - медленно сказал достойный, - не окажутся заблуждени ем! Пусть достигнешь ты своей цели! Но скажи мне: ты видел толпу моих саман ов, моих многочисленных братьев, провозгласивших свое желание примкнут ь к учению? И полагаешь ли ты, чуждый саман, что для них всех лучше было бы от ойти от учения и вернуться к мирской жизни и мирским утехам? - Далек я от подобной мысли! - воскликнул Сиддхартха. - Пусть остаются все он и в лоне учения, пусть достигнут они своей цели! Не мне определять пути чуж их судеб. Только за себя, за себя одного, я должен решать, должен выбирать, д олжен отвергать. Спасение от своего “я” ищем мы, саманы, о Возвышенный. Есл и бы я стал теперь одним из твоих учеников, о Достойнейший, то, боюсь, мое “я ” обрело бы лишь видимость покоя, лишь кажущееся успокоение и спасение, т огда как на самом деле продолжало бы жить и расти, ибо тогда и учение, и мое послушание, и любовь к тебе, и община монахов сделалась бы моим “я”! Чуть улыбаясь, с неколебимой ясностью и дружелюбием взглянул Готама в гл аза чужаку и едва заметным движением простился с ним. - Мудр ты, о саман, - сказал достойный. - Мудро умеешь ты говорить, мой друг. Бер еги себя от слишком многой мудрости! Будда удалялся, но взгляд его и эта полуулыбка отпечатались навсегда в п амяти Сиддхартхи. “Я еще не видел ни одного человека,- думал он, - который бы вот так смотрел и усмехался, говорил и сидел; я желал бы, чтобы и я мог так же правдиво смотре ть, так усмехаться, сидеть, спорить - так свободно, достойно, так сдержанно и открыто, так по-детски и так загадочно. Эта правдивость взгляда и слова в озможна лишь для человека, проникшего в глубины своей души”. “Одного человека я видел,- думал Сиддхартха, - одного-единственного, перед которым я должен был опустить глаза. Ни перед кем другим я больше не опущу глаз, больше - ни перед кем. Никакое учение уже не привлечет меня, раз учени е этого человека меня не привлекло”. “Обокрал меня Будда, - думал Сиддхартха, - много украл у меня, но еще больше о н мне подарил. Он украл у меня моего друга, того, кто верил в меня, а теперь в ерит в него, кто был моей тенью, а стал тенью Готамы. Но он подарил мне Сиддх артху... мне - меня”. ПРОБУЖДЕНИЕ Когда Сиддхартха покид ал сад, в котором остался Будда, Совершенный, и остался Говинда, у него был о такое чувство, словно вся его прошлая жизнь остается в этом саду, отделя ется от него. Медленно уходил он, погружаясь в это ощущение, заполняясь им . Он погружался глубоко, как сквозь толщу воды, до самого дна, до глубинног о слоя скрытых причин, ибо познавать причины, как казалось ему, - это и знач ит думать, ведь только на этом пути ощущения превращаются в познания и не теряются, а становятся существенны и начинают излучать то, что содержитс я в них. Медленно уходил Сиддхартха и, уходя, думал. Он подводил под юностью черту - он больше не был юнцом, он стал мужчиной. Он оставил, сбросил что-то, как зм ея сбрасывает свою старую кожу; уже нет того, что сопровождало всю его юно сть и было частью его: желания иметь учителя и следовать учению. Он минова л последнего учителя, который явился на его пути, высочайшего и мудрейше го учителя, светлейшего Будду, - и его он оставил, должен был расстаться с н им, не смог принять его учения. Все медленнее шел погруженный в мысли человек и спрашивал себя: “Что же э то такое, что хотел ты найти в учении, узнать у учителей. Чему они, столь мно гому научившие тебя, все же не смогли тебя научить?” И он нашел: “Мое „я" - во т то таинственное, смысл, суть которого я хотел понять. Мое „я" - вот от чего я хотел освободиться, что я хотел преодолеть. Но преодолеть его я не мог, я мог лишь обманывать его, мог лишь убегать от него, прятаться от него. Поист ине ничто в мире не занимало так сильно мои мысли, как это мое „я", эта загад ка того, что я живу, что я существую самостоятельно и от всех других отделе н и обособлен, что я - Сиддхартха! И нет ничего в мире, о чем я знал бы меньше, ч ем о себе, о Сиддхартхе!” Медленно, в задумчивости уходил он - и остановился, захваченный этой мысл ью, и из нее мгновенно родилась другая, и это была новая для него мысль: “То, что я ничего о себе не знаю, то, что Сиддхартха для меня так чужд и неизвест ен, произошло по одной причине, одной-единственной: я боялся себя, я бежал от себя! Я искал атман, я искал брахман, я хотел разрушить, разбить оболочк у моего „я", чтобы там, в неизведанной глубине, найти сердцевину всех оболо чек, атман, жизнь, божественное, последнее. И при этом я терял самого себя”. Сиддхартха открыл глаза и посмотрел вокруг. Улыбка осветила его лицо, и г лубокое чувство пробуждения от долгого сна наполнило его до краев. И в то т же миг он уже шел дальше, шел поспешно, как человек, который знает, что ему нужно сделать. “О, теперь, - думал он, вдыхая полной грудью, - теперь я уже не дам Сиддхартхе ускользнуть от меня! Я больше не стану начинать мою мысль и мою жизнь с атм ана и страданий мира! Я уже не буду убивать и разрушать себя, чтобы искать под развалинами тайну. Я не буду больше изучать ни Иога-веду, ни Атхарва-ве ду, ни аскетизм, ни любое другое учение. У самого себя буду я учиться, буду с воим учеником, буду учиться познавать себя, таинственного Сиддхартху”. Он смотрел вокруг так, словно в первый раз увидел мир. А мир был прекрасным , пестрым, удивительным и загадочным был мир! Тут было синее, тут было желт ое, тут было зеленое, струились облака и реки, вздымались леса и горы, и все - прекрасно, полно загадок и волшебства, и посредине - он, Сиддхартха, очнув шийся, на пути к самому себе. И это желтое и синее, река и лес- все это в первы й раз вливалось в глаза и душу Сиддхартхи, не было больше колдовством Мар ы, не было больше обманом Майи, не было бессмысленным и случайным многооб разием мира явлений, “ничтожного” для глубокой мысли брахмана, которая п резирает многообразие и ищет единства. Синее было синим, река - рекой, и ес ли в синеве, в реке, в Сиддхартхе и скрывалось единое, божественное, то это т божественный смысл, эта высшая воля заключались именно в том, чтобы зде сь было желтое, здесь - синее, там - небо, там - река, а тут - Сиддхартха. Смысл и с ущность были не где-то за вещами, а в них самих, во всем. “Как был я туп и слеп! - думал поспешно уходивший человек. - Если кто-то читае т текст, в смысл которого хочет проникнуть, ведь не презирает же он знаки и буквы, не называет их обманом, случайностью и пустой оболочкой, но рассма тривает эти знаки, изучает и любит их. А я, желавший читать книгу мира и кни гу моей собственной души, я, предположив заранее смысл, в угоду ему презир ал знаки и буквы, называл мир явлений обманом, называл свои глаза и свой яз ык ненадежными, лживыми свидетелями. Нет, все это позади, я проснулся, я в с амом деле проснулся и лишь сегодня появился на свет”. Быстро шел Сиддхартха, погрузившись в эти мысли, и вдруг снова остановил ся - резко, будто перед ним на дороге лежала змея. Ему вдруг стало ясно еще одно: он, в самом деле пробудившийся, рожденный вн овь, - он должен был и жизнь свою начинать заново и с самого начала. Когда в э то утро, уже очнувшись, уже на пути к самому себе, он покидал сад Джетавану, сад Возвышенного, он намеревался - это было естественным и само собой раз умеющимся - вернуться после всех лет отшельничества в родные места, к сво ему отцу. И лишь теперь, в этот самый миг, когда он остановился, как будто на дороге лежала змея, он прозрел для того, чтобы понять еще и это: “Я уже не то т, кем был раньше, я больше не аскет, не жрец, не брахман. Что же мне делать до ма, у моего отца? Учиться? Жертвовать? Упражняться в созерцании? Все это уж е позади, все это было на моем пути - и минуло”. Неподвижно стоял Сиддхартха, сердце его будто замерзло, он ощутил его в г руди, оно сжалось от холода, как маленький зверек, птица или заяц: он увиде л, как он одинок. Годами он был бездомным и не чувствовал этого. Теперь он э то почувствовал. Даже погрузившись в глубочайшее созерцание, он все-таки оставался сыном своего отца, высокорожденным, брахманом, мыслителем. Те перь он был лишь Сиддхартха, пробудившийся - больше ничего. Он глубоко вдо хнул, чувствуя холод и озноб. Никто не был так одинок, как он. Человек не зна тный и не принадлежащий к знатным, не знающий ремесла и не принадлежащий к ремесленникам, оказавшись среди тех или других, разделяет их жизнь, гов орит их языком. Не-брахман, живущий среди брахманов, не-аскет, попавший в о бщину саманов, даже самый затерянный в лесу отшельник - и тот был не один, н е одинок: его охватывала какая-то принадлежность, он принадлежал к каком у-то сословию, и оно было его родиной. Говинда стал монахом, и тысячи монах ов были его братьями, носили его одежду, разделяли его веру, говорили на ег о языке. А он, Сиддхартха, - к кому принадлежит он? Чью жизнь он разделит? На ч ьем языке станет говорить? Из этих мгновений, когда мир рушился вокруг него, когда он замирал в одино честве, как звезда на небе, из этих мгновений холода и отрешенности Сиддх артха вышел, еще глубже ощущая себя, еще тверже душой. Он чувствовал: это б ыл последний озноб пробуждения, последнее усилие рождения. И он уже снов а шел, он шел быстро и нетерпеливо - уже не домой, не к отцу, не назад. Часть II Вильгельму Гунде рту, моему двоюродному брату в Японии, посвящается КАМАЛА Каждый шаг пути приносил Сиддхартхе новое открытие, ибо мир для него преобразило и сердце его был о очаровано. Он видел, как восходит солнце над лесистыми склонами гор и ка к оно садится за пальмы далекого побережья. По ночам он видел, как выстраи ваются на небе звезды и, словно лодка, плывет в синеве лунный серп. Он виде л деревья, звезды, зверей, облака, радугу, скалы, травы, цветы, реку, ручей, ис корки росы в утренней листве, далекие вершины в голубой и сизой дымке, пою щих птиц, роящихся пчел, серебряные волны на рисовых полях под ветром. Все это, тысячекратно повторенное и пестрое, было всегда - всегда светили сол нце и месяц, всегда шумели реки и жужжали пчелы, но тогда, раньше, все это бы ло для Сиддхартха лишь колеблющейся, обманчивой пеленой перед глазами, к оторой должно было доверять, которую следовало пронзать мыслью и уничто жать, потому что она не выражала сущность потому что сущность лежала “по ту сторону” видимости. Теперь его освобожденный взгляд не устремлялся в потустороннее. Теперь он видел и радостно узнавал эту видимость, искал р одное в этом мире, не искал сущности, не стремился к “той стороне”. Прекрас ен был мир, вновь увиденный просто, без искусства, по-детски. Прекрасны был и месяц и созвездье, прекрасны ручей и берег, лес и скала, коза и навозный ж ук, цветок и бабочка. Прекрасно, радостно было идти сквозь мир вот так, раз буженным ребенком, без тени недоверия растворяясь в окружающем. Иначе пе кло голову солнце, иначе дарила прохладу лесная тень, иным стал вкус воды в ручье и колодце, иным - вкус тыквы и банана. Короткими стали дни, коротким и - ночи, каждый час, промелькнув, исчезал, как парус в море, а под парусом - ко рабль, полный сокровищ и радости. Сиддхартха видел, как высоко в ветвях пе релетает с дерева на дерево обезьянья стая, и слышал их дикую, жадную скло ку. Сиддхартха видел, как баран преследует овцу и спаривается с ней. Он вид ел, как в озерных камышах охотится гонимая вечерним голодом щука, как раз бегаются в страхе стайки молодых рыб, выпрыгивают из воды, - мелькают и всп ыхивают чешуйки, силой и страстью дышат стремительные водяные вихри, всп ененные неистовым охотником. Все это было всегда, но о н этого не видел, его не было здесь. Теперь он здесь был и принадлежал миру. В его глаза вошли свет и тень, в его сердце - звезда и месяц. Дорогой вспоминал Сиддхартха и все то, что пережил он в саду Джетавана: уч ение, божественного Будду, прощание с Говиндой, разговор с Возвышенным. И свои собственные слова, сказанные им Возвышенному, вспомнил он снова, ка ждое слово вспомнил и подивился в душе самому себе: ведь он высказал тогд а такие вещи, которых, собственно, еще и не знал тогда. Он сказал Готаме, что его, Будды, сокровище и тайна совсем не учение, а то невыразимое и не подда ющееся изучению, что тот испытал некогда в час своего просветления, - но ве дь это было именно то, к чему он теперь стремился, что он теперь только нач инал испытывать. Видно, давно уже знал он, что его душа - атман, та же вечная сущность, что и брахман. Но никогда не мог он действительно найти эту душу , это свое истинное “я”, потому что ловил его сетями мыслей. Но если это ист инное “я” - конечно же, не голоса плоти и не игра чувств, - то точно так же оно и не мысль, не разум, не заученная мудрость, не заученное искусство строит ь выводы и из уже осмысленного вытягивать новые мысли. Нет, мир мыслей все еще “по ту сторону”, они не ведут к цели, и если и убивают случайное “я” чув ств, то вместо него вскармливают случайное “я” мыслей и учености. Мысль и чувство - равно прекрасные вещи, в обеих заключен последний смысл, к обеим стоит прислушиваться, с обеими играть, ни то ни другое не презирать и не пе реоценивать, внимать тайному голосу сокровенного, скрытого и в том и в др угом. Он хотел идти лишь туда, куда позовет этот голос, хотел быть лишь там, где он звучит. Почему однажды в великий час опустился Готама на землю под деревом бодхи, где коснулось его просветление? Он услышал голос, голос в с обственном сердце, приказавший ему искать отдыха под этим деревом, и он н е предпочел умерщвление плоти, жертву, купание или молитву - не еду и не пи тье, не сон и не мечту, - он подчинился голосу. Так подчиняться - не внешнему приказу, но лишь голосу сердца, быть так к этому готовым - это хорошо, это не обходимо, и нет более необходимого, и нет другого необходимого. Ночью, когда он спал у реки в соломенной хижине перевозчика, приснился Си ддхартхе сон: в желтой рясе монаха перед ним стоял Говинда. Печально было лицо Говинды, печален был его вопрос: “Почему ты покинул меня?” - и Говинда обнял его, и обвил его шею руками, и прижал к своей груди, и поцеловал; и это был уже не Говинда, это была женщина” и из ее одежд выступала полная, набух шая грудь, и Сиддхартха приникал к ней и пил сладкое, жгучее молоко этой гр уди, в которой был вкус женщины и мужчины, солнца и леса, зверя и цветка, вку с всех плодов, вкус всех наслаждений. Оно пьянило и туманило... Сиддхартха проснулся; сквозь дверь хижины лился прозрачный блеск реки, в лесу гулко и глухо разносился совиный крик... Когда наступил день, Сиддхартха попросил перевозчика, который его приют ил, переправить его на тот берег. Перевозчик отвязал свой бамбуковый пло т, и они поплыли через реку. Красновато поблескивала в утренних лучах шир окая вода. - Красивая река, - сказал Сиддхартха. - Да, - отозвался перевозчик, - очень красивая река. Я ее больше всего люблю. Я часто ее слушаю, часто смотрю в ее глаза и все время учусь у нее. У реки мног ому можно научиться. - Благодарю тебя, мой благодетель, - сказал Сиддхартха, сойдя на другой бер ег. - Нет у меня подарка для тебя, дорогой, и денег нет, чтобы дать тебе. Я брод яга, сын брахмана и саман. - Я это видел, - произнес перевозчик, - и денег от тебя не ждал, и подарков тоже . Ты принесешь мне подарок в другой раз. - Ты уверен? - сказал Сиддхартха весело. - Конечно. Этому я тоже научился у реки: все возвращается! И ты, саман, тоже в ернешься. Ну, прощай! Пусть твоя дружба будет мне платой. Вспомни обо мне, к огда будешь жертвовать богам. Улыбаясь, они расстались, улыбаясь, радовался Сиддхартха дружбе и дружел юбию перевозчика. “Он как Говинда, - подумалось ему. - Все, кого я встречаю на своем пути, похож и на Говинду. Все благодарны, хотя сами могли бы ожидать благодарности. Вс е покорны, все готовы стать друзьями, готовы подчиняться - и никто ни о чем не задумывается. Дети эти люди”. В полдень он проходил через деревню. Перед глиняными хижинами кружились на дороге дети, играли с тыквенными семечками и ракушками, кричали и вози лись в пыли, но стремглав разбегались при появлении чужого самана. У края деревни дорогу перебегал ручей, и на берегу ручья, стоя на коленях, стирал а одежду молодая женщина. На приветствие Сиддхартхи она повернула голов у и с усмешкой взглянула на него снизу вверх, он увидел, как блеснули белки ее глаз. По обычаю странствующих, он произнес пожелание благополучия и с просил, далеко ли еще до большого города. Она встала и подошла к нему... юное лицо, красивые, влажно блестящие губы. Они обменялись шутливыми фразами, и она спросила, ел ли он уже и правда ли, что саманы ночуют одни в лесу и не м огут иметь при себе женщин. При этом она наступила левой ногой на его прав ую ногу и сделала движение, которым женщина приглашает мужчину к любовно й игре, называемой в учебниках “взбираться на дерево”. Сиддхартха чувств овал, как горячеет кровь, на него снова нахлынул тот сон, и, слегка наклони вшись к женщине, он коснулся губами коричневого соска ее груди. Выпрямив шись, он увидел улыбку на ее застывшем в ожидании лице и полуприкрытые, пл ывущие от желания глаза. И Сиддхартха чувствовал желание, чувствовал, как оживает в нем пол, но, ник огда не касавшийся женщины, он на мгновение заколебался, хотя руки его уж е были готовы схватить ее. И в этот миг промедления, когда он жадно смотрел на нее, он услышал в душе голос, и этот голос сказал “нет”. И усмехающееся л ицо молодой женщины потеряло все очарование, теперь он видел только влаж ный взгляд самки в течке. Он дружески потрепал ее по щеке, повернулся и, ос тавив разочарованную, легким шагом скрылся в бамбуковых зарослях. К вечеру этого же дня он достиг большого города и обрадовался, ибо его тян уло к людям. Долго жил он в лесах; в соломенной хижине перевозчика, где он п ровел последнюю ночь, впервые за долгое время над его головой была крыша. Вблизи города, у прекрасного, обнесенного оградой сада, путнику встретил ась маленькая процессия слуг и служанок, нагруженных корзинами. Посреди не в разукрашенных носилках, которые несли четыре носильщика, на красных подушках под пестрым балдахином сидела женщина, госпожа. Сиддхартха ост ановился у входа в сад и смотрел на это шествие, смотрел на слуг, на девуше к, на корзины, смотрел на носилки, смотрел на даму в носилках. Под высокой б ашней черных волос он увидел очень милое, очень нежное, очень умное лицо, я рко-алый рот, напоминавший свежеразрезанный плод фиги, ухоженные и подве денные плавными дугами брови, темные глаза, умные и внимательные, бледну ю, высокую шею, вздымавшуюся из складок зеленых с золотом одежд, спокойно лежащие матовые руки, длинные и узкие, с широкими золотыми браслетами на локтях и запястьях. Сиддхартха увидел, как она прекрасна, и сердце его зас меялось. Когда носилки приблизились, он низко поклонился и, выпрямившись , взглянул в светлое, милое лицо, удержал на мгновение взгляд зорких глаз, обрамленных высокими арками бровей, глубоко вдохнул незнакомый ему аро мат. Усмехнувшись, кивнула прекрасная женщина и в следующий миг уже исче зла в саду, и за ней - слуги. “Вот и счастливое знамение, - думал Сиддхартха, - хорошо встречает меня это т город”. Ему хотелось сразу же войти в сад, но он задумался, и только тут до шло до его сознания то, как смотрели на него, проходя мимо, слуги и девушки: презрительно, недоверчиво, отчужденно. “Я все еще саман, - думал он, - я все еще аскет и нищий. Я не должен оставаться т аким, и не так должен войти в сад”. И он засмеялся. У первого же встречного он спросил, чей это сад и как имя той женщины, и узн ал, что это был сад Камалы, знаменитой куртизанки, и что кроме сада у же в го роде собственный дом. Тогда он вошел в город. Теперь у него была цель. Преследуя свою цель, он окунулся в суету города. Он плыл в уличной толпе, о станавливался на площадях, отдыхал на каменных ступенях у реки. К вечеру Сиддхартха подружился с учеником брадобрея: сперва, остановившись у как ой-то колонны, он наблюдал за его работой, потом снова встретил его среди м олившихся в храме Вишну, потом рассказывал ему историю Вишну и Лакшми. Во зле лодок у реки он провел ночь, и рано утром, еще до того как первые покупа тели потянулись в лавки, он уже шел в город. И ученик брадобрея сбрил его б ороду, и подстриг волосы, и причесал их, и смазал душистым маслом. Сиддхарт ха снова вернулся к реке и искупался. Когда в послеобеденный час прекрасная Камала, покачиваясь в носилках, пр иближалась к своему саду, у входа стоял Сиддхартха. Он поклонился, и курти занка ответила на его приветствие. Мигнув шедшему последним слуге, он по просил его доложить госпоже, что молодой брахман желает говорить с ней. Ч ерез некоторое время слуга возвратился и пригласил ожидавшего следова ть за ним. Не произнося более ни слова, слуга привел его в павильон, где отд ыхала, лежа на кушетке, Камала, и исчез, оставив их наедине. - Не ты ли это вчера стоял там у входа и приветствовал меня? - спросила Камал а. - Да, вчера я впервые видел и приветствовал тебя. - А не было ли у тебя вчера бороды, и длинных волос, и пыли в волосах? -Хорошо ты смотрела, все увидела ты. Ты видела Сиддхартху, сына брахмана, к оторый покинул родину, чтобы стать саманом, и три года был саманом. Но тепе рь я оставил тропу отшельников и пришел в этот город, и первой, кого я встр етил, еще не войдя в город, была ты. Я пришел, чтобы сказать тебе это, о Камал а! Ты - первая женщина, с которой говорит Сиддхартха не опуская глаз. Никог да больше не стану я опускать глаза при встрече с красивой женщиной. Камала, усмехаясь, играла веером из павлиньих перьев. И спросила: - Значит, только для того, чтобы сказать мне это, пришел ко мне Сиддхартха? - Чтобы сказать тебе это и чтобы поблагодарить тебя за то, что ты так краси ва. И если это не будет тебе неприятно, Камала, я хотел бы попросить тебя бы ть моей подругой и учительницей, ибо я еще ничего не смыслю в искусстве, в котором ты достигла вершин. Камала расхохоталась: - Никогда еще не бывало со мной, друг, чтобы ко мне приходил отшельник из ле са и хотел у меня учиться! Никогда еще не бывало, чтобы ко мне приходил сам ан с длинными волосами, в старой, рваной набедренной повязке! Много юноше й приходит ко мне - и среди них сыновья брахманов, - но они приходят в красив ых одеждах, они приходят в дорогих сандалиях, они приносят приятный аром ат в волосах и деньги в кошельках. Так, саман, выглядят юноши, которые ко мн е приходят. Сказал Сиддхартха: - Я уже начал учиться у тебя. Вчера был первый урок. Уже нет моей бороды, и во лосы мои причесаны, и в волосах масло. Невелико то, чего мне еще не хватает, прекрасная: дорогая одежда, дорогая обувь, деньги в кошельке. Знай, потяже лее задачи задавал себе Сиддхартха, стремясь к тому, что подороже этих ма лостей, - и достигал цели. Как же не достигну я того, что решил вчера: стать т воим другом и научиться у тебя радостям любви? Я способный ученик, Камала, я изучил искусства потруднее тех, которым должна будешь научить меня ты. Но довольно. Итак, Сиддхартха не устраивает тебя - такой, как он есть: с масл ом в волосах, но без одежды, без обуви, без денег? Смеясь, воскликнула Камала: - Нет, уважаемый, пока не устраивает. Он должен иметь одежду - красивую одеж ду, и обувь - красивую обувь, и много денег в кошельке, и подарки для Камалы. Знаешь ты это теперь, саман из леса? Сумеешь запомнить? - Я хорошо запомнил это, - воскликнул Сиддхартха. - Как мог я не запомнить то, что произнесли эти губы! Твой рот подобен свежеразрезанному плоду фиги, Камала. И мой рот ал и свеж, он подойдет к твоему - ты увидишь. Но скажи, прекр асная Камала, ты нисколько не боишься самана из леса, который пришел, чтоб ы учиться у тебя любви? - Почему я должна бояться самана, какого-то глупого самана из леса, который прибежал от шакалов и еще не знает, что такое женщина? - О, он силен, этот саман, и ничего не боится. Он может тебя принудить, красав ица. Он может тебя обокрасть. Он может причинить тебе боль. - Нет, саман, этого я не боюсь. Разве какой-нибудь саман или брахман боится, ч то придет кто-то, схватит его и украдет у него его ученость, и его святость, и его глубокомыслие? Нет, потому что все это принадлежит только ему и он от дает из этого лишь то, что хочет отдать, и тому, кому хочет отдать. Так - с ним и, точно так же ж с Камалой, и с радостями любви. Красив и ал рот Камалы, но по пробуй против воли Камалы поцеловать его, и ни капли сладости он не даст т ебе, а ведь он может быть так сладок? Ты способный, Сиддхартха, так выучи ещ е это: любовь можно выпросить, купить, получить в подарок, найти на улице - н о украсть любовь нельзя. Неудачный ты выдумал путь. Нет, было бы жаль, если бы такой милый мальчик, как ты, захотел так неверно начать. Сиддхартха, усмехаясь, поклонился: - Было бы жаль, Камала, ты права. Было бы ужасно жаль. Нет, ни капли сладости т воего рта не должно для меня пропасть и моего - для тебя! Итак, остановимся на том, что Сиддхартха придет снова, когда у него будет то, чего ему еще нед остает: одежда, обувь, деньги. Но скажи, прелестная Камала, не дашь ли ты мне еще один маленький совет? - Совет? Почему не дам? Кто же откажет бедному необразованному саману, приб ежавшему от шакалов из леса, в маленьком совете? - Так посоветуй, милая Камала, куда мне пойти, чтобы как можно скорее найти те три вещи? - Ну-у, это тебе всякий сказал бы. Тебе нужно делать то, чему ты научился, и по лучать за это деньги, и одежду, и обувь. Другого пути к деньгам у бедняка не т. Кстати, что ты умеешь? - Я умею думать. Я умею ждать. Я умею поститься. - И больше ничего? - Ничего. Впрочем, я еще умею слагать стихи. Дашь ли ты мне за стихотворение один поцелуй? - Пожалуй, если твое стихотворение мне понравится. Где же оно? Сиддхартха задумался на мгновение и прочел такие стихи: - В сад свой тенистый плыла на носилках Камала, У входа в тот сад черный сто ял саман. Лотоса цвет несравненный увидев, Низко склонился саман, - усмеха ясь, кивнула Камала. “Радостней, - юноша думал, - чем жертвовать всякому бог у, Радостней жертвовать только прекрасной Камале”. Громко захлопала Камала в ладоши, зазвенели золотые браслеты. - Красивы твои стихи, черный саман, и я действительно ничего не потеряю, ес ли дам тебе за них один поцелуй. Она подозвала его взглядом, он приблизил лицо к ее лицу и прижался губами ко рту, похожему на свежеразрезанный плод фиги. Долго целовала его Камал а, и с глубоким изумлением чувствовал Сиддхартха, как она его учит, как она мудра, как она овладевает им, отталкивает и привлекает его, и он угадывал за этим первым поцелуем длинный ряд хорошо освоенных, хорошо проверенны х поцелуев, и каждый поцелуй отличен от другого, и все они его еще ждут. Он с тоял глубоко дыша и напоминал ребенка, изумленного глубинами познания и горизонтами учения, которые неожиданно раскрылись перед ним. - Очень красивы твои стихи, - воскликнула Камала, - если бы я была богата, я да ла бы тебе за них золотой. Но тяжело тебе будет стихами заработать стольк о денег, сколько тебе потребуется. Потому что тебе потребуется много ден ег, если ты хочешь стать другом Камалы. - Как ты умеешь целоваться, Камала! - пролепетал Сиддхартха. - Да, я это умею, и поэтому у меня тоже нет недостатка в одеждах, сандалиях, б раслетах и всяких красивых вещах. Но что же будет с тобой? Ты другого ничег о не умеешь - только думать, поститься и слагать стихи? - Я знаю еще. жертвенные гимны, - сказал Сиддхартха, - но я не хочу их больше пе ть. Я знаю заклинания, но я не хочу их больше произносить. Я читал письмена ... - Подожди, - перебила его Камала. - Ты умеешь читать? И писать? - Конечно, это многие умеют. - Ну, большинство этого не умеет. Я, например, тоже не умею. Но это очень хоро шо, что ты умеешь читать и писать... очень хорошо. И заклинания тебе еще смог ут пригодиться. В этот момент вбежала служанка и шепотом сообщила госпоже какую-то новос ть. - Ко мне пришли! - воскликнула Камала. - Поторопись исчезнуть, Сиддхартха, ни кто не должен тебя здесь видеть, запомни это! Увидимся завтра. Но она еще приказала девушке дать святому брахману белый плащ. Служанка увела слегка оторопевшего Сиддхартху, кружным путем привела его в садов ый домик, принесла ему плащ, вывела в заросли и строго приказала сейчас же незаметно покинуть сад. Сиддхартха не замедлил исполнить приказ; привычный к лесу, он бесшумно в ыбрался из парка и, перебравшись через ограду, удовлетворенный, направил ся к городу, неся под мышкой скатанный плащ. Встав у ворот постоялого двор а, где останавливались проезжие, он молча попросил еды, молча принял прот янутый кусок рисовой лепешки. “Быть может, уже завтра, - подумал он, - мне ни у кого не придется просить еду ”. Гордость неожиданно заговорила в нем: он больше не был саманом, ему уже не пристало попрошайничать. Он скормил лепешку собаке и остался без еды. “Проста эта жизнь, которую они ведут здесь, в мире, - думал Сиддхартха. - Нет в ней тягот. Тяжело, трудно и в конечном счете безнадежно было все, когда я был саманом. А теперь все легко - легко, как урок поцелуя, который дала мне К амала. Мне нужны одежда и деньги, больше ничего; это близкие цели, маленьки е заботы, которые не лишают сна”. Без затруднений узнал он, где находится дом Камалы, и на следующий день яв ился туда. - Хорошие новости, - воскликнула она, увидев его. - Тебя ожидает Камасвами, он самый богатый купец в этом городе. Если ты ему понравишься, он возьмет теб я на службу. Будь умницей, черный саман. Я устроила так, чтобы ему рассказа ли о тебе. Будь с ним приветлив, это очень могущественный человек. Но не бу дь слишком робок! Я не хочу, чтобы ты стал его слугой, ты должен стать равны м ему, иначе я не буду тобой довольна. Камасвами начинает стареть и дряхле ть. Понравься ему - и он многое тебе доверит. Сиддхартха поблагодарил ее и засмеялся. Узнав, что ни вчера, ни сегодня он ничего не ел, она приказала принести хлеба и фруктов и, как хозяйка гостя, накормила его. - А ты счастливчик, - сказала она при прощании,- двери открываются перед тоб ой одна за другой. Как это получается? Ты не колдун? Сиддхартха сказал: - Вчера я рассказывал тебе, что умею думать, ждать и поститься, и ты нашла, чт о в этом нет никакой пользы. Но польза есть. Большая польза, Камала, ты увид ишь это. Ты увидишь, что глупые саманы в лесу узнают многое, научаются мног ому, что недоступно вам. Еще позавчера я был лохматым попрошайкой, вчера я уже целовал Камалу, а скоро я стану купцом и буду иметь деньги и все те вещ и, которым ты придаешь цену. - Допустим, - согласилась она. - Но что было бы с тобой, не будь меня? Где был бы ты сейчас, если бы тебе не помогла Камала? - Милая Камала, - сказал Сиддхартха, выпрямившись и высоко подняв голову, - к огда я пришел к тебе в твой сад, я сделал первый шаг. Я намерен был учиться л юбви у той прекрасной женщины, и в тот самый миг, как у меня появилось наме рение, я уже знал, что достигну его. Я знал, что ты поможешь мне; по первому т воему взгляду - там, у ворот сада - я уже знал это. - Но если бы я не захотела? - Ты захотела. Представь, Камала: когда ты бросаешь в воду камень, он устрем ляется ко дну по кратчайшему пути. Так и Сиддхартха - когда у него есть цел ь, есть намерение. Сиддхартха не делает ничего, он ждет, он думает, он пости тся, но идет сквозь сутолоку мира, как камень сквозь воду, ничего не сделав , не шевельнувшись; его притягивает - он позволяет себе падать. Его цель пр итягивает его к себе, потому что он не допускает в свою душу ничего, что мо гло бы удлинить путь к цели. Вот то, чему Сиддхартха научился у саманов. Гл упцы называют это колдовством и чудом и думают, что это творят демоны. Нич его не творят демоны, нет никаких демонов. Каждый может сотворить чудо, ка ждый может достичь своей цели, если он умеет думать. Если он умеет ждать. Е сли он умеет поститься. Камала слушала. Ей нравился его голос, ей нравился взгляд его глаз. - Возможно, все это так, как ты говоришь, друг, - негромко сказала она. - Но возм ожно и то, что Сиддхартха - красивый мужчина, что его взгляд нравится женщи нам и поэтому счастье само спешит ему навстречу. Сиддхартха поцелуем простился с ней. - Пусть будет так, учительница. Пусть всегда мой взгляд нравится тебе, пуст ь всегда благодаря тебе счастье идет мне навстречу. ЛЮДИ КАК ДЕТИ Сиддхартха пошел к купц у Камасвами. Ему указали богатый дом, слуги провели его по дорогим коврам в залу, где он должен был ожидать хозяина, и ушли. Он ждал. Камасвами вошел - гибкий, быстрый в движениях мужчина с сильной сединой в волосах, с очень умным и очень осторожным взглядом, с чувственным ртом. Др ужелюбно приветствовали друг друга хозяин и гость. - Мне рассказывали о тебе, - начал купец, - что ты брахман, ученый, но ищешь слу жбы у купца. Ты впал в нужду, брахман, раз ищешь службы? - Нет, - сказал Сиддхартха, - я не нуждаюсь и никогда не был в нужде. Знай: я при шел от саманов, среди которых прожил долгое время. - Если ты пришел от саманов, то как же ты можешь не нуждаться? Ведь у саманов принято вообще ничего не иметь, да? - И я ничего не имею, - сказал Сиддхартха, - если говорить о том, что подразуме ваешь ты. Конечно, у меня ничего нет. Но я по своей воле выбрал это, - следова тельно, не в нужде. - Чем же ты собираешься прожить, если у тебя ничего нет? - Я никогда не задумывался над этим, господин. Больше трех лет я провел нич его не имея и ни разу не думал о том, чем я буду жить. - Значит, ты жил за счет других. - По-видимому, это так. Купец тоже живет за счет имущества других. - Неплохо сказано. Но то, что он берет у них, он берет все же не задаром, он дае т им за это свои товары. - Так, наверное, все это на деле и происходит. Каждый берет, каждый дает - так ова жизнь. - Э, позволь, если у тебя ничего нет - что же ты даешь? - Каждый отдает то, что имеет. Воин отдает силу, купец - товары, учитель - учен ие, крестьянин - рис, рыбак - рыбу. - Превосходно. Ну и что же это такое, что можешь отдать ты? Что это? Что ты выу чил, что ты можешь? - Я могу думать. Я могу ждать. Я могу поститься. - Это все? - Думаю, это все. - И для чего это нужно? Например, пост - для чего он нужен? - Он очень нужен, господин. Если человеку нечего есть, то поститься - самое м удрое, что он может сделать. Если бы, например, Сиддхартха не научился пост иться, он вынужден был бы сегодня же пойти к кому-то на службу, к тебе ли, к д ругому ли, - голод заставил бы его. А так Сиддхартха может спокойно ждать, о н не знает нетерпения, он не знает необходимости, долго может он выдержив ать осаду голода - и может при этом смеяться. Для этого, господин, и нужен по ст. - Ты прав, саман. Подожди немного. Камасвами вышел и возвратился, неся свит ок, который протянул своему гостю со словами: - Можешь ты это прочесть? Сиддхартха посмотрел в свиток - там был записан текст торгового договора - и начал читать вслух, - Бесподобно, - сказал Камасвами. - И не напишешь ли ты мне что-нибудь на этом листке? Он дал ему лист и грифель, и Сиддхартха написал и возвратил листок. Камасвами прочел: - “Писать - хорошо, думать - лучше. Мудрость - хороша, терпение - лучше”. Ты отме нно пишешь, - похвалил купец. - Нам о многом еще надо будет поговорить. А пока я прошу тебя быть моим гостем и поселиться в этом доме. Сиддхартха поблагодарил, принял предложение и остался жить в доме торго вца. Ему дали одежду, и дали обувь, и слуга ежедневно готовил ему ванну. Два жды в день подавали обильную еду, но Сиддхартха принимал пищу лишь один р аз в день, не ел мяса и не пил вина. Камасвами рассказывал ему о своей торго вле, показывал товары и лавки, показывал счета. Много нового узнал Сиддха ртха, он много слушал, мало говорил. И, помня слова Камалы, он никогда не поз волял себе быть ниже купца, он заставил его обращаться с ним как с равным - и более чем равным. Камасвами вел свои дела с заботливостью, а часто и со с трастью, Сиддхартха же смотрел на все это как на игру; он взял на себя труд точно изучить правила этой игры, но ее содержание не задевало его сердца. Прожив недолгое время в доме Камасвами, он уже начал принимать участие в торговле своего хозяина. И ежедневно, в час, который был ему назначен, он п осещал прекрасную Камалу - в красивой одежде, в дорогих сандалиях, а вскор е он уже приносил ей и подарки. И многому учили его алые умные губы, многом у учила его нежная, гибкая рука. В любви он был ребенком, готовым слепо и не насытно бросаться в наслаждение, как в бездонную пропасть, и она учила ег о с самого начала, с того, что наслаждение нельзя получить, не дав наслажде ния, и что каждый жест, каждая ласка, каждое прикосновение, и взгляд, и поло жение тела имеют свои тайны, которые открываются знающему и дают ему сча стье. Она учила, что любящие после праздника любви должны расставаться с чувством восхищения друг другом, быть побежденными в той же мере, что и по бедителями, - так, чтобы ни один из двоих не испытывал пресыщения и опустош енности, чтобы не возникало злого чувства совершившего насилие или подв ергнувшегося насилию. Удивительные часы проводил он у этой прекрасной и умной художницы, был ее учеником, ее любовником, ее другом. Здесь, у Камалы, находил он смысл и цель своей теперешней жизни, не в торговле Камасвами. Купец передал ему составление деловых писем и договоров и постепенно пр ивык все важные вопросы обсуждать с ним. Купец вскоре понял, что в рисе и ш ерсти, в перевозках по морю и поставках Сиддхартха понимает мало, но у нег о счастливая рука и он превосходит его, купца, спокойствием и выдержкой, и скусством терпеливо слушать и проницательностью. - Этот брахман, - сказал он одному другу, - не настоящий купец и никогда им не станет: нет в его душе страсти к делам. Но он владеет тайной тех людей, к кот орым успех приходит сам, - то ли родился под счастливой звездой, то ли это в олшебство, или научился у саманов. Всегда он будто только играет с делами, никогда они не задевают его за живое, никогда не захватывают целиком, он н е боится неудач, его не огорчают потери. И друг посоветовал торговцу: - А ты дай ему треть доходов от тех дел, которые он для тебя ведет, но пусть о н платит и такую же часть убытка, если будет убыток. Он и станет усерднее. Камасвами последовал совету, но Сиддхартхе это не прибавило заботы. Полу чался у него доход - он брал его равнодушно, получался убыток - он смеялся и говорил: - Смотри-ка, а вышло-то плохо! Воистину могло показаться, что дела ему безра зличны. Поехал он как-то в одну деревню, чтобы закупить там большой урожай риса. Но когда он приехал, оказалось, что рис уже продан другому торговцу. И хотя делать там было уже нечего, Сиддхартха еще много дней оставался в э той деревне, угощал крестьян, дарил их детям медные монетки, гулял вместе со всеми на свадьбе и вернулся из поездки чрезвычайно довольный. Камасва ми стал было ему выговаривать за то, что он не вернулся сразу, а только зря время и деньги растрачивал, но Сиддхартха отвечал: - Брось ворчать, дорогой друг! Руганью еще никогда ничего не достигали. Есл и есть убытки, я беру их на себя. Этой поездкой я очень доволен. Я познакоми лся со многими людьми, подружился с одним брахманом, дети играли у меня на коленях, крестьяне показывали мне свои поля - и никто не принимал меня за т орговца. - Все это очень мило, - сердито закричал Камасвами, - но на самом деле ты все-т аки торговец, как я понимаю! Или ты только для своего удовольствия ездил? - Конечно, - засмеялся Сиддхартха, - конечно, я ездил для своего удовольстви я, для чего же еще? Я повидал людей и места, я наслаждался дружелюбием и дов ерием, я нашел дружбу. Смотри же, дорогой мой: если бы я был Камасвами, я бы т ут же - как только увидел, что прозевал покупку - в гневе и спешке возвратил ся назад, и тогда время и деньги были бы действительно потеряны. А так я пр ожил хорошие дни, учился, радовался, не нанес ни себе, ни другим вреда гнев ом и поспешностью. И если я когда-нибудь снова приеду туда - быть может, что бы купить следующий урожай или по какому-то другому делу, - то расположенн ые ко мне люди дружески и тепло меня примут, и я похвалю себя за то, что в сво е время не выказал торопливости и озлобления. Так что брось ворчать, друг, и не порти себе настроение! Если настанет день, когда ты подумаешь: убытки приносит мне этот Сиддхартха, - скажи одно слово, и Сиддхартха уйдет своей дорогой. А до тех пор давай уж каждый из нас будет доволен другим. Напрасны были и попытки купца убедить Сиддхартху, что тот ест его, Камасв ами, хлеб. Сиддхартха ел свой собственный хлеб, больше того, оба они ели хл еб, принадлежавший другим, принадлежавший всем. Сиддхартху решительно н е интересовали заботы Камасвами, а у Камасвами было много забот. Грозит н еудача затеянному делу, пропадает партия товара, оказывается неплатеже способным должник - никак не может Камасвами убедить своего помощника, ч то стоило бы озаботиться, а то и погневаться, стоило бы лоб поморщить, бесс онницей помучиться. Когда Камасвами попрекнул его как-то, что, мол, всему, что он знает, он научился у него, тот ответил: - Твои попытки переделать меня смешны! У тебя я научился определять, сколь ко стоит полная корзина рыбы и сколько процентов можно потребовать за сс уженные деньги. Вот твои науки. Думать я научился не у тебя, дорогой Камасв ами, этому, пожалуй, тебе стоит у меня поучиться. Он и в самом деле душу в торговлю не вкладывал. Дела были хорошим способом заработать деньги для Камалы, и он имел намного больше, чем ему было нужно . А в остальном внимание и любопытство Сиддхартхи было обращено только н а людей, чьи труды, заботы, радости, страдания были ему раньше чужды, были о т него далеки, как луна. И насколько легко удавалось ему со всеми говорить , со всеми уживаться, у всех учиться, настолько же глубоко он сознавал, что есть нечто, отделяющее его от них, и этим “нечто” было его прошлое. Он виде л жизнь, которую вели люди, то ли детскую, то ли звериную, и он одновременно и любил, и презирал эту жизнь. Он видел, как они хлопочут, страдают и седеют из-за вещей, которые, на его взгляд, совсем не стоили такой цены: из-за денег , из-за маленьких наслаждений, из-за маленьких почестей; он видел, как они б ранят и обижают друг друга, видел, как они плачут от боли, над которой сама н усмехнется, и страдают от лишений, которых саман не заметит. Он был открыт всему, что несли в его жизнь эти люди. Он приветствовал торго вца, предлагавшего ему купить полотна, приветствовал должника, пришедше го просить отсрочки, приветствовал нищего, который целый час рассказыва л ему историю своей бедности и который не был вполовину так беден, как бед ен любой саман. С богатым заморским купцом он держал себя так же, как со сл угой, который его брил, или уличным торговцем, которому он позволял надут ь его на мелкую монетку, когда покупал бананы. Заходил Камасвами пожалов аться на затруднения или упрекнуть за что-нибудь - он безмятежно и с любоп ытством слушал его, удивлялся ему, старался его понять, в чем-то соглашалс я - ровно настолько, насколько это казалось ему необходимым - и тут же отво рачивался к какому-нибудь посетителю, который желал его видеть. К нему пр иходили многие. Приходили, чтобы торговать с ним, приходили, чтобы обману ть его, приходили расспрашивать, приходили искать сочувствия, приходили просить совета. И он давал совет, он сострадал, он дарил, он позволял немно го обманывать себя, и вся эта игра, и та страсть, с которой люди играли в эту игру, занимали его мысли так же сильно, как некогда боги и брахман. Временами где-то глубоко в груди он слышал голос, тихий, как умирающее дых ание; голос тихо напоминал о чем-то, тихо жаловался, был едва уловим. В таку ю минуты в его сознании всплывала мысль: “А ведь занимаешься-то ты чепухо й; нынешние занятия твои - это только игра, и хоть ты и весел, и временами исп ытываешь радость, но настоящая жизнь проходит мимо и не задевает тебя. Ка к рыночный жонглер, ты играешь со своими мячиками: с делами, с людьми, кото рые тебя окружают, - следишь за ними, забавляешься ими, но твое сердце, исто чник твоего бытия, не здесь. Источник где-то есть, журчит, журчит невидимый родник, но словно где-то вдали и уже не имея ничего общего с твоей жизнью”. Иногда такие мысли пугали его, и он желал, чтоб и ему было дано вкладывать страсть и сердце в детские повседневные заботы, в самом деле жить, в самом деле работать, - действительно наслаждаться и жить, вместо того чтобы вот так, как зритель, стоять в стороне. Но все так же посещал он прекрасную Камалу, учился искусству любви, преда вался наслаждению, в котором более чем где-либо давать и брать означало о дно, болтал с ней, давал ей советы, получал советы от нее. Она понимала его л учше, чем когда-то понимал Говинда, они были больше похожи. Однажды он сказал ей: - Ты - как я, ты иная, чем большинство людей. Ты - Камала и не стараешься быть ке м-то еще, в твоей душе покой и убежище, куда ты можешь в любой час войти и укр ыться в себе, так же как могу это я. Немногие имеют это убежище, хотя могли б ы иметь все. - Не все люди умны,- сказала Камала. - Нет, - сказал Сиддхартха, - дело не в этом. Камасвами так же умен, как я, и все-т аки нет в его душе никакого убежища. А у других есть, хотя по рассудку это м алые дети. Большинство людей, Камала, как сорванные листья, которые качаю тся и кружатся в воздухе, взлетают и падают на землю. Но другие, немногие, - к ак звезды, они идут назначенным путем, никакой ветер не достигает их, их за кон, их путь - в них самих. Среди всех ученых и саманов, которых я знал немало , был один такой, Совершенный, никогда мне не забыть его. Это тот Готама, Воз вышенный, проповедник того учения. Тысяча учеников слушает каждый день е го учение, следует каждый час его наставлениям, но все они - опавшая листва , в них самих нет ни учения, ни закона. Камала с усмешкой наблюдала за ним. - Ты снова говоришь о нем, - сказала она, - снова в тебе мысли самана. Сиддхартха промолчал, и они погрузились в игру любви, одну из тридцати ил и сорока разных любовных игр, известных Камале. Ее тело было гибко, как тел о ягуара, как лук охотника, много наслаждений, много тайн открывалось том у, кто учился у нее любви. Долго играла она с Сиддхартхой, привлекала его, п одчиняла, отталкивала, обнимала, радовалась его умелости - и он был побежд ен и, измученный, лежал рядом с ней. Гетера склонилась над ним. Долго смотрела она в его лицо, в его отяжеленны е усталостью глаза. - Ты - лучший любовник, - задумчиво произнесла она, - какого я знала. Ты сильне е других, в тебе больше гибкости, больше желания. Хорошо ты изучил мое иску сство, Сиддхартха. Я хочу, чтобы когда-нибудь, когда я буду старше, у меня бы л от тебя ребенок... А ты, милый, остался таким же саманом и так же не любишь м еня, ты ведь никого не любишь, да? - Может быть, и да, - устало сказал Сиддхартха. - Я как ты. Ты тоже не любишь, ина че ты не могла бы заниматься любовью как искусством. Люди нашей породы, на верное, вообще не могут любить. А люди-дети могут, это их тайна. САНСАРА Долго жил Сиддхартха уд овольствиями, жил жизнью мира, не принадлежа ему. Чувства, убитые суровым и годами отшельничества, вновь пробуждались; он вкусил богатство, вкусил наслаждение, вкусил власть - и все же долгое время оставался в душе самано м, и Камала, мудрая Камала, почувствовала это. Искусство думать, ждать и по ститься все еще составляло основу его жизни, люди мира, люди-дети все еще о ставались чуждыми ему, так же как и он был чужд им. А годы бежали; окруженный довольством, Сиддхартха едва замечал, как уход или годы. Он разбогател, у него давно уже был собственный дом, и прислуга, и сад за городом у реки. Люди любили его, приходили, когда нуждались в деньга х или совете, но никто не был ему близок, кроме Камалы. То высокое, светлое чувство пробуждения, которое он испытал когда-то в по ру расцвета своей юности, в дни после проповеди Готамы, после расставани я с Говиндой, то напряженное ожидание, то гордое отъединение от учений и у чителей, та живая готовность в собственном сердце услышать божественны й голос - все эти предчувствия будущего постепенно превращались в прошло е, становились воспоминаниями; слабо журчал где-то вдали святой источник , который когда-то был близок, который струился когда-то в его душе. Но мног ое из того, чему он научился у саманов, у Готамы, у своего отца-брахмана, дол гое время оставалось в нем живо, не исчезало. Оставалась умеренность, рад ость размышления, привычка к созерцанию, тайное знание своей сути - вечно го “я”, не заключенного ни в теле, ни в сознании. Многое из этого еще остава лось в нем, но с течением лет постепенно куда-то отодвигалось, покрывалос ь пылью. Как гончарный круг, однажды запущенный, еще долго кружится и лишь постепенно утомляется и останавливается, так и в душе Сиддхартхи продол жал кружиться круг аскезы, круг мысли, круг рассудка, - кружился еще долго, все еще кружился, но уже медленно и шатко и вскоре должен был остановитьс я. Как сырость вползает в ствол умершего дерева, медленно пропитывает ег о и превращает в гниль, так мирское и суетное проникало в душу Сиддхартхи, медленно пропитывало ее, делало ее тяжелой и усталой, усыпляло ее. Зато ож ивлялись его чувства, они многое испытали, многое запомнили. Сиддхартха научился вести торговлю, распоряжаться властью над людьми, н аслаждаться женщиной; он научился носить красивую одежду, - приказывать слугам, купаться в ваннах с благоухающей водой. Он научился есть искусно и тонко приготовленную пищу (не исключая рыбы, мяса, птицы, кореньев и слад остей), научился пить вино, приносящее оцепенение и забвение. Он научился играть в кости и в шахматы, лениво смотреть на танцовщиц, уютно покачиват ься в носилках, спать на мягкой постели. Но все еще чувствовал он свое отли чие от других и свое превосходство над другими, все так же смотрел вокруг с легкой насмешкой, с тем чуть насмешливым презрением, которое саман все гда испытывает к людям из мира. Когда Камасвами бывал огорчен, когда он зл ился, когда начинал надоедать своими купеческими заботами, когда он чувс твовал себя обиженным - всякий раз в глазах Сиддхартхи появлялась насмеш ка. И лишь постепенно и незаметно, в хороводе уходящих в прошлое сезонов ж атвы и сезонов дождей, насмешка его становилась усталой, чувство превосх одства притуплялось. И незаметно, с ростом своего богатства, впитывал Си ддхартха уже что-то от образа жизни этих людей-детей, что-то от их детскост и, от их пугливости. И все же он завидовал им, и тем больше завидовал, чем бол ьше становился на них похож. Он завидовал им, потому что ему многого не хва тало, а у них это было; он завидовал их способности придавать значение сво ему существованию, преувеличенности их радостей и страхов, суетному, но сладкому счастью их вечной влюбленности. В самих себя, в женщин, в своих де тей, в честь или деньги, в планы или надежды, - эти люди постоянно были влюбл ены. А он не научился у них этому, именно этому, этой детской радости и детс кой глупости, - не научился, он научился у них как раз неприятному, тому, что презирал сам. Все чаще случалось, что после бурно проведенного вечера он утром долго оставался в постели и чувствовал себя усталым и разбитым. Сл учалось, что он злился и терял терпение, когда Камасвами надоедал ему сво ими заботами. Случалось, что он начинал слишком уж громко смеяться, когда проигрывал в кости. Его лицо все еще было умнее и одухотвореннее прочих, н о оно редко освещалось улыбкой и одну за другой приобретало те черты, кот орые так часто встречаются в лицах богатых людей: черты недовольства, бо лезненности, дурного расположения, вялого равнодушия. Медленно поражал а его душевная болезнь богатых. Будто кисеей, будто прозрачным туманом, обволакивала Сиддхартху устало сть - постепенно, с каждым днем становясь плотнее, с каждым месяцем печаль нее, с каждым годом тяжелее. Как новое платье со временем стареет, теряет с о временем свои яркие краски, приобретает пятна, приобретает складки, тр еплется на сгибах и то здесь, то там начинает показывать вытертые, истонч ившиеся места - так и новая жизнь Сиддхартхи, начатая им после расставани я с Говиндой, так же состарилась, так же утратила с годами краски и блеск, т ак же собрались на ней складки и пятна, а впереди, пока еще скрытые, ожидал и и то здесь, то там уже омерзительно просвечивали разочарование и отвра щение. Сиддхартха не замечал этого. Он заметил только, что тот светлый и ув еренный голос его души, который в далекие, сверкающие годы пробудился в н ем и время от времени направлял его, теперь умолк. Им завладел этот мир, его наслаждения, его желания, его суета, а под конец и та низкая страсть, над которой он больше всего смеялся, считая ее глупейш ей, - страсть, которую он всегда так презирал: алчность. Да, собственность, и мущество, богатство наконец завладели им, уже не были больше предметами игры и развлечения, стали оковами, гирями. Странным и смешным путем попал Сиддхартха в эту последнюю, унизительнейшую зависимость: через игру в ко сти. Да, ибо с тех пор, как в сердце своем он уже перестал быть саманом, начал Сиддхартха со все возрастающим азартом и страстью увлекаться игрой на д еньги и ценности, в которой раньше участвовал без интереса, усмехаясь, ли шь отдавая дань обычаю этих людей-детей. Теперь он играл. Он был игрок стра шный, немногие отваживались играть с ним - слишком высоки, слишком безрас судны были его ставки. Он играл, утоляя жажду сердца; проигрывая, выбрасыв ая огромные деньги, он испытывал какую-то злобную радость: нельзя было бо лее откровенно и издевательски выказать свое презрение к богатству, к эт ому купеческому божеству. И он играл - ненавидел себя, издевался над собой , - и играл крупно и беспощадно, выигрывал состояние, выкидывал состояние, проигрывал деньги, отыгрывал назад, проигрывал снова. Этот страх, ужасны й, липкий страх перед ходом на огромную ставку, - этот страх он любил, стара лся испытать его еще, еще усилить, еще сильнее пощекотать нервы страхом, и бо только в этом чувстве находил он что-то от счастья, от упоения, что-то во звышенное среди своего сытого, ленивого, растительного существования. И после каждого большого проигрыша он кидался за новым богатством, и усерд но занимался торговлей, и сурово взыскивал с должников, потому что хотел снова играть, снова растрачивать, снова показывать свое презрение к бога тству. Сиддхартха потерял безразличие к проигрышам, потерял снисходите льность к бедным, потерял удовольствие дарить и ссужать деньги просящим . Он, проигрывавший по десять тысяч за один ход в кости и смеявшийся при эт ом, стал жестким, мелочным, скупым торговцем и иногда по ночам видел во сне деньги! И хотя временами он пробуждался от этих омерзительных колдовски х чар, и нередко замечал в зеркале на стене спальни, что лицо его становитс я старым и отталкивающим, и хотя часто охватывали его стыд и отвращение, - он вновь устремлялся в оглушающую стихию чувственности и вина, чтобы сно ва вынырнуть в потоке суеты и гонки за наживой; кружась в этом бессмыслен ном круговороте, он уставал, старился, болел. И однажды его посетило видение. В тот вечер он был у Камалы, в ее прекрасно м загородном саду. Они сидели под деревьями и беседовали, и задумчива был а Камала, и в словах ее слышалась усталость и таилась печаль. Она просила е го рассказать о Готаме и не могла наслушаться, и он рассказывал ей, как чис ты глаза Возвышенного, как добра его усмешка, спокойны и прекрасны губы, с покойна поступь. Долго рассказывал он Камале о возвышенном Будде, и, вздо хнув, она сказала: - Когда-нибудь, может быть скоро, и я последую за этим Буддой. Я подарю ему эт от сад и тоже примкну к его учению. Но потом она привлекла Сиддхартху и в игре любви, в порыве мучительной ст расти притянула к себе с поцелуями и слезами, словно из этой чаши мимолет ного и преходящего наслаждения ей оставалось выпить последние капли сл адости. Никогда еще не ощущал Сидд-хартха с такой поразительной ясностью эту кровную близость чувственного наслаждения и смерти. Потом он лежал рядом с ней, и лицо Камалы было совсем близко, и в тенях под ее глазами и в уг лах ее рта он впервые так ясно читал написанную тонкими линиями чуть зам етных морщин печальную надпись, напоминавшую о приходе осени, о приходе старости, так же как в своих черных волосах Сиддхартха замечал уже здесь и там седые волоски, строки той же печальной надписи, - в сорок с небольшим лет. Усталость была написана на красивом лице Камалы, усталость от долго го пути без радостной цели, - усталость, и близость увядания, и тайная, еще н е высказанная, быть может даже еще не осознанная, тревога: страх веред ста ростью, страх перед осенью, страх перед неизбежностью смерти. Со вздохом простился он с ней, с тяжелой душой, полной скрытой тревоги. Сиддхартха провел эту ночь в своем доме с танцовщицами, за вином; привычн о демонстрировал превосходство над окружающими, которого уже не было, вы пил много вина, поздно за полночь добрался до своей постели - усталый и одн овременно возбужденный, близкий к слезам и отчаянию - и долго и безуспешн о пытался заснуть. Сердце его переполнилось страданием, которого он, каз алось, уже не мог больше выносить; отвращение переполнило его, пропитало его насквозь, так же как тепловатый, противный вкус вина, и приторная, надо едливая музыка, и слишком нежные улыбки танцовщиц, и слишком сладкий зап ах их волос и грудей. Но отвратительней всего был он сам, его тошнило от са мого себя, от своих благоухающих волос, от пахнущего вином рта, от своей со нной усталости, от ощущения собственной кожи. Как человек, который слишк ом много съел или выпил, мучительной, изматывающей рвотой освобождает же лудок и радуется наступившему облегчению, таков, мучимый бессонницей, ме чтал в каком-то чудовищном приступе тошноты освободиться от этих удовол ьствий, этих привычек, от всей этой бессмысленной жизни, от самого себя. Ли шь в свете утра, когда уже начала оживать улица перед его домом, он задрема л - краткие мгновении полузабытья-полубодрствоваиия, но в эти мгновения он увидел сон. У Камалы в золотой клетке жила редкая певчая птичка, ж теперь она снилась ему. Ему снилось, что эта птичка, всегда певшая по утрам смолкла и он замет ил это, и подошел к клетке, и посмотрел, и увидел, что маленькая птичка мерт ва и лежит, окоченев, на дне клетки. Он вынул ее, потом какое-то мгновение вз вешивал на ладони, а потом выкинул в окно, на улицу, и в тот же миг страшно ис пугался, и сердце его сжалось такой болью, как будто все, что есть на свете ценного и доброго, он вместе с этой мертвой птичкой отбросил от себя. Сиддхартха очнулся от этого сна, охваченный чувством глубокой печали. Бе здарно - так казалось ему - бездарно и бессмысленно проводил он свою жизнь ; ничего живого, ничего что имело бы хоть какую-то цену, что стоило бы сохра нить, не оставалось в его руках. Одинокий и опустошенный, стоял он, как потерпевший кораблекрушение у чуж их берегов... Хмуро ушел Сиддхартха в принадлежавший ему сад, закрыл калит ку и сел под манговым деревом, ощущая в сердце смерть и в груди тоску; текл и часы, он чувствовал, как что-то умирает в нем, увядает, идет к концу. Постеп енно собрал он мысли и прошел еще раз в душе весь путь своей жизни с самых первых дней, в каких помнил себя. Вкусил ли он на своем веку счастье, испыт ал ли блаженство? О да, много раз. Какую радость в детские годы приносила з аслуженная похвала брахманов, когда он, намного опережавший сверстнико в, отличался в чтении священных стихов, или в диспуте с учеными, или помога я при жертвоприношении. Тогда говорило его сердце: “Перед тобой лежит пу ть, к которому ты призван, тебя ждут боги”. И снова, уже юношей, испытывал он радость, когда открывшаяся в раздумьях, все выше взлетавшая цель выделял а его из толпы прочих ищущих и притягивала к себе, когда с болью постигал о н смысл брахмана, когда каждое добытое знание рождало в нем лишь новую жа жду, - тогда вновь, несмотря на жажду и боль, захлестывала его та же радость: “Дальше! Дальше! Ты призван!” Этому зову он следовал, когда оставил родину и избрал жизнь самана, и потом, когда ушел от саманов к тому Совершенному, и когда ушел и от него - в неизвестное. Как давно он не слышит этого зова, как давно уже не достигает никаких вершин, каким гладким и скучным стал его п уть, сколько долгих лет прожил он без высокой цели, без жажды, без воодушев ления, удовлетворяясь маленькими наслаждениями и все же никогда не чувс твуя удовлетворения! Все эти годы, сам того не зная, он старался, стремился стать таким же, как эти многие, как эти дети, и жизнь его была куда мучитель нее и беднее их жизни, потому что ни цели их, ни их заботы не стали его целям и и заботами; мир этих Камасвами был для него всего лишь игрой, комедией, т анцем, на который смотрят с подушек. Ему нравилась Камала, была дорога ему , но - так ли это теперь? Действительно ли он все еще нуждается в ней или она - в нем? Не играют ли и они в какую-то нескончаемую игру? И так ли уж обязатель но для этого жить? Нет, для этого - необязательно! Игра называлась “сансара ”, игра для детей, игра, в которую, быть может, забавно сыграть один, два, дес ять раз, но каждый раз снова и снова?.. И тут Сиддхартха понял, что игра уже окончена, он не сможет больше играть. Дрожь пробежала по его телу, он чувствовал: что-то умерло в его душе. Весь день просидел он под манговым деревом, думал о своем отце, думал о Гов инде, думал о Готаме. Для того ли он оставил их, чтобы сделаться Камасвами? Он все еще сидел там, когда спустилась ночь... и взглянул вверх, на звезды, и подумал: “Вот я сижу тут, под моим манговым деревом, в моем саду”. Он чуть ус мехнулся: что же, необходимо это, правильно это, разве не дурацкая это игра , что вот он - владелец мангового дерева, владелец сада? С этим тоже было покончено, это тоже умерло в нем. Он поднялся, попрощался с манговым деревом, попрощался с садом. Так как весь день он ничего не ел, т о почувствовал сильный голод и подумал о своем городском доме, о накрыто м обеденном столе, о своей спальне и постели. Устало усмехнувшись, он пока чал головой и простился со всем этим. В тот же ночной час Сиддхартха покинул город, чтобы больше уже не возвращ аться. Камасвами долго разыскивал его, полагая, что он попал в руки разбой ников, - Камала его не разыскивала. Она не удивилась, узнав об исчезновении Сиддхартхи. Разве не ждала она этого каждый день? Разве не был он саманом, странником, бездомным? Она особенно сильно почувствовала это в их послед нюю встречу и сквозь боль утраты радовалась, что так крепко прижимала ег о к своему сердцу в тот последний раз, что еще один раз ощутила себя до кон ца преданной ему, проникнутой им. Когда ей принесли первое известие об исчезновении Сиддхартхи, она подош ла к окну, там в золотой клетке жила у нее в плену редкая певчая птичка. Она открыла дверцу клетки, достала птичку и выпустила ее. Долго смотрела она вслед летящей птице. С этого дня она больше не принимала посетителей и дв ери ее дома были закрыты. А через некоторое время она поняла, что со дня их последней встречи с Сиддхартхой она беременна. НА РЕКЕ Сиддхартха шел по лесу, удаляясь от города. Он знал: назад он уже не ве рнется; та жизнь, которую он столько лет вел, прошла, кончена, выпита до дна, вычерпана до мутного осадка. Умерла певчая птичка из утреннего сна, умер ла птичка в сердце его. Глубоко погрузился он в сансару, со всех сторон впи тывая тошноту и тлен, как впитывает воду губка, пока не пропитается наскв озь. И он был полон пресыщения, полон страдания, полон смерти, и ничего не б ыло в мире, что привлекло бы его, обрадовало, смогло утешить. И он страстно желал утратить опостылевшее сознание, обрести покой, обрес ти смерть. Пусть же сверкнет молния и поразит его! Пусть придет тигр и сожр ет его! Пусть вино, пусть яд принесет ему опьянение, забвение и сон, от кото рого уже не пробудиться! Есть ли на свете украшение, которого он на себя не надевал, грех или глупость, которых он не совершил, порок, которым он не за пятнал свою совесть? Так разве это еще возможно - жить? Разве это возможно - снова и снова вдыхат ь воздух, воздух выдыхать, чувствовать голод, снова есть, снова спать, снов а лежать рядом с женщиной? Разве этот круговорот для него не исчерпан, не з авершен? Сиддхартха подошел к большой реке. Река текла в лесу, это была та самая рек а, через которую когда-то, когда он был молод и шел из города Готамы, его пер евез перевозчик. Остановившись у этой реки, он в нерешительности стоял н а берегу. Он ослабел от усталости и голода, да и к чему было идти дальше? Куд а, к какой цели? Не было больше никакой цели, ничего не было, кроме глубоког о, мучительного желания стряхнуть с себя весь этот кошмарный сон, выплес нуть прочь перестоявшее вино, положить конец этой неудавшейся, позорной жизни. На берегу, наклонясь к воде, росла кокосовая пальма, к ее стволу прислонил ся плечом Сиддхартха, обнял ствол рукой и смотрел вниз, в зеленую воду, кот орая бежала и бежала под ним; он смотрел вниз и чувствовал, как его наполня ет желание ослабить пальцы и погрузиться в эти воды. В водяных бликах мер цала какая-то зловещая пустота, и страшная пустота его души была созвучн а ей. Да, путь его подходил к концу. Ничего больше не оставалось, кроме как с тереть неудачный рисунок, уничтожить эту жизнь, швырнуть ее под ноги изд евательски хохочущим богам. Вот то великое, что он свершит: он умрет, он ра зрушит ненавистную форму! Пусть сожрут его рыбы, эту собаку с именем Сидд хартха, этого сумасшедшего, это развращенное, прогнившее тело, эту ослаб евшую, истасканную душу! Пусть сожрут его рыбы и крокодилы, пусть демоны р астерзают его! Мучительно, не отрываясь, вглядывался он в воду, вглядывался в искаженно е отражение своего лица и - плюнул на него. В глубокой усталости он ослабил руку, обхватившую дерево, и чуть повернулся вокруг него, чтобы упасть отв есно и исчезнуть наконец. Закрыв глаза, он заскользил навстречу смерти. И тогда сквозь смертельную усталость, из отдаленных уголков его измучен ной души, из далекого прошлого донесся какой-то отзвук. Это было слово, оди н только слог, и без единой мысли, слабым голосом, едва слышно он произнес его, - старое слово, которым начинались и заканчивались молитвы брахмано в, священное слово “Ом”, означавшее то же, что и “совершенное” или “заверш ение”... И в тот миг, когда звук “Ом” коснулся слуха Сиддхартхи, его задрема вший дух вдруг очнулся и увидел всю нелепость происходящего. Сиддхартха глубоко испугался. Вот, значит, как обстоит с ним, он настолько заблудился, настолько потерян и покинут всяким знанием, что мог искать с мерти. До таких размеров могло в нем вырасти это глупое, детское желание: у ничтожить собственное тело, чтобы обрести покой! То, чего не сделали все м учения этого последнего времени, все приступы отрезвления и приступы от чаяния, сделал один-единственный миг, когда Ом проник в его душу: он увидел себя в истинном свете своего страдания и своего заблуждения. - Ом! - повторял он чуть слышно. - Ом! И вновь он знал о брахмане, о неуничтожимости жизни, снова знал все то боже ственное, что было забыто им. Но это длилось лишь один миг, как молния. Разб итый усталостью, бормоча Ом, опустился Сиддхартха на землю, положил голо ву на корни дерева и погрузился в тяжелый сон. Глубок был его сон и свободен от сновидений, уже давно не знал он такого сн а. Когда через много часов он пробудился, ему показалось, что прошло десят ь лет. Слышался легкий шум воды, он не знал, где он и кто его сюда перенес. От крыв глаза, он с удивлением увидел деревья и небо над собой и вспомнил, где он находится и как попал сюда. Ему, однако, понадобилось на это немало вре мени, прошедшее было словно отделено от него какой-то пеленой: оно было бе сконечно далеко, бесконечно давно и бесконечно неважно. В первый миг про яснения вся прошлая жизнь показалась ему давней-давней попыткой воплот ить его теперешнее “я” - как бы преждевременным рождением; теперь он знал только, что свою прошлую жизнь он оставил, что в припадке отвращения и бол и он хотел даже оборвать эту жизнь, но, очнувшись со священным словом “Ом” на губах, увидел себя на берегу реки, под кокосовым деревом, и заснул, и вот проснулся, и глазами новорожденного вновь смотрит в мир. Тихо произнес о н слово “Ом”, с которым заснул, и ему показалось, что весь его долгий сон бы л одним сплошным углубленным произнесением слова “Ом”, мышлением слова “Ом”, проникновением и полным погружением в Ом, в Безымянное, в Завершенн ое. Как, однако, удивительно он спал! Никогда еще не бывало, чтобы сон так осве жил, обновил, омолодил его! Может быть, он действительно умер, канул в небы тие и возродился в новом существе? Но нет, он знал себя, знал свою руку, свои ноги, знал место, где лежит, знал это “я” в своей груди, этого Сиддхартху, уп рямого и непохожего, но этот Сиддхартха был все же иным, был обновленным, б ыл удивительно выспавшимся, удивительно бодрым, радостным и любопытным. Сиддхартха приподнялся и увидел, что напротив него сидит, задумавшись, н еизвестный ему человек, какой-то монах в желтом одеянии, с бритой головой. Он стал рассматривать незнакомца и после недолгого рассматривания узн ал в этом бритоголовом, безбородом монахе Говинду, друга своей юности, Го винду, примкнувшего к учению возвышенного Будды. Говинда тоже постарел, но лицо его все еще сохраняло прежние черты, говорившие об усердии, верно сти, беспокойстве, пугливости. Говинда, почувствовав взгляд, открыл глаз а и посмотрел на него, и Сиддхартха понял, что Говинда его не узнал. Говинд а обрадовался его пробуждению, - видимо, он долго сидел тут и ждал, когда Си ддхартха проснется, хотя и не узнал его. - Я спал, - сказал Сиддхартха. - Как ты здесь оказался? - Ты спал, - ответил Говинда. - Это нехорошо - спать в таких местах, где много зм ей и где проходят звериные тропы. Я, о господин, - ученик возвышенного Гота мы, Будды, Шакья-Муии, и проходил вместе с несколькими нашими этой дорогой . Я увидев что ты лежишь и спишь в таком месте, где спать опасно. Тогда я попы тался разбудить тебя, о господин, но, увидев, что сон твой очень глубок, я от стал от братьев и остался посидеть рядом с тобой. А потом, кажется, я и сам з аснул - я, собиравшийся охранять твой сон. Плохо я исполнил свое дело, уста лость одолела меня. Но теперь, когда ты уже проснулся, позволь мне идти, чт обы я смог догнать моих братьев. - Благодарю тебя, саман, за то, что ты хранил мой сон, - сказал Сиддхартха. -Дру желюбны вы, ученики Возвышенного. Иди же теперь. - Я ухожу, господин. Пусть господину всегда сопутствует удача. - Благодарю тебя, саман. - Прощай, - сказал Говинда и сложил руки в прощальный жест приветствия. - Прощай, Говинда, - сказал Сиддхартха. Монах застыл: - Позволь, господин, откуда ты знаешь мое имя? Сиддхартха усмехнулся: - Я знаю твое воля, Говинда. И помню хижину твоего отца. И школу брахманов, и жертвоприношения, и наш уход к саманам, и тот час, когда в саду Джетавана т ы примкнул к Возвышеиному. - Ты - Сиддхартха! - вскричал Говинда. - Я узнаю тебя теперь и уже не понимаю, ка к я мог не узнать тебя сразу. Здравствуй, Сиддхартха! Велика моя радость вн овь видеть тебя. - И я рад, что мы снова увиделись. Ты хранил мой сон, еще раз спасибо тебе за э то, хотя я и не нуждался в охране. Куда идешь, о друг? - Да никуда в особенности не иду. Мы, монахи, все время в дороге, пока не наст анет время дождей, - все время кочуем с места на место, живем по обычаю, проп оведуем учение, принимаем подаяния, идем дальше. И так все время. А ты, Сидд хартха, куда идешь ты? Сказал Сиддхартха: - Со мной, друг, дело обстоит так же, как с тобой. Я никуда не иду, я просто в пу ти. Я странствую. Говинда сказал: - Ты говоришь, ты странствуешь, и я верю тебе. Но прости, о Сиддхартха, выгляд ишь ты не как странник. На тебе одежда богатого, на тебе сандалии знатного , и твои волосы, пахнущие благовониями, - это не волосы странника, это не вол осы самана. - Да, дорогой, хорошо ты смотрел, все заметил твой острый глаз. Но я и не гово рил, что я саман. Я говорил: “Я странствую”. И это так, я странствую. - Ты странствуешь, - сказал Говинда. - Но немногие странствуют в такой одежд е, немногие - в такой обуви, немногие - с такими волосами. Никогда я - а я стран ствую уже много лет - не встречал еще такого странника. - О, я верю тебе, мой Говинда. Но вот сегодня ты встретил именно такого стран ника, в такой обуви, в таком одеянии. Вспомни, милый: преходящ мир явлений, п реходящ. В высшей степени преходящи наши одеяния, и вид наших волос, и сами наши волосы, и наши тела. Я ношу одежду богатого, это ты верно заметил, Я нош у ее, потому что я был богатым, и я ношу прическу, какие носят миряне и игрок и, потому что я был одним из них. - А теперь, Сиддхартха, кто ты такой? - Я не знаю этого. Я не знаю этого так же, как и ты. Я в пути. Вчера я был богачом, сегодня я уже не богач, а кем я стану завтра, я не знаю. - Ты потерял свое богатство? - Я потерял его или оно - меня, но мои руки свободны от него. Быстро крутится колесо превращений, Говинда. Где брахман Сиддхартха? Где саман Сиддхартх а? Где богач Сиддхартха? Быстро сменяется преходящее, Говинда, ты это знае шь. Говинда долго с сомнением в глазах смотрел на друга своей юности. Потом е ще раз приветствовал его - так, как приветствуют старших,- и пошел своей до рогой. С улыбкой смотрел Сиддхартха ему вслед, он все еще любил его, этого верног о, этого пугливого. Да и как мог он в такую минуту, в этот высокий миг пробуж дения после своего удивительного сна, - как мог он, пронизанный словом “Ом ”, кого-то или что-то не любить! Благословение, сошедшее на него во сне и в сл ове “Ом”, в том и состояло, что он все полюбил, был исполнен радостной любв и ко всему, что он видел. И именно оттого - казалось ему теперь, - оттого был о н раньше так сильно болен, что он никого и ничто не мог полюбить. С улыбкой смотрел Сиддхартха вслед исчезавшему монаху. Сон очень укрепил его, но сильно мучил голод: уже два дня он ничего не ел, а д авно ушло то время, когда он мог не замечать голода. С горечью, но и с улыбко й подумал он о том времени. Тогда - он помнил - он хвастался – и от великого знания я снова должен был уйти. Я ушел, чтобы учиться у Камал ы радостям любви и у Камасвами - торговле; я копил деньги и тратил деньги, я учился любить свой желудок, учился ласкать свои чувства. Немало лет потр ебовалось мне, чтобы утратить силу духа, чтобы вновь разучиться думать, ч тобы забыть о единстве мира. Разве не похоже это на то, как будто во мне мед ленно, извилистым путем, делая большие крюки, мужчина превращался в ребе нка, мыслитель - в человека-дитя. И все же очень хорошим был этот путь, и все- таки не умерла звонкая птичка в моей груди. Но что это был за путь? Сколько глупостей, сколько пороков, сколько заблуждении, сколько мерзос тей, разочарований, тоски - и все только для того, чтобы снова стать ребенк ом и иметь возможность начать все с начала! Но это было правильно - так гов орит мне мое сердце, и глаза мои улыбаются прошлому. Я должен был пережить отчаяние, я должен был опуститься до глупейшей из всех мыслей, до мысли о с амоубийстве, чтобы получить прощение, чтобы вновь услышать „Ом", чтобы вн овь крепко спать и радостно пробуждаться. Я должен был стать глупцом, что бы вновь найти в себе атман. Я должен был грешить, чтобы снова начать жить. Куда еще приведет меня мой путь? Глуп он, этот путь, он идет петлями, он, може т быть, идет по кругу. Пусть он кружит как хочет, я готов идти”. С удивлением ощущал он, как бурлит в груди радость. “Откуда, - спрашивал он свое сердце, - откуда эта веселость? Может быть, из до лгого, доброго сна, который так освежил меня? Или из слова „Ом", которое я пр оизнес? Или просто я рад, что побег мой свершился, что наконец я снова своб оден и, как ребенок, стою под небом? О, как прекрасно это бегство, это освобо ждение! Как чист и прекрасен здесь воздух, как хорошо дышать! Там, откуда я убежал, - там все отдавало маслом, пряностями, вином, избытком, ленью. Как не навидел я этот мир богачей, мир кутил и игроков! Как ненавидел я самого себ я, так долго оставаясь в этом ужасном мире! Как я себя ненавидел! Как я себя ограбил, отравил, измучил, каким старым и злым я сам себя сделал! Нет, никог да больше не стану я делать того, что когда-то делал так охотно: воображать , будто Сиддхартха мудр! Но что я хорошо сделал, что мне нравится и что я дол жен похвалить - это то, что покончено наконец с ненавистью к самому себе, с глупой и пустой прошлой жизнью. Я хвалю тебя, Сиддхартха: после стольких л ет слепоты ты снова прозрел, ты что-то сделал, ты услышал в своей груди пою щую птичку и последовал за ней!” Так хвалил он себя, и радовался себе, и временами с интересом прислушивал ся к своему желудку, урчавшему от голода. Он чувствовал, что в последнее вр емя, за эти последние дни, в избытке отведал горечи и страдания - хлебнул д о отчаяния, до смерти. Хорошо, что это было. Долго еще мог он оставаться у Ка масвами, наживать деньги, проматывать деньги, отращивать брюхо и убивать душу; долго еще мог он прожить в этой уютной, устланной коврами тюрьме, ес ли бы не настал тот миг безысходного, безграничного отчаяния, тот послед ний миг, когда, склонившись над бегущим потоком, он был готов уничтожить с ебя. Но он смог почувствовать это отчаяние, это глубочайшее отвращение к себе - это еще было доступно ему, - значит, не высох святой источник, не умер тайный голос, и жива еще поющая птичка в его душе! Вот что вселяло в него ра дость, вот почему он смеялся, вот отчего так светилось его обрамленное се динами лицо. “Это хорошо, - думал он, - испытать на себе все, о чем нужно знать. Что мирские соблазны к добру не ведут, я выучил еще ребенком. Знал я это давно, но понял лишь теперь. И вот сейчас я действительно знаю это, знаю не только рассудк ом, но своими глазами, своим сердцем, своим желудком. Хорошо же, что я это зн аю!” Долго размышлял он о своем превращении, слушал, как поет от радости птичк а в его груди. Разве не умерла в нем эта птичка? Разве не чувствовал он, как о на гибнет? Нет, что-то другое умерло в нем, что-то такое, что давно ждало смер ти. Не его ли это собственное “я” - маленькое, робкое и гордое “я”, с которым он столько лет боролся, которое всякий раз его побеждало и убитое, появля лось вновь, отнимая радость, вселяя страх? Не оно ли сегодня нашло наконец свою смерть - здесь, в лесу, у этой чудной реки? И не благодаря ли этой смерти он так по-детски счастлив теперь, так полон доверия и радости, так свободе н от страха? И теперь догадался Сиддхартха, почему и брахманом, и отшельником он тщет но боролся с этим “я”: слишком много было знаний, слишком много священных стихов, жертвенных правил, самобичеваний, слишком много деловитости и тщ еславия - вот что мешало ему. Полон высокомерия он был: всегда умнейший, вс егда усерднейший, всегда на шаг впереди других, всегда жрец или мудрец. В э том высокомерии, в этой духовности скрывалось его “я”, здесь прочно коре нилось оно и росло, в то время как он думал, что постами и истязаниями убив ает его. Он должен был идти в мир, гоняться за наслаждениями и властью, за ж енщинами и деньгами, должен был сделаться торговцем, игроком, пьяницей и ростовщиком, чтобы умерли в нем жрец и саман. Но мало того, он еще должен бы л прожить эти безобразные годы, узнать отвращение, узнать бессмысленнос ть постылой, загубленной жизни, испить эту чашу до конца, до горького отча яния, до того мгновения, когда сластолюбец Сиддхартха и ростовщик Сиддха ртха тоже умрут. И они умерли. От глубокого сна пробудился новый Сиддхарт ха. Он тоже состарится, он тоже когда-то должен будет умереть, ибо изменчив Сиддхартха, как изменчиво все сущее, но в этот день он был юн, он был ребенк ом, новым Сидхартхой, и радость переполняла его. Об этом думал он, и прислушивался, усмехаясь, к своему желудку, и благодарн о слушал, как жужжит пчела. Светло смотрел он на бегущую реку, никогда еще не любил он так воду, никогда еще шорох и игра бегущей воды не казались ему так прекрасны, не проникали так глубоко в его душу. Ему казалось, что река хочет сказать ему что-то особенное, что-то такое, о чем он еще не знает, что е го еще только ждет. В этой реке хотел утонуть Сиддхартха, но старый, усталы й, отчаявшийся Сиддхартха утонул сегодня в нем самом. А новый Сиддхартха чувствовал глубокую любовь к этой бегущей воде и решил про себя, что не та к скоро вновь расстанется с ней. ПЕРЕВОЗЧИК “Я останусь на этой реке , - думал Сиддхартха, - это та самая река, которую я когда-то перешел на своем пути к людям-детям, меня перевез тогда один славный перевозчик - я пойду к нему. Из его хижины начался когда-то мой путь в новую жизнь, которая теперь изношена и кончена, пусть же и этот мой новый путь, и теперешняя моя жизнь начнутся там!” С нежностью смотрел он на бегущую воду, всматривался в прозрачную зелену ю глубь, в кристальные линии ее таинственного рисунка. Он видел, как светл ые жемчужины поднимаются из глубины, как легкие порывы ветра пробегают п о сверкающей водной глади, как отражается в ней голубизна неба. Тысячью г лаз смотрела в него река: зелеными, белыми, хрустальными, небесно-голубым и. Как любил он эту воду, как она восхищала его, как он был ей благодарен! Он слышал в своем сердце оживший, вновь проснувшийся голос, и голос говорил ему: “Люби эту воду! Оставайся возле нее! Учись у нее!” О да, он хотел у нее уч иться, хотел слушать ее; ему казалось, что тот, кто поймет эту воду, поймет е е тайну, тот сможет понять и многое другое, многие тайны, все тайны. Но из таинств реки ему открылось пока лишь одно, лишь то, что почувствовал а его душа. Он видел: эта вода течет и течет, все время течет она, то все врем я остается здесь, всегда и во все времена одна и та же - и все же каждый миг н овая! О, если бы охватить это, понять это! Но ни понять, ни охватить этого он не мог и чувствовал только, как шевелятся в душе смутные догадки, всплыва ют далекие воспоминания, звучат божественные голоса. Телесная, плотская мука голода стала невыносимой; Сиддхартха поднялся и побрел вдоль берега реки навстречу потоку, прислушиваясь к течению, прис лушиваясь к голодному урчанию в своем животе. Он достиг переправы, и лодк а была у берега, как будто ждала его, и в лодке стоял тот же перевозчик, кото рый когда-то перевез через реку молодого самана. Он тоже сильно постарел, но Сиддхартха узнал его. - Перевезешь меня через реку? - спросил Сиддхартха. Перевозчик, подивившись тому, что такой знатный господин путешествует в одиночку и пешком, посадил его в лодку и сел за весла. - Прекрасную жизнь ты себе избрал, - сказал странный гость. - Прекрасно, долж но быть, проводить каждый день у этой воды и плавать по ней. Гребец, усмехнувшись, кивнул: - Это прекрасно, господин, это - так, как ты говоришь. Но разве не всякая жизн ь и не всякая работа прекрасны? - Может быть. Но твоей жизни я завидую. И твоей работе. - Моя работа, господин, тебе скоро бы разонравилась. Она не для людей в крас ивых одеждах. Сиддхартха рассмеялся: - Из-за моей одежды меня сегодня уже разглядывали - и недоверчиво разгляды вали... Перевозчик, не возьмешь ли ты у меня эту одежду? Она в тягость мне. Да к тому же и денег, чтобы заплатить тебе за переправу, у меня нет. - Господин шутит, - засмеялся перевозчик. - Я не шучу, друг. Вглядись, однажды ты уже перевозил меня в твоей лодке - бес платно перевозил. Так сделай это и сегодня и прими в уплату мое платье. - А господин пойдет дальше путешествовать без одежды? - Ах, я с радостью закончил бы это путешествие. Я был бы рад, если бы ты, перев озчик, дал мне старую накидку и оставил у себя помощником, вернее, ученико м, потому что сначала я должен научиться править лодкой. Долго, изучающе смотрел перевозчик на чужака. - Теперь я узнал тебя, - сказал он наконец. - Ты ночевал когда-то в моей хижине. Это было давно, наверное больше двадцати лет назад. Я перевез тебя через р еку, и мы хорошо расстались. Ты ведь был саман? Не могу уже вспомнить твоег о имени. - Мое имя Сиддхартха. И я был саман, когда мы встретились с тобой. - Что ж, добро пожаловать, Сиддхартха. Меня зовут Васудева. Я думаю, ты и сего дня будешь моим гостем, переночуешь в моей хижине, расскажешь мне, откуда ты пришел и почему твоя богатая одежда так тяжела тебе. Они были уже на середине реки, и Васудева, борясь с течением, сильнее налег на весла, взгляд его был устремлен на корму лодки, размеренно работали си льные руки. Сиддхартха не отрываясь смотрел на него и вспоминал, как когд а-то, в последний день его отшельнической жизни, прекрасное чувство любв и к этому человеку наполнило его сердце. С благодарностью принял он приг лашение Васудевы. Когда они достигли берега, Сиддхартха помог Васудеве п ривязать лодку к колышку, и перевозчик пригласил его войти в хижину, и дал хлеба и плодов манго, и налил воды, и Сиддхартха разделил с Васудевой трап езу и ел с наслаждением. Потом, когда солнце уже склонялось к закату, они сидели на берегу на повал енном стволе и Сиддхартха рассказывал перевозчику свою историю, всю сво ю жизнь, как она предстала перед его глазами в тот час отчаяния. До глубоко й ночи затянулся его рассказ. Васудева слушал с большим вниманием. Он, казалось впитывал в себя расска з Сиддхартхи: происхождение, и детство, и все годы учения, и годы исканий, и все радости, и всю тоску. Среди многих достоинств перевозчика это было од ним из самых больших: он умел слушать. Он не произносил ни слова, но говори вший чувствовал, как спокойно, открыто, доброжелательно принимает Васуд ева его слова, как ни одного не пропускает, ни одного не ждет с нетерпением , не хвалит про себя и не осуждает - только слушает. Сиддхартха понял, какое это счастье - рассказать о себе все такому слушателю, перелить в его сердц е свою жизнь, свои поиски, свои страдания. Но конец рассказа Сиддхартхи (когда он говорил о дереве у реки, о постыдно й своей слабости, о священном слове “Ом” и о том, как, очнувшись от своего з абытья, он всей душой полюбил эту реку) перевозчик слушал с удвоенным вни манием, целиком обратившись в слух, закрыв глаза. Сиддхартха умолк, и наступила долгая тишина, и потом в тишине зазвучал го лос Васудевы. - Да, так я и думал, - сказал он. - С тобой говорила река. Она и твой друг тоже, она разговаривает с тобой. Это хорошо. Это очень хорошо. Оставайся со мной, Си ддхартха, оставайся, мой друг. У меня была жена, ее постель была рядом с мое й, но уже много лет как она умерла, много лет как я живу один. Живи теперь ты со мной, места и еды хватит нам обоим. - Я благодарю тебя, - сказал Сиддхартха. - Я благодарю тебя и остаюсь. И еще за то благодарю тебя, Васудева, что ты так замечательно слушал меня! Редко вс тречаются люди, умеющие слушать, и никогда не встречал я человека, которы й умел бы слушать так, как ты. Этому я тоже буду учиться у тебя. - Ты будешь этому учиться, - сказал Васудева, - но не у меня. Слушать меня науч ила река, у нее будешь учиться и ты. Она все знает, эта река, всему можно у не е научиться. Смотри, вот ты уже научился у нее, что это хорошо - идти вниз, сп ускаться, искать глубины. Богатый и знатный Сиддхартха станет простым гр ебцом, ученый Сиддхартха станет перевозчиком, - это подсказала тебе река. И остальному ты научишься у нее. После долгой паузы Сиддхартха спросил: - Чему же “остальному”, Васудева? Васудева встал. - Уже поздно, - сказал он, - пора нам спать. Я не могу рассказать тебе этого, дру г. Ты научишься этому, а может, ты это и так знаешь. Видишь ли, я ведь не учены й, я не умею говорить и думать тоже не умею. Я могу только слушать и чтить св ятое - больше ничему не научился. Если бы я мог все рассказать и научить, та к я был бы, наверное, мудрец, а я просто перевозчик, и мое дело - перевозить л юдей через реку. Многих я перевез, тысячи, и для них всех была моя река толь ко препятствием на пути. Они спешили за деньгами, ехали по делам, на свадьб ы, к святым местам, а на пути была река, и тут же был перевозчик, чтобы им быс тро переправиться через препятствие. Но несколько из тысяч - немного, чет веро или пятеро, для которых река перестала быть препятствием, прислушал ись к ней, и она стала для них священной, как стала она священной для меня. И пойдем-ка отдыхать, Сиддхартха. Сиддхартха остался с перевозчиком, и учился управлять лодкой, и, когда не было работы на переправе, работал с Васудевой на рисовом поле, запасал хв орост, собирал плоды. Он учился строгать весло, чинить лодку, плести корзи ны и радовался своему учению, и дни и месяцы пролетали незаметно. Но больш е, чем Васудева, давала ему река. У нее он учился беспрестанно. И прежде все го он учился у нее слушать - слушать с тихим сердцем, со спокойной, открыто й душой, без страсти, без желания, без суждений и мнений. Легко было ему жить рядом с Васудевой. Изредка обменивались они словами - немногими и хорошо обдуманными словами. Васудева не слишком любил говор ить, редко удавалось Сиддхартхе склонить его к беседе. - А ты, - спросил он его однажды, - ты тоже узнал от реки эту тайну: что нет ника кой цели? На лице Васудевы появилась светлая усмешка. - Да, Сиддхартха, - сказал он. - Ты ведь вот что думаешь: что вода везде одинако вая, у истока и в устье, у водопада, возле переправы, на быстрине, в море, в го рах, - везде одинаковая и что у нее есть только настоящее - ни тени прошлого, ни тени будущего? - Да, - сказал Сиддхартха, - и, когда я это понял, я оглянулся на мою жизнь и уви дел, что она тоже река, что ребенка Сиддхартху от взрослого Сиддхартхи, от старика Сиддхартхи отделяет лишь тень - и ничего реального. И предыдущие рождения Сиддхартхи не были прошлым, и его смерть, и возвращение к брахме - это не будущее. Ничего не было, ничего не будет, все есть, и сущность всяко й вещи - в ее настоящем. Сиддхартха говорил восторженно, это прозрение глубоко обрадовало его. Р азве не прошли времена страдания, времена самоистязания и боязни самого себя, разве не исчезло, не преодолено все тяжелое, все враждебное в мире - е сли преодолено время, если можно считать, что время исчезло? Он все говори л и говорил, а Васудева только лучезарно усмехался ему и одобрительно ки вал головой. Потом вместо ответа он потрепал Сиддхартху по плечу и верну лся к своей работе. И еще как-то раз, когда был сезон дождей и река набухла и грозно ворчала, Си ддхартха сказал: - Не правда ли, о друг, у этой реки много голосов - очень много голосов? Присл ушайся, разве нет здесь голоса короля, и воина, и быка, и ночной птицы, и роже ницы, и умирающего, и еще тысячи других голосов? - Это так, - кивнул Васудева, - в ее голосе - голоса всех созданий. - И если, - продолжал Сиддхартха, - тебе удастся услышать одновременно все е е десять тысяч голосов - знаешь, что ты услышишь? Радость осветила улыбкой лицо Васудевы, он наклонился к Сиддхартхе и про шептал ему на ухо священное слово “Ом”. Это было то, что услышал Сиддхартх а в голосе реки: “Ом”. И со дня на день становилась его улыбка все больше похожа на улыбку перев озчика, была почти так же лучиста, почти так же пронизана радостью, так же светилась тысячью мелких морщинок, была такой же детской и такой же стар ческой. Многие проезжающие, когда они видели перевозчиков вместе, приним али их за братьев. Часто по вечерам они сидели вдвоем на берегу на повален ном дереве, молчали и слушали реку, и не шум воды звучал в ушах обоих, а голо с жизни, голос бытия, голос вечного становления. И временами случалось, чт о оба, слушая реку, думали об одном и том же - о позавчерашнем разговоре, о пр оезжем, чье лицо, чья судьба их заинтересовала, о смерти, о своем детстве - и , когда река говорила им что-то хорошее, оба одновременно взглядывали дру г на друга, безмолвно задавая один и тот же вопрос, безмолвно радуясь один аковым ответам. От этой переправы, от обоих перевозчиков словно исходило что-то - многие п роезжающие это замечали, чувствовали. Случалось, что проезжий долго смот рел в лицо перевозчика и начинал рассказывать свою жизнь: рассказывал о страданиях, признавался в преступлениях, искал сочувствия, просил совет а. Случалось иногда, что проезжий просил разрешения задержаться у них на вечер - посидеть у реки. Случалось, что приходили и любопытные, которым рас сказали, что на этой переправе живут двое мудрецов, или волшебников, или с вятых. Любопытные задавали много вопросов, но ответов не получали и вмес то волшебников и мудрецов видели двух морщинистых дружелюбных старичк ов, немых, немного чудаковатых и вообще, кажется, слегка тронувшихся. И уди влялись любопытные легковерию людей, распространявших такие пустые сл ухи, и бранили любопытные глупость людскую. Шли годы, ни один из двоих не считал ушедших лет. И однажды на переправе по явились монахи, последователи Готамы, Будды, которые попросили переправ ить их через реку, и перевозчики узнали, что монахи очень спешат к своему в еликому учителю, ибо распространилась весть, что Возвышенный смертельн о болен и вскоре последней смертью окончится его последний земной путь и он умрет, чтобы обрести спасение. Потом появилась еще группа монахов, пот ом еще одна, и все они, не только монахи, но и большинство проезжих и странн иков, говорили лишь о Готаме и о его близкой смерти. И как для военного пох ода или на коронацию какого-нибудь короля отовсюду, со всех сторон стека ются люди, сбиваясь, как птицы, в стаи, так, влекомые каким-то волшебством, с текались они туда, где великий Будда ждал прихода смерти, где свершалось чудо, где величайший Совершенный эпохи обретал бессмертие. Часто в это время думал Сиддхартха об умиравшем мудреце, о великом учите ле, чей голос, пробуждавший сотни тысяч и указывавший путь народам, довел ось слышать и ему, чей святой лик он когда-то благоговейно лицезрел. Он думал о нем с любовью, думал о его пути к совершенству и с усмешкой вспо минал слова, которые он, совсем тогда юный, сказал Возвышенному. Тогда эти слова казались ему гордыми и старчески мудрыми, - он усмехался, вспоминая их. Уже давно знал он, что ничто не отделяет его от Готамы, хотя и не может он принять его учение. Никакое учение не может принять подлинно ищущий - тот , кто действительно хочет найти. А тот, кто нашел, - тот может выбрать любое у чение, любой путь, любую цель: его уже ничто не отделяет от тысячи других, к оторые живут в вечном, дышат божественным. Так много паломников спешили к умирающему Будде что в конце концов решил ась отправиться к нему и Камала, когда-то прекраснейшая из куртизанок. Да вно уже оставила она свою прежнюю жизнь, подарила сад монахам Готамы, при мкнула к его учению, давно принадлежала она к друзьям и покровителям стр анствующих. Она узнала о близкой смерти Готамы и вместе со своим сыном Сиддхартхой п ешком, в простой одежде отправилась в путь. Они шли вдоль реки, но ребенок скоро устал, стал проситься обратно домой, требовал отдыхать, просил ест ь, упрямился и хныкал. Камале приходилось делать из-за него частые остано вки. Он привык ею командовать, она должна была его кормить, утешать, уговар ивать. Он не понимал, почему он должен вместе с матерью совершать это утом ительное траурное паломничество неизвестно куда, к какому-то чужому чел овеку, который был святой и лежал при смерти. Пусть умирает - какое ему до э того дело? Паломники были недалеко от переправы Васудевы, когда маленький Сиддхар тха снова заставил мать сделать остановку: он устал. Камала тоже утомила сь и, пока мальчик карабкался на банановое дерево, прилегла на землю, прик рыла глаза и задремала. Вдруг она жалобно вскрикнула. Мальчик испуганно посмотрел на мать, увидел, как побледнело от ужаса ее лицо, увидел, как выс кользнула из ее одежд маленькая черная змейка. Изо всех сил бежали они по дороге и были уже рядом с переправой, когда Кама ла рухнула на землю и не смогла подняться. Ребенок обнимал и целовал мать и жалобно кричал, и она тоже, как могла, кричала и звала на помощь, и наконец крики их достигли ушей Васудевы, стоявшего у переправы, и поспешил на гол оса, взял женщину на руки, понес к лодке - мальчик бежал рядом, - и вскоре они были уже в хижине, где в это время Сиддхартха разводил огонь, сидя у очага. Он поднял глаза и сперва увидел только лицо мальчика, удивительно похоже го на него, - лицо, напоминавшее о прошлом. Потом он увидел Камалу. Она лежал а без сознания на руках перевозчика, но он сразу узнал ее. Он понял, что мал ьчик, так похожий на него, его собственный сын, и сердце сжалось в его груд и. Ранку от укуса промыли, но она вскоре почернела. Тело Камалы отекло; они вл или ей в рот целебное питье, и сознание вернулось к ней. Она лежала в хижин е на постели Сиддхартхи, и над ней, склонившись, стоял сам Сиддхартха - тот, кто когда-то так любил ее. Это казалось ей сном. Улыбаясь, смотрела она в ли цо друга... Постепенно вспоминая то, что произошло с ней, она вспомнила уку с и испуганно позвала мальчика. - Он рядом с тобой, не беспокойся, - сказал Сиддхартха. Камала смотрела в его глаза. Она говорила с трудом, яд действовал. - Ты постарел, милый, - сказала она, - и поседел. Но ты похож на того молодого са мана, который когда-то без одежды, с запыленными ногами пришел ко мне в сад . Ты похож на него много больше, чем тогда, когда ты оставил меня с Камасвам и. Ты похож на него глазами, Сиддхартха. Ах, и я тоже стала старой, старой... ты еще узнаешь меня. Сиддхартха улыбнулся ей: - Я узнал тебя сразу, Камала, любимая. Камала взглядом указала на мальчика: - А его ты тоже узнаешь? Это твой сын. Глаза ее стали безумными и закрылись, р ебенок плакал. Сиддхартха посадил его к себе на колени, не утешал, гладил е го волосы. Это детское лицо напомнило ему молитву брахманов, которую он в ыучил, когда сам еще был маленьким ребенком. Медленно, нараспев он начал ч итать, - из прошлого, из детства приходили к нему слова молитвы. И под ее нап ев мальчик затих, несколько раз еще всхлипнул и заснул. Сиддхартха уложи л его на постель Васудевы. Васудева стоял у очага и варил рис. Сиддхартха в зглянул на него, и Васудева, усмехаясь, ответил взглядом. - Она умрет, - тихо сказал Сиддхартха. Васудева кивнул, отсветы огня пробеж али по его доброму лицу. Камала еще раз пришла в сознание. Боль изменила ее лицо, глаза Сиддхартхи читали муку в изгибе ее губ, на ее побелевших щеках. Он читал эти знаки без молвно, внимательно, сосредоточенно, погрузившись в ее страдание Камала чувствовала, ловила его взгляд. Глядя в его лицо, она произнесла: - Теперь я вижу: твои глаза тоже изменились. Они стали совсем другими... С чег о же я взяла, что ты - Сиддхартха... Это ты и это не ты. Сиддхартха молчал, мягко глядя в ее глаза. - Ты достиг этого? - спросила она.- Ты нашел мир и покой? Он улыбнулся и положил ладонь на ее руку, - Я это вижу, - сказала она. - Я это вижу. И я тоже найду мир... - Ты нашла его, - прошептал Сиддхартха Камала не отрываясь смотрела в его г лаза, все думала о том, что собиралась идти к Готаме, чтобы увидеть лицо Со вершенного и дышать его покоем, и вот вместо Готамы она нашла Сиддхартху. И это было хорошо, так же хорошо, как если бы она увидела того. Она хотела ск азать ему это, но язык больше не слушался... Она молча смотрела на него, и он видел, как в ее глазах угасала жизнь. И когда эти глаза наполнились послед ней болью и последняя дрожь пробежала по ее телу, его пальцы прикрыли ей в еки. Долго сидел он, глядя в ее уснувшее лицо. Долго смотрел на ее рот: старость , усталость; высохшие губы - и вспоминал, что когда-то, в годы своей весны, он сравнивал этот рот со свежеразломленным плодом. Долго сидел он, вглядыва ясь в бледное лицо, в скорбные морщины, впитывал в себя черты ее лица, и вид ел свое лицо таким же запрокинутым, таким же белым, таким же безжизненным, и одновременно видел их лица юными, с алыми губами, с горящими глазами, и е го насквозь пронизывало ощущение одновременности существования, ощуще ние вечности. В этот час он глубоко, глубже, чем когда-либо, почувствовал н еуничтожимость каждой жизни, вечность каждого мгновения. Когда он поднялся, его уже ждал приготовленный Васудевой рис, но есть Сид дхартха не стал. В сарае, где они держали коз, старики постелили себе солом ы, и Васудева лег спать. А Сиддхартха вышел и всю ночь просидел перед хижин ой, слушая реку, вглядываясь в прошлое, окутанный картинами разных време н своей жизни и взволнованный ими. Иногда он поднимался, подходил к двери хижины и прислушивался, спит ли мальчик. Рано утром, еще до восхода солнца, Васудева вышел из сарая и подошел к друг у. - Ты не спал, - сказал он. - Нет, Васудева. Я сидел здесь, я слушал реку. Она много сказала мне, она напо лнила мою душу исцеляющими мыслями, мыслями о единстве. - Ты страдал, Сиддхартха, но я вижу, что печаль не вошла в твое сердце. - Нет, милый, как же могу я быть печален? Я был богат и счастлив, я стал еще бог аче и счастливее. Мне подарили моего сына. - Да будет твой сын и мне в радость. Но теперь, Сиддхартха, пойдем работать, м ногое надо сделать. Камала умерла на той же постели, на которой когда-то ум ерла моя жена. И мы сложим ей погребальный костер на том же холме, где я пох оронил мою жену. Они сложили костер, пока мальчик еще спал. СЫН В страхе, в слезах смотр ел мальчик, как хоронили его мать. Угрюмо дичась, слушал он Сиддхартху, кот орый называл его своим сыном и говорил, что теперь он будет жить вместе с н ими в хижине Васудевы. Мальчик целыми днями сидел у могилы матери, был бле ден, не ел; и взгляд, и сердце его ожесточилось, он боролся, он восставал про тив судьбы. Сиддхартха оберегал мальчика, не мешал ему: понимал его тоску. Сиддхартх а понимал, что сын не знает его и не может любить его как отца. Постепенно п онял он и то, что этот одиннадцатилетний малыш - ребенок изнеженный, мамен ькин сынок, выросший в привычках богатства, привыкший к изысканной пище, к мягкой постели, привыкший командовать слугами. Сиддхартха понимал, что тоскующий и капризный ребенок не сразу и не охотно согласится на жизнь ч уждую и бедную. Он не принуждал его, щадил его, выискивал для него лучшие к уски. Он надеялся постепенно, дружелюбием и терпением, завоевать его сер дце. Богатым и счастливым назвал он себя, когда в его жизни появился этот маль чик, но время проходило, а ребенок оставался угрюмым и чужим, в сердце его гнездились гордость и упрямство, он не хотел делать никакой работы, не ок азывал старикам никакого почтения, обирал фруктовые деревья Васудевы, и Сиддхартха начинал понимать, что не радость и счастье пришли к нему вмес те с сыном, а мука и забота. Но он любил его, и эти муки и заботы любви были ем у милее, чем радость и счастье - без ребенка. С появлением в хижине маленького Сиддхартхи старики разделили свою раб оту. Васудева опять стал один работать на переправе, а Сиддхартха, чтобы б ыть рядом с сыном, - в хижине и в поле. Долгое время, долгие месяцы ждал Сиддхартха, чтo сын поймет его, примет его любовь и, быть может, ответит на нее. Долгие месяцы ждал Васудева, смотрел, ждал, молчал. Однажды, когда Сиддхартха-младший в очередной раз измучил с воего отца упрямством и капризами и разбил обе их миски для риса, Васудев а отвел вечером своего друга в сторону и заговорил с ним. - Прости меня, - сказал он, - с дружбой в сердце говорю я тебе. Я вижу, что ты муч ишься, я вижу, что у тебя горе. Твой сын, милый, приносит тебе заботы, и мне он тоже приносит заботы. К другой жизни, к другому гнезду привыкла маленька я птичка. Ты бежал от богатства и города пресытившись и в отвращении, а он был вынужден оставить и то и другое против своей воли. Я спрашивал реку, о друг, много раз я спрашивал ее. Но река смеется, река насмехается, она высм еивает и меня и тебя, она хохочет над нашей глупостью. Воду влечет к воде, м олодость - к молодости; твой сын не там, где он может расти. Спроси и ты реку, послушай ее! Печально смотрел Сиддхартха в это дружеское лицо - в лучиках его бесчисл енных морщинок светилась неумирающая усмешка. - Разве я могу с ним расстаться? - тихо, пристыженно сказал он. - Дай мне тольк о время, милый! Ты видишь, я борюсь за него, за его сердце, я завоюю его любов ью, лаской, терпением. И с ним тоже должна когда-то заговорить река, и он тож е призван. Усмешка Васудевы стала еще светлее и мягче. - О да, и он тоже призван, и в нем тоже вечная жизнь. Но ведь мы знаем, ты и я, к че му он призван, какие ждут его пути, какие дела, какие страдания. Велики они будут: твердое, гордое у него сердце - такие много страдают, много ошибаютс я, творят много несправедливостей, совершают много грехов. Скажи мне, мой милый, ты не слишком сурово воспитываешь сына? Ты не мучишь его? Не бьешь, н е наказываешь? - Нет, Васудева, я ничего этого не делаю. - Я знал это. Ты не принуждаешь его, не бьешь, не приказываешь ему, потому что ты знаешь, что мягкость сильнее твердости, вода сильнее скалы, любовь сил ьнее страха. Очень хорошо, я хвалю тебя. Но не ошибаешься ли ты, думая, что не мучишь, не наказываешь его? Не связываешь ли ты его по рукам и ногам своей любовью? Не казнишь ли его каждодневно мукой стыда, которая еще тяжелее о т твоей доброты и твоего терпения? Не принуждаешь ли ты его, высокомерног о и своевольного ребенка, жить в хижине с двумя стариками, которые едят од ни бананы и для которых рис - уже лакомство, чьи мысли не могут быть его мыс лями, чьи сердца состарились и остыли и бьются совсем иначе, чем его? Разве не чувствует он во всем этом принуждения, разве он не наказан? Сиддхартха сидел не поднимая глаз. - Что же, по-твоему, я должен сделать? - тихо спросил он. И Васудева сказал: - Отведи его в город, отведи его в дом матери. Там еще будут слуги - отдай его им. А если там никого уже нет, то отведи его к какому-нибудь учителю - не ради учения, а для того, чтобы он был с другими детьми, и с девочками, и в мире, кот орому он принадлежит. Ты никогда не думал об этом? - Ты читаешь в моем сердце, - сказал Сиддхартха печально. - Часто я думал об э том. Но скажи, как же я его - ведь у него и так далеко не кроткое сердце, - как я отпущу его в этот мир? Ведь он станет гордецом, ведь он забудет себя в пого не за наслаждением и властью, ведь он повторит все ошибки своего отца и, мо жет быть, совсем, навсегда погибнет, погрузится в сансару? Усмешкой осветилось лицо перевозчика, мягко потрепал он Сиддхартху по р уке и сказал: - Спроси об этом реку, друг! Послушай, как она смеется над этим! Неужели ты де йствительно думаешь, что ты совершал свои глупости для того, чтобы их не с овершал твой сын? И разве можешь ты защитить твоего сына от сансары? Чем же ? Учением? Молитвой? Наставлениями? Милый, разве ты совсем забыл ту историю , ту поучительную историю, о сыне брахмана Сиддхартхе, которую ты здесь, на этом самом месте, когда-то рассказал мне? Кто уберег самана Сиддхартху от сансары, от греха, от алчности, от глупости? Разве святость его отца, наста вления учителей, его собственные знания, его искания защитили его? Какой отец, какой учитель смог уберечь его от того, чтобы самому прожить свою жи знь, самому в этой жизни запачкаться, самому принять бремя вины, самому пи ть горькое питье и самому отыскать свой путь? Неужели ты веришь, милый, что этот путь можно за кого-то пройти? Может быть, за твоего сыночка, потому чт о ты его любишь, потому что с радостью уберег бы его от страдания, от боли, о т разочарований? Но если бы ты и десять раз умер за него, ты не смог бы приня ть на себя даже крохотной части его судьбы. Еще никогда Васудева не произносил так много слов сразу. Сиддхартха друж ески поблагодарил его, ушел, озабоченный, в хижину, долго не мог заснуть. В асудева не сказал ничего такого, чего бы сам он не знал, о чем не думал. Он вс е знал, но ничего не мог поделать; сильнее знания была его любовь к ребенку , сильнее - его нежность, сильнее - страх потерять мальчика. Разве когда-ниб удь из-за чего-нибудь он страдал так, как сейчас? Когда, кого он так любил - т ак слепо, так мучительно, так безответно и все же так счастливо? Сиддхартха не мог последовать совету друга, он не мог отдать сына. Он позв олял ребенку командовать им, он позволял презирать себя. Он молчал и ждал, возобновляя ежедневно молчаливую борьбу дружелюбием, ведя беззвучную борьбу терпением. И Васудева молчал и ждал - дружелюбно, терпеливо, все пон имая. В терпении они оба были мастера. Однажды, когда лицо мальчика как-то особенно напомнило ему Камалу, Сиддх артха вдруг вспомнил слова, которые она когда-то, годы назад, в дни юности, сказала ему. “Ты не способен любить”, - сказала она, и он согласился с ней, и сравнил себя со звездой, а других - с опавшими листьями, но все же почувств овал в ее словах справедливый упрек. И в самом деле, никогда из-за другого человека не мог он потерять голову и волю, забыть себя, творить глупости - никогда он этого не мог, и в этом, казалось ему тогда, было то огромное разл ичие, которое отделяло его от остальных, от людей-детей. Но теперь, с тех по р как его сын здесь, теперь и он, Сиддхартха, тоже человек-дитя, совершенно такой, как они: страдает из-за человека, любит человека, растворился в этой любви, от любви стал глупцом. Теперь и он - поздно, раз в жизни - узнал эту сил ьнейшую и редчайшую страсть, мучится ею, тяжело мучится, - и все-таки был сч астлив, и будто обновлен, и чем-то богаче стал. Конечно, он понимал, что эта слепая любовь к сыну - эта страсть, это страдан ие - всего лишь сансара, темный источник, мутная вода. И в то же время он чувс твовал, что любовь эта не напрасна, что она необходима и пришла из глубин е го существа. И это наслаждение придется ему искупить, и эту боль узнать, и эти глупости совершить. А сын позволял ему совершать эти глупости, позволял уговаривать его, поз волял ежедневно унижаться перед ним, потакать его капризам. Этот отец не внушал ему ни восторга, ни страха. Он был добрый человек, этот отец, - добрый , добродушный, мягкий человек, может быть, очень святой человек, может быть , просто святой, но все это были не те качества, которыми можно было завоев ать душу мальчика. Скучно ему было у этого отца, надоел он ему, надоело сид еть в его проклятой хижине, как в клетке, а то, что на всякую выходку он отве чал улыбкой, на грубость - дружелюбием, на злобу - добротой, было самой нена вистной хитростью старого мошенника. Мальчик скорее согласился бы, чтоб ы он угрожал ему, бил его. И пришел день, когда юный Сиддхартха взбунтовался и открыто восстал прот ив отца. Отец дал ему работу, попросил сходить за хворостом, но мальчик не пошел из хижины. В приступе упрямства и ярости он топал ногами, сжимал кулаки и вык рикивал в лицо отцу слова ненависти и презрения. - Сам иди за своим хворостом! - кричал он, и изо рта его летела слюна. - Я тебе н е слуга. Я знаю, почему ты меня не бьешь - ты просто не смеешь! Я знаю, ты хочеш ь твоей святостью и добротой меня все время наказывать и стыдить. Ты хоче шь, чтобы я стал как ты, таким же святым, таким кротким и мудрым! А я тебе наз ло, - слышишь? - я лучше стану грабителем и убийцей и пойду к демонам, чем буд у таким, как ты! Я ненавижу тебя, ты не мой отец, пусть ты был хоть десять раз любовник моей матери! Гнев и тоска вскипали в нем, выливаясь в яростные, злые слова, и он швырял и х в отца. Потом мальчик убежал и вернулся лишь поздно ночью. На следующее утро он исчез. Исчезла и маленькая, сплетенная из двухцветн ого лыка корзинка, в которой они хранили медные и серебряные монеты, полу ченные в уплату за перевоз. Исчезла и лодка. Сиддхартха разглядел ее на пр отивоположном берегу: мальчик убежал. - Я должен пойти за ним, - сказал Сиддхартха; вчерашние страшные слова сына звучали в его ушах, он дрожал от горя. - Ребенок не может один идти через лес , он погибнет. Мы должны построить плот, Васудева, чтобы перебраться через реку. - Мы построим плот, - сказал Васудева, - чтобы привести назад нашу лодку, кото рую увел мальчик. А тебе, друг, не надо идти за ним - пусть бежит, он уже не дит я, он сумеет позаботиться о себе. Он ищет путь в город, и он прав, не забывай этого. Он сделал то, что ты должен был сделать сам. Он заботится о себе, он ид ет своей дорогой. Ах, Сиддхартха, я вижу, ты страдаешь, но ты страдаешь от бо ли, над которой можно и смеяться, и ты сам скоро будешь над ней смеяться. Сиддхартха не отвечал. В руках его уже был топор, и он уже начал строить ба мбуковый плот; Васудева помог ему связать стволы лианами. Переплыв реку - их далеко снесло по течению, - они вытащили плот на противоположный берег. - Зачем ты взял топор? - спросил Сиддхартха. И Васудева сказал: - Может, весла от нашей лодки потерялись. Но Сиддхартха знал, о чем думает его друг. Перевозчик предвидел, что мальч ик выбросил или сломал весла, - чтобы отомстить и помешать преследованию. И действительно, весел не было. Васудева кивнул на дно лодки и с усмешкой п осмотрел на друга, будто говоря: “Разве ты не видишь, что хочет тебе сказать твой сын? Разве ты не видишь: он не хочет, чтобы за ним гнались”. Однако вслух он этого не сказал, а принялс я мастерить новые весла” Сиддхартха простился с ним и поспешил на поиски беглеца. Васудева не удерживал его. Уже довольно долго бежал Сиддхартха по лесу, когда ему пришла в голову мы сль, что поиски его бесполезны. “Либо, - думал он, - мальчик ушел далеко впере д и сейчас уже добрался до города, либо, если он еще идет, он спрячется от ме ня, от погони”. Размышляя дальше, он понял, что, собственно, за сына он не бес покоится, зная в глубине души, что мальчик не погибнет и опасность ему в ле су не грозит, и все же он бежал без отдыха - уже не для того, чтобы спасти сын а, но с единственным желанием: может быть, еще один раз его увидеть. Так доб ежал он до городских окраин. Выбравшись вблизи города на широкую дорогу, он остановился у входа в пре красный сад, некогда принадлежавший Камале. Здесь он когда-то в первый ра з увидел ее - в паланкине. Прошлое всколыхнулось в его душе, он снова видел себя, стоящего на этом самом месте, молодого, бородатого, нагого самана, с волосами, покрытыми пылью. Долго стоял Сиддхартха и смотрел сквозь откры тые ворота в сад, где под кронами прекрасных деревьев гуляли монахи в жел тых одеждах. Долго стоял он, задумавшись, всматриваясь в картины прошлого, листая ист орию своей жизни. Долго стоял он так, глядя вслед монахам, видел вместо них юного Сиддхартху, видел юную Камалу, неторопливо идущую под высокими кр онами деревьев. Он отчетливо помнил, как приняла его тогда Камала, помнил ее первый поцелуй, помнил, как гордо и презрительно оглядывался он на сво е прошлое, как гордо и жадно начинал свою мирскую жизнь. Он видел Камасвам и, видел слуг, танцовщиц, игроков, музыкантов, видел певчую птичку Камалы в клетке, переживал все снова, снова дышал сансарой, снова был усталым и ста рым, и чувствовал тошноту, и чувствовал желание уничтожить себя, и вновь с лышал священное слово “Ом”. Долго стоял Сиддхартха у ворот сада и понял наконец, что глупо было желан ие, которое привело его к этому городу: он не мог помочь сыну, он не должен б ыл цепляться за него. Глубоко в сердце, как рану, ощущал он любовь к ушедшему сыну и в то же время чувствовал, что рана эта нанесена ему не затем, чтобы он копался в ней, - она должна была пролиться кровью и засиять, осветив его жизнь. То, что рана в этот час еще не кровоточила и не сияла, печалило его. Жадное, б олезненное стремление, которое привело его сюда и заставляло гнаться за ушедшим, исчезло, вместо него была пустота. Печально опустился он на земл ю, чувствовал, как умирает что-то в сердце его, чувствовал сосущую пустоту , не видел впереди радости, не видел цели. Он погрузился в себя и ждал. Этому научился он на реке, только этому: быть терпеливым, ждать, слушать. И он сид ел на корточках в придорожной пыли и слушал усталые и печальные биения с воего сердца - ждал зова. Много часов просидел он так, прислушиваясь, уже не видел картин прошлого, погрузился в пустоту, куда-то плыл, не ведая пути. И когда в его ране вновь п роснулась боль, он произнес беззвучно слово “Ом”, он наполнил себя слово м “Ом”. Монахи из сада видели его, он сидел уже много часов, на его седые вол осы легла пыль. Один из монахов подошел к нему и положил перед ним два бана на, но старик ничего не видел. Он очнулся от оцепенения, когда чья-то рука тронула его плечо. Он сразу узн ал это мягкое, кроткое прикосновение, очнулся, поднялся и кивнул Васудев е, который пришел за ним. Он посмотрел в дружелюбное лицо Васудевы, увидел мелкие, будто наполненные усмешкой морщинки, увидел веселые глаза - и тож е усмехнулся. Теперь он увидел и лежавшие перед ним бананы, поднял их, отда л один перевозчику, съел другой сам. Потом он молча шел с Васудевой по лесу , шел домой, на переправу. Ни один из них не вспоминал о происшедшем, ни один не говорил о мальчике и его бегстве, ни один не говорил о реке. В хижине Сид д-хартха лег на свою постель, и когда через некоторое время Васудева подо шел к нему предложить чашку кокосового молока, он нашел его уже спящим. ОМ Долго не заживала рана. Часто приходилось Сиддхартхе перевозить путешествующих, с которыми ех али сын или дочь, и он не мог смотреть на них без зависти и каждый раз думал: “Как много их, как много тысяч тех, кому дано это лучшее счастье, почему же мне - нет? Даже у злых людей, даже у воров и грабителей есть дети, и они их люб ят и любимы ими, только я один”. Так просто, так наивно он теперь мыслил, так похож он стал на человека-дитя. Иначе, чем раньше” смотрел он теперь на людей - не так умно, не так гордо, зат о теплее, зато с большим любопытством и участием. Перевозя обычных путеш ествующих, людей-детей - торговцев, воинов, женщин, - он чувствовал, что они у же не чужды ему, как прежде; он понимал их, он понимал и разделял не их мысли и взгляды, нет - только стремления и желания, и жизнь, которую они вели, он чу вствовал, как они. Хотя он был близок к совершенству и страдал последней р аной, но ему казалось, что эти люди-дети - его братья. Их суетность, жадность , мелочность уже не смешили его, стали понятны, стали достойны любви, стали для него даже достойны уважения. Слепая любовь матери к своему ребенку, г лупая слепая гордость ученого отца единственным сыночком, слепая, живот ная потребность молодой тщеславной женщины в украшениях и восхищенных взглядах мужчин - все эти страсти, все эти детские увлечения, все эти прост ые, глупые, но чудовищно сильные, живучие, неизбывные инстинкты и желания уже не были для Сиддхартхи детской игрой: он видел, как люди этим живут, ви дел, какие чудеса совершают ради этого - путешествуют, ведут войны, и беско нечно много переносят, и бесконечно страдают, - и он был способен любить их за это. В каждой их страсти, в каждом поступке он видел жизнь, живое, неразр ушимое, брахман. Достойны любви, достойны восхищения были эти люди с их сл епой верностью, слепой силой и слепым упорством. Ничто не было им чуждо, и ученый, и мыслитель ничем не превосходили их, если не считать одной-единс твенной мелочи, одной-единственной ничтожной малости: сознания, осознан ной мысли о единстве. И не раз Сиддхартха сомневался: а надо ли так высоко ценить это знание, эту мысль? Может быть, это тоже детская игра людей-мысли телей, людей-мыслителей-детей? Во всем прочем миряне были равны мудрецам и часто далеко их превосходили, так же как животные в их неуклонном и безо шибочном исполнении необходимого могут зачастую казаться выше людей Медленно раскрывалась, медленно зрела в голове Сиддхартхи мысль, что все долгие его искания были устремлены к одной-единственной цели: узнать, чт о же это, собственно, такое - что есть мудрость? Это была просто готовность души, способность, тайное искусство в каждый миг среди потока жизни мысл ить в единстве, умение чувствовать единство, дышать им. Медленно расцвет али в его душе редкостные цветы - гармония, знание вечного совершенства м ира, усмешка, единство, - и ближе становилось ему старое, детское лицо Васу девы. Но рана еще горела, страстно и горько вспоминал Сиддхартха убежавшего сы на, лелеял в сердце любовь и нежность, отдавался приступам боли, совершал все глупости любви. Нелегко угасал этот огонь. И однажды, когда жестоко горела рана, гонимый тоской Сиддхартха переправ ился через реку, выбрался на берег и хотел идти в город искать своего сына . Река текла спокойно и тихо - было сухое время года, - но голос ее звучал нео бычно: она смеялась! Река отчетливо, светло и ясно смеялась, река высмеива ла старого перевозчика. Сиддхартха застыл на месте. Он наклонился к воде, чтобы лучше слышать, и в зеркале спокойного потока увидел свое отражение . Это отражение что-то напомнило ему - что-то забытое, и, сосредоточившись, о н вспомнил, узнал: лицо в воде было похоже на другое, и он его когда-то знал и любил, и даже побаивался его. Оно было похоже на лицо его отца, брахмана. И о н вспомнил, как в далекие времена, мальчишкой, он заставил отца отпустить его к отшельникам, и вспомнил, как прощался с ним и как потом ушел, чтобы уж е не возвращаться никогда. Разве и его отец не страдал из-за него так же, ка к теперь страдает он из-за своего сына? Разве не умер давно его отец одинок им, так и не увидев больше сына? И его самого разве не ждет та же судьба? Что же это за комедия, что за странная, глупая насмешка - это повторение, этот б ег по предначертанному кругу? Река смеялась. Да, это так: все, что не до конца выстрадано, все, что не искуп лено,- возвращается, и те же мучения повторяются вновь и вновь. Сиддхартха снова сел в лодку и поплыл назад к хижине, вспоминая своего отца, вспомина я сына, презираемый рекой, в разладе с самим собой, готовый к отчаянию и в н е меньшей мере готовый громко рассмеяться над собой и над всем светом. Не т, еще не расцвела его рана, еще бунтует его сердце против судьбы, еще не за сияло его страдание светом веселья и победы. Но надежда была, и, возвратив шись в хижину, он почувствовал неодолимую потребность открыться Васуде ве, рассказать ему все - ему, Умеющему Слушать. Васудева сидел в хижине, плел корзину. Он больше не работал на переправе: у него стали слабеть глаза. И не только глаза, но и руки, и пальцы его ослабел и, но все так же неизменно излучало его приветливое лицо свет радости и до броты. Сиддхартха подсел к старцу. Медленно начал он свой рассказ. Он рассказыв ал теперь то, о чем раньше не говорил: как шел тогда в город, и о жгучей своей ране, и о своей зависти при виде счастливых отцов, и о том, как он, понимая г лупость своих желаний, тщетно боролся с ними. Он рассказывал все, даже сам ое больное, - все можно было говорить, все открывать, обо всем он мог расска зать. Он обнажил свою рану. Он рассказал о только что оставленном побеге, о том, как поплыл через реку, собираясь идти в город, как смеялась над ним река. Сиддхартха говорил, говорил долго - и внимательно, со спокойным лицом слу шал его Васудева. Сиддхартха чувствовал это внимание Васудевы сильнее, ч ем когда бы то ни было раньше, он чувствовал, как утихают его боли, его стра хи, как умирает тайная его надежда и вновь из небытия возвращается к нему. Показывать этому человеку свои раны - это было все равно что обмывать их в реке: они остывали и боль их растворялась в воде. И пока Сиддхартха говори л, пока признавался и исповедовался, он все больше и больше чувствовал, чт о уже не Васудева, не просто человек слушает его, что этот недвижно внимаю щий впитывает в себя его исповедь, как дерево впитывает дождь, что этот не подвижный - это сама река, сам бог, что он - это сама вечность. И по мере того к ак Сиддхартха переставал думать о себе и о своей ране, прозрение изменив шейся сущности Васудевы все больше захватывало его, и чем глубже он пони мал, чем сильнее чувствовал эту перемену, тем менее удивительной станови лась она, тем больше замечал он, что все здесь правильно и естественно: Вас удева уже давно стал таким, просто Сиддхартха не понимал этого, как не пон имал и того, что и он сам уже отличается от него. Он чувствовал, смотрит на с тарого Васудеву, как народ своих богов, и что это не может длиться долго; в душе он уже прощался с Васудевой - и продолжал говорить. Когда он рассказал все, Васудева поднял на него взгляд своих дружелюбных ослабевших глаз, он ничего не говорил, но в его взгляде светились любовь, и радость, и понимание, и мудрость. Он взял Сиддхартху за руку, повел его к и х месту на берегу, сел рядом с ним, усмехнулся реке. - Ты слышал, как она смеялась, - сказал он. - Но ты слышал не все. Прислушайся, и ты услышишь больше. Они слушали. Мягко звучал многоголосый напев реки. Сиддхартха неотрывно смотрел на воду, и в бегущей воде возникали картины: появился его отец, оди нокий, тоскующий по сыну, появился он сам, одинокий и скованный теми же цеп ями тоски с далеким сыном, появился его сын - и он, мальчик, с жадностью устр емившийся по огненному пути своих юных желаний, тоже был одинок, - каждый с тремился к своей цели, каждый был поглощен ею, каждый страдал. Река пела го лосом страданий, непрерывно пела и непрерывно текла к своей цели, и жалоб но звучал ее голос. “Слышишь?” - молчаливо спросил взгляд Васудевы. Сиддхартха кивнул. - Слушай лучше! -прошептал Васудева. Сиддхартха постарался вслушаться. Пр израк отца, его собственное изображение и образ сына слились вместе, поя вилось и исчезло лицо Камалы, и лицо Говинды, и лица других, они переходили друг в друга, текли с рекой, стремились вместе с ней к той же цели - неотступ но, страстно, мучительно, - и в голосе реки звучало упрямство, и жгучая тоск а, и неизбывное желание. Река стремилась к цели, Сиддхартха видел, как она спешит, эта река, вмещавшая его, и его близких, и всех людей, которых он когд а-либо видел; каждая волна, каждая капля мучительно спешили к цели, ко мног им целям: к водопаду, к озеру, к быстрине, к морю - и все цели достигались, и за каждой вставала новая, и из воды выбивался туман, и поднимался к небу, прев ращался в дождь и снова низвергался на землю, становился источником, ста новился ручьем, становился рекой, снова стремился, снова тек. Но и упрямый голос изменился. Он еще звучал страстно и ищуще, но к нему присоединились другие голоса, голоса радости и муки, голоса добрые и злые, веселые и печал ьные - сотни голосов, тысячи голосов. Сиддхартха слушал. Он теперь весь превратился в слух; погрузившись в зву ки, впитывая их опустошенной душой, он чувствовал, что поистине только те перь научился слушать. Не раз он уже слышал это множество голосов реки - се годня они звучали по-новому. Он уже не мог отличить радостные голоса от пл ачущих, детские от мужских - так они все были слиты; жалобы страждущих и см ех знающих, крики гнева и предсмертные стоны - все слилось воедино, все рас творилось одно в другом и переплелось, тысячекратно отразившись. И все в месте - все голоса и цели, все стремления и муки, все наслаждения, все добро е и злое - все это вместе творило мир, составляло поток бытия, музыку жизни. И когда Сиддхартха вслушивался в голос реки, в эту тысячеголосую песнь, н е отвлекаясь на отзвук страдания или смеха, когда не приковывал свою душ у к какому-то одному голосу и не погружался в него всем своим существом, а слушал все голоса, слушал целое, воспринимал единство, - тогда оказывалос ь, что великая песня тысячи голосов состоит из одного-единственного слов а и слово это - “Ом”, совершенство. - Слышишь? - снова спросил взгляд Васудевы. Светлой была усмешка Васудевы, она плыла и светилась над морщинками его старческого лика, как надо всеми голосами реки плыло слово “Ом”. Светлой была его усмешка, когда он смотрел на друга, и вот, та же светлая усмешка за блистала на лице Сиддхартхи. Из раны его пробился цветок, из мрака боли бр ызнули лучи света, его “я” растворилось в единстве. В этот час Сиддхартха прекратил ссору с судьбой и перестал страдать. На е го лице высветилась ясность знания, которому уже не противостоит воля, и это знание совершенства было едино с рекой бытия, с потоком жизни, было по лно сострадания, полно сорадости, отдано этому потоку и причастно единст ву. Васудева поднялся, взглянул в глаза Сиддхартхи и, увидев сияющий в них св ет знания, особенным, бережным и мягким движением коснулся рукой плеча С иддхартхи и сказал: - Я ждал этого часа, милый. Он настал, и я ухожу. Долго ждал я этого часа, долго был я перевозчиком Васудевой. Теперь довольно. Прощай, хижина, прощай, рек а, прощай, Сиддхартха! Низко поклонился Сиддхартха. Они прощались навсегда. - Я это знал, - тихо произнес Сиддхартха. - уходишь в лес? Я ухожу в лес, я ухожу в единство - спокойно сказал Васудева. Медленно пошел он прочь, Сиддхар смотрел ему вслед. Он смотрел ему вслед р адостно и серьезно, запечатлевая в душе его неспешную походку, его сияющ ую главу, его облитую светом фигуру. ГОВИНДА Вместе с другими монаха ми Говинда отдыхал в парке, который куртизанка Камала подарила ученикам Готамы. И в парке он услышал разговор о каком-то старом перевозчике, котор ый жил у реки на расстоянии дня пути и которого многие считали мудрецом. К огда Говинда снова отправился в путь, он выбрал дорогу к переправе, желая увидеть этого перевозчика, ибо хотя всю жизнь он жил по правилам и молоды е монахи чтили его за возраст и умеренную жизнь, но в душе его не утихало б еспокойство и не прекращались поиски. Он пришел к реке, попросил старца перевезти его и, когда на другом берегу о ни вылезли из лодки, сказал старику: - Много добра делаешь ты нам, монахам и паломникам, многих из нас ты перево зил. Не принадлежишь ли и ты, перевозчик, к тем, кто ищет истинный путь? И сказал Сиддхартха, усмехаясь старческими глазами: - Ты называешь себя ищущим, хотя ты в немалых годах носишь одежду монаха Го тамы? - Хоть я и стар, - сказал Говинда но исканий не прекратил. Никогда не прекращ у я искать - таково мое предназначение. Да и ты, как мне кажется, знал поиски . Не скажешь ли ты мне что-нибудь, почтенный? Отвечал Сиддхартха: - Что же могу я тебе, достойнейший, сказать? Быть может, то, что ты чересчур м ного ищешь? Что от поисков ты не переходишь к находкам? - То есть как? - спросил Говинда. - Когда кто-нибудь ищет, - сказал Сиддхартха, - нередко случается, что глаз ег о начинает видеть лишь ту вещь, которую он ищет; он ничего не находит, он ни чего не замечает, потому что думает только об искомом, потому что у него ес ть цель, потому что он этой целью поглощен. Искать - значит иметь цель. Нахо дить же - значит быть свободным, быть открытым, не иметь цели. Ты, достойней ший, быть может, в самом деле искатель, потому что, стремясь к своей цели, не замечаешь многого, что у тебя прямо перед глазами. - Все-таки я еще не совсем понимаю, - пожаловался Говинда, - что ты имеешь в ви ду? Сказал Сиддхартха: - Однажды, о достойнейший, много лет назад ты уже был на этой реке и нашел у р еки спящего и сел рядом с ним, чтобы охранять его сон. Но вот узнать спящег о, о Говинда, ты не узнал. Пораженный, словно загипнотизированный, смотрел монах в глаза перевозч ику. - Ты - Сиддхартха? - спросил он испуганным голосом. – И в этот раз я тебя не уз нал! Сердечно приветствую тебя, Сиддхартха, сердечно радуюсь, что еще раз вижу тебя! Ты очень изменился, друг... Так, значит, ты теперь стал перевозчик ом? Сиддхартха светло засмеялся: - Перевозчиком, да. Многие, Говинда, очень меняются и сменяют много одежд, я один из них, милый. Добро пожаловать, Говинда, оставайся переночевать в мо ей хижине. Говинда остался на ночь и спал на постели, где когда-то спал Васудева. Мног о вопросов задавал он другу своей юности, много пришлось рассказывать Си ддхартхе о своей жизни. Когда на следующее утро настало время отправляться в путь, Говинда - не бе з колебания - сказал: - Прежде чем я продолжу мой путь Сиддхартха, позволь мне задать еще один во прос. У тебя есть учение? Есть у тебя какая-то вера или знание, которому ты с ледуешь, которое помогает тебе жить и идти правильным, путем? Сказал Сиддхартха: - Ты знаешь, милый, что еще в молодости, когда мы жили в лесу с отшельниками, я перестал доверять учениям и учителям и повернулся к ним спиной. Я не пер еменился с тех пор. Но у меня было за это время много учителей. Одна прекра сная куртизанка долгое время была моей учительницей, и богатый купец был моим учителем, и игроки в кости. И однажды один странствующий ученик Будд ы был моим учителем, он сидел рядом со мной, когда я заснул в лесу, совершая паломничество. И у него я тоже учился, и ему я тоже благодарен - очень благо дарен. Но больше всего я учился здесь, вот у этой реки, и у моего предшестве нника перевозчика Васудевы. Он был очень простой человек, Васудева, он не был мыслителем, но он знал необходимое так же хорошо, как Готама, он был Со вершенный, он был СВЯТОЙ. Говинда сказал: - Все еще, о Сиддхартха, любишь ты, как мне кажется, насмешки. Я верю тебе и зн аю, что никому из учителей ты не следуешь. Но нет ли у тебя самого если не уч ения, то хотя бы каких-то мыслей, каких-то найденных тобой правил, которые - твои собственные и которые помогают тебе жить? Если бы ты мог сказать мне о них что-нибудь, ты согрел бы мне сердце. Сказал Сиддхартха: - У меня бывали мысли, и правила тоже - временами. Нередко в продолжение час а - или дня - я чувствовал в себе знание так, как чувствуют жизнь в сердце. Мн ого было мыслей, но мне нелегко было бы передать их тебе... Смотри же, мой Гов инда, вот одна из тех мыслей, вот что я нашел: мудрость нельзя передать. Муд рость, которую мудрец пытается кому-то сообщить, всегда звучит как глупо сть. - Ты шутишь? - спросил Говинда. - Я не шучу. Я высказываю то, что я нашел. Знание можно передать, мудрость - не льзя. Ее можно найти, можно ее нажить, можно от нее жить, можно творить с ней чудеса, но высказать ее и научить ей - нельзя. Вот то, что я часто подозревал еще юношей, в чем меня убеждали потом учителя. Я нашел одну мысль, Говинда, которая тебе опять покажется шуткой или глупостью, но это моя лучшая мыс ль. Вот она: для любой истины противоположное ей так же истинно! Словами, и стину можно высказать и выразить в слова, только если она односторонняя. Односторонне все, что может быть выражено в мыслях и высказано в словах, в се однобоко, все половинчато, все лишено целостности, округлости, единст ва. Когда возвышенный Готама произносил учение о мире, ему приходилось д елить мир на сансару и нирвану, на видимость и истину, на страдание и спасе ние. Иначе нельзя, другого пути нет для того, кто хочет учить. Но сам мир, сущ ее вокруг нас и внутри нас, никогда не бывает односторонним. Никогда ника кой человек и никакое деяние не погружены целиком в сансару или целиком в нирвану, никогда человек не бывает безупречно святым или беспросветно грешным. Да, нам кажется - из-за того, что мы верим видимости - нам кажется, чт о время являет собой нечто действительное. Время не действительно, Говин да, я много раз убеждался в этом. И если время не действительно, то пропаст ь, как будто лежащая между миром и вечностью, между страданием и блаженст вом, между добром и злом, тоже лишь видимость. - Как это? - испуганно спросил Говинда. - Слушай хорошо, милый, слушай хорошо! Грешник, как я и ты, - это грешник, но ког да-то он снова станет брахмой, он когда-то достигнет нирваны, станет Буддо й, - так смотри же: это “когда-то” лишь видимость, лишь подобие истины! Грешн ик - не на пути к превращению в Будду, он не находится в стадии какого-то раз вития, хотя наша мысль и не умеет представить себе дело иначе. Нет, в грешн ике сейчас, уже сегодня, живет грядущий Будда, его будущее уже все здесь, т ы должен в нем, в себе, в каждом чтить возникающего, возможного, спрятанног о Будду. Мир, друг Говинда, не следует считать несовершенным или медленно идущим по пути к совершенству, нет, - он совершенен в каждый миг, все грехи у же несут в себе искупление, все маленькие дети уже заключают в себе стари ков, все новорожденные - смерть, все умирающие - вечную жизнь. Ни одному чел овеку не разглядеть в другом, как далеко тот ушел на своем пути, в грабител е и игроке ждет Будда, в брахмане ждет грабитель. В глубоком созерцании ес ть возможность снять время, увидеть все прошлое, существующее и становящ ееся как одновременное, и все оказывается хорошо, все - совершенно, все - бр ахман. Поэтому то, что есть, мне видится хорошим, мне видится смерть как жи знь, грех как святость, ум как глупость; все должно быть таким, все нуждает ся лишь в моем согласии, в моей готовности, в моем любящем понимании, чтобы стать для меня хорошим, чтобы только помогать мне, чтобы никогда не причи нять мне вреда. На своем теле, на своей душе я испытал, как мне был необходи м грех, как нужны были и чувственное наслаждение, и суетность, и стремлени е к деньгам, и нужно было отчаяние позора, чтобы преодолеть сопротивлени е души и научиться любить мир, чтобы не сравнивать его больше с каким-то мн е желательным, мной нарисованным миром, неким выдуманным мной типом сове ршенства, а видеть его таким, какой он есть, и любить его, и с радостью ему пр инадлежать... Вот, о Говинда, кое-какие мысли, к которым я пришел. Сиддхартха наклонился, поднял камешек, взвесил его в руке. - Вот камень, - сказал он, подбрасывая его на ладони, - а через какое-то опреде ленное время он, быть может, станет землей, а из земли - растением, или звере м, или человеком. И вот раньше я говорил: “Этот камень - это просто камень, он не имеет цены, он принадлежит к миру Майи, но так как не исключено, что в кру говороте превращений он может стать и человеком, и духом, то я и ему тоже п ридаю цену”. Так, наверное, думал я раньше. Но сегодня я думаю: этот камень е сть камень, и в то же время - зверь, и в то же время - бог, и в то же время - Будда, я почитаю и люблю его не потому, что когда-то он может стать тем или этим, но п отому, что он уже есть все - с давних пор, всегда, и именно то, что он камень, чт о сейчас, сегодня он явился мне камнем, - именно за это я люблю его и вижу цен ность и смысл в каждой его прожилке и ямке, в его желтизне и черноте, в твер дости, в звуке, который он издает, когда я постучу по нему, в сухости или вла жности его поверхности. Есть камни, которые на ощупь как масло или мыло, и иные - как листья, иные - как песок, и каждый неповторим, и каждый произносит по-своему Ом, и каждый есть брахман, но в то же время и в той же мере есть кам ень, маслянистый или мылкий, и именно это нравится мне, кажется мне удивит ельным и достойным преклонения... Но довольно об этом. Слова скрывают тайн ый смысл; каждый раз, как его одевают в слова, он становится немного иным, н емного искаженным, немного глуповатым... да, и это тоже очень хорошо, и очен ь мне нравится, это тоже мне очень понятно: слова, в которых один человек н аходит жемчужины мудрости, для другого звучат глупостью. Молча внимал Говинда. - Для чего ты мне говорил про камень? после паузы неуверенно спросил он. - Это было без умысла. Или, возможно, я хотел сказать, что этот вот камень, и э ту реку, и все эти вещи, которые мы видим и у которых можем учиться, я люблю. Я могу любить камень, Говинда, и дерево, и кусок коры. Они вещественны - их мо жно любить. А слова я любить не могу. Поэтому учения не для меня, в них нет ни твердости, ни красок, ни граней, ни запаха, ни вкуса - в них нет ничего, кроме слов. Быть может, именно это мешает тебе обрести мир, быть может, именно об илие слов. Ибо и спасение, и добродетель, и сансара, и нирвана - это просто сл ова, Говинда. Нет такой вещи “нирвана” - есть только слово “нирвана”. Сказал Говинда: - Нирвана - это не только слово, друг. Это - мысль. Сиддхартха продолжал: - Мысль, - может быть, мысль. Я должен тебе признаться, милый: я не слишком раз личаю мысли и слова. Откровенно говоря, я и мысли ставлю не очень высоко. Я вещи ставлю выше. Вот, к примеру, здесь, на этой переправе, один человек был моим предшественником и учителем, святой человек, который долгие годы пр осто верил в реку и ни во что больше. Он заметил, что голос реки разговарив ает с ним, он учился у реки, и она воспитывала и учила его; река казалась ему богом, и он долгие годы не догадывался, что каждый ветерок, каждое облако, каждая птица, каждый жук точно так же божествен, так же много знает, так же может учить, как почитаемая им река. Но когда этот святой уходил в леса, он уже знал все, знал больше, чем ты и я - без учителя, без книг, - только благодар я тому, что он верил в реку. Говинда сказал: - Но то, что ты называешь “вещами”, является ли это чем-то действительным, ч ем-то существенным? Не есть ли все это лишь обман Майи, лишь образ и видимо сть? Твой камень, твое дерево, твоя река - действительны ли они? - И это, - сказал Сиддхартха, - не слишком меня тревожит. Пусть вещи будут вид имостью или пусть не будут, ведь и я тогда тоже окажусь видимостью, значит , они всегда остаются равны мне. Это именно то, что заставляет меня любить и почитать их: они равны мне. Поэтому я могу их любить. Ну вот и учение, над к оторым ты станешь смеяться: ЛЮБОВЬ. Любовь, о Говинда, кажется мне важнее в сего на свете. Видеть мир насквозь, объяснять его, презирать его,- может бы ть, достойно великого мыслителя. Для меня же единственный смысл в том, что бы уметь любить этот мир, не презирать его, не ненавидеть его и себя, но уме ть смотреть на мир, и на себя, и на все существа с любовью, и восхищением, и п очтением. - Это я понимаю,- сказал Говинда.- Но именно это он, Возвышенный, определял ка к обман. Он завещал дружелюбие, сострадание, терпимость - но не любовь, он з апрещал нам сковывать наши сердца любовью к земному. - Я знаю это, - сказал Сиддхартха, на губах его играла усмешка. - Я знаю это, Гов инда. И смотри-ка, вот мы уже в дебрях мнений, спорим о словах. Ведь я не могу отрицать, мои слова о любви противоречат, явно противоречат словам Готам ы. Вот почему я так не доверяю словам, ведь я знаю: противоречие это кажуще еся. Я знаю, что мы с Готамой едины. Да и как же мог он не знать любви - Он, до ко нца познавший бренность и ничтожность человеческого и, несмотря на это, так любивший людей, что употребил всю свою долгую, трудную жизнь только н а то, чтобы помогать им, учить их! И у него, у твоего великого учителя, вещи в ажнее слов, его дела и жизнь важнее его речей, движения его руки важнее его мнений. Не в речах, не в мыслях вижу я его величие - лишь в делах, в жизни. Долго молчали два старых человека. Потом, склонясь в прощальном приветст вии, Говинда сказал: - Я благодарю тебя, Сиддхартха, за то, что ты поведал мне кое-что из твоих мыс лей. Мысли эти отчасти необычны, не все они стали мне сразу понятны. Но как бы то ни было, я благодарю тебя, и я желаю тебе спокойных дней. (А про себя, тайком он подумал: “Удивительный человек этот Сиддхартха, стр анные мысли он высказывает, глупым кажется его учение. Иначе звучит чист ое учение Возвышенного - яснее, проще, понятнее, ничего странного, чудного или смешного в нем нет. Но совсем иначе, чем мысли Сиддхартхи, действуют на меня его руки и ноги, его глаза, его лоб, его дыхание, его усмешка, и приветс твие, и походка. Никогда - с тех пор, как наш возвышенный Готама вошел в нирв ану - никогда больше не встречал я такого человека, который бы внушил мне ч увство: это-святой! А а вот он, этот Сиддхартха – такой. Пусть учение его странно, пусть слова звучат чудно, но его взгляд и его рук а, его кожа и его волосы - все в нем излучает какую-то чистоту, излучает поко й, излучает ясность, и мягкость, и святость, какой ни у одного человека со в ремени последней смерти нашего возвышенного Учителя я не видел”.) И в то время, когда Говинда думал так, в то время, как шла борьба в его сердце , поклонился он еще раз Сиддхартхе, движимый любовью. Низко склонился он п еред сидящим. - Сиддхартха, - сказал он, - мы стали стариками. Едва ли один из нас еще увидит другого в этом обличье. Я вижу, мой дорогой, ты нашел мир. Я признаюсь: я не н ашел его. Скажи мне, высокочтимый, еще несколько слов, дай мне унести что-н ибудь, что я мог бы охватить, что я смог бы понять! Дай же что-нибудь мне в до рогу. Она часто трудна, моя дорога, и часто темна, Сиддхартха. Сиддхартха молчал и смотрел на него все с той же спокойной усмешкой на гу бах. Неотрывно смотрел Говинда в его лицо, смотрел со страхом, с ожиданием ; мука и вечное искание были в его взгляде - и вечное ненахождение. Сиддхартха видел, понимал и усмехался. - Наклонись ко мне! - прошептал он. - Наклонись ко мне! Так, еще ближе! Совсем бл изко! Коснись губами моего лба, Говинда! И когда Говинда, удивленный, но увлекаемый любовью и предчувствием, посл ушался, наклонился к нему и коснулся его лба губами, с ним случилось что-то удивительное. Его мысли еще плутали среди странных слов Сиддхартхи, он все еще пытался - тщетно и недовольно - сбросить оковы времени и представить себе нирвану и сансару как одно, в нем еще боролось некоторое даже презрение к словам д руга с огромной любовью и почтением, - в это самое время вот что случилось с ним. Он не видел больше лица своего друга Сиддхартхи, вместо него он видел дру гие лица, много, длинный ряд, целую реку из сотен, тысяч лиц, они приближали сь и исчезали, но, казалось, все время все вместе были здесь, они беспрерыв но менялись и обновлялись и в то же время все были похожи на Сиддхартху. Он видел рыбью морду с раскрытым в страшном приступе удушья ртом - умирающе го карпа с выпученными глазами... он видел лицо новорожденного ребенка, кр асное, все в складках, сморщенное, перед криком... видел лицо убийцы, видел, к ак тот вонзает в человеческое тело, - и в ту же самую секунду видел этого пр еступника в цепях, стоящим на коленях, и его голову тяжелым ударом меча от рубал палач... он видел нагие тела мужчин и женщин, сплетенные, стиснутые в неистовых оргиях любви... он видел распростертые трупы, неподвижные, холо дные, пустые... он видел птичьи головы и звериные морды - кабанов, быков, крок одилов... он видел богов, видел Кришну, видел Агни, - он видел эти лица, эти обл ичья в тысячах сочетаний, они помогали друг другу, любили, ненавидели, уни чтожали и вновь рождали друг друга - и в каждом было движение к смерти, стр астное, мучительное признание бренности существования, но ничто не умир ало, а лишь испытывало превращения, вновь и вновь рождалось, обретало все новые лица, - и между ними не было промежутка, и все эти лица и фигуры покоил ись, текли, создавали себя, расплывались и переходили друг в друга, и надо всем постоянно плыло что-то тонкое, бестелесное, но постоянно присутство вавшее, будто стекло или тонкий лед, будто прозрачная кожа, или чаша, или к упол, или маска, сотканная из воды, и эта маска усмехалась, и эта маска была усмехающимся лицом Сиддхартхи, которого он, Говинда, в этот самый миг кас ался губами. И тогда увидел Говинда, что эта усмешка маски, эта усмешка еди нства над потоком обличий, эта усмешка одновременности над тысячью рожд ений и смертей, эта усмешка Сиддхартхи была точно такой же, была в точност и та же тихая, непроницаемая - быть может, добродушная, быть может, насмешл ивая, - мудрая, лучащаяся тысячью морщинок усмешка Готамы, Будды, - усмешка, которую он сотни раз благоговейно созерцал. Говинда знал: так улыбаются Совершенные. Уже не ощущая времени, не зная, секунду или столетие длилось это видение, н е зная, Сиддхартха ли это, Готама ли, он ли это сам, будто пораженный божьей стрелой, ощущая в душе сладкую рану, очарованный, и опустошенный, и обтека емый временем стоял Говинда наклонившись над светлым лицом Сиддхартхи, которого только что касался губами, которое только что было сценой всех образов и всех превращений, сценой бытия... Тысячеликая бездна сомкнулас ь, и не было перемены в лице Сиддхартхи. Он усмехался - спокойно, светло и мя гко, быть может очень добродушно, быть может очень насмешливо, точно так ж е, как раньше. Низко поклонился Говинда; слезы, он не чувствовал, бежали по его старому л ицу, огнем горело в его сердце чувство глубокой любви и самого смиренног о почтения. Низко, до самой земли, поклонился он неподвижно сидевшему чел овеку, чья усмешка напомнила ему все, что он когда-то любил, все, что имело в его жизни цену и было для него свято. Герман Гессе, 1919-1921 www.hesse.ru

Приложенные файлы

  • rtf 10987787
    Размер файла: 643 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий